ББК 84.7 США Д 47 УДК 820(73)31

Серия основана в 1994 году

Перевод с английского и литературная обработка текста Я. Бохан

Художники А. А. Шуплгцов, Т. П. Загузова

© Перевод, литературная обработка Я. Бохан, 1992

© Оформление, разработка серии. А. А. ISBN 485-401-011-2Шуплецов, 1994

Дионис Антонио

Аргонавты

Антонио Дионис

АРГОНАВТЫ

Перевод с английского и литературная обработка текста Я. Бохан

Глава 1

ФРИКС

Это было за холмами, за горами - в Беотии, в древнем Миникийском Орхомене, где правил сын бога ветра Зола, царь Афамант. Было то немного на восток от дороги, что из священных Дельф шла на восток, лунным весенним вечером, до того светлым, что можно было читать без огня. И каждый лист похожий на кисть цветка, одиноко стоящего здесь теребинта, дерева старого и кряжистого, невысокого, но развесистого, вырисовывался донельзя четко, хотя в то же время и расплывался в мерцающем свете. Прекрасное это дерево было священным. Получить в тени его наставленье можно было по-разному: либо из уст человеческих, либо на более высокий лад.

Не раз, например, сподоблялись во сне совета и вра- зумленья те, кто засыпал, склонив голову к его стволу, а всесожжения, которые судя по каменному, с почерневшей плитой жертвеннику, где, слегка курясь, теплился огонь, совершались у подножия старого теребинта, пользовались особым вниманием, что подтверждалось поведением дыма, многозначительным полетом птиц и даже небесными знамениями.

Поблизости здесь были еще и другие деревья, за ними, к югу, по направлению к закрывавшему город холму, и немного дальше, на склонах гор, находились поля, пригодные для посевов.

Засеяли орхомеяне поля семенами, и впервые ничего не взошло из их посевов. Впервые ничего не взошло на их нивах. Голод пришел на их всегда плодородные земли.

За холмами, в сияньи уже высокого, на три четверти полного светила, простиралась равнина, вся в кустах тамариска, а дальше сплошь голые выгоны, где виднелись следы потушенных костров.

Небо было прекрасно. Широкий венец окружал Венеру, свет которой был так силен, что глядеть на нее было почти больно. Щедрым посевом рассыпались по ясному небосводу звезды, то реже, то гуще роясь мерцающими скоплениями.

Были глаза здесь достаточно наметанные, чтобы все это различить и с толком разглядывать - темные, обращенные к небу глаза, в которых отражалось все это многообразное сияние.

Они принадлежали юноше, сидевшему на краю каменного жертвенника, неподалеку от священного дерева. Сбоку лежало его верхнее платье - желтое, с широким красным узором, из воловьей кожи сандалии.

Широкие рукава скрученной своей рубахи юноша обмотал вокруг бедер, и его туловище, казавшееся по сравнению с детской еще головкой тяжеловатым и полноватым, масляно лоснилось при свете Луны. Ибо после омовения очень холодной водой он умастил свою кожу смешанным с благовониями оливковым маслом из стоящей рядом с ним и тускло поблескивающей склянки. Он не снял с себя при этом ни редко сплетенного миртового венка, который носил в волосах, ни амулета, свисающего на бронзовой цепочке с шеи на грудь - ладанки с отворотными корешками. Это был Фрике, сын богини Нефелы и царя Афаманта.

О матери Фрике знал слишком мало. Или слишком много. Это как посмотреть.

Высоко в горах, там, куда не проникнуть человеческому взору и где хмурые седые облака дремлют на покрытых вечными снегами горных вершинах, взнимается к небу серого гранита замок.

Одиноко и бесприютно в гулких залах. Ни разу солнечный луч не мазнул мраморные плиты пола. Лишь обледенелой коркой - замерзшая вода на полу. По длинным коридорам полноправным хозяином гуляет ветер, поднимая тучи снежинок, что намело из ничем не защищенных окон. Лишь изящные решетки служили украшением высоких арочных окон. Но хозяйка этого мрачного места и его единственная обитательница, не считая старой няньки-прислуги, казалось, не замечала, как уныл и заброшен ее дом. Редко-редко эхо разносило гулкие шаги по бесконечной веренице покоев, амфиладой протянувшихся на многие часы бесконечного хождения. Ни один человек не смог бы выжить в этом вечно холодном сумраке, не рискуя потерять разум. Но хозяйка и не была человеком. Этот замок и близлежащие горы принадлежали нимфе Нефеле. А ее ничто не приводило в восторг так, как хмурая громада горных кряжей, сосредоточенных, мудрых, неизменных. Каждое утро, выглянув в одно из окон, в то, что обращено к востоку, нимфа со смехом кричала:

Эй, с добрым утром, горы!

И тут же Нефеле откликалась ее шумливая, но незримая подружка Эхо:

С добрым утром! Ты проснулась? Ты пришла?

Нефела, обернувшись тучкой, серым туманом проскальзывала мимо опочивальни старухи, которая, не в обычай стариков, любила поспать подольше. Мчалась к знакомому ущелью, где Эхо, дразнясь и насмешничая, рассказывала о своих похождениях. Дело в том, что, в отличие от Нефелы, Эхо ни секунды не могла находиться в одиночестве. И стоило пастуху окликнуть своего лохматого пса или путнику, заблудившемуся в горах, воззвать к богам о спасении, Эхо с присущим ей любопытством мчалась туда. Правда, показываться не решалась, лишь робко окликая незнакомцев их же словами. Зато фантазировать подружка Нефелы умела, и обе проказницы от души веселились. Эхо - радуясь, что смогла развлечь подругу, а Нефела - жадно впитывавшая подробности о жизни в долинах, где никогда не бывает снегов, а все и вокруг покрыто ярко-зеленой травой и благоухающими цветами.

Почему-то цветы, каждый особенный, ни один не похожий на другой, разных красок и ароматов, больше всего поражали нимфу.

А скажи,- приставала Нефела к Эхо,- ты говоришь, что цветок похож на снежинку, но только во mhoj го раз больше и ярче. Но как же цветы не тают на солнце?

Глупая!-хохотала Эхо, а горы тут же охотно подхватывали ее смех, разнося далеко по округе.- Цветы без солнца и вообще-то бы не выросли!

Нефела смущалась, на время умолкая.

А люди в долинах, прислушиваясь к хохоту Эхо, говорили:

Снова в горах сошла лавина или камнепад грохочет по скалам!

Мы часто принимаем за сущее то, о чем судим лишь по слуху.

Но ветер, как же ветер, что упруго хлещет дождем и градом, и способен в порыве ярости снести огромный каменный валун? Как же хрупкие стебельки способны устоять - или цветы, подобно снежным тучам, летают с места на место?

Там, в долине, нет таких ветров, что живут среди гор. А, во-вторых, у каждого цветочка есть цепкие корешки - и никуда они не летают! Чтобы увидеть редкий цветок и насладиться его ароматом, люди сами приходят издалека полюбоваться чудным творением природы! - втолковывало Эхо.

Благо, характер у Эхо был отходчивый и незлобивый, иначе махнула бы давно на бесконечные расспросы подруги. Но уж и Эхо, устав от нескончаемых объяснений, сердилась порой:

Чтобы тебе самой не спуститься в долину и все рассмотреть?! Я ведь тоже вынуждена прятаться в горах - сила моего голоса слабеет на равнине, и лишь лес, где я могу жить,- единственное место, в котором я чувствую себя более или менее сносно. Но все же, рискуя раствориться и исчезнуть, я не могу сдержать собственное любопытство, всякий день навещая людей. Они, пожалуй, еще забавнее этих проклятущих цветов, которыми ты мне всю душу наизнанку вывернула!

Люди?-хмурилась Нефела.

Как то раз она видела человека, вернее, то, что когда- то было похожим на человека. В одиноких прогулках среди ледяных расщелин и крутых спусков Нефела однажды забрела в занесенную снегом пещеру. Но ветер выдул темное отверстие у самого верха у входа в пещеру. Нефела заглянула в дыру, пытаясь разглядеть темноту. Ей показалось, что среди белеющего снега что-то темнеет. Любопытная, как все молоденькие девушки, Нефела, обдирая в кровь пальцы об окаменевший на морозе снег и потратив несколько утомительных часов, наконец смогла проникнуть под своды пещеры. Внутри она оказалась куда больше, чем померещилось нимфе. И, вмерзший в наст, на полу в самом деле что-то чернело. Хотя из упрямства нимфа терпеть не могла прибегать к волшебству, тут бы никакого терпения не хватило; пришлось обернуться тучей и пролиться теплым дождем, растопив снег и лед. Тут же капельки собрались, плотно склеились друг с дружкой, потеряли прозрачность, обернувшись туманом. Оп,- и нимфа снова обрела свой облик. И тут же, вернув себе зрение и слух, в ужасе отшатнулась.

Перед ней на груде мусора и костей лежало косматое чудовище. Низкий лоб и выступающая нижняя челюсть, несмотря на следы, оставленные временем, по-прежнему сохраняли черты непримиримой жестокости. Длинные руки со скрюченными пальцами напоминали лапы хищного зверя. Кое-где сохранились остатки густой рыжей шерсти, то ли покрывавшей тело при жизни существа, то ли служившей ему одеянием. Труп, многие годы, если не десятки лет, оттаивая, начал издавать зловоние, от которого у Нефелы чуть не помутилось сознание. Нимфа опрометью бросилась из пещеры. И еще долгие недели не могла заставить себя покинуть дворец: отвратительный оскал и смрадное зловоние преследовали нимфу. Так, что даже старушка-няня забеспокоилась:

Что с тобой, моя красавица? Уж не больна ли ты, деточка?

Но Нефела, почему-то стыдясь увиденного, молчанием отвечала на все расспросы доброй старухи. Нет, видеть людей, а тем более встретиться с человеком один на один, как сколько раз уговаривала Эхо, Нефела не хотела.

Но как часто мы поступаем вопреки своим желаниям! В тот вечер Нефела, как обычно, ждала закат. Ее приводил в восторг тот горный пик, что возносился горделиво ближе к западу. Хоть нимфа десятки раз видела это удивительное зрелище, но оно никогда ее не утомляло. Вот и теперь она с нетерпением ожидала ежевечернее чудо. Только-только приспустится Гелиос в своей золотой колеснице, как пик, словно на глазах вырастая, вдруг озарится цветным сиянием - и засверкает в предзакатном солнце, бросая вокруг розовые, голубые и ярко-зеленые блики. Мгновенный каскад света - и лишь багровая окантовка над по-прежнему чернеющими горами.

Вот и все! Жаль, что Гелиос не хочет двигаться быстрее - жди его теперь до следующего вечера! - попеняла Нефела, когда ночь бросила на замок черное покрывало.

Вот и все! Вот и все! - тут же поддразнил насмешливый голосок, сменившийся серебристым смехом.

Эхо?! Проказница! -узнала нимфа подружку.- А я весь день гадала, где ты запропала! Ну, рассказывай быстрее, где ты была? Как та роза, что вчера проклюнулась из бутона?

Но Эхо, видимо, была не расположена к шутливым разговорам и нехотя буркнула в ответ:

Гусеницы съели твою розу!

Гусеницы! - о существовании подобной твари Нефела не догадывалась.

Да и розу она представляла в виде того ярко-багряного света, что взнимался в последний миг над горным пиком, наполняя сердце счастливой тревогой. Ей представился огромный зубастый дракон, способный поглотить само солнце, тот, которого зовут «гусеницей». Вот дракон, с диким ревом и полыхая желтыми языками пламени из чудовищной пасти, медленно приближается к бутону розы: вокруг бушует стихия, многовековые деревья, словно соломинки, перемалывает жуткий ветер, стремясь остановить ползущую гусеницу. Но дракон, жадный и алчный, неустрашим. Он упрямо ползет вперед, оставляя за собой глубокие борозды от мерзкого извивающегося следом хвоста, украшенного шипами.

Бутон испуганно пятится, стараясь уклониться от нависшей морды с омерзительной бугристой шкурой и двумя рядами огромных клыков в зловонной пасти, но проклятые корни держат, не отпускают.

О, небо! Где твоя справедливость?!-Нефела в испуге зажмурилась, так ясно представив гибель розы, пробуждения которой нимфа ждала с таким нетерпением.

И тут же, отбросив колебания, начала собираться в тучу.

Ты куда собралась на ночь глядя? -тут же остановила дремавшая в кресле старуха.

Я ее убью! - растворяясь, выкрикнула Нефела.

И, чтобы никто не успел ее остановить, опрометью бросилась вниз в долину.

Убьешь? Кого ты убьешь? Стой, сумасшедшая! - попыталась остановить Нефелу Эхо.

Почудилось или в самом деле горы донесли ответ:

Эту проклятую гусеницу, пожравшую розу!

Эхо, обладай она плотью и способностью бледнеть, превратилась бы в иссушенный солнцем и летом лен, но единственное, что она могла, это попробовать, пока не поздно, нагнать подругу. Увы, всем известно, что Эхо всегда опаздывает с ответом.

Когда Эхо спустилась поближе к долине, затаившись в листве негустой кипарисовой рощицы, Нефелы и след простыл.

Нефела! Нефела! - тихонько позвала Эхо: боги Олимпа запрещали ей первой заговаривать, если поблизости ее мог услышать кто-то из людей. Теперь Эхо оставалось одно: сидеть среди ветвей и злиться, размышляя, как опасны могут быть простые слова, опрометчиво брошенная фраза или даже взгляд, которым, хвала богам, Эхо не обладала.

Тянул же меня кто за язык,- корила себя Эхо, умирая от ужаса за судьбу подружки.

Как бы то ни было, Эхо всегда ощущала свое превосходство в жизненных вопросах, если речь шла о Нефе- ле. Та, прожив достаточно, чтобы наконец поумнеть, все еще оставалась ветреной девчонкой. И даже небеса не ведают, что она может сотворить!

Нефела! Нефела! - повторила Эхо попытку докликаться до подруги.

Влюбленная парочка, невинно целовавшаяся под деревом, тут же отпрянула друг от друга.

Слышал? - испуганно спросила девушка.- Вроде, кто-то зовет?

Да, я тоже что-то расслышал,- парень, подняв голову, попытался рассмотреть что-нибудь сквозь листву.

Мне страшно. Я домой пойду! - тут же подхватилась с травы девушка.

В расчеты парня такое краткое свидание не входило. Он попытался удержать возлюбленную, подозревая, кто б это мог их выследить и теперь дразнится с дерева. Младший братишка, который старался ходить за старшим братом привязанной собачонкой, не зря сегодня за ужином так равнодушно косил в сторону глаза, явно замышляя эту проделку.

Но девушка заупрямилась:

Уже поздно, и роса скоро выпадет!

Но ведь еще не выпала,- резонно попытался вразумить юноша возлюбленную.

Девушка упрямо закусила губу, вырвала руку из ладони парня:

Я все равно пойду! И, потом, ты все только обещаешь поговорить с моими родителями... Не хватало мне в селении разговоров!

И тут же, не оглядываясь, скользнула в темноту, исчезнув среди деревьев. Парень огорченно посмотрел ей вслед: можно б было ее еще нагнать, но разговоры о родителях да свадьбе его остановили. Он твердо знал, кто теперь получит сильный нагоняй и на ком можно выместить злость от неудачного свидания.

Ну, погоди! - пыхтел парень, взбираясь по гладкому стволу.- Долезу, все уши пообрываю!

Но, когда он взобрался, ни младшего брата, ни кого бы то ни было на дереве не оказалось.

Это боги решили подшутить надо мной! - испугался парень, твердо решив выполнить много раз даваемое возлюбленной обещание и, наконец, жениться.

Эхо, незримая, проводила парочку хмурым взглядом. Потом чуть слышно вздохнула:

Вот и этим я только навредила! Бедный мой язык!

А тем временем Нефела, достигнув долины, с удивлением и восторгом дивилась на окружающий мир. Буйство красок, дивные ароматы - все приводило ее в восторг, наполняя все ее существо трепетом. Внимание нимфы привлекло белоснежное строение, возносящее стройные колонны среди густой зелени. Нефела и представить себе не могла, что где-либо на земле, помимо светлого Олимпа, возможны мастера, способные возвести подобное чудо. Словно притянутая магнитом, девушка приблизилась. Она не знала, что неприлично тайком пробираться в чужой сад, что земные девушки, храня нарочитую или настоящую стыдливость, никогда б себе не позволили прийти к чужому дворцу. Но нимфа знала только свободу и свои собственные желания. Она, никем не примеченная, раздвинула густой кустарник, который пышной каймой обегал сад,- и очутилась в райском саду, если только такой существует. Нефела, как зачарованная, приблизилась к глади спокойного озерца. Осторожно коснулась ладонью поверхности - плоское зеркало тут же пошло рябью. Нимфа тихо рассмеялась, убирая руку. В чистой воде суетились стайки золотых рыбок, бестолково снуя взад-вперед. Нефела попыталась ухватить юркое существо, но рыбешка, мазнув кончики пальцев холодным хвостом, тут же исчезла.

Нефела проследовала дальше. Дорожка среди толстенных вязов прихотливо извивалась по саду. Нимфа, чуть касаясь ступнями белых камешков, что ровным слоем покрывали тропу, по спирали приближалась к дворцу, в полной уверенности, что там, в этом удивительном строении ее обязательно ждет что-то еще более волнующее.

Кому из нас не ведомы эти странные, словно дуновение ветра, порывы, когда разум отказывается поддерживать смутные чаяния и мечты, которые, однако, вопреки логике, все же сбываются.

Нефела не замечала, да и не могла, очарованная дивным миром, о котором доселе знала лишь по поспешным рассказам подруги, заметить, что следом, колыхая густую траву, за ней следуют две тени. Двое прислужников еще в первый шаг Нефелы узнали о присутствии посторонней в царском саду - в этом-то и заключалась их нехитрая служба. Будь на месте Нефелы кто другой - огромные псы, натренированные на охоту за человеком, уже рвали бы нежное девичье тело - сад царя Афаманта окрестные жители обходили издалека. Но зрелище столь невиданное - обнаженная красавица, вовсе не смущающаяся своей наготы - двое остались следить за дивом, а самый быстрый, обходя шуршащий кустарник, бросился с докладом к царю.

Царь Афамант, юный наследник несметных сокровищ, возлежал на пышном ложе после обильных возлияний, когда, без доклада, в залу влетел один из многочисленных прислужников. Царь закрыл глаза: в последнее время особой забавой для себя он считал должным вспомнить, где и когда он в последний раз видел того или иного человека. Хоть убей, вспомнить это худое тело с проступающими ребрами и ярко красную повязку на бедрах, единственное украшение вновь явившегося, Афамант не сумел. Уже это вызвало его неприязнь к тому, что собирается выложить слуга, распростертый на плитах в ожидании, когда ему будет дозволено говорить.

Клянусь Зевсом! - открыл Афамант глаза.- Ты что такое? И чего тебе тут надо?

Прислужник чуть приподнял голову, по-прежнему прилипнув животом к холодным плитам.

О, ослепительный! - начал он, стараясь угадать, правильно ли выбрал слово: ведь слуга первый раз в жизни рискнул, надеясь на награду, заговорить с великим царем, не передоверяя весть кому-нибудь, кто по должности и положению куда ближе к великому царю.

Так, что скажешь, раб? - прищурился Афамант, забавляясь: страх, хитрость и желание выделиться столь ясно читались на лице прислужника, что царь читал, как при ярком свете, все, что делалось в душе несчастного.

О, господин! О, пресветлый царь! - по новой начал прислужник речь, которую уже несколько раз успел проговорить про себя, пока бежал к дворцу.

Афамант нахмурился:

Это я уже слышал! Дальше-то что?

Мы, твои верные рабы, то есть я...- начал слуга, но был остановлен.

Неужели, несчастный, ты думаешь, что я живу на свете лишь для того, чтобы выслушивать мерзкие имена: твое и всех мне принадлежащих рабов?

Слуга снова ввалился в пол, и, не поднимая головы, прошептал:

Ты не так понял меня, Несущий свет!

Афамант откровенно забавлялся.

Что ж? Ты хочешь сказать, я так глуп, что не в силах понять собственного раба? Однако и самомнение у тех, кому боги при рождении наказали быть ниже стоп и презренней дорожной пыли! Или говори - или я велю зажарить тебя в кипящем масле и подать в собственном соку моим псам!

Да хранят тебя боги Олимпа! - перепугался слуга не на шутку.- Я не хотел тебя рассердить, мой господин!

Афаманту эта комедия донельзя надоела. Вид грязного тела, от которого смердит, раздражал. Царь потянулся за ножом и лениво поиграл лезвием. Отблик металла мазнул по лицу раба: тот проклял ту минуту, когда ему в голову пришла дерзкая мысль говорить с царем. Но ужас близкой смерти придал ему сил, и заставил разомкнуть уста, словно скованные тягучим медом.

В твоем саду - богиня, господин! - выкрикнул раб, протягивая умоляюще руки к примеряющемуся лезвию ножа в руке Афаманта.

Что? - протянул царь, привстав.

Тут его мысли приняли другое направление. Вероятно, от жары, скудной пищи и тщеславных замыслов раб спятил, а сумасшедшие почти так же забавны, как шуты и уличные акробаты.

Афамант благосклонно махнул ножом:

Продолжай, продолжай!

Раб приободренный словами, а, главное, неудобным для броска положением царя, приободрился.

Я и еще двое, мы служим сторожами в твоем саду,- теперь речь раба потекла более плавно; ужас близкой гибели словно прорвал плотину.

Афамант делал вид, что внимательно внимает, однако нож не торопился прятать: иногда безумцы бывают агрессивны, а силой могут сравниться с медведем.

Так вот,- продолжал раб,- мы только-только проверили, цела ли ограда и не бродит ли поблизости какая-нибудь крестьянская живность...

Чтобы ее сцапать и тайком сожрать! - подхватил Афамант. Слуга тут же превратился в кролика перед удавом.

Продолжай: это интересно! - приказал царь.

И вот, иду я, значит, и - вдруг напрямик через кусты прется голая девица. Там терновник, шипы, что острые пики, а ей хоть бы что: идет напрямик, даже не охнув. Тут мы попадали в траву, думая посмотреть, что будет дальше!

И что ж было? - заинтересованно приподнялся царь. Иногда, когда особенно много выпьешь, Афаманту порой тоже мерещились голые девицы.

Ничего,- беспомощно развел руками слуга,- она так и бродит по саду, словно дурочка. А ее ступни даже земли не касаются, так и плывет, так и плывет!

Взгляд царя заледенел. Глаза превратились в пронзительные щели, мечущие молнии.

И это все, из-за чего ты меня рискнул побеспокоить?

Да, господин,- растерянно отозвался слуга, жалея, что боги его не наделили должным красноречием.

И в самом деле, как передать восторг от увиденного, если лишь самые обыденные слова приходят на ум?

А раз это все, то вот и награда по трудам!- встал Афамант, хлопком ладоней призывая слуг.

Тотчас в залу вбежали вооруженные воины.

Возьмите эту негодную собаку - и дайте ему сто ударов плетью, чтобы впредь он запомнил, каковы ласки и милости его царя!

О, пощади, господин! - взвыл раб, услышав при- суд: человек, подвергшийся подобному наказанию, выживал редко, и даже уцелев, навсегда оставался калекой, принужденный влачить жалкое и убогое существование, при котором и смерть казалась благодеянием.

Но Афамант на все мольбы лишь махнул рукой.

И тут что-то словно вдохнуло новые, доселе неизведанные силы, в тщедушного раба. Он распрямился, словно тряпичных, расшвыряв воинов, которые вцепились в него с двух сторон.

Так будь ты проклят, ненасытный царь! Пусть и ты, и твои дети будут принуждены до скончания веков...

Короткий свист метнувшегося в воздухе ножа заставил навеки умолкнуть мерзкую глотку. Афамант в ярости потрясал руками:

Сегодня же! Сейчас же на самой большой площади разложить костры - десятки, сотни его соплеменников найдут свою смерть в отместку за то оскорбление, которое извергли эти презренные уста! - и указал на уже хладеющий труп с пронзенным горлом. Удар был так силен, что лезвие вошло в плоть почти по рукоятку. Глаза мертвеца бездумно смотрели в пространство над головой. И вдруг мертвец шевельнулся. Присутствующие оторопели. Вернее, раб раздвоился: тело, грязное, залитое кровью, по-прежнему валялось на полу, но, Афамант мог бы поклясться, что зрение его не обманывает, тот же раб стоял напротив, свободный от цепких рук воинов, живой и невредимый. И этот, второй, словно не замечая простертое на плитах зала тело, шагнул к царю.

Я не закончил! - с насмешкой молвил раб. Но куда подевались страх и угодливость, что стало с изможденным лицом, на котором разгладились морщины? И ростом, этот стоящий, был выше своего убитого двойника.

Речь текла плавно и неторопливо. А царь и воины не могли сбросить охватившее члены оцепенение, внимая жутким словам.

О, Афамант! В слепой гордыне ты решил, что вправе взять на себя право на человеческую жизнь или смерть! И боги разгневались на тебя. Олимп никогда не вмешивается в людские дела без нужды, но твоя жестокость, тщеславие и самолюбование переполнили чашу терпения! Отныне ничего в твоей судьбе и в судьбах твоих детей не минет пристального взора самых небес! Остерегайся, великий царь!

Сколько помнил себя Афамант, рано оставшись сиротой и наследовав царство отца, никогда и никто не вкладывал в привычное обращение «великий царь» столько презрения и брезгливости. Афамант сглотнул - ему было страшно. Страшно так, как бывает лишь в раннем детстве, когда после глупой сказки ты не можешь уснуть, и не можешь никому признаться, что, насторожившись, ждешь неведомую опасность, ужасное чудовище, еще более страшное от того, что ты даже вообразить себе не можешь, какое оно, как выглядит и откуда, из какого темного угла покажется, чтобы подвергнуть тебя всем тем мукам, которые в силах вообразить детский разум.

И тут Афамант завизжал - холод, сковавший члены, отступил, и, лишь получив возможность говорить, царь пронзительно заорал:

Уберите это! Уберите это отсюда!

Но бездейственны и молчаливы слуги. Да и нет уже никого, лишь мертвое тело, да густеющая на цветном мраморе лужица крови.

Афамант обвел залу ошарашенным взглядом: двойник мертвеца ведь говорил о чем-то еще, о чем-то предупреждал, но все, словно после ночного кошмара, выветрилось из головы, оставив место лишь смутному страху да твердому убеждению, что ничья кровь не обагрит больше руки царя.

В конце концов я зачем-то держу палачей! - нашел выход примирившийся с тревожными предчувствиями Афамант, сдирая со стен и снимая с пояса оружие, единственное украшение, которое признавал царь.

Было душно дышать. Хотелось в сад. На воздух. Вздохнуть полной грудью. Афамант, перешагнув через тело раба, стараясь не попадаться на глаза слугам, заспешил по ступеням, ведущим в его излюбленный уголок сада, к озерцу, где от воды всегда, даже в жаркий и знойный полдень, веет прохладой.

Что же еще наобещал мне призрак? - терзался царь, не в силах вспомнить.

А ноги сами несли по тропинке, устланной белой отшлифованной морем, галькой, только мелкие брызги летели из-под сандалий, ударяясь в древесные стволы.

Кто ты? - вопрос у Афаманта вырвался раньше, чем царь успел подумать.

У самой воды, опустив голову, так, что концы длинных волос касались водной глади и, подхваченные незримым течением, колыхались, словно неведомые водоросли, сидела девушка. При словах царя она подняла на пришельца глаза.

Афамант заглянул в нереальную глубину зрачков и - в ту же минуту погиб. Любовь накатила волной, не оставив в сердце места ни былым привязанностям, ни обычным развлечениям, словом, всему тому, что доселе составляло жизнь Афаманта.

Кто ты? - уже тише, робея, повторил Афамант тотчас пересохшими губами.

Девушка молча изучала незнакомца. Нимфа пыталась отыскать, но не могла, те черты, которые так поразили ее в ту первую и последнюю встречу с человеком в темной пещере. Этот был строен, черноволос. Правильной формы нос и красивый овал кого-то напоминали. «Да это ж Гермес! - ахнула про себя нимфа, вспомнив ветреного сына Зевса.- Вот-вот, только бородки не хватает!»

Кто ты? И как попала сюда, прелестное дитя? - Афамант не мог справиться с охватившим его любовным трепетом. Все, что с ним происходило, так же мало было похоже на реальность, как облака в небе: существуют, но никто не коснулся.

«Нет, пожалуй, это не Гермес,- размышляла Нефела.- Уж слишком робок, и голос дрожит. Гермес, тот бы уж лапы тянул!» - и ответила простодушно:

Гусеницу ищу!

Афамант еще больше поразился, сам не осознавая, какие в нем в течение секунды произошли разительные перемены.

Гусеницу? -глупо улыбнулся царь: для любимой, хотя не понятно, зачем это ей нужно, готов Афамант с утра до вечера собирать гусениц, жуков и пауков.

Афамант наклонился к воде и, изловчившись, поймал пиявку:

Вот, прекрасная, хоть не гусеница, но очень похоже,- протянул пиявку девушке, ухватив двумя пальцами скользкую тварь.

Но не успел он остановить чудесную незнакомку, как девушка ухватила пиявку и тут же открутила ей то ли голову, то ли хвост, удовлетворенно рассматривая сочащийся кровью кусочек плоти.

Ты... Ты - самое удивительное, что я когда-либо видел!

Ты тоже странный!-охотно откликнулась девушка, поднимаясь с земли.

Ее единственным украшением были бледнорусые, подобные туману, волосы. Она смахнула мешавшую прядь, доверчиво протянула Афаманту руку:

Идем! А теперь ты покажешь мне, где растут розовые бутоны!

Зачем они тебе?

Я бежала за ними с гор,- туманно ответила нимфа, и заторопила,- так я жду! Или у тебя нет роз и других цветов?

Сколько угодно,- машинально пробормотал Афамант, только тут заметив: босые ступни царицы не касались росистой травы.

Ну-ка, прелестница! - Афамант решил, что пред ним насмешливый мираж, и тут же ухватил девушку за руку.- Расскажи, кто или что ты такое? Меня можно околдовать стройными ножками и чудесным личиком, но я вовсе не хочу, чтобы ты вдруг обернулась гадиной или...- поискал сравнения Афамант,- или гусеницей!

Я Нефела! - улыбнулась нимфа: ей, дочери небес, не было страшно или неуютно рядом с этим человеком.- Эхо напугала меня, и я примчалась спасти цветы от гусениц!

Достойное занятие,- согласно наклонил голову Афамант: о нимфах, их причудах, о плясках красавиц на шелковистых лугах он слышал от бродячих рассказчиков и кифаристов. Но одно дело слышать - совсем иное глядеть на безмятежное личико, спокойно повествующее, что делом чести для Нефелы - ловля гусениц!

Бред! - попытался стряхнуть наваждение царь. Но кто бы смог устоять пред красотой, к которой еще и примешивается привкус таинственного. Афамант, как в омут, бросился в охватившее его чувство, зачарованно следуя за Нефелой.

Царя охватило странное впечатление, что он давно знал и любил эту девушку. Что за беда, что встретил ее лишь теперь?

Я знал! - непроизвольно вырвалось из уст Афаманта.

Нимфа обернулась:

Знал? Ты знал, что я приду? Мне тоже часто снилось это место, твой сад, и кто-то, кого я никак не могла рассмотреть во сне, кто крепко держит меня за руку. Потому я и жила на горной вершине, что не по душе мне светлый Олимп и его пустые увеселения. Вечное лето, вечный день без смены рассветов закатами! Но теперь я знаю, что то было лишь преддверие того, что я сейчас ощущаю!

Влюбленным в каждом слове любимой чудится тот сладостный намек, которого, может быть, и нет в словах девушки.

Так ты разделяешь мои чувства?!-радостно вскричал царь.

Нефела просветленным взором обвела ночной сад. Деревья, затаив в листве терпеливое ожидание, казалось, тоже ждали ответа. Изредка в густой траве вспыхивали зеленые фонарики - то светлячки, расправив крылышки, перелетали с травинки на соседний стебелек.

Нимфа вздохнула: густой воздух, наполненный ароматами южной ночи, проник в легкие. Нимфы могли обходиться без еды, питья, одежды. Могли даже не дышать. Но дышать, оказывается, было приятно. Нефела улыбнулась, сверкнув жемчужной полоской зубов:

Да, это чувство, что я испытываю теперь, похоже на закат!

Афамант не стал вдаваться в подробности, счастливо уяснив: улыбка и эти сияющие глаза отныне и навеки принадлежат только ему. Правда, Нефела этого еще не знала.

Дворец, которым Афамант так гордился, нимфе понравился куда меньше. Ей, привыкшей к продуваемому всеми ветрами, что часто наведывали Нефелу в ее горном обиталище, ей показалось тесно и душно среди бесконечных перегородок.

Снаружи твой дом выглядит лучше! - походя заметила нимфа, стараясь не коснуться ступней грязноватого пола.

Я построю тебе другой! - воодушевленно пообещал Афамант.

И он тоже будет в саду? - обрадовалась Нефела.

Все, как скажешь, все, чего захочешь, любовь моя!

И, не чудо ли это, нимфа осталась! Она стала верной

женой и матерью двум прелестным близнецам, родившимся, когда подоспело время. А Афамант по-прежнему с обожанием, граничащим с умопомрачением любил эти прозрачные локоны и взгляд изменчивых глаз, цвет которых зависел от настроения.

И ведь все, все, чего не желала ее душа,- я готов был купить, убить, украсть ради нее! Шли годы - а я был счастлив, как юноша, впервые прикоснувшийся к розовым устам возлюбленной!

И не один из оракулов не смог предсказать, чем обернется эта страсть, это самоуничижение, которому был готов подвергнуть себя Афамант.

Некоторые, правда, укоризненно качали головой:

Виданое ли дело, чтобы жена всем заправляла в доме?! Ведь так и наши жены захотят, чтобы их мужья, подобно царю, служили им!

Но царь был счастлив и этими разговорами.

Есть ли предел человеческому счастью? И где начинается та грань, заглянув за которую пред тобой разверзнется чудовищная пропасть, в которой не видно дна - лишь чернота и беспросветность?

Проживи царь еще сотню жизней, тот злосчастный день и события, ему предшествовавшие, навечно врезались в память, не отпуская.

Тот день с самого утра выдался ветреным и хмурым. В небе, чуть ли не касаясь крыльями древесных крон, тревожно метались птицы. Осень пришла неожиданно, вдруг, в одну неделю сорвав листву. Голые ветви бесприютно тянули к серому небу беззащитные корявые пальцы.

Будет буря - надо получше укрыть детей! - сказал Афамант жене, прячась от пронизывающего ветра полой плаща.

Нефела же промолчала, подставляя лицо хлещущим струям дождя. Афамант долго просил не ходить нынче в сад, но Нефела, даже несмотря на погоду, заупрямилась, расплакалась. Женских слез царь видал во множестве. Можно бы было наполнить целое озеро, но мертвыми были бы его соленые воды: никому не дано привыкнуть к горестям и несчастью. Нефела плакала в последнее время все чаще, но стоило участливо спросить, что ж тревожит жену, она тут же замыкалась, сдерживала слезы или уходила к себе; Афамант, по настоянию любимой, пристроил к дворцу открытую террасу, где обычно проводила свое время нимфа.

Что с тобой? - добивался в отчаянии муж.

Я не знаю! Мне просто тоскливо и одиноко. Хочется чего-то, чему я не подберу названия!

Посмотри! - говаривал Афамант, приказывая принести детей, бойкого мальчугана Фрикса и хорошенькую Геллу.- Разве не тешится, не играет сердце, когда ты видишь чудесные детские лица и пальчики, что тянутся к тебе?

Да, конечно,- рассеянно отвечала нимфа, глядя в пустоту перед собой, словно видела там нечто, различимое лишь ей одной.

Желая развеять жену, Афамант объявил во дворце пир, в котором уже давно не звенели наполненные вином чаши и не звучали весельем голоса гостей.

Мы славно повеселимся - все приглашенные обещались быть! - в предпраздничной суете Афамант почти стал прежним: веселым, властным, дерзким. Он влетел в покои царицы, еще переживая все хлопоты, которые взял на себя в связи с празднеством.- Более сотни гостей соберется под нашу кровлю! - сиял Афамант.

Ах, как это некстати,- закусила губу Нефела. Но тут же, смягчая удар и увидев, как гаснет радость в глазах мужа, кинулась к Афаманту: - Нет, все хорошо, мой господин! Я только боюсь, хватит ли запасов вина, ведь молодое еще не бродило!

Умница моя,- просиял царь.- Я чуть было не забыл тебе рассказать, что только-только в город прибыл караван чужеземцев. А их бурдюки наполнены вином, которое я скупил, даже не пробуя!

Не опрометчиво ли?

Ах, любовь моя,- махнул рукой Афамант,- роль играет только первая-третья чаша, а потом можно выпить и последнюю кислятину - лишь бы хмель ни на минуту не рассеивался!

Как хочешь,- пожала плечами нимфа.

Афамант нахмурился: жена, казалось, повеселевшая,

снова погрустнела. Он хотел, как обычно, поговорить, успокоить словами и ласками свое сокровище, но тут приближающийся грохот возвестил о прибытии первых гостей.

Я отлучусь ненадолго,- предупредил Афамант: неловко было оставить гостей прислужникам.

Нефела согласно склонила голову, вернувшись к прерванному приходом мужа рукоделию.

Уже на пороге Афамант обернулся. Робко глянул на фигуру у окна.

А ты, ты, Нефела, не переоденешься? Не выйдешь к гостям?

Мне нездоровится,- грустно покачала головой нимфа.

Афамант знал, как легко уличить ее во лжи: нимфам не дано испытывать боли или телесных страданий. Но промолчал, не желая еще более усугубить обстановку. Рискнул лишь пошутить, слабо улыбнувшись:

Ну, и правильно! Если бы ты решила надеть хоть часть тех драгоценностей и украшений, что я подарил тебе за эти годы, нам пришлось бы пировать при ярком свете - а добрая попойка хороша лишь при чахлом дыхании ночи!

Нефела на шутку не улыбнулась. Афамант заторопился во двор. Нефела осталась у окна наблюдать, как к дворцу подкатывают колесницы и одинокие расфранченные всадники: все помнили еще те времена, когда дворец Афаманта был гостеприимно раскрыт для любого.

О, боги, какая тоска! - вздохнула Нефела, с горечью вспоминая те времена, когда она могла вместе с другими небесными чаровницами вольно плыть в недосягаемой для людей высоте.

Как ни обернется судьба, какие бы испытания ни выпадут на долю, себя, то, что заложено при появлении на свет не сломить: нимфа боялась признаться сама себе, что, хоть прошло столько лет, она все так же одинока среди людей. Женщины сторонятся царицы, мужчины опасаются гнева царя. То ли дело беспечный Олимп, где

отношения легки и непритязательны, где шутки граничат с пристойностью, но не могут обидеть, потому что и воспринимаешь ты их, как шутки. А здесь за тобой следит, ловя каждый промах, добрая сотня глаз: от шпионов- доносчиков до тайных доброжелателей. Тошно как от одних, так и от вторых. Нимфа попробовала стать земной женщиной. Кто виновен, что затея не удалась?

И пока глаза следили за тем, что происходит в сразу ставшем тесном, грязном и шумном дворце, мысли Нефелы обратились к тем временам, которые, как ей каза- лось, присыпаны пеплом, из мертвого тлена которого не возродиться огню.

Выйти к гостям Нефела так и не решилась, опасаясь сама себя. Ей казалось: стоит увидеть эти мерзкие раскрасневшиеся лица пьяных и подвыпивших, и она не сумеет с собой совладать, совершит нечто отчаянно-страшное, отчего содрогнутся небеса, а ей, Нефеле, ни на земле, ни на Олимпе не дождаться прощения. Поэтому она без сна вслушивалась в далекие брызги веселья, проникавшие в ее опочивальню, молча страдая от того, что чужое пиршество, где ей нет и не может быть места, причиняет почти физические страдания.

Внезапно, каким-то подспудным чувством Нефела почувствовала чье-то чужое присутствие в опочивальне. Нет, то был не шум, даже не намек шума. Вначале Нефеле показалось, что кто-то из гостей забрел случайно, запутавшись в лабиринте незнакомых переходов дворца. Но едва различимое дыхание было столь неприметно, что не могло принадлежать человеку.

Кто здесь? -села Нефела, поднимаясь с ложа.

Ответом была та же молчаливая темнота, чуть сгустившаяся на фоне оконного проема, забранного решеткой: Нефела так и не привыкла к застекленным окнам.

Я же чувствую, что тут кто-то есть!-вслух рассердилась нимфа, пытаясь разобрать мелькнувшее движение.

Она потянулась зажечь светильник, но не успела.

Так вот, как ты живешь, прекрасная нимфа! - раздался насмешливый голос.

И тут же призрачное зеленовато-золотистое свечение волнами заполнило опочивальню.

Для человеческого глаза покои царицы были по- прежнему погружены в непроглядную тьму, но нимфа теперь видела своего посетителя.

Курчавая бородка, сандалии с пестрыми крылышками, короткий смешок и блестящие хитростью и озорством глаза.

Нимфа птицей слетела с постели - и в ту же секунду очутилась в объятиях шалопая Гермеса.

Тише, тише, еще задушишь, хоть я и, в принципе, бессмертный!-высвободившись из объятий, Гермес с любопытством осматривался в опочивальне царицы.

Нефела покраснела, вознося молитвы, чтобы Гермес этого не заметил. Теперь и она, настороженно сопутствуя рассеянному взору наперстника Зевса, видела то убожество, которое присуще лишь творениям, вышедшим из человеческих рук.

Значит, богата, счастлива и имеешь детей?

Да будет тебе! Расскажи, что нового дома,- Нефела притянула к себе Гермеса, жадно всматриваясь в знакомые черты: подумать только, она ведь всегда недолюбливала этого шалапута, готового день и ночь безобразничать и кутить.

Но, позвольте, сударыня,- удивленно, однако не пряча усмешки, протянул Гермес,- не сие ли обиталище избрали вы себе домом?

Зачем ты так? - с болью глянула нимфа.- Ведь ты всегда был готов прощать любые промахи и ошибки, для чего же теперь ты хочешь терзать мою душу?!

Гермес, сменив тон, глянул с участием:

В самом деле так плохо?

Хуже и не придумаешь! Я поддалась увлечению, очарованная летней ночью. Но здесь, на земле, бывают и долгие осенние вечера, и зимы, от которых некуда деться. Но хуже всего разговоры, что, словно назойливые мухи, кружат и кружат бесконечной вереницей слов и многозначительных взглядов! Можешь заткнуть уши, можешь даже умереть, но все равно, и на погребальном костре тебе не избавиться от участия, от которого на многие дни пути разит притворством!

Гермес осторожно погладил Нефелу по светлым прядям. Разгладил морщинку у глаз.

Ты стареешь, Нефела,- грустно произнес бог, искренне не зная, чем помочь измученной и, видимо, не больно счастливой женщине, которая сама себе выбрала участь. Но нам ведь не легче от ошибок, которые мы совершаем?

Нимфа встрепенулась:

Как? Ведь вечная молодость...

Гермес покачал головой:

Нет, Нефела, вечная юность, молодость и веселье, так же как и наивность - качества, присущие богам, не людям. Но нельзя одновременно подчиняться законам небес и земли. Ты сделала выбор, но...- тут Гермес замешкался.

Что? Говори, что?-требовательно затеребила его нимфа.

Все можно исправить, Нефела!

Навсегда!

Навсегда?

Ответом ей было красноречивое молчание. Нефела понимала, что ей предлагают: она, решившись, утратит способность превращаться в человека - тело слишком тяжело, чтобы его смогли удержать небеса, но отказавшись от телесной оболочки, Нефела могла вновь стать вольным облачком - и никогда не коснуться своих детей, никогда не прижаться к мужу, и пальцев, способных погладить атлас розового лепестка, у нимфы, раз предавшей законы Олимпа, тоже не будет.

Решайся! - заторопил Гермес.- Олимп и так разделился. Зевс согласен, что нельзя допустить, чтобы среди людей, непризнанной, умерла твоя молодость и красота. Зато Гера! -Гермес в притворном ужасе простер руки: - Старая ведьма рвет и мечет!

Ей-то что? - машинально спросила Нефела, погруженная в терзающие мысли, но ответ она уже знала.

Гера? Она вопит, что семья -священна, а плоды любовных утех супругов - вот достойное занятие что для нимфы, что для женщины. Она говорит, что не сможет понять мать, способную бросить своих детей.

От этих слов нимфа сжалась, как от удара.

И она права,- бросила Нефела взор в ту сторону, где располагалась детская.

А если от тоски и одиночества ты спятишь - вот деткам будет радости!-резонно возразил Гермес.- Но, учти, Нефела, ты сможешь быть куда полезней своим детям, если за твоей спиной будет могущество светлого Олимпа, нежели захочешь нагонять на них тоску своими вечными слезами и томным видом, от которых даже мне хочется взвыть. Муж любит тебя?

Боготворит,- эхом откликнулась нимфа.

А как думаешь: надолго ли хватит здорового мужчину, вынужденного жить в соленой сырости? И дети возненавидят тебя, вместо того, чтобы ночью вглядываясь в звездное небо, радоваться: там, в прекрасной тишине - их мать! Не скорбная сгорбленная фигура с мешками под глазами и дряблой от старости кожей, а вечно юная и прекрасная мать-богиня.

Но, скажи, почему ты так заботишься о моем счастье? - вдруг взъярилась Нефела, скорее всего чувствуя справедливость слов Гермеса, чем по иной причине.

Ты не догадываешься? - сумрачно глянул бог.

О чем?

Гермес резко встал. Сделал вид, что внимательно рассматривает роспись на закопченных стенах. Нефела тенью следовала рядом. Требовательно повторила:

О чем я должна догадаться?

Странно,- неуклюже попытался сменить тему Гермес,- однако, если и есть у людей нечто, чему и боги могут позавидовать, то это искусство. Казалось бы, сколько грязи, сора и нечистот таится в мелкой душонке человека, а взгляни,- протянул бог руку к искусно изображенной сцене охоты на львов.- Сколь выразительны и динамичны фигуры, словно художник взял, остановил мгновение и перенес всю сцену на стену твоей опочивальни.

Нефела, обогнув Гермеса, встала перед богом.

Что ты бегаешь от меня?

Я?-деланно удивился Гермес.- Вот он я - попробуй сказать, что я - твоя галлюцинация!

Нимфа, пряча улыбку, прикусила губу: вот он и всегда был таким; то злой насмешник, а то готов мчать на край света для прижатого к стенке обстоятельствами друга или просто приятеля. Нефеле редко удавалось встретить таких легких в общении и искренних в дружбе.

Гермес, сколько у меня времени на сборы?

А ты и в самом деле многое переняла от людей - какие сборы у богов?

Но до утра-то я смогу подождать? Мне было бы стыдно уйти из дома, который принял меня с искренней любовью и добротой, даже не простившись!

Гермес задумчиво провел пальцем по фигуре озорника, целящегося из туго натянутого лука в стилизованную фигурку лани:

Ты можешь и вообще отсюда не уходить! Оставайся,- Гермес глядел весело и открыто, но надо было его знать, чтобы догадаться: в этой голове, наполненной каверзами, роятся совсем иные мысли, отличные от тех, которые отражают черты.

Ты решил довести меня до слез? Ты это твердо решил? - Нефела возвысила голос.

Тсс! - Гермес поднес к устам указательный палец, призывая к осторожности.- Учти, что я, войди сюда кто, не видим и не слышим. Решат, услышав, что в тебя вселились демоны - а там прямой путь на костер!

Но демоны не умеют вселяться в людей! -возразила нимфа.

Конечно! Но люди-то об этом не догадываются.

Нефела в тоске с силой сжала ладонью ладонь:

Тебе, что, доставляет особое удовольствие меня мучать? Я ведь и в самом деле нуждаюсь в совете!

И давно?

Что - давно?

Давно ли ты, прекрасная нимфа, стала спрашивать совета или хотя бы оглядываться назад? Ведь, сколько я помню, ты не слушала никаких доводов, решившись поселиться на этой проклятой горе в ледовом замке. И тем паче, ты даже не изволила лучшей подруге сообщить, куда это подевалась прекрасная Нефела, хоть своенравная, но все же любимая!

Эхо? Ты видел Эхо?

Нефела часто вспоминала свою подружку. Порой, тайком ото всех, поднималась на ближайший склон горы и тихонько окликала:

Эхо! Эхо!

Но молчаливо печальны горы - и нет маленькой фигурке у подножия скал ответа. Так продолжалось бы долго, но как-то Афамант попросил:

Нефела! Люди говорят, что ты - странная. Тебя видели в горах, одну, без провожатых! Без слуг или прислужниц!

Я не боюсь гор!

Но Афамант недовольно поморщился:

Я знаю, сотни раз слышал, как ты жила среди камней и снегов в горах. Но люди так не поступают!

Что же мне делать?

Афамант смешался:

Ты хотя бы пореже поднимайся в горы и, я очень прошу, не позорь меня - не зови эхо!

И вот пришло существо, которое встречалось с ее Эхо!

Глаза Нефелы загорелись. Лицо, просияв, помолодело:

Что же ты сразу не сказал? ! Как она?

А ты разве вспомнила бы о ней, занятая личными переживаниями да страданиями?-возразил Гермес.

Но не беспокойся: Эхо, с тех пор, как ты переселилась в долину, ушла из этих мест. А от тоски по тебе она утратила свой собственный голос, прокляв свой язык. Она придумала, что это она, нечаянным словом, виновата в тех событиях, что с тобой произошли.

И что же? - со страхом взглянула нимфа, а дурные предчувствия уже теснили грудь.

Но Гермес был жесток:

Эхо теперь никому и ни о чем не может рассказать - она только повторяет слова, сказанные кем-то.

Нефела окаменела, чувствуя, как пол уходит из- под ног.

Как же так? Ведь она не знала!..- из груди нимфы вырвался сдавленный крик.

Гермес промолчал: о, если бы знать, к чему ведут наши поступки. Как бы славно жилось на свете, если б каждый твой шаг, жест, движение: твоя и только твоя вина - тебе и платить. Но чаще за нас расплачиваются другие. Не стоит уныний: ведь за кого-то заплатишь, придет срок, и ты, не так ли?

Нефела, чтобы Гермес не видел ее слез, что раскаленной лавой бегут и бегут, не останавливаясь, по щекам, подошла к окну. Ночь, мятежная и непроглядная, подступила к самим покоям - ив шаге ничего не разглядеть сквозь плотную завесу дождя. Нефела поежилась: не от холода, от тоненькой корки страха, которую не растопить и у жарко горящего очага.

Тут чьи-то руки легли на плечи нимфы. Нефела обернулась, оказавшись вплотную, лицо к лицу, с Гермесом.

Я сумею исправить ошибку,- скорее утвердительно, чем спрашивая, прошептали губы нимфы.

Да, да, моя госпожа! - жадные губы Гермеса отыскали в темноте лицо Нефелы. Нимфу обдало знакомым жаром: смутно помнилось, что это же чувство, которое нимфа принимала за горячую злость к шалапуту, она испытывала на Олимпе, когда, подкравшись, Гермес внезапно срывал поцелуй с ее уст.

И вот теперь Нефела узнала знакомый жар, но разве в нем хоть крупица злости? Лишь теплота и нежность, убаюкивая, успокаивают тяжело вздымающуюся грудь Нефелы.

Так ты, ты - любишь меня? - прорвалась вслух внезапная догадка.

А ты и не догадывалась, правда? - это был Гермес, все тот же насмешливый Гермес, но теперь в ехидном смешке Нефела умела различать и скрытое чувство.

Но ведь я могла и не согласиться? Я могла ведь выбрать жизнь земной женщины? -с истинно женским непостоянством тут же пристала с нелепыми расспросами Нефела.

Одновременно ее руки ласкали шелковистые волосы бога.

Во-первых, ты не могла,- мягко, как маленькой, сказал Гермес.- А, во-вторых, я слишком сильно тебя люблю, чтобы стать на пути твоих устремлений!

Нефела счастливо вздохнула: ну, и глупы же мужчины! Уж сколько раз проверено, что, коли женщина, будь она трижды богиня, чего-нибудь хочет, прозакладывай голову, что сделает-то она точно наоборот.

Но ты... мы... я...- от треволнений: от отчаяния до захлестнувшего сердце счастья,- Нефела путалась в словах и мятущихся мыслях.

Поцелуем Гермес попросил ее помолчать.

А когда сладостный туман рассеялся, и Нефела обрела способность говорить, она заглянула в темные глаза любимого:

Мы ведь теперь всегда вместе? Навечно?

Гермес усмехнулся:

Нефела! Оставь земные предрассудки земле! Лишь женщине, не богине придет в голову требовать вечной любви!

Нефела не знала, как отвечать. Ее мятущиеся мысли перескакивали, словно мячики в струе фонтана.

Разве быть рядом с человеком, который в тебе нуждается - не долг возлюбленного?

Долг? Опомнись, нимфа! О каких долгах ты толкуешь? Любовь - когда один другому дарит радость наслаждений. Но радость он получает тут же взамен. Если бы произошло чудо, и лишь безответная любовь воцарилась на земле - скажи, Нефела, не иссяк ли бы тогда ручеек жизни на планете?

Нефела невесело рассмеялась, но горе был ее смех:

Ты хочешь меня убедить, что то чувство, которое ты во мне пробудил,- лишь моя плата за привязанность бога к предавшей Олимп нимфе?

Зачем ты разделяешь нас? Что тебе проку выискивать ответы, которым ты все равно не поверишь?

Ты о чем, Гермес? Все твое существо вовсе не хочет меня понимать. Ты, как свойственно многим, лишь пытаешься в моих словах найти подтверждение своим убеждениям и верованиям. Тебе хочется вечной любви - я же в нее не верю! Однако тебе желательней, чтобы я солгал, но все-таки оказаться правой.

Но это неправда!

Я лучше понимаю тебя, нимфа! Ты разрываешься между придуманным людьми долгом и своим стремлением к вечной радости. Наслаждения - вот действительная ценность. Все остальное придумали люди, чтобы привязать к себе тех, кому бы, на самом деле, хотелось бы стать паутинкой, несомой ветром.

Нефела надолго задумалась. А перед внутренним взором мелькали цветные воспоминания ранней юности нимфы. В одном Гермес, несомненно, прав: радость, как ни старайся, не сможет жить в теснине человеческих долгов и обязательств.

Гермес обнял Нефелу. Его дыхание обжигало, а слова, порочные, недостойные,- обдавали сладостью свободы и воли.

Прекрасная нимфа,- продолжил Гермес,- ты сама еще не осознала, сколь нелепа была твоя затея изначально. Любопытство, а не любовь - вот движущий миром принцип.

Я не хочу тебя слушать,- прошептала Нефела.-- Сердцем я чувствую: твои слова - лживый мед, но разум не находит доводов, чтобы доказать тебе, как ты не прав!

Гермес показал на восток. Буря утихла. Дождь истончился, превратившись в серую сеть.

Посмотри!

Скоро рассвет?

Да, рассвет, но ты его не увидишь: деревья, жилища, хлопоты по хозяйству - все это заслонит от тебя восход светила! А закаты? Я помню, ты любишь закаты. Ты можешь сказать, когда ты обращала внимание на небо в последний раз?

Нефела промолчала. А память, услужливая память перенесла нимфу в обдуваемый ветрами дворец. Нефела прикрыла веки. И снова, как когда-то давно, в другой жизни или ином измерении, пред ней выросли горы. Один из кряжей, необычной формы и возвышавшийся над прочими, сверкал рубином, играл красками, переливался. Сквозь прозрачный воздух гор Нефела вглядывалась в дальние горизонты - ее душа рвалась в эти просторы, где все столь гармонично, где нет места суетности и суете.

Гермес живо откликнулся:

Ты видишь? Идем же, нимфа! Ты сможешь уже сегодняшним вечером увидеть любимый закат!

Нефела более не колебалась. Она подала богу обе руки, вложив в крепкие ладони свои хрупкие кисти:

Да, Гермес! Я согласна! Я готова поверить всему, чему ты захочешь меня научить. Я буду с тобой до тех пор,- Нефела замешкалась в выборе слова,- пока ты, о Гермес, мне не наскучишь!

Бог расхохотался:

Вот теперь я узнаю свою милую нимфу, вся прелесть которой - в ее непостоянстве и легкомыслии!

Свечение, ставшее с первой погасшей звездой чуть различимым, совсем погасло. Опочивальня царицы Нефелы погрузилась в сумеречный полумрак.

Разметанная постель царицы давно остыла, но складки покрывала еще сохраняли очертания нимфы.

Гермес и Нефела, замерев лицом друг к другу, вдруг утратили краски. Их силуэты стали прозрачны. Потом невидимы. И лишь две струйки то ли дыма, то ли пара просочились сквозь решетку. Нефела туманом поднялась над дворцовым садом. Ей стало чуть грустновато. Но рядом расплывался темным облаком Гермес, торопил, Два облачка легко поднимались все выше и выше, пока не исчезли в предрассветной мгле.

Никто, ни Нефела, ни Гермес, не приметили маленькой фигурки, что прижалась лицом к решетке окна опочивальни Нефелы. Ребенок в ужасе следил за туманом в саду. Мальчик проснулся давно, разбуженный шумом пира. Любопытство выгнало ребенка из нагретой постельки. Мальчик зашлепал ногами по холодному коридору расспросить у матери, что значит услышанный смех, пение и шум из той части дворца, что обычно стояла закрытой.

Но голос матери, беседовавшей с кем-то невидимым, приковал мальчика к стене. Он сжался в комок, холодея от ужаса и сквозняка.

Ребенок зяб. Ему было страшно и холодно. Но Фрике не плакал. Это был странный ребенок, со дня своего рождения поражавший окружающих слишком сосредоточенным взглядом сумрачных глаз.

Я боюсь его!-думала Нефела, пытаясь прочитать, что таится во всепонимающем взоре мальчика.

Афамант же откровенно гордился сыном:

Фрике, даже разбившись в кровь, даже в обиде, не скулит и не плачет! Он станет героем!

Не плакал Фрике и сейчас. Он был единственным, кто видел, как Нефела растворилась и облаком проплыла над садом.

Но он, дрожа губенками, мать не окликнул, всем сердцем, не разумом протестуя против совершенного предательства. И даже никогда более не вспоминал об оставившей его с сестрой нимфе.

И теперь, когда над ним и Геллой, возлюбленной сестрой, нависла смерть, не к матери-защитнице были обращены мольбы мальчика, замершего на склоне у священного древа теребинта. И не за себя просил Фрике богов.

Светлый Олимп! Что тебе в жертве, принесенной не от чистого сердца? Пощадите, боги, сестру мою, Геллу! Она мала и неразумна - она не заслужила страданий и смерти. Тем паче, мачехе Ино нужна лишь моя жизнь! Так возьмите ее, боги, но оставьте жизнь той, кто еще может расти и радоваться многие годы! В мире ведь все совершенно: весной росток пробивается сквозь почву, наливается силой летом. И лишь осенью - иссякают и гибнут его жизненные соки. Почему ж к ничтожному ростку ты, о Олимп, более справедлив, чем к малому росточку человека?

Но молчат небеса. Лишь мерцают далекие звезды. И чудится подростку, что это они ехидно смеются Фриксу в лицо:

А все твоя мать, Фрике, легкодумная нимфа Нефела! Не оставь она Афаманта, не женился бы царь на Ино! Не привел к своим детям мачеху!

Это отец бросил Нефелу! -погрозил подросток небесам сжатыми кулаками, даже один на один сам с собой не рискуя высказать тщательно скрываемую правду.

Царь Афамант скорее бы умер, чем признался, что то легкодумная Нефела покинула его и малолетних детей, как-то летним вечером выйдя на террасу и протянув руки к небу - более Нефелу-тучу никто не видел в человеческом облике. Афамант праздновал свою кручину. Еще пышнее пиры, еще богаче и великолепнее дары и жертвоприношения богам.

Окружающие только диву давались, с чего бы царь Афамант так весел и буен.

Невдомек простофиле: чем сильнее тоска на сердце, чем больнее раскаленные клещи рвут и терзают сердце, тем раскованней человек, в смехе находя замену рыданьям.

Тут же во дворец к Афаманту, словно бабочки, привлеченные сладким нектаром, слетелись друзья, приятели, знакомые и малознакомые люди.

Журчит посреди дворцовой залы фонтан, разбрасывая мятущиеся отблески цвета. Разбивается тугая струя о мраморную глубокую чашу без дна: сколь не трудись, не наполнится бассейн. Но с прежним неистовством играет, сверкая фонтан.

Пиршество на сегодняшний вечер угасло, словно свеча, догорев до конца. Гости, полупьяные и сонные, вяло внимали перебору кифары. Лишь царь Афамант весело сверкает очами.

Эй, певец! Хватит наводить тоску! - крикнул Афамант, потягивая затекшие члены.- Пусть вперед выступит поэт! Эй, поэт, где ты? -призвал царь, оглядывая опухшие от неумных возлияний и яств лица.

Тотчас из темного угла отделился человек. Менее всего в его облике было того, что могло б хоть смутно указать на его каждодневное занятие. Но Афамант был доволен виршами, угодливо восславляющими его добродетели и могущество.

Поэт по прозвищу Павлидий с готовностью предстал пред светлые очи царя.

Слушаю тебя, пресветлый царь! - начал, было, Павлидий.

Афамант сверкнул яростным взором. Метнувшись, ухватил поэта за ворот одеяния и как следует встряхнул.

Ты, ничтожный! Это я тебя кормлю и столько тебе плачу, что можно скупить за эти деньги не одно царство - и только за то, что ты готов меня послушать? Вижу я, что ленив и нерасторопен ты, Павлидий.

Сотрапезники царя рассмеялись. Цену комедии, которую разыгрывал сейчас Афамант, знали немногие, только из самых близких к царю.

Павлидий тоже знал, что в непритворном гневе царя угроз не таится. Он пал на колени, заламывая руки, меж тем как Афамант достал длинный кинжал с узким и длинным клинком, явно вознамерившись перерезать противнику горло.

О, ослепляющий! - взвыл, как недорезанный боров, поэт,- я ночи не сплю, думая над самым достоверным словом, которое легло бы в рифму, не нарушив гармонию стиха о тебе, великий царь!

Тартар побери твои рифмы - они годятся для непристойной песенки среди мореходов! - рявкнул Афамант, поигрывая кинжалом.

Царь, исподволь следя за окружающими, был доволен. Сцена вызвала испуг и затаенный шепот, тут же умолкший, словно по росистой траве мазнуло влажным ветром: и все замерло, насторожившись в испуге.

Чем же тебе не угодны мои рифмы, о царь? - продолжал вопить Павлидий, заламывая руки и не подымаясь с колен.

Да тем и неугодны, что никуда не годны!

И подмигнул Павлидию. Вечеринка, не подогретая страхом или любопытством, неизбежно превращается в тоскливо выброшенное время. Теперь же гости, испуганные возможной кровавой развязкой, по меньшей мере, наполовину протрезвели.

На самом деле Афамант ценил Павлидия и любил его стихи. Нет-нет, но порой вдохновенные строки, родившись в объемном чреве, как шутил Афамант, Павлидия, обладали неизъяснимой прелестью.

И как это такому неуклюжему мешку удается вынашивать столь сладкое и прекрасное потомство? - дивился Афамант, пробуя на вкус ту или иную рифму.

Каждому свое боги отмерят при рождении,- хмуро бурчал Павлидий, когда они вдвоем с царем наедине опустошали амфору-другую со сладким вином.- Тебе боги присудили быть царем - мне поэтом.

Но почему,- жадно допытывался Афамант,- почему нельзя, к примеру, сегодня быть поэтом, завтра царем, а послезавтра пастушком, что гоняется по лугу за прелестной юной нимфой?

За нимфой ты, о царь, уже бегал! -на что возражал ехидный поэт, и лишь ему сходило с рук нескромное напоминание о сбежавшей жене царя.

Среди приближенных и в народе лишь шушукались:

Виданное ли дело: нимфе жить среди людей! И с самого начала было ясней ясного, что не кончится добром привязанность царя к туче!

Что такое Нефела?-продолжал судачить народ.- Вот глянь на небо: стадами или причудливыми чудовищами плывут в синеве белые громады. А подойдет час, прольется небо благодатным дождем - и истаяла туча, словно никогда и не было!

Не скажите,- продолжали третьи, с тоской поглядывая на суетных жен и девиц, что весь день готовы наряжаться, да пилить мужа или отца,- нимфа, по крайней мере, так погружена в самое себя, что ей недосуг думать о чем-то земном и обыденном!

Вот она и уплыла, бросив двоих малолетних деток! - зло подзуживали иные.

Разговоры, что пыль: сколько не занавешивай пологом вход, а, день-другой, уже просочилась, тонким слоем покрывает стены, пол, утварь. Доходили слухи и до Афаманта - но лишь пышнее празднества во дворце. Лучшие девушки царства, согнанные из дворцов и лачуг, услаждают ненасытную тоску великого царя и его приближенных.

Забудется царь: на спортивном турнире, где ловкие юноши горделиво показывают свою силу и мужество, на охоте, когда скачет наездник за собачьей сворой, догоняя мелькнувшую сквозь зелень ветвей дичь, в пении старика с кифарой, что диву даешься: как эти скрюченные пальцы могут извлекать столь божественные звуки,- но вдруг вздрогнет, окаменеет Афамант, и не милы ему увеселения. Тогда призовет царь близнецов, смотрит на сына и дочь, выискивая в невинных мордочках черты легкомысленной его жены. Но изменчивы тучи, их постоянство - лишь постоянство ветра, что дует в любом направлении - и нет выхода из лабиринта потери.

О, царь! - Павлидий робко напомнил о своем присутствии.

Ему, как близкому другу Афаманта, было ведомо, что прячет царь за задумчивой тенью, павшей на чело Афаманта.

Да-да,- как сквозь сон пробормотал царь, отпуская мановением руки поэта,- поди, сочини что- нибудь об изменчивости и постоянстве вещей - душа просит!

Будет исполнено,- охотно откликнулся Павлидий, в душе недоумевая: как соединить столь несовместимые сущности. Да, вода, заледенев, обретает твердость, но даже в погасшем угольке таится напоминание о бушующем пламени.

Окружающие, пораженные странной переменой настроения царя, примолкли. Не бьют тугие струи о днище пиршественной чаши, не звякнет, соприкоснувшись, металлический кубок в руках рядом возлежащих сотрапезников: хмур и молчалив великий царь. Меж тем, никто, кроме разыгравшейся за стенами дворца бури, не смеет нарушить провисшее над собравшимися молчание.

Жалобно звякнули и испуганно умолкли случайно задетые струны кифары - что-то творится с великим царем.

Павлидий на цыпочках, не оборачиваясь, отступал от задумавшегося Афаманта. Оставалось несколько шажков, чтобы скрыться за пологом, но царь, словно очнувшись от сна, удивленно встряхнул оцепенение.

Что так скучно? Почему я не слышу пения и музыки? Эй, прислужники, еще вина - и никого не выпускать из дворца! Будем торжествовать - и я первый готов быть пьяней пьяного!

А за стенами ярилась буря. Ночное небо, всегда так ласково сиявшее жемчугом по темному бархату, мрачно бросало на землю белые градины вперемешку с дождем. Деревья клонились от яростных порывов ветра. Сучья потоньше и однолетние кустарники вырывало, корежило. Ливень сплошной стеной отбирал зрение: уже в двух шагах было не различить окружающее.

В дворцовой зале слуги подбросили в очаг поленьев. Сухие дрова сразу занялись, тут же взметнув веселый рой искр. Красные отблески замелькали по лицам. В красное окрасились и струи фонтана. Афамант, как зачарованный, не сводил глаз с розово-красных капель - так причудливо красил воду огонь.

Не к добру этот цвет,- шевельнулась тревожная мысль.

Но тут иное событие отвлекло Афаманта.

Павлидий, собака! Ты это куда? Я разве не приказал всем не покидать пиршественную залу? Или к тебе, думаешь, мои приказания не относятся?

Павлидий замер, пригвожденный к месту. Как натура творческая, поэт с легкостью флюгера чувствовал перепады настроения царя Афаманта. Внутренний голос сейчас подсказывал: лучше не спорить. Павлидий плюхнулся там же, где стоял.

Взгляд Афаманта стал мягче.

Да не пугайся, поэт! Просто я хотел бы послушать твои новые стихи, но, учти, из тех, что горлопанят мальчишки-разносчики на улицах и базаре! - лукаво ухмыльнулся Афамант.

Царю давно то один, то другой доносчики докладывали, что Афамант - не единственный поклонник таланта Павлидия. Мол, рифмоплет сочиняет и кое-что, для царских ушей не предназначенное.

К виршам, хоть по стилю они и были подобны царскому поэту, Павлидий отношения не имел. Однако побледнел при словах Афаманта смертельно. Мраморная белизна отняла жизненные краски от лица поэта. Руки его дрожали.

О, великий царь! - вскричал Павлидий.-- Не верь моим недоброжелателям! То мои враги и враги любого честного человека нашептали тебе клеветные слова!

Афамант приподнял бровь, откровенно забавляясь испугом приятеля.

Так ты, Павлидий, мало того что сочиняешь про меня всякие пакости, еще и уверен, что я глуп и наивен, словно новорожденное дитя? И готов поверить всему, что мне скажут?

Я совсем не то хотел сказать!-совсем смешался поэт.

Ты прав, старина Павлидий! - рассмеялся царь.- Я знаю, что ты искренне любишь и почитаешь своего властелина. А того уличного рифмоплета я уже и сам нашел. И не в обиду, Павлидий, мальчишка-юнец и впрямь кое в чем превзошел тебя, мой верный друг!

Павлидий встрепенулся при послених словах царя:

Да, великий царь! Вся моя жизнь, все мои помыслы и усилия направлены только на то, чтобы росла и ширилась в народе слава о тебе, о твоих добродетелях и достоинствах!

Хорошая, хорошая собака! - криво усмехнулся Афамант.

Он и сам с трудом себя понимал. Ну, к чему было дразнить старого жирного Павлидия? Но словно какой-то демон поселился внутри и заставлял злые мысли выплескивать злыми словами.

Сотрапезники лишь сильнее вжались в стены, стараясь, чтобы колючий взгляд Афаманта скользнул мимо, но никто не решался и вздохом возразить царю.

Близилась полночь, то время, когда к человеку приходят смутные мысли и тайные желания стремятся поглотить твое существо и повергнуть человека в бездну страхов и ужаса.

Эх, вы! -брезгливо поморщился Афамант.- Все вы - ничтожные черви, место которым на рудниках!

Гости Афаманта еще больше, если только это возможно, съежились: всем было ведомо, что царь может и не полениться утром осуществить угрозу, вскользь брошенную на ночном пиру. И не один, не двое, в слезах и кровавых разводах, стеная отправились туда, куда лишь высказанной вслух мыслью послал их великий царь.

Афаманта охватила ярость, один из тех приступов бессознательной ярости, когда единственным спасением от самого себя - это получать наслаждение, любуясь на муки ближнего.

Что, переполошились?--скрипнул зубами Афамант.- Все готовы залапать своими жирными руками! А оглянешься: ни единого человеческого лица - все морды какие-то!

У того мальчишки-поэта, хоть и злой язык, зато глаза честные! - и тут движение мысли изменило направление намерений Афаманта.

Вначале ему лишь хотелось в едком угаре лишь оскорбить эту жующую и жирующую за его счет пьянь - теперь фарс захотелось сменить трагедией.

Афамант приказал привести из темницы уличного поэта, меж тем наблюдая за переполошенными лицами собравшихся.

И недоумевал: что у него может быть общего с этими подобиями на человека.

Неужели и я столь никчемен и пуст, как пусты и равнодушны эти трусливые лица, обрюзгшие и тупые? - размышлял царь, пока исполнялось его приказание.

По мраморным плитам раздались приближающиеся шаги. В залу, подталкиваемый стражником, чуть ли не влетел худенький мальчишка-подросток. Споткнулся, зацепившись о чью-то протянутую ногу, но устоял, лишь качнувшись. Прищурился на свет из темноты.

Афамант с недоверием и удивлением рассматривал преступника. На вид парню было ровно столько, сколько нужно для того, чтобы научиться ловко мухлевать в цветные камешки.

Одежда, жалкая и изодранная, выдавала сына из имущей семьи.

А что это он такой поцарапанный? - полюбопытствовал Афамант, рассматривая преступника, в котором никак не мог углядеть причину, толкнувшую парня к противоречивым деяниям: ему б вначале брить подбородок, а тоже, шуточки-припевочки, оскорбляющие самого властелина.

Воин, отпихнув парня, выступив вперед:

Так сопротивлялся, как дикая кошка - вот и примяли чуток.

Царь приблизился к юному поэту. Провел ладонью по щеке. Юноша зло дернулся. Афамант прищурился, злая усмешка скользнула по губам:

Что ты, как лошадь, которую кусает овод?

А ты и есть кровосос! - исподлобья глянул юноша.

Короткий удар и хлюпнувший звук разбитого носа раздались почти одновременно. Афамант наотмашь хлестнул парня по лицу. Тот промолчал, лишь краем одежды утирая разбитый нос.

Афамант брезгливо оттер руку о край одеяния.

Так ты и в самом деле думаешь, что я какой-то мифический злодей из трагедии? - деланно хохотнул Афамант.

Парень промолчал, то ли наученный, но царю показалось, что чуть ли не презрение светится в глубине темных зрачков поэта-самоучки.

Я буду говорить с ним наедине! А вы,- обернулся царь к гостям,- будете меня ждать - даже если ждать придется неделю,- и сделал знак страже.

Тут же два дюжих и рослых воина выросли словно из-под земли, и встали по обе стороны дверей.

Царь двинулся по боковому проходу. Не услышав шагов за спиной, обернулся: юноша не стронулся с места, глядя насмешливо и со злостью.

Ты боишься меня? -уколол Афамант: кто-то, кто хотя б на словах не намерен во всем покорствовать великому царю, вызывал нездоровое любопытство, как дикийзверь, беснующийся в яме-ловушке.

Я никого не боюсь!- гордо вскинул голову юноша.

Тогда идем! - теперь Афамант был уверен: парень ни за что не отстанет.

Дворец Афаманта был открыт для каждого, кого сам царь пожелает видеть. В чем-в чем, а в скупости или негостеприимстве никто Афаманта не уличил бы. Но в глубине дворцовых покоев существовали помещения, о которых знал лишь один Афамант. Царь и юноша долго плутали по длинным и узким коридорам, скудно освещенным чадящими светильниками - в эту часть дворца редко кто заглядывал.

Внезапно Афамант толкнул юношу в сторону. Тот хотел сказать что-то дерзкое, но умолк, пораженный невиданным зрелищем.

Они находились в круглом, словно арена, зале. Своды были подобны дивно расписанной чаше. И сколь странны, столь и прекрасны были дивные рисунки с сюжетами, о которых человеческий разум не мог и помыслить.

Посреди залы, закутанная в ткань, возвышалась, скорее всего, статуя женщины. Легкое полотнище мягкими складками скрадывало очертания, но не могло спрятать пышности форм женщины-матери.

Перед статуей курился дымок, распространяя благовоние. Два грубо отесанных валуна лишь с натяжкой можно было принять за кресла. Валуны, с углублением в центре, отличались друг от друга тем, что на одном резко выделялся слой пыли - другой же был пылью припудрен лишь у подножия.

Что это? Алтарь? - юноша, чьей основной чертой была ребяческая непосредственность, позабыв всякую ненависть и движимый лишь любопытством, повернул голову к Афаманту.

И неожиданно для самого себя, Афамант ответил, сдергивая со статуи ткань:

То причина моей жестокости, так зло высмеянной в твоих, ты уж извини, и в самом деле дрянных стишках!

Но юноша уже не слышал, очарованный дивным видением. Статуя, выполненная неизвестным скульптором в полный рост, менее всего походила на мертвый камень. Юноша в ослеплении коснулся рукой женской кисти, кокетливо придерживающей край ткани, узкий лоскут которой служил женщине единственным одеянием, скорее обнажая, чем прикрывая прелестное тело. Афамант в стороне ревниво косился, но тут же успокоился, видя искренний восторг юноши.

Загадочен и удивителен человек! Тайная зала с невесть как застывшей в центре Нефелой - то была тайна Афаманта, о которой не знала на свете ни одна живая душа. Правда, как-то раз, когда Фрике, едва научившись говорить, спросил, где их мама, Афамант привел сюда близнецов. Но дети то ли были слишком малы, то ли странную силу источала статуя, а только дети переступили порог, как с ними, и мальчиком и его сестрой, сделались судороги, спазмами сжавшие горло,- более повторных попыток Афамант не предпринимал, в одиночестве проводя тут долгие часы, когда его приятели и друзья были уверены, что царь Афамант охотится в горах в одиночестве или отбыл по торговым делам.

Что-то словно подтолкнуло Афаманта, как он впервые лишь узрел юного поэта. Не тот ли мягкий огонь, что таится в зрачке, готовый вспыхнуть и пролить на окружающих божественный свет?

Хороша? -хмуро, пряча свою гордость, спросил Афамант.

- Она - прекрасна! - вскричал поэт, вкладывая в восклицание всю пылкость и жар восторженной юности.

Но кто она? Кто эта дивная женщина? - обернулся юноша, с нетерпением требуя взором ответа.

Это - та, из-за которой ты обозвал меня в виршах старым ослом, пытающимся поймать солнце в грязной луже, и поделом нахлебавшемуся мутной и грязной жижи!

Так то?..

Это Нефела, нимфа Нефела, моя жизнь и мое страдание!

Но кто тот таинственный мастер, что смог так ясно и четко передать каждую линию, каждую мельчайшую черточку? Надо его найти!

Зачем? - теперь уж удивился Афамант.

Юноша заторопился, глотая обрывки слов, словно

пытался разжевать горячую кашу:

Он ее ваял, так? Значит, он ее видел! А раз видел - душу из него вытрясти, но пусть рассказывает, где она! Нельзя, невозможно, чтобы такая красота была где-то, но не тут!

Афамант еще раз с сожалением позавидовал наивной молодости. А юноша, поддергивая одежды, уже позабыл, что он - преступник, что его ждет наказание - он готов был позабыть все и всяческие злодеяния алчных правителей, всех вместе взятых,- и мчаться на поиски случайно увиденной фантазии.

Что же ты, о царь? - уже на пороге обернулся поэт, сияя нетерпеливым взором.

Афамант тяжело опустился на менее пыльный валун.

Ничего не получится, юноша!

Отчего же?

Эта скульптура - плод моих рук, последнее и, пожалуй, единственное мое творение, за которое мне не бывает совестно!

Но тогда... тогда ты удивительный мастер, о царь! - юноша в восторге хлопнул себя по коленям.-

Как же тебе это удалось? И ты, наверное, счастлив был, когда закончил эту великолепную скульптуру?

Афамант нахмурился, в который раз думая о быстротечности лет и той каре небес, что средь людей именуется талантом.

Откуда юноше знать, что в творчестве нет ни радости, ни минуты просвета? Просто какая-то жестокая сила не дает уснуть, терзая, подталкивая, заставляя в поисках подходящего материала чуть ли не на язык пробовать глину для первых проб задуманного. Об увлечении царя знали многие, но только то, что Афамант готов выплатить любую сумму за действительно красивую вещь. Но было замечено, что после исчезновения жены, и эта страсть к коллекционированию пошла на убыль: Афамант не стал распространяться, что все его приобретения - туман в головы любопытствующих. Афамант почему-то скрывал, что все, им купленное,- это его работы. Но все же в словах удивления и восторга, которыми люди одаривали новое творение Афаманта,- он не мог не признать, что находит в лести чуточку гордости и радости.

Нефела отняла и эту радость царя. Ее статуя, выполненная Афамантом по памяти, была последним и единственно уцелевшим творением мастера. Афамант перестал быть скульптором, но, к несчастью, не хотел быть и царем.

Афамант стряхнул задумчивость, вспомнив о постороннем присутствии.

Так вот, поэт! Павлидий-стар. Он предан мне, но его мысли и чувства состарились. И рифмы его, хоть отточены, но не могут передать ничего, что способно надолго запасть в душу.

Ты хочешь? -в священном ужасе отступил юноша.

Да, я хочу, чтобы ты, увидав ту, что навеки похитила мое сердце, создал творение, достойное нимфы Нефелы!

Я это не сумею! Это не по силам земному человеку! -- взмолился юноша.

По силам! - возразил Афамант.- Если я сумел вынести бремя этой любви, ты должен суметь воплотить чувство в достойную форму.

И пусть на это мне понадобятся годы?

Да! - ответствовал царь.

Мальчик-поэт еще раз, но уже иным взором, взглянул на ослепительной красоты статую. Ему даже показалось, что статуя в чем-то изменилась, стала ближе и жизненней.

«А почему бы и нет?» - закралась крамольная мысль.

То, что обычным людям кажется сказкой, нелепым вымыслом, для поэта - реально. Им самим придуманный мир настолько осязаем, что поэт может даже поселиться в нем, довольствуясь редкими контактами с окружающими. Юноша вспомнил историю, в которую, впрочем, верил всегда.

О, Афамант! - воскликнул юноша.- А не попробовать ли вернуть нимфу?

О чем ты, несчастный? Разве можно поймать снежинку или заставить распуститься сорванный бутон?

Я не о том! Но можно попробовать сотворить двойника твоей нимфы! Вот слушай!

Афамант с надеждой внимал странному рассказу, не смея верить.

Было то в далекие времена,- начал поэт,- когда талант ценился не за те наслаждения, которые искусство мастера доставляет другим. Творение, вышедшее из-под резца художника-скульптора или песнь, придуманная поэтом,- искусство ценилось само по себе.

То-то бедняки и жили в голоде и нищете,- пробормотал про себя Афамант, усмотрев в словах юноши укор себе.

Но поэт продолжал:

И был среди мастеров великий талант. Имя ему - Пигмалион, и слава его разнеслась далеко, доходя до края земли.

Всем был счастлив Пигмалион. Друзей - в избытке. Веселые девушки всегда готовы одарить вниманием. А пустая похлебка - велика ли беда? Свои новые произведения Пигмалион придумывал сначала на холсте, углем набрасывая контуры будущей скульптуры. А потом лишь придавал плоскому рисунку объем.

Где же смысл: ведь полотно мастера само по себе - произведение?

Но Пигмалион так не думал,- возразил поэт.- Был летний вечер. В липовом аромате и блестках светлячков жизнь казалась удивительно сладкой. Пигмалион, после небольшой пирушки с приятелями, не совсем твердо держался на ногах. Но руки его не дрожали. Мастер, оставшись один, попытался набросать тот восторг, который порой охватывает человека без особых причин. Липа в цвету, редкие звезды, крупные и близкие. Ветерок, заплутавший в ветвях. Словом, Пигмалиону не хватало слов, чтобы выразить, как ему хорошо, и он попытался выплеснуть распиравшее его чувство в рисунке. Но рука почему-то не слушалась мастера, выводя непроизвольные линии...

Афамант поразился:

И мастер не бросил затею? Я, когда еще резец сам просился ко мне в руки, я с трепетом ловил миг вдохновения. Но никогда не принимался за работу, если не чувствовал должного настроя!

Но Пигмалиону было забавно смотреть, как его рука, его собственная рука взбунтовалась, и пробует жить собственной жизнью! Только представь, о великий царь, как забавно: твой язык говорит вовсе не то, что хотел бы выразить твой разум, а правая нога, в пику левой, старается идти в противоположную сторону.

Но человек не способен пережить подобное потрясение! Он утратит разум!

В том отличие художника от обычных людей: там, где в сердце иного поселится страх, для мастера это может стать источником творческого вдохновения!

Да ты никак споришь со мной? - возмутился Афамант.

Царь! Ты забыл: ты уже приговорил меня к смерти, так что не стоит запугивать меня более - я уже ничего не боюсь! - глаза поэта, освященные внутренним светом, горели восторгом и возбуждением. Он резко оборвал Афаманта: - Слушай же, царь, что стало с Пигмалионом!

Что же? Боги не отняли у него талант? Он вернул своим рукам уверенность?

О нет! История была куда удивительнее. Когда, дав руке волю, Пигмалион взглянул на окончательный рисунок, вот тут он испытал истинное потрясение. Перед ним был набросок женщины, нечеткий и неоконченный, но столь прекрасна была незнакомка, а мастер готов был поклясться, что средь людей никогда не встречалось подобной прелести и красоты, что Пигмалион со свойственной таланту опрометчивостью, тут же отдал свое сердце красавице. С этого дня никто не мог узнать веселого шутника и гуляку Пигмалиона. Запершись в своей мастерской, он никого не принимал, как друзья, озабоченные дивными переменами, не стремились проникнуть в мастерскую.

Я же говорил, что он сойдет с ума! - воскликнул Афамант, но он уже увлекся сказкой, и тут же заторопил поэта: -Так что же он делал в своей мастерской?

Он не делал - ваял! - возразил юноша, оскорбившись за мастера.- И его труд и талант были вознаграждены сторицей. Пигмалион, окончив скульптуру незнакомки, сам не смог поверить, что это его руки способны на такое. Казалось, стоит мастеру отвернуться, скульптура тут же оживает: то улыбнется уголком губ, то переступит с ноги на ногу. Пигмалион часами караулил мгновение, когда ветреница выдаст себя. Но безрезультатно. Днями, неделями всматривался Пигмалион в дивные черты своего творения, любуясь и печалясь одновременно.

И статуя была также хороша, как моя Нефела? - ревниво поджал губы царь.

Что ты, Афамант! Она была в тысячу раз прекраснее!

Ты...- захлебнулся возмущением царь.- Вон отсюда!

Если властодержец способен снисходительно относиться к нелюбви черни, то редкий художник способен принять непризнание своего таланта. Афамант не был исключением. Слова наглого мальчишки привели мастера в бешенство. Он ухватил паренька за одежды и, пиная по дороге, вытолкал из тайной залы, тут же повернув в двери запор.

Великий царь! - попробовал поэт воззвать к благоразумию.

Но оскорбленный художник смотрел зло и непримиримо.

Что ты вообще понимаешь в искусстве, щенок!

Дослушай, мой господин!

Я уже услыхал все, что хотел!-огрызнулся Афамант.- Я, сам спрашиваю себя: почему, открыл тебе тайну своей души, а ты осмелился надсмеяться надо мной, рассказав, что поделка, пригрезившаяся пьянчужке, лучше, чем те страдания, слезы и кровь, которые я вложил в свою Нефелу! У тебя есть ли совесть после этого, негодный?!

О, Афамант! Ты торопишься с суждениями! - ответствовал поэт.- Я ведь не сказал, почему статуя Пигмалиона лучше и прекраснее твоей!

Почему же? Мастер угробил на свою поделку больше мрамора или подкрасил девице щечки свекольным соком?

Нет, творение Пигмалиона, его Галатея ожила!

Афамант замер, пригвожденный к месту. Ударь у

его ног молния, сам Зевс Громовержец прокатись по дворцу в золотой колеснице - ничто б так не поразило Афаманта, как сказанное поэтом слово.

Ожила?! Повтори, не обманывает ли меня слух!

Да, великий царь, мастер своей любовью сумел вдохнуть искру жизни в свое творение! И, раз он сумел сотворить это чудо, то я готов отдать Нефеле свою жизнь, лишь бы не соком, а румянцем жизни зарозовели ее щеки!

Царь не мог поверить своим раздвоенным чувствам.

Идем!-заторопил Афамант.- Попробуем тотчас!

Нет, царь! - остановил поэт.- Любовь не терпит соперничества, а сейчас твое сердце полно иными чувствами: удивлением, потрясением, нездоровым азартом и любопытством! В этой смеси нет места всепоглощающей любви! Ты придешь сюда, когда твои помыслы будут чисты и направлены только к ней, к нимфе Нефеле!

Афамант задумался, сколько правды в словах мальчишки. Но, как ни пристально вглядывался царь в свои помыслы, поэт был прав!

Ну, что ж,- со вздохом проронил Афамант,- теперь вернемся к пирующим!

А как со мной? - напомнил поэт, шествуя следом за углубившимся в надежды Афамантом.

Что - ты?

Но ведь глашатай сегодня с городской башни должен будет объявить о моей казни, как преступника, покусившегося на достоинство царя! - напомнил юноша.

Везде измена! - покачал головой Афамант.- Скажи, на милость, к чему тебе было распевать эти вздорные стишки о моей жестокости? Видел бы ты меня в молодости - тогда я и впрямь не часто думал о ценности чужой жизни!

Теперь же я лишь позволяю событиям идти своим чередом!

Так все же? - не отставал поэт.

Они прошли уже большую часть лабиринта дворцовых коридоров. Из пиршественной залы до них долетали взвизги смеха и голосов.

Да не трясись ты так за свою шкуру - она не многого стоит! - с досадой ответствовал Афамант.-

Не бойся: я придумаю тебе должность при дворе! Но помни...

Тут Афамант умолк, насторожившись.

Что там такое может быть? - пробормотал про себя.

Если слух не обманывал, его гости вовсю потешались, что никак не входило в расчеты Афаманта. Он-то надеялся: стоит ему покинуть какое-либо место, жизнь там замирает, останавливается. Оказывается, события имеют неприятное свойство идти своим чередом, не считаясь с нашим существованием.

Тише!-обернулся царь к поэту.- Стоит посмотреть, чем это развлекаются мои сотрапезники! Тем более, я слышу, иль мне то кажется, женский голос!

Они тихонько подступили к самой зале. Афамант чуть отдернул полог, отделявший залу от прочих помещений.

Что? Что там? - юноша из-за плеча пытался рассмотреть происходящее.

Но они видели лишь плотно сомкнутые мужские спины, что кольцом охватывали нечто, находящееся в центре круга.

Приветствую вас! - выступил царь.

Его гости испуганно обернулись. Некоторые под шумок захотели исчезнуть. Другие потупились, не зная в каком настроении царь Афамант.

Всем было ведомо, что с тех пор, как исчезла царица, ни одна женщина не смела без позволения Афаманта ступить и рядом с дворцом. Афаманту в шелесте женских одежд, перестуке драгоценностей и украшений все время мерещилась его утраченная возлюбленная.

Вы все бы прокусили себе языки? - ехидно поинтересовался Афамант.

Ну и рожи! - подхватил поэт, которому молчать, пожалуй, было куда более горшим наказанием, чем обещанные кары и муки.

Что до Афаманта, он мрачнел с каждой секундой.

Что это? Кто позволил впускать? - процедил царь, наконец, рассмотрев причину всеобщего оживления.

Я спрашиваю: как попала сюда эта женщина? - холодом обдал голос царя.

Впрочем, существо, робко озирающееся, в рваной и измазанной одежде, мало походило на определение Афаманта. Девушка, скорее, была похожа на перепуганную лань-подранка. Мука и страдания были написаны на усталом лице.

В сердце Афаманта шевельнулось что-то, похожее на жалость. И он уже мягче обратился к незнакомке:

Кто ты, несчастное дитя? Какие силы привели тебя именно туда, где не любят присутствия женщин?

Девушка подняла глаза. Голос ее был тих и слаб.

Лишь беды, выпавшие мне, принудили меня бежать из родных земель, из моего города!

Афамант указал на постеленную на полу шкуру:

Сядь ближе к огню и выпей вина! Тебе надо согреться прежде, чем мы услышим твой рассказ!

Незнакомка с облегчением опустилась на предложенное место. Отпила глоток из чьих-то услужливых рук, протянувших ей наполненную чашу. От еды отказалась. Теперь, когда живительное тепло разлилось по жилам, румянец слабо окрасил щеки, вернулись аромат и розовость губ. Но она медлила.

Ино колебалась между правдой и вымыслом. Правда была уж слишком похожа на ложь. Кто поверит, что Ино - царевна, вот так, обтрепанная, простоволосая, исхудавшая за долгие дни пути по тайным тропам. Пред глазами девушки воочию вставал разоренный варварами ее родной город. В ушах раздавался предсмертный крик отца и родных. Никого не пощадили из царской семьи нападавшие. Лишь Ино удалось, переодевшись в простое платье, с ночью выскользнуть через городские ворота, рыдая над поднимавшимся над городом смрадным дымом. Леса, горы, луга служили царевне приютом. Небо было ей кровом. Ручьи и родники дарили Ино прохладой. Казалось, боги заботятся о несчастной сироте. Но так было вначале.

Лишь случай уберег Ино от гибели, когда, застигнутая грозой, царевна попыталась спрятаться в чужом саду. Откуда ей было знать, что безрассудно искать тепла во дворце Афаманта? Но выбора не было: Ино раздвинула ветви кустарников, окружавших сад. Густая листва многолетнего дерева спасала от прямых струй дождя, но была слабой защитой от ветра и холода.

Будь что будет! - отчаялась девушка, обратя к небесам свои молитвы.

Двинуться дальше у нее не было сил.

Я лучше погибну тут, чем сносить и дальше муки и страдания! И пусть Смерть станет моей спутницей - все лучше, чем одинокое бродяжничество без надежд и приюта! - так, замерзая, думала Ино.

И сладкие видения посетили умирающую. Казалось девушке, что она по-прежнему живет во дворце. Отец балует ее. Братья наперебой стараются позабавить. Мать лелеет свое сокровище.

А во дворце готовятся к свадебному пиру. Ино немного дрожит, но счастливо улыбается, слыша приветственные крики народа, благославляющие ее будущее счастье.

И вдруг прямо с небес слетает к царевне бог. Золотом сияет его венец, так что больно смотреть. Но божество уже рядом. Он тянет к Ино руки, ласково улыбается, говорит что-то, но трудно разобрать. Ино жмурится от золотого свечения. Жмурится - и просыпается, поднятая с земли чьей-то грубой рукой. И ее трясут, растирают, пытаются поставить на непослушные ноги.

Ишь, что за пташка залетела в царский дворец! - хохочет писклявый голос, которому вторит бас.

Чья ты будешь? - пытается растормошить полу- замерзшую девушку третий, больно теребя обледеневшее тело.

Оставьте! - пытается выдавить Ино онемевшими губами, но язык непослушен. А Ино хочется сказать, чтобы ее оставили в покое, что ей было так хорошо и уютно и что она хочет, чтобы тот сон вернулся.

Дальнейшее девушка припоминала с трудом. Казалось, она сквозь полубред пыталась втолковать, что она - высокорожденная, царевна. Но ернический хохот был ей ответом. И вот теперь, когда Ино пришла в себя, отогревшись, кто-то, видимо, главный среди пирующих, нетерпеливо щурится, ждет ответа.

Ино решила молчать о правде, наспех припомнив рассказ одной из своих невольниц. Ждать ли милости чужеземной царевне среди чужих? Силы иссякли у Ино: если судьба готовит ей новые испытания, если позор ждет впереди несчастную сироту, за которую некому заступиться в целом мире, пусть невзгоды падут на бедную, никому неведомую рабыню, а царевна Ино пусть погибнет с семьей в своем дворце.

Так ты что-нибудь скажешь? - насупился Афамант: жалость улетучивалась из сердца царя одновременно с тем, как глаз отмечал все новые детали в незнакомке. Дешевое одеяние, никаких украшений. Пришла одна, без спутников и провожатых.

Афамант не охотился на чужих беглых рабов, считая это пустой тратой времени, когда можно на место сбежавшего купить десяток новых. Правда, на теле девушки не было видно клейма ее хозяина. Но и Афамайт часто отказывался портить нежную кожу рабынь раскаленным железом, оставляющим некрасивые шрамы.;

Ино собралась с духом. Окружающие устроились в преддверии развлечения слушать предложенный им рассказ. Никто не прерывал, пока девушка говорила. Лишь юный поэт время от времени горестными восклицаниями выражал свое сочувствие рассказчице.

Надо сказать,- так начала Ино,- что я была единственной дочерью в семье удачливого торговца, что водным путем доставлял в наш город чужеземные товары, торгуя с выгодой для себя и доставляя удовольствие покупателям. Мать, рано располневшая женщина, редко появлялась из внутренних покоев, целыми днями жуя сладости и запивая сладким виноградным соком. Отец часто отлучался. Подруг у меня было немного, да и те, подрастая, торопились сменить подружку на милого сердцу дружка. Так и протекали мои дни, пока как-то вечером у нашего дома не остановился юный кудрявый парень. Он озирался, о чем-то расспрашивал прохожих. Но те в ответ лишь пожимали плечами. Я наблюдала, невидимая с улицы, из увитой густым плющом беседки, и заинтересованная. Тут, на нашей улице редко увидишь незнакомое лицо. А юношу я видела впервые. Вначале я решила, что он приезжий, разыскивает знакомых или родных. И уже хотела выйти ему навстречу: парень совсем отчаялся, стоял растерянно посреди дороги. А погонщики ослов, вынужденные его объезжать, ругали парня на чем свет стоит.

Но он сам, видно, решившись, направился прямо к нашей калитке.

Тут уж я не смогла оставаться на месте. Да и кто б смог? Отец вновь ушел в море за товаром. Мать, как обычно, дремала. Слуги, пользуясь моей добротой, разбрелись по знакомым - рабы ведь тоже нуждаются в отдыхе и развлечениях. Ну, я их и отпустила.

Незнакомец! - так обратилась я к юноше.- Что за нужда привела тебя? И не хочешь ли ты спросить чей-то дом или разузнать о здешних жителях.

Юноша в ответ рассмеялся: невозможно было не ответить на его светлую улыбку.

Нет, прекрасная! Я никого не ищу и ничего не хочу, кроме того, чтобы всегда видеть тебя!

Тут я смутилась, попытавшись спрятаться в доме: виданное ли дело стоять и выслушивать такие стыдные речи?

Но юноша, мне показалось, смутился еще больше меня. Густой румянец залил его щеки, которые он, видно, только-только научился брить. По обыкновению всех мужчин, он еще не научился за цинизмом сладких речей прятать истинные намерения.

Я остановилась на пороге дома, обратилась к нему поласковей:

Что же за дело у тебя ко мне?

Нет, прекрасная,- откровенно ответствовал юноша, еще больше расположив мое сердце.- Я ищу твоего отца: мой господин, славный правитель нашего царства, хочет сделать ему заказ!

Ах,- расстроилась я,- ведь отец ушел с караваном судов еще с вечера! Вот несчастье!

Нет, душа моя! Разве наша случайная встреча - это ли не радость? Подумать только, как бы я жил, если б твой отец был дома, и он, а не ты, чарующая, встретился мне!

Но,- возразила я, сама не заметив, что прониклась заботами юноши, даже имени которого не знала,- какой же ответ ты принесешь теперь повелителю - отец вернется не раньше, чем через две недели! И не раньше, чем через месяц отправится в новый путь.

А,- беспечно махнул юноша рукой,- найдется еще кто-нибудь, кому охота подзаработать!

И тут же вновь оживился:

Так две недели, моя душа, ты осталась одна?

Нет, с маменькой! - возразила я.

Так где же она?

Ты хочешь ее увидеть? -тут же сомнение закралось в мое сердце: может, юноша расточает мед и патоку, а сам лишь и думает, кому бы поручить заказ правителя.

О, радость моя,- успокоил его ответ,- я как раз хотел бы, чтобы ты была сиротой. И я стал для тебя единственной опорой и защитой!

От таких слов душа моя растаяла, как воск под солнцем. Я не думала, прилично ли молодой девушке вот так откровенно стоять рядом с незнакомым парнем. И не беспокоилась, что подумают соседки, чьи любопытные головы уже несколько раз высовывались с соседних дворов, чтобы полюбоваться на дармовое развлечение. А юноша продолжал называть меня самыми чудесными словами, которые только придумали люди.

Роза! Голубка! Родничок мой, что журчит между скал!

Так называл меня юноша, а я, как завороженная, внимала его речам. И, казалось, нет девушки, счастливей меня.

Но радость всегда коротка. Мой возлюбленный должен был возвращаться во дворец к правителю, у которого состоял на службе.

Слезы меж воли навернулись на глаза - так жаль мне было больше не видеть юношу, хоть он и обещался вернуться, как стемнеет. Да, видно, и ему горе горше смерти было уйти со двора.

Его глаза молили о чем-то, о чем я не могла догадаться, пока уста юноши робко не произнесли:

Любовь моя! Мое торжество будет не полным, если я не сумею упросить у тебя поцелуй!

Но,- растерялась я,- нас могут увидеть?

А вот и проверим!

С этими словами юноша склонил ко мне свое лицо, и жадные губы коснулись моих губ. Не успели мы насладиться сладким дыханьем друг друга, как что-то или кто-то дернул меня, отрывая от любимого, за косы. Я в страхе обернулась: то был мой отец!

Негодница! - вскричал он, в ярости потрясая кулаками.- Так ли ты блюдешь мою честь, целуясь с мальчишками?

Я - не мальчишка,- попытался встрять юноша.

Но отлетел от толчка в грудь, которым его наградил

мой отец, человек, надо сказать, дородный и плотного телосложения.

Он еще и протестует! - вконец разозлился отец.

На шум, колыхая телесами, вышла мать. Замерла,

удивленно взирая на отца:

Что случилось? И как получилось, что ты так скоро вернулся? Неужто еще в пути попался тебе простофиля, которому ты сплавил товар? - засыпала мать отца вопросами, не давая тому в ответ открыть рот.

Я же более всего беспокоилась за юношу, краем глаза наблюдая, как он под шумок пробирается к полуотворенной калитке.

Отец, видно, выпустив пар, обессиленно опустился на ступеньку, запустив пятерню в свои всклоченные волосы.

Моя мать умела молчать лишь тогда, когда пережевывала пищу. Но тут ни горсти фиников, ни кисти сухого винограда у нее не было. А потому она накинулась на отца с упреками:

Видано ли дело! - начала мать.- Ни товара, ни денег - поверю, что на тебя напали разбойники! Но ограбить судно - дело пяти минут. Где ж ты, старый разбойник, шатался всю ночь?

А ты откуда знаешь, что на караван напали морские пираты? -оторопел от удивления отец.

Мать презрительно пожала плечами:

Какой бы я была женщиной, если б последней, вслед за мужчинами, узнавала новости?

Что ответить, отец не нашелся, а потому, случайно столкнувшись с моим взглядом накинулся на меня желая, впрочем, отвлечь мать от скользкой темы о проведенной где-то ночи. Но я тоже поражалась матери: видимо, еще вечером, стоило судну отчалить от берега, мать узнала дурные вести - и ни словом не обмолвилась. Я подумала: а смогла бы я, ведая такой тайной, удержать язык за зубами? Не поручусь!

Так у меня для тебя тоже есть новость, женушка! - ехидно сощурился отец.- Знаешь ли, что я застал твою ненаглядную дочурку в объятиях какого-то молодого негодяя, который,- эти слова были обращены ко мне, чтоб уколоть больнее,- смылся, как только меня увидел? - торжествующе закончил отец тираду.

Но хотела бы я увидеть женщину, более потрясающую, нежели моя мать. Она недвусмысленно выдула сквозь сжатые трубочкой губы воздух:

Фу! Тоже мне новость! Это Плавий, племянник нашего правителя. Трогательный дядя не хочет допустить, чтобы его племянник вырос ни к чему не приспособленным лоботрясом - вот и гоняет мальчишку по городу с мелкими поручениями. А тому, по молодости и глупости, приспичило влюбиться в нашу дочь! И что ж зазорного, если девушка поощрила будущего наследника нашего правителя - своих-то детей у царя нет!

Тут уж и отец, и я приросли к месту, как пораженные молнией. Отец сбавил тон, глядя на кусты, в которые забился незадачливый мой ухажер почти с отеческой нежностью, вероятно, представляя тот день, когда он войдет во дворец отцом жены царя!

Клянусь Олимпом! - воскликнул отец.- Вот уж никогда не думал, что моя дочь может приглянуться такой высокорожденной особе!

Тут из зарослей, услышав, сколь высоко ценит его мой отец, вылез юноша, прятавшийся там в ожидании развязки...

В этом месте повествования поэт, подпрыгивавший от нетерпения, не выдержал:

Но, незнакомка,- воскликнул юноша.- Неужели и после такого трусливого поведения, недостойного и беспородной шавки, твое сердце не отвернулось от этого мерзавца, который готов был, спасая свою шкуру, бросить тебя на произвол судьбы и разъяренных родителей? !

Царь хотел, было, взглядом заставить поэта помолчать, но девушка уже отвечала.

О, добрый юноша! Я вижу, ты не совсем понимаешь обычаев нашей земли! Дело в том, что девушка, пока не связана узами брака, может как ей угодно распоряжаться собой: никто не станет стеснять ее свободу до тех пор, пока ее поведение соотносится с местными понятиями и обычаями. В то же время, отец, брат или близкий родственник могут безнаказанно заколоть незнакомца, в неподобающем месте заговорившего с девушкой - и законы простят убийство. Женщина - вода! Попробуй удержи! Мужчина - металл, негоже ему поддаваться женским чарам! Потому и юноша, что мне приглянулся, за меня опасался не более, чем если б мы и вообще бы оставались одни. А вот ему, в случае гнева моего отца, смерти избежать вряд ли: считается, тем лучше и прекраснее девушка, чем больше обожателей до ее свадьбы прибьет на смерть ее семья. А мой отец мог похвастать лишь двоими, что, бесспорно, сказалось бы на сумме выкупа, который обязан уплатить благородный жених родителям невесты.

Поэт пробурчал что-то невразумительное. Что-то, как всем показалось, о глупцах и их глупых законах.

Ино же, по молчаливому знаку царя Афаманта, продолжила хитросплетения повествования.

Итак, юноша,- говорила Ино,- тут же признался в своей любви ко мне. И получил согласие родителей. Счастье мое было бесконечно.

Клянусь великими богами Олимпа,- сказал мой суженый,- что всегда и везде быть нам вместе! Буду любить тебя, как не любили доселе ни одну женщину на земле! И, какие бы испытания не выпали на нашу долю, в единении мы отыщем силы противостоять всему, что пошлют нам боги!

Я, ослепленная радостью, не обратила внимания на его последние слова. Да, и какая девушка поверит, что, кроме любимого и ее чувства к нему, в мире есть что-то, достойное внимания. О, как слепа я была тогда! - Ино скорбно покачала головой.

Были сказаны все слова, соблюдены все формальности. С утра до ночи правитель посылал в наш дом щедрые и богатые подарки. Все только дивились его вниманию, которым правитель опекал будущих супругов. Наконец, настал день моей свадьбы.

Мы шли рука об руку к храму, где небеса соединят нас навеки.

Я, пунцовея, ловила быстрый шепот толпы:

Прекрасная пара! Как они превосходно подходят друг к другу!

А мой возлюбленный, наклоняясь, шептал мне на ухо:

Бутон моей души! Цветок мой! Еще немного: мы навеки соединимся в вечном союзе пред землей и небесами!

О, как томительно ожидание,- отвечала я с таким же пылом и восторгом, которые, я видела, сжигают моего жениха, заставляя ускорять шаги. Мы бы бежали к храму, не шипи моя мать позади:

Хоть людей, бесстыдники, постесняйтесь! Вам еще долгие годы бегать друг за дружкой, а народ желает вволю насладиться свадебной процессией.

Мой нареченный лишь усмехался, но не забывал бросать в толпу горсть мелких денег, время от времени восклицая:

Ни один не останется в стороне от моей радости! Пусть сегодня все напьются за наше здоровье!

Благополучного потомства! - кричала толпа, повергая меня в краску.- Дюжину деток!

Нам оставалось лишь подняться на ступени храма, как, словно черный смерч, влетели на городскую площадь всадники.

Мгновенно празднество сменилось страхом. Народ, топча и опрокидывая слабейших, бросился врассыпную. А всадники бросали в толпу длинные прочные веревки, арканя людей, как баранов.

Я не знала, на каком свете моя душа, так поразил ужас все мое существо. Мой возлюбленный заслонил меня, простирая руки к спешившемуся с коня всаднику. О, как ужасен был его вид, как смрадно было дыхание, когда разбойник открыл рот.

Говорил он так, словно греческий был ему чужим языком или, к примеру, как человек, лишившийся всех зубов.

Что тебе надо, злодей?-смело сказал мой жених, с презрением глядя на возвышающуюся над ним груду костей и мяса.

Да, вот! Прослышали мы в наших лесах, что правитель женит племянника! Как же можно было не пожаловать на свадьбу? - насмешливо ответил злодей.

Судя по тому, что прочие занялись грабежами и поджогами, пред нами стоял атаман разбойничьей шайки. Слухи вокруг неожиданных нападений на мирных жителей и торговые караваны, эти слухи давно висели в воздухе. Но никто б не подумал, что шайка голодранцев рискнет заявиться в вооруженный лучшими воинами царства город.

Так это твоя невеста? - заинтересованно прищурился разбойник, оглядывая меня с головы до ног.

А тебе что за дело?

Злодей коротко хохотнул, поигрывая кинжалом. Металл сверкнул. Мне показалось, что сердце мое сейчас разорвется от ужаса. Но разбойник тут же спрятал оружие.

Ты, племянник правителя, выбрал лучшее, что есть в этом городе! Мы собирались лишь забрать кое-какие свадебные подарки, среди которых, как поговаривают, немало драгоценных безделушек. Ведь влюбленные должны быть счастливы своей любовью - зачем же обременять их жизнь всяким хламом? Но теперь, когда А вижу эту девушку, я понял, что прогадал. Все сокровища не сравнятся с ослепительной ее красотой.

Что ты хочешь этим сказать? -выкрикнул мой жених, пятясь под напором наступающего разбойника, пока дальше отступать было некуда. Его спина уперлась в непроходимую стену.

По-моему, будущему правителю нет резона держать при себе такое сокровище,- невозмутимо пояснил атаман.- Тут возможны два варианта - и оба не из лучших. Или ты полностью посвятишь свою жизнь этой женщине, и тогда царство придет в упадок, или ты посвятишь себя делам государства - а жена зачахнет, не получая заботы и ласки, ее достойной!

Мы любим друг друга! - тут я вмешалась, ибо мой жених, прижатый грудью разбойника, уж начал хрипеть и задыхаться от недостатка воздуха, что должен поступать в легкие. И я даже попыталась оторвать эту образину от бедного моего возлюбленного. Но его ответные слова, когда дыхание вернулось к нему, меня пронзили насквозь.

Да бери ты ее хоть сейчас! - так воскликнул мой жених, чуть не ставший мужем.

Так, значит, ты больше не любишь ее?

А кто сказал, что я вообще был влюблен? - так, оправившись, ответствовал негодяй.

Я зарыдала, пряча рукавом глаза от стыда. А мой неверный возлюбленный охотно рассказал, что он со своим дяденькой порядком устали от древних обычаев, что дошли из глубокой старины, когда жизнь была трудна и опасна. Женщин было мало, и они ценились куда дороже мужчин. Но теперь времена иные, а все ж ты не можешь попользоваться ласками красотки без того, чтобы родня не проломила тебе, в случае чего, голову. Вот они и решили: как приглянулась девица - тащить ее к алтарю. А после ночи или недели, придравшись к пустяку,- и прочь из дома. Ведь на жен старинные законы не распространяются. Значит, ничего нет худого в том, чтобы придумать новые.

Раскрыв обман, невольной жертвой которого я должна была стать, я боле не могла видеть ни своего предавшего меня возлюбленного, ни этот город, позволяющий такие мерзости.

Я сама, да,- тут Ино встала, гордо обведя собравшихся горячим взором,- я сама попросилась к разбойникам.

И что - они взяли тебя, женщина, наверное, сразу выбрав атаманом? - с насмешкой, никому не понятной, усмехнулся Афамант.

Нет, но хоть жизнь разбойников груба, проста и неприхотлива, их оружие - честное оружие. Да, на их руках порой остается кровь, но слова их выражают лишь то, что значат!

Афамант зааплодировал, чуть касаясь кончиками пальцев одной руки другой:

Прекрасно! Я давно не слыхал ничего подобного! - проговорил великий царь. И нахмурился, созерцая потолок над головой, что-то подсчитывал, шевелил губами, а потом откровенно рассмеялся: - Я не слышал этого ровно семь лет, с тех пор, как купил на базаре рабыню Инару, которая досталась мне не за малую цену! Правда, ее рассказ закончился более печально: разбойники, отчаявшись раздобыть срочно денег на выпивку, продали ее торговцу рабами!

О, моя Инара! - вырвалось у Ино.- А я так скучала о ее рассказах!

Вот ты и выдала себя, царевна Ино! - рассмеялся Афамант,- ибо Инара рассказала мне не только о своих любовниках и разбойниках, еще больше она рассказала о своей госпоже царевне Ино, которую рабыня бросила, сбежав, лишь потому, что женщины, что сучки,- готовы бежать за любым мужчиной, который лишь поманит глупую прелестницу.

Ино смутилась разоблачением. Но тут же пришла в себя и прямо посмотрела в глаза царю:

И что с того, что моя тайна перестала быть тайной? Ты слушал рабыню - послушай же теперь царевну! - гордо вскинула голову Ино.- Теперь я тоже, кажется, знаю, кто ты!

Я - царь Афамант! - опередил он девушку.

Великий и могущественный!

Блистательный и ослепляющий!

Самый благородный, чьи достоинства выше Олимпа!

Присутствующие, как положено, когда царь говорит о себе, тут же подхватили поток восхвалений. Считалось, что царю достаточно назвать свое имя - о его достоинствах обязаны говорить остальные. Но Ино, не знакомая с обычаем, лишь с удивлением поворачивала голову то в одну, то в другую сторону. Ей казалось, что она - на восточном базаре, где алчные торговцы наперебой предлагают товар - было б чем заплатить.

О, великий и ослепительный! - промолвила Ино, когда каскад восторженных эпитетов Афаманту иссяк.- Если все, сказанное о тебе,- правда, то, скажи на милость, как это ты еще удерживаешься ступнями на полу?

А что? - насторожился Афамант, не чуя подвоха.

Да при таких-то добродетелях ты должен брезговать дышать с простыми смертными одним воздухом! - отрезала Ино.

И, чуть ли не впервые после исчезновения Нефелы, Афамант от души расхохотался.

Нет, что ни говори, а куда нимфам до язычка земной красотки!

И Ино осталась во дворце: вначале гостьей. Потом повелительницей и царицей.

Но не смогла стать матерью детям от первого брака Ино и замыслила погубить их. Это она подкупила орхоменянок, чтобы те иссушили семена для посевов, она подкупила послов, отправленных царем за пророчеством в Священные Дельфы, чтобы выспросить оракула в храме Аполлона о причине голода.

Лживыми устами заговорили посланцы царя.

Прорицательница-пифия,- говорили они Афаманту,- сказала: принеси богам в жертву под священным деревом предков твоих - сына твоего Фрикса, тем сможешь спасти ты народ свой от голода и умерщвления.

Все было готово для жертвоприношения.

Сейчас юный Фрике, казалось, совершал молитву, ибо с обращенным к Венере и залитым ее светом лицом, прижав к бокам локти, подняв к небу руки ладонями вверх и слегка раскачиваясь, вполголоса нараспев произносил он одними губами не то слова, не то просто звуки...

Прощайте. Смерть нависла надо мной, смерть нависла над вами... Мои минуты сочтены... Ваши дни сочтены... Моя звезда... вот она... Венера... Это, должно быть, та самая Дева в лиловом, молва о которой давно уже ходит по свету...

Злой рок привел вас прилепиться к ней сердцем! Случалось даже, что она выпивала всю кровь из человека, доводила до смерти...

Что бы там ни было, а женщину эту непременно убейте... Моя звезда... Венера... открыла мне ее имя...

Это - дочь Кадма - Ино...

Нож жреца был уже занесен над юным Фриксом, но вдруг неверные чары лунной ночи рассыпались живым голубоватым пламенем.

Неподалеку от зенита, чуть юго-восточнее, горел Нергал, приносящий чуму и смерть, которого мы называем Марсом. Но Сатурн, любящий постоянство и справедливость, поднялся над горизонтом раньше, чем он, и блистал южнее, в полуденном круге. Клонясь к западу красной звездой главного своего светоча, красовался знакомыми глазу очертаниями Орион, тоже перепоясанный и вооруженный на славу ловец.

Регул в созвездии Льва посылал привет из зенита, к которому уже поднялась воловья упряжка Колесницы, это был златорунный овен, дар бога Гермеса. Его, овна, послала мать Фрикса, богиня Нефела, чтобы спасти своего сына Фрикса и младшую дочь Геллу, приготовленных в эту тихую звездную ночь на заклание.

Арктур Волопаса стоял еще низко на северо-востоке, а желтое светило Козы с созвездием Возничего село уже в вечерне-полуночной стороне. Но всех прекраснее, ярче всех предвестников спасения была Венера, идущая за Солнцем царица, низко на западе.

Она серебрилась, испускала улетучивающиеся лучи, сверкала вспышками, и продолговатое пламя, подобно острию копья, словно бы устремлялось из нее вверх. Уносил златорунный овен Фрикса и Геллу далеко на север.

Три дня пути. Три дня пути несется овен. Выше гор. Вот и море.

Мне страшно, Фрике,- кричит маленькая Гелла,- я не могу удержаться... Ветер хлещет меня со всех сторон, внизу шумят волны, они разинули свои огромные рты, вот-вот проглотят нас, Фрике, держи меня, мне страшно!

Сейчас я помогу тебе,- Фрике срывает с себя шелковый пояс, хочет привязать им Геллу покрепче к овну.

Гелла зажмуривает глаза, протягивает к нему руки. Несется над морем овен. Испугалась Гелла, выпустила из рук край шелкового пояса, связывающего ее с братом, и упала вниз, в пучину морскую.

Три дня пути несется златорунный овен. Солнце садилось у него за спиной в бледное марево, и слитная тень всадника, плывшая по морю, вытянулась в длину,- итак, однажды, на исходе дня, отупело качаясь в седле, между двумя холмами спустился овен, в далекой Колхиде, где правил сын бога Гелиоса, волшебник Эет.

Чудо господне! - воскликнул Фрике.- Значит, я на месте! После стольких дней пути! Просто не верится!

И он спросил Эета, знает ли он и его приближенные, отца его Афаманта, сына бога ветра Эола...

Они отлично его знали. Они давно ждали златорунного овна.

Затем Фрике рассказал волшебнику Эету и дочери его Халкеопе о гибели сестры своей, Геллы.

Так он вошел в дом Эета. Говорил с рабами он наставительно и как человек, стоящий выше их, хотя и называл их «друзьями».

Морская вода закалила и взбодрила его тело и душу, и он чувствовал свое превосходство над остальными. Эет воспитал Фрикса и женил на дочери своей Хал- кеопе.

Когда же золотого овна, спасшего Фрикса, должны были принести в жертву тучегонителю Зевсу, Фрике невольно вспомнил ту самую удивительную, напоенную звездами, ночь, когда над ним был занесен клинок жреца.

Постой, милая Халкеопа,- произнес он.

Да, Фрике. Что с тобой? Ты плачешь?

Царица моя, когда-то я высадился у твоих берегов... Добрый Эет приютил меня, воспитал, ты подарила мне свою любовь... Я рассказал тебе все, не думая, кто ты... Но я не сказал главного...

Милый мой, настолько это серьезно?

Ну, что ж...- Фрике зажмурил глаза, по его лицу текли слезы,- после второго новолуния, ко мне явились эринии. Они сказали мне, что будут преследовать меня до тех пор, пока я не отомщу за обиду, нанесенную мне Ино, женой отца нашего, Афаманта, дочерью Кадма... Пока я не отомщу за смерть сестры своей, Геллы, которую не смог спасти. Ее навечно поглотили волны морские... До тех пор будет являться мне ночью дева в лиловом, искать моей крови, слышишь, Халкеопа?

Я должен был сказать тебе это. Еще в тот миг, когда вместо златорунного овна мог быть принесен в жертву я, в далекой Беотии, открылась мне моя судьба, звезда моего отмщения... это она посылает своих слуг - эриний, чтобы они гнали меня до тех пор, пока я или не убью Ино, или не погибну сам, как сестра моя Гелла. Вот все, что хотел сказать тебе, царица.

Пастухи и рабы, стоящие поодаль, молчали, держали в стороне своих детей. Казалось, что они глядели в пустоту, ища какие-то зерна.

Дочь Зета смотрела прямо на него, держа одну руку у лба и сжав другой нож, приготовленный для жертвоприношения овна.

Послушай,- сказала она, наконец, после долгого молчания, в котором, казалось, была заключена вся любовь, вся кроткость и тишина ночи,- послушай Фрике,- начала она,- ты хочешь знать о золотом руне? Мы - цари, но мы - я и мой отец,- волшебники или жрецы, нам известны скрытые от иных людей тайны. Все, что рассказал ты теперь, было давно открыто мне богом войны Аресом. Золотое руно овна отец повесит в священной роще Ареса. Сторожить руно будет ужасный, извергающий пламя, дракон. О золотом руне узнают потомки Афаманта, твоего отца, потому что после жертвоприношения овна спасение и благоденствие их рода зависят от обладания руном. И они захотят любой ценой добыть его.

Слушай, Фрике! Я избавляю тебя от эриний, посылаемых тебе вдогонку Ино. Эта женщина тебе больше не опасна. Кровью овна насытится ее сердце, и поглотит ее мрак!

Фрике! - она неожиданно занесла клинок над самым сердцем златорунного овна, закрыла глаза и через миг упала без сил.

Это было чудовищно, это исчадие времени с царской повязкой на голове, чудовищно не только несовместимостью женской прелести и неведомостью своего происхождения.

Что гласила ее разгадка? Она вообще не гласила. Какого она была пола - мужского или женского? Здешний люд называл ее молодой львицей.

Ведь даже Фрике, вставая теперь с окровавленного песка, не мог вопросить...

Это был сфинкс. А, значит, это была загадка и тайна, тайна дикая, с львиными когтями, жадная до молодой крови.

Фрике стоял близко-близко...

Не поднимет ли вдруг это чудовище лапу с песка, не прижмет ли оно его, мальчика, к своей груди?

Долго стоял Фрике под звездами, перед исполинской загадкой, выставив вперед одну ногу, держа локоть в одной руке, а подбородок - в другой.

Когда он потом снова улегся во дворце рядом с Халкеопой, ему приснилось, что сфинкс превратился в златорунного овна с окровавленным лбом и сказал: «Я люблю тебя».

Глава 2

РОЖДЕНИЕ ЯСОНА

На берегу голубого морского залива в Фессалии брат обезумевшего от горя царя Афаманта, Кретей, построил город Иолк. Разросся небывало этот город, необычайным богатством и плодородием славились его поля.

Когда умер Кретей, править в Иолке стал сын его, Эсон, но его брат по матери, сын Посейдона, Пелий, отнял у него власть. И пришлось Эсону жить в городе как простому гражданину!

Когда же у Эсона родился сын, прекрасный мальчик, испугался Эсон, что жестокий Пелий убьет его сына, опасаясь, что именно к нему по праву перейдет власть над Иолком. И решился скрыть его.

Фессалия - это совсем особая страна, не похожая на прочую Грецию. Ее образовала обширная равнина, орошаемая многоводной рекой Пенеем и ее многочисленными притоками.

Окружена была эта равнина крутыми горами, а самой величественной была здесь гора Олимп, гора - исполин, земная обитель «олимпийских» богов.

Вторая гора, Осса, была менее замечательна, но зато третья, самая южная в этой цепи, лесистый Пелион, наводила ужас на равнину своими дикими обитателями.

Это были кентавры, полулюди, полукони, страстные и необузданные.

Однако, среди всех фессалийских диких кентавров появился один, который не только среди них, но и среди людей и богов прославился своей добродетелью.

Он охотно брал к себе на воспитание молодых витязей, отцы которых хотели их поставить выше себя.

Зная об этом, и Эсон отправился с сыном своим к мудрому кентавру Хирону.

Тяжело вздохнув, Эсон соскочил с колесницы, отпустил коней домой и отправился разыскивать этого нового зверя. Долго он шел вперед и вперед, пока перед ним, упираясь вершинами в облака, не встали каменистые склоны той горы, в пещере которой обитал отшельник Хирон.

Эсону очень хотелось пить. Он остановился и стал слушать, не журчит ли где-нибудь ручеек, но вместо плеска воды вдруг донеслось до него конское ржание и громкий топот. Это был вовсе не зверь, не конь, а самый настоящий кентавр: получеловек-полулошадь.

Пока Эсон с маленьким сыном на руках разглядывал удивительное создание, человек-конь остановился на горной лужайке и, приставив обе ладони ко рту, затрубил в них, как в трубу. Со всех сторон затрещали кусты. Целый табун точно таких же кентавров неспешно протрусил мимо Эсона и мальчика, поднимая облака пыли. Удивленный Эсон пошел за ними.

Скоро он вышел на большую поляну в горной дубовой роще. Тут между деревьев виднелись хижины, сложенные из грубых, больших валунов и прикрытые хворостом. Земля под дубами была утоптана, как гладкий глиняный пол. Но никого не было видно, только там и здесь валялись черепа оленей и груды костей, да, возле одной из хижин стоял хвостом к Эсону гладкий вороной кентавр.

Подняв руки и задрав кверху голову с острой бородкой, он срывал листья с высокого дерева и засовывал их в рот, мирно отмахиваясь своим лошадиным хвостом от комаров и слепней.

Эсон громко окликнул кентавра, на всякий случай выхватил все же меч.

Услышав голос, кентавр поднялся на дыбы, повернулся на задних ногах и подскакал к Эсону с ласковым ржанием. Думая, что кентавр не поймет его речи, Эсон показал знаками, что хочет есть и пить. Но кентавр заговорил правильным и красивым греческим языком. Это был Хирон.

Он повел Эсона с малюткой в свою убогую хижину, посреди которой горел небольшой костер. Пища отшельника была самая простая - лесные корни и плоды, даже от дичи он воздерживался, находя несправедливым ради собственного пропитания отнимать жизнь у других тварей.

Насытившись похлебкой, Эсон попросил пить и напоил маленького сына. После этого он изложил Хирону свой страх перед Пелием и попросил кентавра взять на воспитание сына.

- Молю богов,- прибавил он,- чтобы ты сам, Хирон, пришел ко мне тоже с каким-нибудь желанием, которое я выполнил бы тем радостнее, чем сильней оно будет! Тогда стоящий рядом один из учеников кентавров, звали его Фол, подмигнул Эсону и сказал:

- Здесь, в хижине у Хирона стоит большая бочка с вином. Только это - священный напиток, его подарил кентаврам сам бог Дионис, и никто из нас не смеет пить из бочки без разрешения Хирона...

Говоря о вине, Фол так вкусно прищелкивал языком, что Эсон почувствовал мучительную жажду. Он стал уговаривать Фола дать ему хоть одну каплю вина. Но Фол покачал головой и сказал, что никак не может нарушить запрет. Другое дело, если Эсон сам зачерпнет из бочки. Ведь Эсон гость, а по законам гостеприимства гость может пить и есть все, что захочет.

Все рассмеялись, Эсон открыл бочку, зачерпнул из нее прямо горстью, стал пить, а веселый Фол, ученик Хирона, пристроившись рядышком, тянул вино прямо из бочки. Так они пировали очень довольные друг другом. Оставив сына у Хирона, Эсон вернулся в Иолк.

Глава 3

ДЕТСТВО И СТАНОВЛЕНИЕ ЯСОНА

- Ясон, мой выросший мальчик, уходит, не оборачиваясь! - кентавр утомленно прикрыл веки.

Старик знал, что лишь молодость способна не обернуться, веря в том, что всегда можно вернуться в то место, которое покинул.

Старость мудрее: даже ушедши утром из дома, вечером ты вернешься в другой дом. На целый день постареют вещи и утварь, на несколько часов вырастут твои дети. Цветок, проснувшийся поутру,- уж коснулось дыхание тлена его нежных лепестков. Да и ты уж иной, потому что твои дневные дела, случайная встреча с прохожим, песни девушек в дубовой роще - все накладывает свой след, незримо, исподволь, но неуклонно меняя тебя и весь мир.

Ясон уходил, чтобы вернуться? Хирон понимал, что этого никогда не случится.

Старый кентавр, подобрав все четыре ноги под туловище, лежал на сухой подстилке из листьев и грезил, припоминая те времена, когда Ясон лишь только- только научился узнавать лица и улыбаться тем, кого был доволен видеть над своей колыбелью.

Кентавры были не очень довольны, что человеческий детеныш нашел приют среди их племени.

Он слаб! Что будет, если этот червячок заболеет и умрет? - говорили одни.

Он не ест пшена и сена - как ты думаешь прокормить его, Хирон? - вопрошали другие.

Не к добру это! - качали головами прочие.-- Где это видано, чтобы человек жил среди кентавров?

Ну, значит, мы уйдем с ним вместе! - отрезал Хирон, поднимая мальчишку, который тотчас проснулся и ухватил кентавра за нос.

Как знаешь,- пожимали кентавры плечами.- Если ты способен отречься от племени ради этого розового червячка, значит, тебе и в самом деле лучше жить подальше от нас! - обиделись сородичи.

Но Хирон, не слушая более глумливых и горьких слов, которые бросали кентавры ему в спину, забрал Ясона и удалился в одинокую пещеру, вход в которую зарос диким шиповником, скрывая от посторонних глаз ведущий вовнутрь пещеры проем, даже если случайный путник прошел бы в шаге от жилища Хирона и его питомца.

Хирон уже удалился от стойбища кентавров на дальнее расстояние, когда его остановил треск ломаемых кустов и хлещущие удары веток. Хирон обернулся, положив на траву младенца.

Приготовился к битве, зная дикий и мстительный нрав своих соплеменников. К несчастью, кентавры действовали, а потом уж думали. Не исключено, что обиженные тем, что Хирон пренебрег сородичами, кентавры мчались мстить за то, что Хирон предпочел человеческое дитя своим друзьям и близким.

Ясон, проснувшись от росистого холода травы, вякнул.

Молчи, глупый! - прошипел Хирон, погрозив кулаком.- Только не хватает, чтобы тебя раздавили ударом копыта мои дружки и приятели.

Меж тем, треск и шум приближался - из зарослей выглянуло прелестное девичье личико, усеянное веснушками и окаймленное светло-рыжими кудрями.

Федора? - удивился Хирон.- Что тебя принудило меня преследовать? Мне казалось, ты вовсе не кровожадна, а уж, что к людским песням и пляскам испытывает страстное увлечение - всем известно. Неужели и в твоем сердце ненависть и злоба ко мне из-за этого несчастного младенца, которому меж людей грозит непреходящая опасность, но, видно, который и рожден на свет, чтобы сеять раздор меж всеми, кому довелось, хоть невольно, пересечь путь Ясона?

О,- потупилась кентаврша, выступая из кустов всем телом. Ее хвост болтался веселой метелкой и жил своими заботами, отличными от тревог и забот его владелицы. Вот овод, омерзительно блестя жирным брюшком, уселся на спину Федоры, приготовившись вбить свое жало - и убит!

Федора двинулась по направлению к гулявшему младенцу. Хирон вырос на пути кентаврши, закрывая проход грудью.

Ты, как и прочие, хочешь убить мальчишку, Федора? - грозно насупился Хирон.

Нет,- отступила, перебирая передними ногами, Федора,- я, как и прочие, считаю, что мальчик не сможет есть пшено и сено. Да и для ягод и фруктов он очень мал!

И ты меня нагнала, чтобы это сообщить? - насмешливо приподнял Хирон брови.- Так, позволь заметить, я и сам об этом догадываюсь!

Не стоит кипятиться, не дослушав,- возразила Федора. Я - тот источник, что даст мальчику живительную влагу и пусть Ясону достанется то, что все равно ни к чему моему погибшему ребенку!

О, прости, Федора, за мои недостойные мысли! - воскликнул Хирон.

Он знал, что недавно Федора утратила своего детеныша, своего первенца. Кентавренок, сын Федоры, любопытный, как все дети, попытался переплыть горную речушку вслед за взрослыми кентаврами. Но куда малышу с его слабенькими дрожащими ножками устоять против грозно ревущего потока воды, гремящей меж камней?

Был праздник весны. Племя кентавров, как водится, широко и с размахом торжествовало ставший длиннее день, радуясь свежей зелени, проросшей на снежных проталинах. Мужчины были хмельны от вина - женщины хмельны от сладких запахов, идущих от жирной черной земли, и прозрачного весеннего воздуха. Кентавры, разгулявшись, одним махом переметывались через бурлящий поток, несущийся с гор, хотя летом река иссыхала до тоненькой водяной ниточки; снега напитали ручей талыми водами - и азартно было думать, а сумеешь ли ты побороть страх перед клокочущей стихией, прыгающей по камням.

Уж не один, не двое перемахнули, будто бескрылые птицы, через бурлящую реку, как сын Федоры, взбрыкивающий в нетерпении рядом с другими ребятишками племени, вдруг кинулся к реке. На мгновение взлетело в воздух стройное тельце. Кентавренок, подобрав передние ноги, прыгнул и,- не рассчитав силенок, рухнул в алчный поток. Воды тут же подхватили малыша, понесли, ударили о подводные камни. Обезумевшая Федора кинулась к сыну - ее едва удержали трое взрослых кентавров.

А племя кентавров бессильно глядело, как все дальше, вертясь и подпрыгивая на уступах, уносится тельце кентавренка и все тише становятся его отчаянные крики, заглушаемые рекой.

И теперь мать, чьи соски сочились бесполезным молоком, мать, потерявшая ребенка, пришла напитать чужого. Хирон без слов благодарности склонил пред Федорой голову: истинное благородство не нуждается в поощрении и похвале.

Так, их стало трое в горной пещере, которую, правда, прищлось расширить, чтобы и Федоре нашлось место.

Дни странного семейства протекали тихо и неприхотливо.

С утра Хирон отправлялся пастись. Потом торопился сменить Федору, которая с каждым днем все больше привязывалась к мальчику. Ясон, подрастая, становился все забавнее и его первые словечки, которые он старательно пытался выговорить непослушным языком и неподдатливыми губами вызывали у Хирона и Федоры неподдельное веселье.

И чем старше становился мальчик, тем реже кентавры покидали пещеру и ее окрестности. Федора даже отказалась от своего любимого увлечения, хотя Хирон знал, что для его подруги нет большей радости, чем подобраться в сумерках к людским селениям и слушать людские песни и музыку.

- Оставь! - деланно бурчал Хирон, видя, как не спускает Федора Ясона с рук.- Что за жеманную девицу ты хочешь вырастить из парня!

Ласка и нежность еще никому не вредили! - возражала Федора.- Тебе, конечно, хотелось вырастить из мальчугана жестокого и бессердечного кентавра, по примеру наших сородичей, при упоминании о которых люди дрожат и замирают в ужасе?!

Ладно-ладно,- бурчал смущенный Хирон.- Все равно, вот Ясон подрастет, обучу его всему, что должен знать и уметь настоящий мужчина!

И подхватывая ребенка из заботливых рук Федоры, щекотал мальчугана заскорузлым пальцем:

Будешь ты у нас крепким, как дуб! Твоя рука будет крепко держать меч, а твои стрелы не промахнутся и в глаз летящего орла!

Ясон же, глядя на свет ясными веселыми глазами, заливался смехом, норовя ухватить приемного родителя за волосы.

Ишь, маленький, а своего не упустишь! - покачивал головой Хирон, пытаясь высвободиться из цапучих пальчиков.

И не раз Ясон так и засыпал, вцепившись в волосы Хирона, которому не оставалось иного, как стоять, боясь шелохнуться. Федора не дозволяла будить мальчика, молвя:

Пусть спит! Дети растут во сне, а он, видишь, какой маленький!

Ясон же, наоборот, рос, как весенний росток, что тянется к солнцу и свету. Был крепок не по летам, и в пять лет выглядел, как десятилетний.

Любимым занятием шустрого мальчугана было лазанье по деревьям и самый настоящий разбой. Сороки и другие пичуги, неосторожно решившие свить гнездо в непосредственной доступности мальчишки-сорванца, поднимали страшный клекот и гвалт, стоило Ясону появиться в лесу.

Уж как ни уговаривал мальчика Хирон, сколько раз шлепала его Федора, стоило на минутку спустить с Ясона взгляд, мальчик тут же устремлялся в лес, каким-то чутьем безошибочно выбирая дерево, на котором нашло пристанище пернатое и хвостатое существо.

Напрасно птица-мать, трепыхаясь перед лицом Ясона, натужно кричала, напрасно пыталась клюнуть протянутую к гнезду руку - Ясон всегда добирался до гнезда и, нащупав среди веточек и птичьего пуха и листьев яички или голых большеротых птенцов, запихивал добычу за пазуху и кошкой устремлялся вниз.

Если Хирон успевал заметить, куда исчез сорванец, то уж встречал кошку с хворостиной в руке, а потом, кряхтя, дотягивался до гнезда, возвращая ворованное. Но чаще Ясон с добычей ускользал в заросли и, кто его Енает, что он там с нею делал?!

Перерастет! -утешали себя приемные родители, памятуя, что в детстве любого ребенка есть странные годы и периоды, когда основным и главенствующим в характере ребенка становится беспричинная жажда разрушений и жестокость, заставляющая мучать щенят, бросать котят в костер, сворачивать головы цыплятам и отрывать крылья бабочкам.

Кентавры не смогли словами выразить то, что смутно чувствовали: Ясон таким образом пытается постигнуть устройство мира и законы, которые в нем правят. Хоть века пройди с тех пор, как первые люди, больше похожие на обезьян, бродили по хмурым чащобам, но ни одно дитя цивилизации не минует той странной тяги все попробовать на ощупь, не доверяя словам взрослых и даже собственным глазам.

Перерастет! - утешал Хирон Федору, когда озорник опять являлся, перемазанный липким месивом из яичной скорлупы и содержимого птичьих яиц.

Да, скорей бы! -вздыхала Федора и с укоризной призывала Ясона: - Иди уж, умою, горе мое!

Ясон, как зверек, чувствовал интонацию, подходил с опаской, но, стоило протянуть руку к уху сорванца, Ясон тут же оказывался на ближайшем дереве, куда, как известно, кентавру не добраться. И оттуда дразнился, чувствуя себя в полной безопасности.

Но все же рос Ясон при этом мальчиком добрым, если не сказать простодушным. Ни зависть, ни злоба на незаслуженные обиды, ни дурной пример, словом, все то, чему подвержен ребенок в любом селении, ничто из всего этого не мешало развитию характера Ясона. Он рос любопытным, задавая в день сотни «почему?», но, поскольку, весь мир мальчика - это горы, поросшие лесом, шустрые речушки да редкие гости - кентавры, то и вопросы Ясона были немудреные: о лесных обитателях, о растениях, о том, как это за зимой обязательно приходит весна, а не наоборот.

И Хирон справлялся с ответами: кому, как не кентавру, знать ответы, если племя кентавров потому и существовало, что жило в гармоничном единении с природой.

Так было, пока мальчику не исполнилось ровно пять лет. Федора, с утра обдумывавшая, как лучше порадовать мальчика в его праздник, и Хирон, судя по невозмутимо хитрому виду, уже придумавший затзю, оба они волновались куда больше, чем сам Ясон.

Мальчик, который в прошлом году был слишком мал, чтобы запомнить свой праздник, удивлялся лишь тому, что завтрак запаздывает. Хирон на все вопросы бурчит: «Потом!» А Федора смотрит с такой нежностью, что Ясону хотелось либо выть, либо плакать. Он терпеть не мог этих взглядов, которые, казалось, достигают сердца и пронзают всю душу стыдом и раскаянием.

Понятно, почему так смотрит Федора, когда Ясон нашкодит. Но сегодня-то, голодный и всем мешающий, он ведь не успел сделать ничего плохого?! Словом, мальчишку разрывали противоречия, и он бродил следом за взрослыми, задумчиво грызя ногти: и, о, боги! Что творится в этом мире! Никто не хлопнул его по рукам за вредную привычку.

Они на меня не смотрят! Делают вид, что меня нет! - размышлял Ясон.- А, раз так, значит, они меня не любят!

Теперь Ясон ходил следом за суетящимися по случаю праздника родителями не просто - он изучал каждый жест, каждый косо брошенный взгляд.

А когда Федора, укладывавшая на блюдо фрукты, и убирая угощение цветами, замахнулась на Ясона плетью виноградной лозы, мальчик уверился:

Я им не нужен!

Он окинул прощальным взглядом обжитую полянку перед родной пещерой. Откопал сокровище, зарытое в темном углу в пещере: черный блестящий камень с пропечатавшимся на нем странным рисунком - такого жука, как Ясон ни искал, в окрестных лесах не видел.

Беззаботно напевая, прошелся по поляне. Повернулся: ни Федора, ни Хирон в его сторону не глядели, и шмыгнув в лесные заросли.

Ясон знал в лесу каждый куст, любая тропа могла рассказать мальчугану, что за зверь тут прошел на рассвете, чей след - пять когтей на светло-коричневой коре орешины.

Знал и то, что Хирону - пустяк догнать Ясона по тем Же приметам, по которым сам Ясон, захоти, догонял приемного отца, в какой бы части леса он не находился. Поэтому мальчик, ежась от холода, ступил в воды лесной речушки и двинулся по ее прихотливым изгибам.

Думаешь, ты прав? - невесть откуда выросшая старуха глядела из-под седых бровей весело и лукаво.- Разве ты не знаешь, что случается с маленькими мальчиками, сбежавшими из дома?

Я - не маленький! И дома у меня нет! - отозвался Ясон, разглядывая странное существо, не похожее на кентавров. Старуха, как и Ясон, стояла на двух ногах, но была куда выше мальчика. Ясон, заинтересованный, не удержался от вопроса:

А ты кто? Я думал, что это только у меня две ноги, а у всех кентавров -- по четыре! Ты, видно, тоже страдаешь от своего уродства?

Старуха тоненько захихикала:

О, малыш! Ты многое упустишь в жизни, если будешь считать себя хуже других!

Но разве так отличаться от прочих: это ли не несчастье? - мальчик не понимал старуху.

Мудрый Хирон мне всегда говорил,- продолжил Ясон,- что каждый должен стремиться быть похожим на тех, кто с тобой рядом, а я привык доверять словам моего приемного родителя!

Ты слышал, но не слушал! -возразила старуха. Она теперь сидела на берегу, а медленные воды омывали ее опущенные в реку ступни.

Хирон, вероятно, пытался тебе втолковать, что каждый человек должен думать, как его поступки отразятся на окружающих и не противоречат ли твои желания желаниям тех, кто рядом с тобой! Но ему и в голову не пришло бы втолковывать малышу, что его недостаток - отсутствие еще пары ног!

Не понимаю! - рассердился Ясон.- Хирон всегда говорит: «Будь такой, как Федора - все любят ее! Старайся быть таким, как я: все уважают меня!» И ничего про каких-то других!

О,- молодо оскалилась жемчужными зубами старуха.- Хирон и в самом деле допустил оплошность, отделив твое бытие от жизни тебе подобных! Скажи, ты знаешь, что ты - человек?

Знаю, конечно! Хирон с утра до вечера твердит: «И вредный же ты человек, Ясон!» Да «Будь, Ясон, человеком!»

Как с тобой трудно, малыш! -покачала старуха головой. Ее седые волосы распалить, на глазах чернея и наливаясь блестящей чернотой.

Ты и вот я: мы - люди, Ясон! Ты же не удивляешься, что у жука - шесть лапок, а у змеи ни одной, что улитки живут в темных и влажных местах, а бабочки любят солнце!

Так и человек ровно столько похож на кентавра, как сороконожка на змею! И в том, что у тебя две ноги нет ничего ни плохого, ни зазорного! - убеждала старуха, с каждым мигом молодея.

Так,- подумал Ясон,- эта выдра, поговорив полминуты, успела обозвать моих приемных родителей сороконожками, а меня оскорбить, назвав змеей? Если все люди столь злоязычны, как эта, то не хотел бы я быть человеком!

Но странное существо, пусть немногим, но похожее на самого Ясона, притягивало мальчика. Ясон решил узнать о таинственном человеке как можно больше, решив на время позабыть, что его обозвали змеей.

Старуха,- молвил Ясон,- а чем занимаются люди? И все ли они выглядят, как ты или я? И есть ли у них пещеры, в которых можно укрыться от непогоды?

Погоди! -рассмеялась женщина.- Ты сыпешь вопросы, как горошины! Будь терпеливей - и тогда ты терпением добьешься того, чего никогда не получишь с налету!

Женщина задумалась, собираясь с мыслями: не так- то просто объяснить пятилетнему мальчугану, что такое человек и чем занимаются люди.

Как для Ясона, по-видимому, само собой разумеющееся, что он - уродец среди кентавров, так же и человек, узрев кентавра, сплюнет с пренебрежением:

Да разве это человеческое подобие с хвостом и копытами может иметь что-то общее с настоящими людьми? Так, недоразумение, монстр, сотворенный природой в хмельном угаре!

Люди не живут в пещерах - они строят прочные и теплые жилища! - так начала женщина.

Ясон, промолчав, сделал вывод, что люди глупы: стоит ли тратить усилия на то, что можно с легкостью найти и без трудов? В каждой горе найдется место для кентавра - каждый поваленный ствол послужит защитой от ветра.

Люди выращивают овощи и злаки, из которых готовят потом пищу! Люди еще больше упали во мнении Ясона: лишь новорожденный не знает, что каждой весной земля покрывается зелеными росточками, которые вовсе не нужно сажать - придет срок и они сами созреют!

Есть среди людей такие, что свою жизнь отдают служению родине - их зовут героями. Есть те, кому боги даровали талант - их зовут гениями. Но чаще всего люди озабочены тем, чтобы достойно прожить свою жизнь и оставить потомство! -рассказывала женщина, видя, что каждое ее слово мальчик ловит с жадным вниманием. Она догадывалась, что не может быть убедительней, чем есть: лишь поэты умеют говорить красиво, зато она говорит правду, а поэты всегда подрисовывают картины яркими красками. Такое творение быстрее бросится в глаза, но взор вскоре устает от режущих ярких бликов.

А Ясон, сдерживая тошноту, прижал ко рту обе ладошки. Он как-то видел, сковырнув палкой верхушку муравейника, как в хвое, песчинках и веточках среди белых, похожих на гниды, яиц суетились шустрые муравьишки.

Что это?-призвал мальчик Хирона.- Почему муравьи, такие хорошенькие, блестящие, коричневенькие, рискуя жизнью, тащат эти омерзительные белые коконы?

Потому что муравьи заботятся о своем потомстве! - пояснил Хирон.

И вот, сопоставив услышанное о людях, Ясон не мог сдержать ужас и отвращение.

Ему представился огромный, выше самых высоких деревьев, муравейник, в котором копошатся такие вот седые и сморщенные старухи, как его собеседница. Старухи бегают по полю, бестолково вырывая проклюнувшиеся росточки, чтобы тут же их посадить обратно в землю. А в муравейнике копошится их потомство: такое же белесое, покрытое слизью, как у муравьев, но в десятки, сотни раз больших размеров. И старухи, согнувшись, тащат на сгорбленных спинах эти белые яйца.

Мальчик не мог сдержать вскрик, ясно вообразив подобные страсти.

Его тело дрожало. На лбу и над верхней губой проступили капельки пота. Ребенок тяжело и судорожно дышал.

Что ты? - испугалась женщина, едва успевая подхватить падающее в воду тело мальчугана.

Остановись, несчастная! - раздался позади женщины крик.

И к речушке вылетели разъяренный Хирон и перепуганная Федора.

Что ты, задумала утопить нашего сына? - с кулаками набросился Хирон на нищенку.

О, пощади! - женщина прикрыла голову руками, спасаясь от крепких кулаков кентавра.

Федора, позабыв обо всем на свете, баюкала ласковыми словами обретенное свое сокровище.

Он сам упал в обморок! - защищалась женщина.

Хирон подозрительно нахмурился:

Он крепкий мальчик! С чего бы это вдруг он стал падать? Отвечай, негодная, что ты ему сделала?

Прекрати! - вдруг разозлилась и женщина, выпрямляя сгорбленную спину. Только-только седые, черным плащом упали длиные прекрасные волосы, тяжелые и блестящие.- Мы только говорили с Ясоном! А вот я очень хочу узнать: что это ты задумал, не раскрыв мальчику его человеческой сути?!

От такого яростного натиска и обвинений Хирон попятился и смешался:

Как это?

Почему ты не разъяснил мальчику разницу между человеком и кентавром? Почему ты захотел оторвать Ясона от его родного племени? Мысль о людях приводит Ясона в недоумение!

Но,- заторопился Хирон,- я хотел, как лучше! Я думал, что мальчик еще мал, чтобы справиться с мыслью о том, что его сородичи желают его погибели. Мы с Федорой хотели, чтобы Ясон лишь научившись разумной рассудительности, узнал, что на свете бывает подлость. И на многие годы отложили историю его появления среди кентавров, чтобы мальчик не вырос в ненависти к людям из-за одного человека, его дяди!

И напрасно: ребенок, выросший в неведении о зле, сломается, столкнувшись с настоящей жизнью!

Хватит вам препираться,- остановила перебранку Федора.- Мальчик приходит в себя - пусть кто-то из вас принесет ему воды!

Ясон, открыв глаза, встретил знакомый любящий взор приемной матери. Зашептал:

Мамочка! Я ни за что, никогда не стану человеком - пусть Хирон выстругает мне еще пару ног! Я тогда более буду походить на кентавра!

Да, мое сердце! Да, любовь моя!-лепетала

Федора: ей показалось, когда исчез Ясон,- что сердце, не выдержав, разорвется от горя. И теперь она годы, жизнь, душу положит на то, чтобы мальчик был счастлив. Потребуй Ясон солнце с неба или луну - и светило получил бы возлюбленный сын.

Ну, Хирон, ты доволен? - усмехнулась женщина.- Вот к чему привело твое безрассудное воспитание: ребенок уже боится быть тем, чем при рождении присудили ему быть боги!

Он станет добрым, отважным и мудрым! - гордо вскинула голову Федора.- А с кем: кентаврами или людьми ему жить, Ясон волен будет выбирать сам!

Нет,- грустно покачал головой Хирон, переводя взгляд с матери на дитя,- нет, Федора! Нам с тобой жить не вечно, а среди моих сородичей вряд ли найдется тот, кто примет Ясона и будет любить той любовью, что живет в нашем с тобой сердце, Федора!

Так как же быть? - горестно вскричала кентавр- ша.- Отдай мы Ясона людям, его дядя, презренный Пелий, опасаясь, что вырастет Ясон, потребует обратно награбленное у отца Ясона Пелием - подошлет Пелий убийц, чтобы лишить царство его законного наследника!

Что же делать? - Хирон прикрыл глаза ладонями.- Так хорошо начинался день - и столько забот и волнений он принес!

Глупцы!-возмутилась женщина.- Радуйтесь, что мы не встретились через пять-десять лет, когда и в самом деле было бы поздно! Но вам придется изменить свою жизнь, отказаться от обычных занятий и привычек! Ясон должен знать историю человеческого рода, чтобы он смог не только брезговать, но и гордиться своими соплеменниками, он должен уметь не только выслеживать зверя на лесной тропе, но уметь смастерить плуг и борону. Приглашайте к себе и отпускайте Ясона с человеческими детьми - мальчик должен быть рядом со сверстниками! И не вздумайте прятать от ребенка темные стороны жизни - вы под угрозой воспитать беспомощное и безмозглое существо, глупо улыбающееся, если кто-то его ударит или обидит!

Но, боги! - вскричала Федора.- Я не позволю никому оскорбить моего мальчика!

Постой! - остановил Хирон.- Федора! Женщина права: ты уже сама только что, даже не заметив, оскорбила нашего приемного сына! Человек должен уметь сам постоять за себя, а мы и в самом деле чересчур опекали Ясона, словно хрупкий цветок, могущий жить лишь в оранжерее! Ясон крепок телом, но мы не позаботились укрепить его дух. Спасибо тебе, назнакомка! И скажи же скорей свое имя, чтобы мы, вспоминая тебя, знали, кого нам восхвалять за то, что мы своей бездумной любовью и опекой чуть не погубили ребенка!

А женщина, превратившись в юную девушку, им отвечала:

Герой зовут меня люди! Геру, божественную супругу Зевса, помните и вы, Хирон и Федора!

Богиня Гера?-в восторге вскричал Хирон.- О пресветлая, чем мы обязаны твоей милости?

О,- усмехнулась богиня.- Ты тут ни при чем, Хирон! К нему, к этому мальчику, устремляются мои надежды. Он славный мальчуган. Ясон вырастет - и станет героем - у него мужественное и открытое лицо. Много испытаний пошлет ему судьба - и из всех Ясон выйдет с честью. У него будет много друзей - и еще больше врагов! И, в конце концов, мальчик поймет, как прекрасно быть человеком!

Тогда мы с тобой, малыш,- обратилась к Ясону Гера,- встретимся и продолжим сегодняшний разговор!

А ты снова будешь противной старухой? -осторожно поинтересовался мальчик.

Как знать, как знать,- улыбнулась в ответ Гера, исчезая.

Какое странное приключение,- задумчиво прошептал Хирон.

Да, словно во сне,- подхватила Федора.- У меня такое чувство, хоть по-прежнему светит солнце, что над нами прошла гроза!

Но она миновала...- эхом отозвался Хирон: теперь ему придется много думать и еще больше сделать, чтобы выполнять заветы богини.

И пирог с черникой, наверное, на угольях давно пригорел,- грустно вздохнул Ясон, возвращая приемных родителей из заоблачных мечтаний о будущем их героя (ведь сама Гера сказала, что мальчик станет героем!) на грешную землю.

Ох, я и позабыла! - всполошилась Федора, опуская Ясона на землю.- Я побегу вперед - может, еще успею спасти хоть что-то, а вы потихоньку догоняйте! - и Федора помчалась сквозь лес.

Ну-ка, Хирон, подставляй спину - я хочу прокатиться! - попросил Ясон.

Эх, что с тобой сделаешь - самостоятельности начнешь обучаться с завтрашнего утра! - вздохнул Хирон, опускаясь на траву, чтобы мальчик мог взобраться на спину кентавру.

Э-ге-гей! - закричал Ясон, погоняя кентавра.- А я - выше всех! И бегу быстрее всех! - распевал мальчуган во все горло, пока Хирон бежал к родной пещере через заросли.

Ясон уже позабыл все огорчения. Смутным туманом накрыло и все воспоминания о человеческом муравейнике. Ребенок наслаждался бьющими в лицо струями ветра, зеленью леса, пронизанного солнцем, и гордился приемным отцом: ведь кентавры такие большие и сильные!

Он уже позабыл и разговор со старухой, и свой обморок - Ясон просто-напросто наслаждался каждым мигом бытия. Что поделать: ему и всего-то пять лет от роду!

Ветром над лесом, талыми снегами да листопадами минули годы. Из озорного мальчишки Ясон превратился в красивого стройного юношу, при взгляде на которого у стареющего Хирона теплело на сердце. Он выполнил завет Геры: был Ясон умен, смел, знающ - ни единого порока не сыскал бы и придирающийся в юноше.

После встречи с Герой, Хирон взглянул на Ясона по-другому: он понял, что перед ним не простой ребенок, а сын богов. Он решил как можно лучше беречь и воспитывать мальчика. И в конце концов так привязался к нему, что полюбил, как собственного сына. Как только мальчик подрос, Хирон научил его стрелять из лука, рубить мечом и бросать копье. Постоянно брал его на свою колесницу и давал ему править четверкой горячих коней. Скоро Ясон стал искуснее и сильнее не только всех своих сверстников, но и многих кентавров. Строгий Хирон обучал его всем наукам и искусству играть на большой семиструнной кифаре. Всем Ясон занимался охотно. Иногда ему приходилось пасти свои стада на горных лугах. Впервые там он сложил свою первую песню:

Надо мной крутые скалы,

Подо мной, внизу, река.

Облака бегут, как овцы,

Овцы, точно облака.

Травы, ломкие, склоняясь

К почве высохшей, звенят

Под ногами тонкорунных,

Звонко блеющих ягнят...

Козлоногий пан, живущий

В золотой лесной тени,

Ты овец моих от волка

Сбереги и сохрани.

Пусть, когда бегут напиться

Теплым вечером к ручью,

Их упругие копытца

Не наткнутся на змею.

Пусть играют, пусть дерутся,

Но потом, к исходу дня,

Пусть все вместе соберутся

На лужайке вкруг меня.

Все это, как и опьянение светом восходящего солнца, длилось лишь несколько минут. Не зная, что он делает, о чем поет, без рассуждений, Ясон перебирал струны и изливал в своей песне то, чего требовал от него этот полный блаженства миг, облекал в звуки и слова свой восторг, молился солнцу, выражал свою радость, свою веру в жизнь, свое смирение и благоговение, гордо и в то же время покорно приносил в музыке свою благочестивую душу в жертву солнцу и богам. Но в такой же мере и этому мудрецу Хирону, вызывавшему у него восхищение и страх. Удивленно и подолгу смотрел Ясон в его спокойное старое лицо.

Три заповеди,- заговорил Хирон,- первенствуют среди всех. Отец их - сам Олимп. Никто не знает, когда они возникли, и не будет им ни старости, ни смерти. Первая заповедь - уважай богов!

Но кто эти боги? - спросил Ясон.

И Хирон учил и учил его далее.

Первой в начале времен возникла Мать-Земля, до нее не было ничего, была только пустая пасть и пропасть мироздания, предвечный хаос. Возникши, она выделила из себя беспредельного Урана, то есть Небо, и покрыла себя им...

И стал Уран струить на Землю живительное тепло и живительную влагу, и зазеленела Земля, и стала производить живые существа: растения, животных, а под конец и людей. В телесном же браке с Ураном родила она шесть титанов и шесть титанид. И когда ей стало тяжело от собственных порождений, а Уран все еще не переставал оплодотворять ее своим телом и своей влагой, она взмолилась к своим сыновьям, титанам, чтобы они положили предел этому безудержному оплодотворению. Но лишь младший из них, Кронос, вмял мольбе своей матери; он сверг Урана и сам со своей женой Реей стал управлять мирозданием.

После времен буйного творчества настали времена мирного наслаждения по ласковым законам Матери- Земли; счастливо жилось тогда людям. Божья правда витала среди них, а Мать-Земля давала им ту пищу, и то знание, в которых они нуждались, как она поныне их дает живущим по ее законам детям природы. Не знали тогда люди ни труда, ни войны, ни преступлений, жили много сотен лет, а по их истечении не столько умирали, сколько тихо и сладко засыпали.

Это был золотой век...

Царями были Кронос и Рея при мирном и ласковом участии прочих титанов и титанид и общей Матери- Земли. Но Кронос помнил, что он свою власть добыл силой, свергши своего отца, Урана.

Опасаясь для себя той же участи от своих детей, он их поглощал по мере того, как они рождались...

Ты не будешь себе представлять этих древнейших богов-исполинов наподобие людей и это поглощение наподобие людоедства в обычае у диких племен далекого юга. Нет, это туманные, непредставимые для нас образы, если ты наблюдал, как в ненастные дни дождевые тучи, сталкиваясь, поглощают друг друга, это тебе скорее даст представление о том, что происходило тогда.

Трех дочерей и двух сыновей поглотил Кронос, но когда Рея родила свое шестое дитя, Зевса, она его скрыла, дав Кроносу поглотить камень вместо него. И Зевс вырос в пещере острова Крита. И, выросши, заставил Кроноса изрыгнуть поглощенных им детей.

И было их всего шесть: трое богов, Посейдон, Аид, Зевс, и три богини, Гестия, Деметра и Гера. С их помощью он восстал против власти титанов и Земли; состоялась великая битва за власть над миром - титаномахией называет ее предание.

И Зевс победил: низверженных титанов он заключил в мрачный Тартар, а людей золотого века гневная Земля скрыла под своим покровом.

А где этот Тартар? - спросил Ясон.- Не там ли тоже под покровом Матери-Земли?

Нет, мой сын,- продолжал Хирон,- много глубже. Девять дней и ночей летит с неба медная наковальня, пока не ударится о землю; девять дней и ночей летит с поверхности земли по ее безднам медная наковальня, пока не ударится о Тартар. Вот куда заключил Зевс владык старого мира, титанов. Но все же не всех...

Был среди них один - собственно не титан, а сын титана по имени Прометей. Прозорливее прочих он понял, что не в беспечном наслаждении, а в многотрудном совершенствовании цель и смысл жизни. Он ушел от своих и пристал к Зевсу, ожидая от него исполнения этого завета. И только благодаря ему боги одержали победу над титанами.

На смену золотому веку возникли новые люди. На новой земле они жили уже не по закону Матери-Земли, а по закону Зевса. Закон же этот гласил: страданием учись.

Но это была на первых порах жалкая жизнь. Потеряв покровительство Матери-Земли, голые и беззащитные люди были слабее лесных зверей. Прометей боялся, что они погибнут раньше, чем научатся чему-нибудь спасительному для них.

Чтобы их предохранить от гибели, он похитил огонь с эфирных высот и принес его людям. С этих пор начинается поступательное движение человечества; благодаря огню научились они своим важнейшим искусствам - гончарному, кузнечному, благодаря огню стали сильнее лесных зверей.

Прометей - величайший благодетель человечества. Но он возбудил гнев Зевса, который стал опасаться, как бы люди, обладая огнем, не сравнялись с богами. Он велел распять Прометея на дикой скале приморской Скифии.

Прометей все терпел, зная, что Зевсу придется со временем примириться с ним. Зевс ведь силой добыл свою власть, и он чувствует над собою угрозу Матери- Земли. Но он не знает когда и от кого наступит это исполнение; это знал, будучи сам титаном, Прометей.

Зевс путем новых угроз хотел заставить его выдать ему роковую тайну, но Прометей остался твердым. Зевс исполнил свою угрозу: преисподняя поглотила скалу с Прометеем, и орел стал грызть его печень - что он пожирал днем, то за ночь вырастало вновь.

Но он и поныне остается непреклонным. Теперь преисподняя вновь извергла скалу титана, она возвышается среди гор Кавказа. По-прежнему он на ней распят, по-прежнему его терзает орел Зевса, но уже близок час примирения, близок тот, который своей меткой стрелой убьет хищника и освободит благодетеля человечества.

Кто же это такой? -спросил Ясон.

Этого ты знать не можешь, мой сын,- этого не знает он сам. Поколения людей тем временем сменяли друг друга; за серебряным веком, познавшим уже труд, пришел медный, познавший войну, а за ним - железный, познавший и преступление. Тогда божественная Правда, витавшая до тех пор среди людей, поднялась на Олимп, Зевс внял ее мольбам и послал всемирный потоп, чтобы истребить запятнавший себя преступлением род людской.

И опять его спасителем явился Прометей. Не теряя надежды, что совершенствование в искусствах после временного нравственного падения поведет к нравственному возвышению, он велел своему сыну Девкалиону вместе с его женой Пиррой построить себе ковчег и в нем пережить всемирный потоп.

Но Зевс чует нависшую над ним грозу. Непримиренная Земля готовит ему в своих недрах новых врагов - Гиганты отомстят за поражение титанов с помощью многих чудовищ, которые усилят их рать. Зевс сам бессилен против них; вещание Земли, услышанное Селлами в шуме листвы Афонского дуба и воркования его голубиц, научило его, что только смертный может помочь ему в его роковой борьбе.

Вот для чего ему пригодилось осуществленное Прометеем облагорожение человеческого рода. Поэтому я и сказал, что час примирения близок. Богатыри появляются один за другим; Персей сразил Медузу, Беллерофонт - Химеру. Опасность стала меньше, но она не прекратилась, и мир по-прежнему ждет своего спасителя.

Он умолк, умолк и Ясон. Вскоре, однако, он спросил:

Однако, я не понимаю, отец. Ты назвал Мать- Землю непримиренной, а я слышал от отца, что сначала Дионис, а потом Аполлон примирили с ней Зевса, первый - учреждением своих таинств, второй - основанием оракула в Дельфах. Как это согласовать?

Не могу тебе дать полного ответа, мой сын. Я стараюсь собирать нити старинных преданий, но они иногда скрещиваются и путаются в моих руках. Будем надеяться на лучшее, но готовиться к худшему. Ты, однако, спросил меня, кто такие боги; ты знаешь пока только старших, Зевса и его братьев и сестер. Младшими мы называем его сыновей и дочерей: Палладу, Афину, его воплощенную мысль, Диониса, Гереста, Аполлона и Артемиду, Гермеса, Ареса, муз и харит.

Но и силы природы называем мы богами - речные божества и нимф родников - Наядами, рощ - Дриадами, горных полян - Ореадами, морских волн - Нереидами. Им всем определил честь и место Прометей. Он же научил вас обрядам, коими надлежит их ублажать, поскольку они сами этого не объявили.

Все же,- возразил Ясон,- во мне иногда возникают сомнения. Один иолкский купец, побывавший среди варваров, рассказывал, что один из их мудрецов восставал против того, что мы поклоняемся многим богам.

Если бы богов было много,- говорил он,- то они взаимно бы ограничивали друг друга и враждовали друг с другом, и получилась бы смута. А поэтому их не может быть много.

Варвар рассуждал по-варварски,- ответил Хирон.- Один царь, все остальные - рабы, это для него понятно. Но, вы, эллины, знаете, что такое закон и благозаконие. Если даже среди людей вы называете совершенными тех, которые соблюдают закон и живут в мире друг с другом, то как можете вы допустить, чтобы боги, будучи бесконечно совершеннее людей, его не соблюдали? Нет, благозаконие в общении богов - образец для человеческого, боги - ваши помощники в деле вашего совершенствования, и вот почему их надлежит уважать. В этом, Ясон, моя первая заповедь тебе.

Вторая моя заповедь - уважай родителей почти наравне с богами. От них ты получил ту искру жизни, которая в тебе живет, а она - условие и залог всего того, что тебе дорого на земле. Нет уз теснее тех, что связывают родителей с детьми, это одна продолжающаяся жизнь.

Человек, порвавший их, живет только своей собственной скоротечной жизнью; но человек, сознающий себя как продолжение своих родителей и сознающий своих детей как продолжение себя, живет вечной жизнью: он бросил бесконечный мост и в прошлое, и в будущее.

Ты, Ясон - сын Эсона, сын Крефея, сын Зола и так далее. Это значит, что и Зол, и Крефей, и Эсон живут в тебе - видишь, как ты стар, ты, мой отрок! Но это не все: вместе с ними и ты будешь жить в своих детях, затем - в своих внуках, и так далее. Видишь, ты не только стар, но и вечен...

Но для этого,- сказал Ясон,- я должен непременно иметь детей.

Непременно, мой сын. Бездетность - величайшее несчастье, могущее постигнуть человека. А это в свою очередь должно убедить тебя в необходимости уважения к родителям: ты не вправе требовать от своего сына того, что ты сам даешь своему отцу.

Но и это еще не все. я сказал только, что порвавший узы сыновней привязанности живет только своей собственной жизнью; нет, он даже ею живет не вполне. С пятидесятого, с шестидесятого года силы тела начинают уже убывать; подумай, как грустно было бы человеку, если бы его за эту убыль сил не вознаграждало увеличение любви и почета, которые он получает от младших.

Представь же себе общину, в которой обычай не требует этой любви и этого почета; не скажешь ли ты, что в этой общине люди сами сократили свою жизнь, обрекши себя на все усиливающиеся страдания в той ее части, которая приносит с собою убыль телесных сил?

Да, уважай родителей, мой сын, но распространяй это уважение и на тех, кто по возрасту мог бы тебе быть отцом или матерью. Всегда помни о том, что я тебе сказал про убыль сил в старости. Верь, тяжело сознание этой убыли, еще тяжелее сознание, что эта убыль будет усиливаться и усиливаться до самой смерти.

Вот тут-то и служат утешением почет и любовь, получаемые от младших. И тебе предстоит старость, и ты будешь нуждаться в этом утешении. Помни же, что ты потеряешь право на него, если сам, пока молод, не будешь уважать старших.

И, наконец, третья моя заповедь - уважай гостей и чужестранцев! Как соблюдающий вторую заповедь удлиняет свою жизнь за пределы времени, так соблюдающий эту третью расширяет ее за пределы места. Подумай, как узка была бы эта жизнь, если бы не существовало в мире гостеприимства. Ты был бы ограничен пределами своей родной общины: вне Иолка не было бы места для Ясона, весь мир был бы закрыт для тебя.

А между тем, мало ли бывает причин, которые могут заставить человека покинуть свою родную общину? Хорошо, если это жажда увидеть свет или торговые предприятия, но гражданские перевороты, преступления вольные и невольные иногда силой его изгоняют к чужим людям.

И кто знает, мой сын, быть может, и ты некогда будешь изгнан из своего родного Иолка, быть может и ты будешь скитаться по чужим городам - с женой, с детьми? Каково же тебе будет на душе, если твоя совесть тогда скажет тебе, что ты сам был неласков к гостям, к чужестранцам, к изгнанникам? Какое право будешь ты иметь от своих будущих хозяев того, в чем ты сам, когда был хозяином, отказывал своему гостю?

Никогда, мой сын, не доводи себя до этого. Верь, велика связующая сила той зеленой обвязанной ветки, с которой проситель садится у твоего очага, оскорбление, которое ты ему наносишь своим отказом - его ты наносишь самому Зевсу, покровителю гостеприимства.

Солнце стояло уже низко, когда он закончил.

Так учил и воспитывал Хирон приемного сына.

Но чем ближе срок, когда Ясону суждено будет вернуться к людям, тем тревожней становилось Хирону.

О,- думал кентавр,- как недоброжелательна судьба, заставляющая детей покидать своих родителей! Казалось бы, куда справедливей, если б отцы и дети, и дети детей, и прадеды жили всегда вместе. Старшие уберегали бы младших от ошибок, а младшие своей энергией придавали старикам сил!

Но Хирон понимал, что это эгоистичные мысли и невозможно удержать птенца в гнезде после того, как покрылись перьями крылья, и птенец почувствовал под крылом упругий ветер свободы.

Всему, что знал и умел сам, обучил Хирон Ясна. Поведал мудрый кентавр подростку о мире и войнах, о земле и Олимпе. Не удержался похвастать, что, когда Ясон был маленьким, почтила его своим вниманием богиня Гера.

За эти годы состарился Хирон, поседела его голова. Уж не столь зорок глаз кентавра, не так стремителен его бег. Похоронил Хирон за это время немало друзей. В царство мертвых ушла и возлюбленная Федора. Можно было подумать о близкой кончине, чтобы в порядок привести дела и мысли. Но одно лишь терзало старого кентавра: так и не смог он рассказать правду о происхождении Ясона, правду о том предательстве, что совершил родной Ясону по крови человек, брат отца Ясона Пелий. И эта тайна тяжким бременем лежала на сердце кентавра.

Не раз, и не два приставал Ясон к приемному отцу с расспросами, пытаясь узнать причину той задумчивости и печали, что временами туманила взор старого кентавра.

О, Хирон,- приставал юноша.- Разве есть у тебя заботы, которые я не сумел бы развеять? Разве я не воспитан тобой в почтении и уважении - и не выполню того, что тебе, видимо, не по силам, но что мешает тебе радоваться жизни?

Лишь молодость радостна, Ясон,- отнекивался кентавр.- Ну, какие у меня хлопоты-заботы? Просто годы дают знать о себе - вот и все, а тут, сам рассуди, чем ты мне поможешь?

Старость приходит к каждому - и это правильно, потому что следом за старостью приходит смерть, чтобы освободить для юных и здоровых место под солнцем.

Глупые мысли! -сердился Ясон, видя, как сдал кентавр в последнее время.- Разве тут мало места?! - указывал юноша на дальние горизонты.

Сияли под солнцем горные вершины. Вдали, в долине, весело зеленели леса. Желтым пологом сбегали в низину с холма зреющие поля. Голубой цепочкой, едва различимая, струилась река. Вздохнул кентавр, проследив взглядом за движением руки Ясона:

Да, мой сын! На земле еще осталось довольно мест, где свободно и вольготно живется. Но мне, пожалуй, уже достаточно и той ямки, в которую меня закопают!

Мне скоро конец, дитя мое, скоро конец.

Ясон попытался возразить и вставить слово, но старый Хирон бросил на него тот грозный взгляд, который пронизывал человека, как ледяной луч. Он подозвал Ясона и подвел его к одному месту на краю холма.

Вот здесь,- сказал он,- ты похоронишь меня. Могилу мы выкопаем вместе, у нас еще есть время. Теперь они каждый день ранним утром рыли могилу. Хирон работал весело, словно работа доставляла ему удовольствие. Веселость эта не покидала его весь день, с тех пор, как стали копать могилу, он всегда был в хорошем настроении.

На моей могиле посади пальму,- сказал он однажды во время этой работы.- Может быть, ты еще поешь ее плодов. А не ты, так кто-нибудь другой. Я иногда сажал деревья, но мало, очень мало. Нельзя умирать, не посадив дерева и не оставив сына. Ну, так я оставлю дерево и оставил тебя, ты мой сын.

Ты издеваешься, Хирон!-обижался юноша.- Я не хочу думать, что ты умрешь!

Правильно,- кивал головой кентавр.- Это старость должна задумываться о той стороне бытия, что скрыта от живых!

А скажи,- жадно распытывал юноша,- правда, что после смерти мы не уходим в пустоту? Правда ли, что за той гранью бытия - тоже жизнь?

Правда, Ясон,- соглашался кентавр, чтобы тревожные мысли не мешали спать юноше: к чему знать молодости то, о чем время придет подумать в старости?

Живи, Ясон! - заповедывал кентавр, любуясь приемышем.- Живи и умей быть счастливым!

Хорошо, отец! - послушно отвечал Ясон. Тогда ты позволишь мне отлучиться? А вернувшись, я расскажу тебе о том, что видел и кого встретил - вот и получится, что ты побываешь там, куда не в силах тебя донести твои ослабевшие ноги!

И Хирон махал благосклонно, отпуская юношу. А сам с тоской глядел ему вслед: как было ему объяснить, что самое большое наслаждение для престарелого родителя - сидеть рядом со своим повзрослевшим ребенком и держать сына за руку, чувствуя тепло его ладони? Юность жадна до новых впечатлений - в старости ценен лишь давний друг, вещица, сохранившая память о любимой: глупое колечко или дешевенький амулет, и твои дети, которые шумно приходят по праздникам, дарят подарки, обещают невозможное - и все это вместо того, чтобы просто посидеть, держа старого отца за руку.

Ясон же, получивший свободу, сбежал по горной тропинке вниз, в долину. По правде сказать, не все, что видел и слышал Ясон, юноша честно рассказывал Хирону. С некоторых пор завелась у юноши тайна, чудесная и прекрасная тайна, о которой почему-то рассказывать Ясон стыдился.

Но каждый вечер с нетерпением спешил к сухой ветле, где, как Ясон не торопился, его уже ждала прекрасная незнакомка.

Заметил девушку, собиравшую цветы на поляне, Ясон еще несколько недель назад. Но за все эти дни, хоть девушка не каждый вечер, но часто приходила к полюбившемуся местечку, юноша так и не решился подойти к ней.

Он позволял себе лишь украдкой из-за стволов наблюдать за красавицей. Ясону даже иногда казалось, что он очень давно знает эти черные кудри и светлые, словно кора орехового дерева, глаза с черной каймой густых ресниц. Знает излюбленный девушкой жест, которым красавица откидывает со лба упрямый завиток волос. Знает ее привычки и привязанности. Одного не знал Ясон: кто она и как ее зовут? Ни в одном из ближайших селений Ясон девушку не встречал.

Однако лето перешло в жару. Травы пожухли. Цветы, беспомощные без воды, никли головками на ослабевших от жажды стебельках.

И Ясон теперь каждый вечер боялся, что девушка не придет: ведь поляна-то опустела, лишь мелкие беленькие цветочки, собранные в стоящие веником соцветия, уцелели.

Ясон в отчаянии готов был молить небеса о дожде, но толку от просьб к богам всегда было маловато: это юноша знал по опыту, когда выпрашивал еще ребенком себе звонкую дудочку из тростника или крепкий лук. Ясон знал, что на его просьбы куда охотнее откликнется Хирон, чем Олимп. Но даже Хирон не смог бы вызвать дождь, напоить истрескавшуюся от жары землю и вернуть свежесть цветам.

Но, как ни странно, девушка по-прежнему приходила на поляну. И Ясон каждый раз был счастлив и благодарен за те несколько минут, которые они проводили вместе: пусть девушка и не догадывалась, что не одна.

Вот и в этот вечер, уверив Хирона, что вернется до заката, Ясон заторопился к унылой ветле. Но не успел пересечь желтую полосу песка, отделявшую подножие гор от леса, как кто-то швырнул в него пригоршней мелких камешков.

Ты что?..- возмущенно обернулся Ясон. И замер, пораженный. Перед ним, не сон ли?, стояла его прекрасная незнакомка.

Она пересыпала с ладони на ладонь цветные горошины и смеялась.

Ты... ты что? - уже совсем другим тоном повторил Ясон, завороженный.

А так! Мелкая месть за твое постоянное подглядывание!

Так ты меня видела?

Девушка легко спрыгнула с камня, на котором стояла:

Ну, я же не слепая! Или слепая, как по-твоему? - кокетливо склонила к плечу голову.

Ясон сглотнул, преодолевая волнение:

Нет! Ты - самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел!

Но ты не ответил: зачем ты следил за мной? - не отступалась девушка.- Отец приказал?

Отец? - Ясон подумал о Хироне.- Да, нет, он и не знает о твоем существовании!

Девушка расхохоталась:

Вот так-так! Мой отец о собственной дочери не знает! Забавно! - и добавила: - А ты занятный! Мне сразу, как твоя голова мелькнула среди стволов, показалось, что ты, наверное, смешной!

Ты любишь смеяться над другими? - насторожился Ясон.

Конечно! - пожала плечиками красавица.- Люди, ведь для того и живут, чтобы веселиться!

Но можно найти занятие достойнее! - не возразить Ясон не мог: всей своей душой он стремился быть полезным незнакомке. Не его ли долг вывести девушку из заблуждения, что жизнь - только насмешка?

Ты имеешь в виду что? -когда она так наклоняла голову, то походила на птичку, рассматривающую неведомого жука: и интересно, и клюнуть противно.

О,- с воодушевлением откликнулся Ясон.- Сколь прекрасны состязания среди лучников! Или собачьи бои. Или...

Скажи еще, сколь прекрасна хорошая попойка, после которой домой добираются на четвереньках! - хмыкнула красавица.- Нет, для меня нет большего наслаждения, чем взять человечка, околдовать, обмануть или запугать - неважно, все средства хороши, когда хочешь получить власть над чужой душой. А потом смотреть, как бедный изворачивается и извивается, словно глупая рыба на крючке. Человеческие привязанности - вот и в самом деле забавная штука!

Ясон слизнул с губ липкий налет:

А, если ты, ты сама полюбишь кого-то, а он, по твоему примеру, будет дергать леску, чтобы крючок впился поглубже?

О, так ты разбираешься не только в девических прелестях, но и в рыбной ловле,- презрительно скривила губы красавица.- Так я не та рыба, для которой придумали приманку!

Но даже такая, презрительно сощурившаяся, откровенно насмехающаяся, она была чудо как хороша.

Ясон прикусил губу, не зная, как отвечать.

Ты испугался? Ты боишься меня, юноша?

Боюсь! - честно признался Ясон.- Но не тебя, за тебя и твое будущее я опасаюсь. Ведь каково тебе будет, если люди, раскусив твою игру, отвернутся от тебя? Ты, ты останешься в одиночестве!

Ну,- усмехнулась жестко девушка,- ты-то останешься?- и ясным взором взглянула на Ясона. Голос приобрел медовый аромат: - Ведь останешься? Ты ведь не позволишь, чтобы злые люди обижали меня? Чтобы я сидела одна-одинешенька - и некому было подать мне воды? Останешься?

И Ясон всем сердцем потянулся к этому безвольному1 личику, с обиженно опущенными уголками губ, умоляющему взгляду, обращенному к Ясону, как единственной пристани.

Да, да, моя царевна! - вскричал Ясон.- Я не покину тебя! Я буду держать тебя на руках, я буду поить тебя из собственных уст...- шептал околдованный юноша, покрывая лицо и шею прекрасной незнакомки жадными поцелуями.

Ну,- со скукой протянула девушка.- Видишь, как смешно: я приманила тебя парой ласковых слов - и ты готов позабыть все на свете!

Так ты?..- отшатнулся Ясон.

Это даже было не так интересно, как я думала вначале,- глядя поверх Ясона, продолжила девушка, словно не видя потрясения юноши.- Знаешь, во дворце, пожалуй, играть интересней. Там азарт подстегивается любопытством и страхом перед моим отцом: мои воздыхатели одним уголком рта шепчут мне нежности, а глазами косят в сторону покоев отца, как бы кто не заметил! Смешно! - коротко хохотнула девушка.

Кто ты? - вскричал, пронзенный в сердце, Ясон.- Порождение ночи или хищный оборотень, который в обычное время ходит в шкуре лютой тигрицы: без совести и стыда?

Ни то, ни другое! - усмехнулась девушка.- Я - дочь царя Пелия, властителя прекрасного Иолка! И я сама решаю, что для меня стыд и совесть!

Боги накажут тебя за такое кощунство! - вскричал Ясон.

Красавица хищно оскалилась: только тут юноша заметил, какие у нее мелкие и неровные зубы, а кожа на лице, розовая и нежная, отливает синевой.

Богам нет дела до земных забот! - отвечала девушка.

Все в мире -- заранее предопределенно! - возразил Ясон.- И каждый поступок отмечен камешком в сосуде добра и зла!

Ты напоминаешь мне одного чудака, который живет в нашем городе!-расхохоталась красавица.- Когда-то, это было давно, этот чудак был царем и правил в Фессалии. Но потом мой отец решил, что не все благоденствовать его брату - и захватил права на царствование у того чудака. Ему б, безумцу, призвать воинов, да и казнить братца, а он лишь твердит: «То воля небес! Олимп решил подвергнуть меня испытанию!» - вот и оказался среди нищих, просящих подаяния. А, прямо, как ты, уповает на справедливость небес!

И ты так равнодушна к чужому несчастью?! - поразился Ясон.- Тебе не стыдно за отца?

Каждый хочет кусок пожирнее! - отрезала красавица.

Но Ясон ее уже не слушал, опрометью бросившись прочь от чудовища в такой прекрасной оболочке.

Растерянный и напуганный вернулся Ясон в пещеру к Хирону.

Что с тобой?-заметил странное возбуждение, овладевшее приемышем, кентавр.

Нет, ничего! - попытался отмолчаться Ясон.

Но кентавр был неумолим:

Я же вижу! И разве не ты обещал мне рассказывать все, что узнаешь или увидишь?

И Ясон, не выдержав напряжения, прильнул к груди Хирона и разрыдался:

О, мой отец! Я не рассказывал тебе, что чувство, похожее на любовь, посетило меня, но уже сколько времени я с восторгом влюбленного любовался предметом моей страсти!

Хирон улыбнулся, поглаживая волосы Ясона:

Так и должно было случиться, мой мальчик! Любовь - прекрасное чувство, и не стоит ее пугаться!

Но она, моя возлюбленная! - вскричал Ясон.- Она недостойна не только любви - она недостойна того воздуха, который дает ей возможность дышать!

О, мой сын! Она отвергла тебя? Но то еще не причина порочить девушку.

Если б,- горестно всхлипнул Ясон.- Но она сама - воплощенный порок и зло, которое можно осязать!

Ты не поспешен? - насторожился Хирон: он не ожидал, что его сын столь жесток и злословен.

Я даже чересчур снисходителен! - покачал головой Ясон. И поведал Хирону всю правду о приключении. Старый кентавр выслушал, не перебивая. А потом молвил:

От судьбы не уйдешь, а тайное всегда станет явным! Знай же, что обидчица - дочь того, кто опозорил твоего отца. И нищим побирушкой обозвала девушка твоего настоящего родителя, мой мальчик! И историю, которую я скрывал от тебя, боясь нанести тебе непоправимую рану, рассказанную злой чаровницей, эту историю твоей семьи и твоего происхождения я скрывал долгие годы!

Значит, я - законный наследник моего отца? - поднял голову Ясон.- И Пелий со своей дочерью - незаконно во дворце, мне принадлежащем?

Не торопись, Ясон! Пелий за эти годы окреп, как правитель! Народ боится его и не захочет поддержать тебя до тех пор, пока ты не докажешь права быть сильнейшим!

Да вытолкать дядюшку в шею - и все дела!

Как ты наивен, мой мальчик! Тебя и на порог царского дома не пустят воины, пожелай Пелий. А хуже всего, что ты никому не известен: люди, горожане, не пойдут за тобой, хоть всем страшен и омерзителен жестокий царь Пелий.

Но я попробую! - вскричал Ясон.- И меня не испугают козни Пелия! Я пойду уже ради того, чтобы увидеть его презренное лицо и посмотреть, когда я потребую то, что положено мне по праву рождения!

Может, ты и прав, Ясон! - задумался Хирон.- По крайней мере, я не могу удерживать тебя, потому что ты имеешь полное право поступать, как захочешь! Но помни: в беде, грусти, болезни, кручине ты всегда сможешь вернуться в горы. Кентавры уважают меня - они всегда примут моего сына!

Я скоро вернусь с радостной вестью, отец! - вскричал Ясон, тут же готовый к дороге.

Хирон, ослабевший от треволнений и новостей, следил за его сборами из-под прикрытых век.

Удачи тебе, сынок! И да хранят тебя боги! - прошептал Хирон, когда фигурка Ясона повернула к долине и скрылась из глаз.

А я буду молиться за тебя, пока хватит дыхания! - Хирон надеялся, что Ясону обязательно повезет!

Глава 4

ПУТЬ

День угасал. Тут, среди лесной чащобы, тени казались гуще, а темнота плотнее, чем на той поляне, где Ясон в последний раз устроился на отдых. Вернее, в долгом сидении юноша пытался найти покой мятущимся мыслям. Вся предстоящая впереди жизнь казалась цепью неожиданностей и событий, никак не связанных со всем, чему он научился у кентавров. Ясон, привыкнув к тому, что у его наставника и редких друзей - по четыре ноги и на редкость чистые помыслы и намерения, плохо представлял, как ему приспособиться к жизни среди обычных людей. Тем более с одним из своих будущих соплеменников Ясон успел повстречаться. Не сказать, чтобы встреча оставила добрые и приятные воспоминания.

Ясон сидел на траве, привалившись спиной к шершавому стволу дерева, когда над ним неожиданно нависла чья-то тень. Ясон стряхнул пасмурные мысли; как и подобает младшему, приветствовал незнакомца:

Да сопутствуют тебе боги!

Но ответом служили презрительный взгляд и молчание. Незнакомец, мужчина средних лет, в пыльном плаще и порядком истертых сандалиях, изучающе щурился, не приближаясь.

Наконец, видимо, решив, что парень для него опасности не представляет, расположился поодаль, начав так:

Ты, видно, издалека, раз рискнул пройти через мой лес!

Ясон удивленно поднял брови:

Но, незнакомец, прости, судя по твоему виду, я не хочу сказать ничего плохого, тебе может принадлежать лишь та сухая палка, что служит тебе посохом!

Палицей! - незнакомец для убедительности потряс здоровенной дубиной, отшлифованной от длительного употребления.- А насчет имущества, юноша, ты прав лишь в том, что сам лес мне и ни к чему. Я же не простой лесоруб, для которого смысл всей жизни заключен в деревяшке. Я,- тут незнакомец гордо постучал себя в грудь,- я - разбойник!

Ясон немного растерялся: весь его жизненный, пусть и небогатый опыт, восставал против того, что кто-то может грабить и убивать - да еще и гордиться столь недостойным занятием.

Да ты не шутишь ли? - выразил Ясон вслух охватившее его сомнение.- И, если сказанное тобой правда, как мне так откровенно признаешься в своем бесчестном занятии первому встречному?

Мужчина потеребил густой ус.

Я ведь ничем не рискую!

Почему? Ты же не знаешь: я сейчас приду в блиижайшее селение и подниму на ноги весь народ. Вряд ли сумеешь скрыться, если десятки людей, вооруженных даже простыми палками, да еще собаки, начнут прочесывать лес - ведь тебе не избежать казни!

Чернобородый расхохотался, раскрыв рот так, что на обозрение - все его зубы.

Ты и впрямь молокосос, парень! Или при рождении тебя случайно уронили! -открыто издеваясь, хохотал разбойник.- Да знаешь ли ты, что любое селение, лишь заслышав имя Чернобородого, меня, то есть, так зовут, так все селение с детками, мамками и прочей живностью быстренько снимается с места, ища спасения подальше от того места, которое может мне приглянуться.

Ясону стало противно от откровенного самолюбования бандита. Он сплюнул, брезгливо глядя на краснокожую морду, бычью шею и короткие пальцы с черными ободками грязи под ногтями.

И много в твоей шайке людей, которых мне и людьми-то называть противно? - спросил Ясон, оглядывая окрестности. Ничего необычного или подозрительного.

Разбойнику, видно, пришла охота излить кому-нибудь душу. Он развалился на траве, подложив руки под голову.

Не сказал бы, что у меня много парней. Но все они стоят десятерых, мальчишка! Я не хочу ни богатств, ни власти - мне довольно моей свободы!

Тебя, как зайца, гоняют все честные люди - а ты называешь это свободой?

Ты снова впадаешь в заблуждения, юноша! Захоти я, под мое знамя соберутся десятки, сотни людей. Но в груде песка нет-нет и попадается комочек глины. Я же не хочу рисковать.

Словом, ты хочешь меня убедить,- усмехнулся Ясон,- что лишь лень мешает тебе собрать войско да и завоевать ближайшее царство?

Затея разбойнику пришлась по душе. Он расхохотался. Что-то забулькало в горле Чернобородого.

Неплохая мысль! Только я еще посмотрю, какое именно царство мне выбрать!

А если подданные взбунтуются и не захотят, чтобы ими правил бандит и убийца?

Я - не навязчив! Тогда я пойду в то царство, которое меня примет - а непокорных перережу, пустив их жилища по ветру!

Как бы подтверждая сказанное, разбойник вырвал клок травы и с силой дунул. Травинки разлетелись. Разбойник вновь прикрыл глаза.

Ясон раздумывал над словами, произнесенными с той убедительностью, которая всегда присуща речам не очень далеких людей.

Юноша решил проверить мелькнувшую догадку:

Скажи же, Чернобородый, а много ли ты знаешь, чтобы иметь право распоряжаться людскими жизнями и судьбами, на которые ты претендуешь?

Зачем это мне? Главное, что нужно знать: как ударить человека так, чтобы не убить, но показать, кто из двоих господин, а кому быть слугой.

Отлично! - подхватился Ясон.- Давай сразимся! И если я побеждаю - ты мой раб!

Что? - взвился Чернобородый.- Да я тебя, как муху, на ладонь положу, а другой прихлопну!

Ясон оценивающе пригляделся к противнику. Разбойник, крепкий, как столетний дуб, казался сгустком мускулов.

Нечего было и думать поразить Чернобородого в рукопашной. Но и спустить бахвальство и тщеславие, что сквозили в каждом жесте и презрительном слове разбойника, нет, Ясон перестал бы себя уважать, если б не использовал хоть возможность если не победить, так хоть хорошенько исцарапать надутого павлина.

Чернобородый, принявший раздумье Ясона за испуг, удовлетворенно огладил бороду:

То-то! А то заладил: «сразимся!» «мой раб»! Счастье твое, юноша, что у меня сегодня, как на грех, хорошее настроение, а то я б не поленился преподать тебе урок, как следует быть почтительным!

Разве о почтительности ты толковал, Чернобородый?!

Конечно! - убежденно подтвердил разбойник.- Я хотел тебе объяснить, что нет в мире ничего, кроме силы, что достойно уважения и почитания!

Вот занятная мысль! - рассмеялся Ясон.- По-твоему, мышь должна почитать кошку за то, что та способна ее съесть?

Кого это ты назвал дохлой кошкой? - возопил разбойник.- Да я и впрямь тебя сейчас кое-чему научу!

Попробуй! - вскричал Ясон.- Ты все грозишь, где же исполнение твоих угроз?

Послушай, юноша,- разбойник, чье имя наводило ужас в округе, был немало озадачен,- для чего тебе рисковать своей жизнью, что лишь в самом расцвете ?

Ясон вскочил на ноги:

Если ты не согласен всю оставшуюся тебе жизнь слыть трусом, то выбор оружия - за тобой!

Хорошо же,- разъярился Чернобородый.- Меч - вот мое оружие!

Ясон, развязав узел, размотал веревку, что была обмотана вокруг бедер.

А вот,- усмехнулся Ясон,- мое оружие!

Да ты смеешься, мальчишка! - заорал разбойник, скрежеща зубами.

Откуда Чернобородому было знать, что в бытность свою средь кентавров Ясон мастерски научился бросать лассо.

Схватка началась. Обычно воины пользовались равным оружием. Но какие законы, если ты решил проучить бандита!

Чернобородый был выше и шире в плечах. Ясон рассчитывал лишь на свою увертливость. Соперники словно плясали в странном танце: задачей Ясона было не подпустить разбойника на расстояние прямого удара. Это было не просто: Чернобородый был искусным мастером. Меч, это увесистое разящее оружие, в умелых руках превратился в сверкающую молнию, прорезающую пространство, казалось, в нескольких направлениях одновременно. Ясон избрал тактику защиты - у него была возможность для одного единственного верного маневра. Либо победить, набросив на тело Чернобородого аркан, либо веревка промахнется: тогда у Ясона вряд ли будет время для повторной попытки.

Чернобородый тоже, казалось, тянул время: ему еще ни разу не доводилось сражаться, не получая парирующих ударов в ответ.

Он уж хотел ударом плашмя опрокинуть мальчишку. Но тут произошло невероятное. Что-то, мазнув по плечам, жгутом обвилось вокруг тела, приклеив руки к туловищу. И в тот же момент Ясон бросил другой аркан, поменьше, обхвативший щиколотки Чернобородого. Разбойник оказался спеленутым. Ясон подтянул огромную тушу и закрепил концы веревок за ствол ближайшего дерева. Меч, бесполезный, но который разбойник по-прежнему цепко держал в руке, прочертил острием бороздку в чахлой траве.

Ну,- миролюбиво спросил Ясон.- Теперь у кое- кого спеси поубавилось?

Разбойник пробурчал что-то злое и маловразумительное. Но преподанный Ясоном урок разбойнику, как ни удивительно, пришелся по нраву.

Часто бывает, что сила, встретившая отпор с той стороны, о которой и подумать не мог, проникается к победителю уважением. Чувство, схожее с почтением, теперь испытывал Чернобородый к юноше.

Как звать тебя? И что за странное оружие при тебе? - так начал разбойник, придя в себя после первого потрясения.

О ,- рассмеялся Ясон, встряхнув кудрями,- то не оружие. Просто любая вещь имеет две сути: внешнюю и внутреннюю. Ну, как эта веревка,- Ясон встряхнул ее в доказательство.- Все видели, а многие и умеют арканить баранов, косуль, оленей. Немного сноровки - и человека поймать так же легко!

И что ты намерен со мной сделать?

А что собирался сделать со мною ты? - парировал Ясон.

Самое удивительное, ничего дурного или, по крайней мере, того, что причинило бы тебе вред. Просто увидел: сидит человек, озабочен чем-то. Ведь мне, при моем ремесле, не часто доводится поговорить с людьми, так, по-дружески!

Ничего себе - друг!-воскликнул Ясон.- Помнится, первое, о чем ты пожелал возвестить - так о своем могуществе и силе!

Но надо и как-то поддерживать разговор! - взмолился разбойник.- Кто знал, что ты полезешь в драку?

Так выходит, я же и виноват?

Конечно! - убежденно дернул головой разбойник.

Впрочем,- признал Чернобородый,- сражаешься ты оригинально! Ну, а теперь развяжи меня! - требовательно передернул плечами.

Развязать? После всего, что я от тебя же узнал о злодействах твоей шайки?

Так что?

А вот отведу тебя в ближайшее селение, подвергшееся твоему нападению - люди решат!

Разговор замялся. Ясон задумчиво покусывал травинку, пытаясь понять, на что похоже то далекое облако на севере. Но ветер изменил направление - бесформенный верблюд отрастил третий горб и пятую ногу. Чернобородый время от времени подергивался, пытаясь высвободиться из пут.

Вот видишь,- внезапно набросился разбойник на Ясона,- ты укоряешь меня в жестокости. А какое у тебя право распоряжаться моей свободой?

Внезапно Ясон вздрогнул. Случайное слово, на которое в поисках выхода набрел Чернобородый, открыло в душе юноши тайную дверцу.

Вспомнились залитые лунным светом степные просторы. Посеребренный ковыль, клонящийся под тяжестью росы. Темный след, остающийся за табуном гордых, стремительных, как птицы, кентавров.

Можно отдать богатство, любовь, жизнь, наконец. Но нет прощения тому, кто посмел отобрать чужую свободу.

Ясон нахмурился: по законам, которые завещал ему старый наставник - кентавр, он может отнять у Чернобородого жизнь - но не свободу!

Юноша вытащил из-за пояса короткий нож. Разбойник настороженно следил за каждым движением Ясона.

Ясон подтянул веревку, примеряясь для одного, но смертельного удара: жертва не заслуживает дополнительных страданий.

Ясон размахнулся. Лезвие змейкой сверкнуло в лучах предзакатного солнца.

И, вдруг, Ясон вскрикнул, уронив кинжал. Невольно попытался выдернуть из запястья стрелу.

А из зарослей, поспешая, торопились обросшие люди, крича гортанными голосами и хищно блестя веселыми зубами.

В минуту Ясон оказался в окружении десятка разбойников.

Десяток копий и мечей целились в юношу.

Стойте! - вскричал Чернобородый, которого соратники уж успели ударом лезвия высвободить из пут.

Перерезанные веревки послушно упали к стопам, свернувшись перерубленной змеей.

Ясон прикрыл глаза, решив, что настал последний миг его жизни, когда повторный окрик Чернобородого остановил полдюжины наконечников, успевших пропороть одежду Ясона.

Остановитесь! - молвил атаман.- Он храбрый воин и победил меня в честном поединке!

Разбойники недовольно заворчали, но не осмелились противоречить атаману: так злая собака ворчит, но не смеет кусать в присутствии хозяина.

Ясон, мысленно посетивший царство Аида, вернулся на грешную землю.

Юноша! - обратился к нему Чернобородый.- Как видишь, я не так жесток, как толкует молва. И реки крови, что проливает банда Чернобородого - в большей мере результат тех бочек вина, выпитых рассказчиками. Ты нравишься мне! Не хочешь ли к нам присоединиться? Тогда сам сумеешь убедиться, что не любое слово - ложь, а правда любит, чтобы о ней молчали!

Нет, атаман! - покачал головой Ясон.- Я вижу, что в твоем предложении кроется зерно мудрости: не испытав на деле, я взялся судить по словам. И видишь, к чему это чуть не привело! Но я благодарю тебя: не пройдя пути, не узнать, что ждет по его окончании. Я торопился в Иолк, но, видимо, обходным должен стать мой путь. Лишь познав людей, воочию убедившись в движущих человечеством силах, я сумею осуществить свое предназначение!

Не спрашиваю тебя о твоем долге! Но не стану и настаивать: каждому хороша лишь его собственная дорога! - отвечал Чернобородый.- Но помни: в нужде, изгнании или беде атаман Чернобородый - тебе друг!

С тем атаман сделал соратникам знак. Тотчас из леса привели оседланных лошадей.

Ясон остался вновь один на пыльной траве со своими смутными мыслями и желаниями, глядя, как удаляется шайка.

Один из бандитов, прежде чем исчезнуть за холмом, привстал в седле и приветственно махнул на прощание.

Затем, решившись, Ясон отряхнул изорванные копья ми одежды. Поднялся - и резко повернул в сторону от дороги. Его путь теперь лежал в направлении, противоположном тому, который был избран первоначально.

Спустя две недели пути Ясон достиг морского побережья. Вернее, то было место, где море вклинивалось в сушу широким заливом: море огражденное прибрежными скалами, возвышающимися из морских глубин во время прилива, и занесенные до половины песком, когда вода, повинуясь воле богов, отхлынет. Место тут было топкое, как не искал Ясон проход к проточной воде. Стоило поставить ступню - жидкая муть из песка и грязи тут же железным зажимом охватывала щиколотку, норовя утащить неосторожного. Но Ясон был упрям: раз за разом, идя вдоль залива, он пытался добраться до проточной воды. Его забавляло упрямство, с которым трясина тут и там охотилась за своей жертвой. Уберешь ногу, выдернув с силой,- тут же колеблющаяся поверхность, всхлюпнув, пойдет рябью, и воронка затянется, ничем не отличимая от остального побережья.

Ясон хохотал, как мальчишка.

Достойное юноши занятие, нечего сказать! - укоризненно произнес женский голос.

Ясон обернулся. О таком диве он слышал, но никогда не видал.

На большом сером валуне, испещренном коричневыми крапинками, возлежало подобие женщины. Ее зеленовато-голубые глаза насмешливо следили за Ясоном. Рука лениво перебирала податливые струи воды. Пышные груди, едва прикрытые светло-каштановыми локонами, белели молочными куполами.

Но боги! У тебя же нет ног! - вскрикнул, пораженный, Ясон, сам тут же устыдившись своей бестактности.

Ну, конечно! - ничуть не обидевшись, улыбнулась незнакомка.- К чему подводной жительнице ноги? И как это глупо: ходить, когда так приятно плавать!

Так ты...

Люди зовут меня по-разному,- пожала та плечами.

Ты - морская нимфа!

Мне больше по нраву - царевна!-отвечала та.- Но, по правде сказать, я не всегда была тем, что ты видишь перед собой! - Так расскажи же мне скорей свою историю! - взмолился Ясон, сгорая от любопытства.

Ты любишь сказки? Где уверенность, что мои слова будут правдой?

Я не ищу правды - мне кажется, для каждого вещи и порядок вещей верны и истинны только тогда, когда сам человек в это верит!

Браво, юноша! Ты смышлен не по годам! Мне тоже всегда казалось странным, когда люди пытались найти одну-единственную истину для всех! Но то, что дорого бедняку, и в мелкую монетку не оценить высокорожденному. Ценности юной девушки ничуть не похожи на то, что по достоинству оценит она же в зрелые годы!

Словом, каждый прав на свой лад? Да, я так и думаю!

Ну, так слушай же, Ясон, мою историю, где вымысел сплелся с ложью, а уж поделить их на части я позволю тебе по своему усмотрению.

Тихо плескалось зачарованное море. Волны играли цветными камешками и мелкой рыбешкой, которая, елозя, стремилась тут же вернуться в родную стихию.

Опасный залив тоже попритих, не чуя поблизости ничего, что можно бы было утянуть в глубины песка.

Солнце играло в зеленоватых чешуйках хвоста нимфы. А Ясон, зачарованный, слушал неприхотливое повествование морской царицы.

Было то много лет назад,- так начала нимфа,- и было мне всего несколько дней отроду. А надо сказать, что родилась я в небесном дворце, когда из глаз богини Геры скатилась слезинка. Людские слезы - вода. Слеза, скатившаяся по щеке богини, превращается в крохотную жемчужинку. Мне посчастливилось, ибо богиня заплакала от радости, а то мне не быть бы такой светлой и блестящей. Слезы обиды или горечи - даже у богов ведь бывают минуты отчаянья, такие жемчужины тусклы, имеют сероватый оттенок и грубую форму. Гера сама улыбнулась, когда я скатилась ей в ковшик ладони.

Какая славная бусинка! - воскликнула Гера.- Она станет мне талисманом!

Гера!--устыдил ее муж, великий Зевс,- пристало ли тебе, такой мудрой и разумной, верить в магию талисманов?

Но Гера не захотела слушать никаких доводов, возразя:

- Любой амулет или талисман - ведь это не более, чем средство поддержать веру и силы, когда и первое, и второе на исходе! Мне же теперь будет достаточно посмотреть на жемчужину, чтобы вспомнить: все в мире преходяще! За тучами всегда прячется солнце, а радость придет за грустью!

И богиня велела Гефесту выковать цепочку и сеточку из золота: она не хотела портить меня, пробивая в жемчужине дырку. Гефест сам радовался ювелирной работе, где нужны не столько сила, сколь талант и терпение. Он чуть задержался со сроком, зато и прекрасную колыбельку он сотворил. Когда меня поместили внутрь сеточки, моя красота засияла еще ярче. Гера носила меня на груди. Вернее, я как раз умещалась в той теплой темнеющей ложбинке, которая всегда привлечет взгляд мужчины. Так что получилось, все, любующиеся на красоту богини Геры перво-наперво замечали меня.

Но постой? - спросил Ясон.- И великая супруга Зевса не ревновала тебя к своей красоте?

Нет, глупый! Лишь очень умная женщина может усомниться в своей неотразимости - Гера же была богиней. Ей и в голову не могло прийти, что первый, как известно, самый жадный взгляд мужчины принадлежит не ей!

Да ты не фантазируешь ли, о нимфа! - усомнился Ясон.- Где это видано, чтобы кто-то влюблялся в жемчужину, когда всегда есть возможность влюбиться во владелицу?!

О, ты, во-первых, обещал доверять рассказу. А, во-вторых, ты плохо знаешь свойства любви! Человек ли, бог ли, любое существо мужского пола, спроси его, что он обожает в своей возлюбленной, тут же представит свою красавицу лишь отдельными черточками. Кто-то вспомнит родинку на шее. Кому-то представится ямочка при улыбке. Иной потянет носом - ему любимая представляется запахом волос. Лишь художники могут представить в своем воображении женщину целиком, да и то, это ими же придуманный образ, похожий на оригинал не более, чем сушеная треска на только-только проклюнувшегося из икринки малька. Тоже рыба, да запах не тот!

Прости меня, нимфа! - смутился Ясон,- обещаю не прерывать твоего рассказа более ни единым словом!

Нет, почему же! Если ты все время будешь молчать, я могу решить: тебе неинтересно и прискучило повествование!

Как же мне может быть скучно, если я и отправился в путешествие только ради того, чтобы набраться уму-разуму!

Нимфа загадочно усмехнулась: ей ли не знать, что самое бестолковое и глупое занятие - пытаться понять жизнь с чужих слов! Но ей нравилось, с каким завороженным выражением лица смотрит на нее этот желторотый птенец.

Продолжай же! - нетерпеливо воскликнул Ясон, видя, что нимфа молчит и лишь улыбается.

Юноше даже показалось, что насмешка над ним таится в полуоткрытых устах нимфы. Но глаза чаровницы говорили о нежности и светились теплотой и пониманием.

Странные у тебя глаза, нимфа! - сказал Ясон, чтобы проверить догадку: разве могут разные части лица жить своей отдельной жизнью? И разве возможно, чтобы глаза и губы выражали совсем противоположные чувства?

Странные, говоришь? - улыбка нимфы стала шире и теперь, Ясон мог поклясться, более походила на оскал.

Ты опасаешься женских глаз, юноша?-тихо прошептала нимфа, облизывая влажным языком губы.

Да никак не разберу, о чем ты толкуешь, нимфа?- удивился Ясон.- Что может быть опасного во взгляде? Опасна может стать рука, вооруженная ножом или кинжалом. Следует остерегаться удара в спину ногой. Если человека ткнуть в живот головой - он вряд ли устоит на ногах. Но какую угрозу таит глаз?

И в самом деле ты совсем зеленый! - рассмеялась нимфа.

И так хороша она была, что Ясон невольно залюбовался.

А глаза нимфы манили, притягивали, как темная глубина омута или пропасть в горах: страшно поскользнуться, но очень хочется ступить на самый край обрыва - и смотреть, смотреть вниз, пока не закружится голова. А потом - короткая боль от паденья, и груда переломанных о камни костей и рваного мяса. Но до этого, боги, блаженство полета, когда ты чувствуешь себя свободным от всего: забот, долгов, привязанностей, ты свободен даже от собственного тела, ставшего вдруг невесомым.

Ясон падал в пропасть, испытывая странную слабость и одновременно неземное наслаждение, которому в человеческом языке не придумать слов для сравнений.

Ясон парил, ощущая свое могущество, свою силу и неповторимость. Словно прочные крылья выросли за спиной - и все казалось не имеющим значения, все, что происходило ранее и все, что должно случиться в будущем - все спрессовывалось в блаженство полета. Ясон грезил - и как сладки были его грезы.

И солнце, море воздуха, прозрачного света и солнца. И одновременно луна и звезда, призывно огромные лампадки звезд, до которых, лишь захотел, дотронешься рукой. Ясон потянулся к ближайшей, желая сорвать звезду, как цветок и - плюхнулся в воду под хохот нимфы.

Смущенный и растерянный барахтался Ясон на мелководье, пока не догадался встать на ноги - воды-то тут было едва по колено. Отплевываясь и высвобождая волосы от налипшей мутно-зеленой и скользкой тины, Ясон побрел к берегу. Но любопытство оказалось сильнее злости: Ясон не удержался от вопроса:

Что? Что это было? Звезды в ясный день и крылья? Я видел себя мертвым - и при этом не испытывал страха?

О,- улыбка нимфы вновь утратила язвительность, с которой она встретила падение Ясона в воду,- это и есть взгляд женщины! И ты напрасно недооцениваешь его силу!

Ясон задумался, припоминая детали происшествия. И, хотя видения тут же теряли очертания, у Ясона все же сохранилось чувство, что он невольно поддался колдовским чарам - и утратил способность быть самим собой. Боясь признаться самому себе, Ясон не мог не согласиться, что, для того, чтобы вновь испытать охвативший его восторг, он готов отказаться от многого. Стыд, совесть, долг - все смог бы отдать Ясон за минуту того полета. Он содрогнулся: неужели он так слаб и податлив?

Нимфа будто угадала мучавшие юношу мысли:

О, не бойся, Ясон! Такую силу имеет лишь взгляд нимфы или феи! В обычной жизни опасайся не женского взора, а своей любви к его обладательнице!

Ну, с собой я как-нибудь справлюсь! - пробурчал Ясон.

На что нимфа молча скривила губы в насмешливой гримасе.

Ты что, смеешься надо мной?

О, Ясон, не над тобой - над наивной юностью, которая к счастью или несчастью, минет!

Сколько же тебе самой лет,- запальчиво вскричал Ясон,- если по виду я лет на десять старше тебя?

Ясон, как и все мужчины, терпеть не мог, когда ему тыкали его слишком юным возрастом.

А сколько лет облакам или небу? Или сколько секунд или столетий от роду ветру, что гонит по морю волны? И сколько лет океану, если в каждое мгновение он рождает мириады новых капель? - отвечала лукавая нимфа.- Так и женщина: ей столько лет, сколько отразит взгляд в нее влюбленного!

Ну, судя по тому, что ты говорила ранее, уж ты-то отразила десятки мужских взглядов - тогда тебе пора собираться в пеленки! - раздосадованный Ясон мало следил за своей речью.

Смешной ты! - улыбнулась ничуть не обиженная ни тоном, ни словами нимфа.- Я ведь не сказала, что женщина молодеет от восторженных взглядов, хотя и это порой случается! Я пытаюсь тебе втолковать, что ты напрасно сердишься, что молод! Это ведь прекрасно: быть настолько наивным!

Так теперь я еще и глуп?! - вскричал Ясон.

Не глупее других юнцов, старающихся изо всех сил, хоть на цыпочках, заглянуть за край стола, до которого еще не доросли. Но когда дорастешь, видишь, что на столе нет ничего, кроме объедков и пролитого вина! Прекрасна не молодость сама по себе - ценны те восторженные надежды и те ожидания, которым нет места в зрелости и старости!

Не хватало, чтобы меня поучала какая-то жемчужина! - пробурчал сквозь зубы Ясон, но нимфа его услыхала.

О, вот тут ты прав: будь я по-прежнему розовой жемчужинкой на женской груди, я нежилась бы на теплой коже и блаженствовала от собственной неповторимости и влюбленных, которые роились вокруг меня и Геры сладострастными толпами! Но тогда я, как ты сейчас, не понимала, что это и есть моя беспечальная юность, синоним которой - счастливая глупость!

Но старый кентавр, мой воспитатель и учитель, всегда говорил, что единственное, к чему должен стремиться человек, да и любое другое существо - это мудрость и знания! Ты же ратуешь за глупость? -не поверил нимфе Ясон.

За юную глупость! - уточнила нимфа.

А в чем разница?

В том, что в молодости ошибки совершаются для того, чтобы человек смог приобрести опыт на будущее - и исправить. Когда же человек состарился - исправлять огрехи бывает поздновато! Из маленького ростка может вырасти роза или репейник. Из кряжистого пня вряд ли что прорастет!

Ты говоришь мудрено: много слов, но не вижу сути!

Нимфа расхохоталась:

Вот ты и опять в ловушке, милый Ясон! Не я ли предупреждала тебя: не верь словам - доверяйся поступкам!

Ты снова права, чаровница! - не сдержал улыбки И Ясон. Ему вдруг пришло в голову, что прелесть их беседы вот тут, на ласковом побережье моря, под теплым солнцем - радость сама по себе, и не всякая минута существует для того, чтобы что-то постигнуть или чему-то научиться.

Так Ясон научился ценить миг отдохновения, сам этого не заметив.

Так как же твоя сказка, нимфа!

О, ты способный ученик! - воскликнула та в ответ.- Ты, еще ничего не услыхав, уже судишь! Но пусть: как хорошо, когда есть кому слушать женские сказки.

И нимфа ненадолго задумалась, собираясь с мыслями.

Дворец Геры, стройное здание с многочисленными воздушными колоннами, был задуман, как воплощение грез. Грезами было и бытие на светлом Олимпе. Грезами с налетом театральности: слезы были беспечальны, а уж гнев непременно с громами и молниями, только что кастрюлями друг в дружку не швыряли гневливые боги и богини.

Причиной споров и ссор часто становились пустяки: косо брошенный взгляд, взмыленная лошадь в конюшне, на которой неведомо кто катался всю ночь, с заката и до рассвета; споры из-за того, что какой-нибудь насмешливый бог одну красавицу-богиню предпочел другой. Но чаще всего Олимп гневался и бушевал и без всяких причин, просто потому, что божества веками, тысячелетиями должны были видеть все те же постылые лица, слушать знакомые до мелочей разговоры. Лишь жители земли, живыми или после смерти сподобившиеся ступить на божественные небеса, немного разнообразили бездумную скуку, разъедавшую бытие богов и богинь, как ржавчина разъедает с годами железо.

Но боги стыдились того интереса, который вызывал каждый новоприбывший на Олимп. И Гера, супруга Великого Громовержца, не была исключением, хотя благодаря ее высокому положению у ее опочивальни всегда стояли на посту взятые живыми на небо. Были то, как правило, юноши, отличавшиеся при земной жизни редкостной красотой или умом. Впрочем, Гере до ума своих стражников дела не было. Но если можно слукавить с прочими, да и самой себе не признаться, то как утаишь чувства, когда соглядатай - на твоей груди, рядом с сердцем. Жемчужина на цепочке не могла не заметить, что, всякий раз, как на посту стоял светловолосый зеленоглазый юноша по прозвищу Дарий, сердечко богини начинало стучать чаще и отчаянней, хотя Гера проходила мимо юноши с видом гордым и неприступным.

Была лунная ночь на земле. На Олимпе, хоть ровный и ясный свет, как и многие века подряд, струился по- прежнему ярко, было время сна. Но попробуй усни, когда простыня кажется раскаленной, а сухой и безветренный воздух, кажется, проникает в каждую пору кожи.

Гера вертелась на ложе, не в силах ни уснуть, ни чем-нибудь заняться. Наконец, бесцельное времяпровождение вконец утомило богиню. Она вскочила с ложа и трижды хлопнула в ладоши, призывая прислужниц. Само оно так получилось, или Гера случайно не сдержала четвертый хлопок, но, как бы то ни было, а на пороге опочивальни тут же возник Дарий. Четыре хлопка - сигнал угрозы или опасности, при котором стражи должны без промедления явиться на зов. Дарий, чья очередь была стоять на посту, и явился.

Был юноша молод и, пожалуй, чересчур изнежен. Плавность линий его фигуры наводила на мысль, что из него могла бы получиться прелестная девушка, не напутай природа. Руки с нежной и гладкой кожей, маленькие и аккуратные кисти. Невысокого роста, Дарий лишь чуть возвышался над Герой. Ей достаточно было привстать, чтобы глаза юноши и богини столкнулись.

Лицо Дария, еще более, чем фигура юноши-подростка, напоминало лицо молоденькой девушки. Огромные синие глаза, опушенные темной каймой ресниц, пухлые губы, которые всегда словно готовы к улыбке иль поцелую, ароматному и нежному, небольшой чуть вздернутый нос, сглаженный подбородок, а особенно ямочка на левой щеке,- нет, Дарию явно следовало бы сменить пол.

Я явился на твой зов, богиня! - голос Дария был подстать его облику: тихий и звонкий одновременно.- Но,- юноша только тут вспомнил о прикрепленном к поясу мече и ухватил оружие за рукоятку, поднимая меч двумя руками,- я не вижу, о великолепнейшая, что бы грозило моей госпоже!

То ли на Геру нашло временное помешательство, то ли виноват сладкий и душный воздух, которым напоен Олимп, но богиня в ответ протянула к юноше руки и молвила:

Моя угроза, погибель и спасение - ты, мой господин!

При этих словах Дарий попятился. По его смущенному виду было очень похоже на то, что сейчас юный страж кинется наутек.

А как иначе оценить те робкие взгляды, которые Дарий кидал через плечо к спасительному выходу?

Дарий и при жизни-то отличался застенчивым нравом, а, попав на Олимп, и вовсе ощущал постоянное чувство потерянности. И теперь, когда прелестная богиня тянула к нему розовые ладони, юноша решил, что это какая-то мистификация, которая добром не закончится.

Дарий стоял на посту у опочивальни Геры всего месяц, но успел заметить, как леденеет взгляд богини, вскользь брошенный на никчемного стража. Когда из опочивальни Геры раздались четыре хлопка, сердце Дария скользнуло к пяткам и там затаилось. Как во сне, Дарий прошел по коридору и, открыв дверь, отдернул полог. Вначале сквозь плотные занавеси, которыми Гера пыталась защититься от немилосердного солнца, Дарию показалось, что в помещении никого нет. После яркого света факелов, которые денно и нощно, не угасая, пылали по обе стороны коридора, Дарию показалось, что он очутился в кромешной тьме. Но странная светящаяся фигура в полупрозрачных одеждах виднелась отчетливо. Дарий был непривычен к общению с богами и понятия не имел, что боги и богини излучают свет, а потому юноша вначале принял Г еру за плод своего воображения. Произнеся традиционную фразу, выучить которую каждый страж должен был под страхом возвращения на землю, Дарий никак не ожидал услышать ответ. Привидение в темноте светилось и говорило похотливые речи, почти настигая Дария, по-прежнему сладострастно шептало.

Дарий! Любовь меня сжигает - утоли мое желание, успокой пламень, бушующий в груди!

Юноша едва успел выскочить из опочивальни Геры: руки привидения лишь скользнули по нагрудным латам стража.

Вот ужас-то! - Дарий, дрожащий и побледневший, всеми силами навалился на дверь, за которой билось и что-то кричало привидение в образе богини.

Дарий, поднатужившись, задвинул дверь засовом и, отдышавшись, заторопился к Главному стражнику с докладом. Запертая на засов Гера в досаде прокусила до крови губу.

Ей припомнилась история про глупого любовника и хитрую женщину. Правда, в роли околпаченной оказалась сама Гера.

Да, верно твердит молва,- вздохнула Гера, отчаявшись выбраться,- что лишь собственный опыт, да и то не всегда, может кое-чему научить, а над чужой глупостью мы лишь смеемся!

История, пришедшая Гере на ум, и в самом деле имела кое-что общее с ловушкой, в которую попала Гера. Гнева мужа, даже если юнец и разболтает, Гера не опасалась: мол, чего глупцу не пригрезится. Но плохо то, что страж принял богиню за привидение - этому Зевс и другие могут поверить.

Беда в том, что для всех темных сил, вынужденных скитаться в подземельях, Олимп представлялся эдаким скопищем удовольствий и наслаждений: лакомый кусочек всегда аппетитнее для голодного. И потому время от времени черные демоны засылали на Олимп лазутчиков, чтобы разведать: нельзя ли и демонам приспособиться да и перемахнуть из подземелий прямо на небеса.

Лазутчиков ловили, порой бивали и с позором изгоняли обратно. Но побои демонов тоже кое-чему учили: в последнее время демоны ухитрялись превращаться в подобие олимпийских богов, а еще чаще героев и полубогов. И лишь некоторая неоформленность и полупрозрачность выдавали двойника - подделку. Но выходило из двусмысленных ситуаций много путаницы и шума. Представь себе: возвращается бог домой, а там, на Олимпе, у него две жены. И каждая с пеной у рта утверждает, что она-то и есть настоящая.

Зевс глядел-глядел на эти безобразия, а потом повелел, когда стало невмоготу разбирать бесчисленные споры и тяжбы:

При малейшем подозрении существо, схожее с обитателем Олимпа, запирать на тридцать лет и три года! А лишь по истечении срока западню открывать и глядеть: уцелело существо - признается законным обитателем Олимпа и получает все свои привилегии; погибло от голода и жажды - туда и дорога!

Вообще-то решение было разумно: настоящие олимпийцы ни в пище, ни в еде не нуждались, а демоны - твари попроще, хоть и редко, должны были кого-нибудь пожрать либо чьей-нибудь кровушки насосаться! Тридцать лет демонам нипочем не выдержать!

Но Гера сама готова была удавиться: тридцать лет сидеть в проклятой опочивальне, знакомой да малейшей трещинки в мраморе, до камушка в бассейне посреди опочивальни.

А ведь Гера не раз слышала историю, которая вскользь ненавязчиво поучала: не все кувшину по воду ходить, может и разбиться.

Было то или не было, а только полюбился одному юноше цветок в чужом саду - влюбился молодой парень в жену соседа. А сосед, торговец, часто отлучался из дому да еще и парню наказывал:

Живем мы с тобой плетень к плетню, окна - в окна. Так будь другом, за моей-то благоверной приглядывай. Так-то она женщина верная да скромная. Но знаешь: лишняя пара глаз - мне спокойней дальний путь!

Уж догляжу, не беспокойся! - умильно заглядывал в глаза юноша соседу.- Ты только ей вели окошки не занавешивать, а я все по твоем возвращении, как есть, доложу!

Простоватый муж в словах юноши, которого любил, как сына, обмана не усматривал. Велел жене окна не занавешивать да еще велел пускать парня по его первому требованию: днем ли, ночью - пусть смело в дом идет, смотрит, не привела ли кого любезная женушка.

Жене, правда, причуды мужа не по душе пришлись, да не захотела его сердить перед дальней дорогой, а сама лишь плечами пожала: виданное ли дело днем и ночью перед парнем у окон крутиться да еще, чтоб он и ночью доступ в дом имел?

Ну, муж снарядился в торговый путь, жена, как водится, поплакала, порыдала на дорожку. Первая ночь пришла.

А надо сказать, жена была женщина неглупая да проницательная: куда лучше своего незадачливого муженька понимала те взгляды, которые, как кот на сметану, бросал в ее сторону юноша.

Вот, как и велено, подняла она все занавески в окнах, двери на засов не заперла, а потом призвала прислужника, что работал днем в саду, а ночью отсыпался, храпя на сеновале.

Послушай, раб! - притворно вздохнула женщина, отворачиваясь, чтобы не видеть мерзкую рожу.

Был садовник черен, как сажа, да впридачу обезображен паршой и лишаями, но женщина сделала вид, что очень его жалеет и предложила:

Весь день ты жаришься под солнцем в саду, и ночью нет тебе покоя: все бока, небось, исколола сухая трава да солома?

Нет, госпожа! - подивился садовник.- Я сплю крепко и никакого беспокойства не испытываю!

Еще б ты не спал, черная рожа! - подумала женщина, но вслух промолвила:

Но ведь под кровлей тебе было б не в пример лучше?

Раб почесал всклоченную шевелюру:

Наверно, лучше, да где ж ее, эту кровать взять?

Да чего там? Вот видишь: моя постель? Тут и ложись?

А ты, госпожа, как же?

А я на сеновал пойду - там переночую!

Обрадовался раб. Они с приятелями давно меж собой судачили, что в господской опочивальне перины пуховые да подушки огромные. А тут такой случай самому проверить - после такого все окрестные рабы к садовнику - с уважением да почетом. Быстренько скинул раб свое тряпье и, не раздумывая доле, юркнул на ложе госпожи. Смежил веки - и тут же захрапел.

А женщина, подождав, пока сон раба станет крепким, тут же в сундук забралась, спряталась: только маленькую щелку оставила поглядеть, что дальше будет.

Не успела она прихлопнуть за собой крышку, как слышит: скрипнула дверь. И в проеме появилась темная фигура.

Ах, моя пташечка! Ах, моя красавица! - прошептал юноша, а женщина в лунном свете ясно разглядела, что то был их сосед, который, лишь оглядевшись, направился прямо к ложу, где дрых раб-садовник.

Ох, бедняжечка! - умилился парень,- стонет во сне! Но ничего: я сейчас тебя успокою, обласкаю! - бормотал юноша, от нетерпения путаясь в одеждах.

Женщина в сундуке, не выдержав, прыснула: уж больно забавно было смотреть, как юноша рассыпает слова перед черномазым рабом. А садовник, знай себе, выводит носом рулады.

Парень разделся догола, отбросив одеяния, и рукой зашарил в темноте: свету-то было маловато.

А рабу, по которому елозила голая рука, спросонок померещилось, что это змея забралась на сеновал. Раб, не долго думая, размахнулся, да как даст кулаком: по руке промазал - попал аккурат в голову. Парень и свалился, как сноп в бурю, даже охнуть не успел. А довольный собой раб отвернулся к стене и дальше заснул.

Женщина, послушав тишину, если храпящего борова не брать в расчет, высунулась из сундука. Юноша валялся на полу и даже, казалось, не дышал.

Перепугалась женщина: ей ведь хотелось лишь обморочить парня да отучить его от чужих жен. Вылезла она из сундука, кинулась к лежащему. Послушала: дышит!

Тут всю жалость и страх, как рукой сняло.

Ах, ты, негодник! - прошептала женщина.- Не догадайся я о твоих подлых намерениях, так бы и мне лежать: беспомощной, голой и беспамятной! Ну, погоди!

С этим она поднатужилась. Ухватила юношу за волосы и потянула прочь из жилища. Когда парень начинал постанывать - в себя приходить, женщина била его деревянной колотушкой, которой зерно толкут,- и юноша вновь утихал.

Нелегко было женщине тащить парня по селению. Часто приходилось останавливаться да отдыхать. Наконец, показалась сельская голубятня - цель, к которой торопилась женщина.

Птицы спросонья загулили, забуркотали, когда женщина принялась втаскивать юношу по ступеням. На верхней площадке женщина отпустила волосы парня - тот тут же упал. Голова его безвольно болталась, от дорожных камней все тело было в синяках и грязно от пыли. Волосы торчали, как мокрая солома.

Прекрасная работа! - удовлетворенно оглядела юношу женщина.- Старайся так нарочно - видят боги, не вышло б!

Теперь оставалось поднять сетку, запирающую вход на голубятню да втащить туда парня. Это-то оказалось самым простым. Женщина оставила юношу на дощатом полу голубятни, изгаженном птичьим пометом и усеянном голубиным кормом. Заперла дверцу, опустив сетку и накрепко ее привязав.

А потом быстро спустилась вниз по ступенькам. Огляделась. Сонное селение спало. Спали жилища. Спали покрытые иссиня-седой росой виноградники. Даже собаки не подавали голосов.

Непримеченной, женщина вернулась домой. Как и обещала, забралась на сеновал и уснула сном младенца.

Проснулась женщина от воплей и криков, разносящихся над взбудораженным селением. Мужчины потрясали оружием, женщины прижимали к себе детей. Скотина орала, как на бойне.

Демон! Демон! -различалось в толпе чаще всего повторяемое.

Женщина с сеновала вглядывалась в причину паники. Большая часть жителей селения рекой по главной улице, ручейками через дворы и подворотни стекалась к сельской голубятне.

Женщина шариком скатилась по лестнице. Вбежав в дом, растолкала ничего не понимающего раба, который никак не мог сообразить, где он находится и как тут очутился. Выпихнула садовника через порог, подхватила платок и кинулась вслед за остальными.

Голубятню окружали плотные спины. Но люди находились от хрупкой конструкции на почтительном удалении: никто не рисковал приближаться к демону.

-- Так вон оно что! -ахнула женщина.

Цепляясь пальцами за сетку, скалясь и ругаясь, в голубятне подпрыгивал голый демон. За ночь его синяки разрослись и приобрели густо фиолетовый оттенок. К потному телу налипли помет и перья. Ярость искажала лицо, в котором лишь слишком пристальный взгляд смог бы распознать человеческие черты.

Подпалить голубятню - и дело с концом! - предложил сельский староста.

Птичек жалко! - попытались возразить женщины, как известно, отличавшиеся большим сердоболием.

А если заморозки побьют виноградники или у Халии родится мальчик с тремя головами - да мало ли несчастий ждет селение, которое избрал для себя демон? - возражали благоразумные.

Юноша, слыша громкие крики о своей будущей участи, еще больше буянил и грозил толпе кулаками.

Женщина, учинившая весь этот переполох, выступила вперед: ей ведь вовсе не думалось, что дело обернется так плохо, и погубить юношу в самом расцвете лет ей казалось безжалостным.

Погодите, люди! - обратилась женщина к односельчанам.- Негоже судить по внешнему виду! А давай- ка спросим его, демон он или человек? Тогда и решим, как поступить!

Чего тут решать: спалим - и делов-то!-упорствовал староста.

Но слова женщины заронили зерна сомнений в души остальных.

А ведь правда, негоже погубить душу, не дав ей права на последнее слово!

Может, это взбунтовавшийся демон, который хочет идти праведным и честным путем! - строили люди догадки.

Выделили из толпы самых рассудительных и женщину, которая первой предложила испытать прежде демона, а потом уж с ним расправляться.

Страшно было крестьянам и боязно приближаться к голубятне. Вздрагивая от каждого шороха, от камушка, попавшего в сандалию, они, подбадриваемые криками односельчан, приступили к расспросам.

Ты кто? -сурово, пряча за грубостью собственный страх, спросил староста.

Да я вам битых три часа толкую: Феаген я, сын Ормена! - простонал юноша, измученный жаждой и ожиданием смерти.- И что вы за люди такие?!

Нормальные мы люди - голышом по голубятням не лазаем! - отрубил староста.

Остальные парламентеры одобрительно загудели, радуясь, как находчиво отвечал их староста этому странному существу.

Более всего раздражало, что демон не просился, не умолял, а лишь ругал глупых гусаков, которые не могут поднять сетку и выпустить человека на свободу.

Рассказывай, если ты и впрямь сын Ормена, как поживает твой отец! - вопросил староста.

Что ты! Что ты! - замахал юноша руками.- Разве ты не знаешь, что отец мой уж три года, как отправился в царство мертвых?

Я-то знаю! - протянул староста.- Но и демон, обитающий в подземельях, может там встретиться с отцом Феагена!

Женщина, которой нелегко было сдерживать смех, прикрыла рот платком и прошептала сквозь зубы, чтобы не рассмеяться:

Пусть он расскажет, как попал на одну жердочку с птичками!

Рассказывай! И гляди - не лги!

Юноша замялся: не очень-то красивую историю придется рассказывать.

Что ж ты? Или язык проглотил?-староста острым концом посоха постарался приободрить демона, ткнув палкой в ребра.

Парень хотел, было, тут же, на ходу придумать подходящую историю, но, как на грех, воображение, не любящее суеты и вообще предпочитающее тишину и лунный свет, махнуло хвостиком и увильнуло: ничего, чему бы односельчане поверили, парню в голову не приходило.

Демон, раз молчит! - сухо вынес приговор староста. И обернулся к односельчанам:

Эй, мужчины! Несите зажженные факелы! Женщины, складывайте хворост и сучья вокруг голубятни! Сейчас демона палить будем!

Кое -кто из самых азартных со всех ног тут же бросился выполнять распоряжение.

Сейчас расскажу! - видя, что другого выхода нет, тяжко вздохнул юноша.

Итак, была ночь, полная звезд,- начал парень, чтобы потянуть время.

Но староста его остановил:

Ты давай к делу! И без лишней лирики!

Будете перебивать, я вообще никогда не закончу!

И не надо! - хмыкнул староста, многозначительно покосившись на кучи принесенного к голубятне хвороста. Горящие факелы в ярком свете дня казались алчными глазами, выжидающими жертву.

Хорошо-хорошо! - забеспокоился парень и уже не отступал от канвы повествования.

Да,- смущенно закусил ус староста.- Так это твоя затея, женщина? - спросил он, когда юноша завершил свои приключения.

Ему виднее! - пожала плечами хитрая бабенка.

И хоть история завершилась хорошо: парня все же не зажарили благочестивые односельчане, он так и не смог оправиться от позора. Стоило ему появиться на улице, сосед, что так опрометчиво понадеялся на дружбу приятеля, тут же уходил в дом со двора, а ребятишки сопровождали юношу насмешками, крича:

Демон! Демон!

Гера всегда искренне потешалась над незадачливым любовником. Она, хоть и сама была не без греха, никогда не попадалась так глупо: о похождениях и любовных интрижках ее божественного супруга знали все - о Гере же судили по внешне холодному и неприступному виду.

Бедняжка! - судачил Олимп.- Вынуждена жить с таким старым сластолюбивым котом, а все еще любит его!

Гера лишь усмехалась, слушая подобные соболезнования: какая женщина, только захоти, не сумеет утаить то, чего не положено знать мужу?

Лишь, влюбившись в Дария, Гера совершила ошибку - и тут же попала на голубятню! Благо, жарить ее вряд ли кто придумает, но нервы попортят.

Гера злилась на себя и мальчишку, ожидая, когда же ситуация, как угодно, но прояснится. Нет ничего хуже ожидания - и Гера в нетерпении мерила опочивальню шагами, на миг останавливалась, бормотала ругательства и снова продолжала ходить.

Боги - не всевидящие! Будь Гера чуточку не так взволнованна, она бы уже догадалась: раз никто не пришел сейчас, значит, никто ничего не узнал. Если б стражу удалось добудиться Зевса, муж бы уже стоял на пороге, гадая, Геру или ее двойника он запрет в помещении на тридцать лет и три года.

Причем Гера подозревала, что Зевс запрет дверь, даже если и не усомнится в подлинности жены: Зевс давно мечтал хоть немного отдохнуть от сцен ревности, которые устраивать Гера считала своим долгом.

А Дарий спешил по коридорам, припоминая, где может быть опочивальня Главного стражника.

Наконец, чуть ли не трижды пройдя мимо, Дарий отыскал дверь, ведущую в опочивальню. Постучал. Но не слышно ответа. Заколотил сильнее. По-прежнему за дверью царила тишина. Тогда Дарий, уверенный, что привидение ждать не будет - возьмет да растворится в воздухе, решительно толкнул дверь от себя. Опочивальня Главного стражника являла собой место побоища, где враждующими сторонами были амфоры с вином, жареная баранина и сласти - единственным сражающимся со всем этим изобилием был Главный стражник. Что удивительного, что теперь он, раскинувши руки, разлегся, точно боров, на полу и пронзительно присвистывал носом во сне?

И что теперь? - растерялся юноша.

Внезапное движение за его спиной заставило вздрогнуть и обернуться. Дарий почти машинально схватил нечто белое, пытавшееся проскользнуть к выходу.

Ты что за пташка? - рассмотрел Дарий юную девчушку, едва вышедшую из младенческого возраста.

В перепуганной пухленькой мордочке не было ничего ни от богини, ни от привидения. Девчушка испуганно хлюпала носом и, казалось, вот-вот расплачется.

Дарий почувствовал нечто, что шевельнулось в его груди. Может, то сильнее ударила сердце, а, может, шевельнулась жареная индейка, которую Дарий проглотил за ужином, не разжевывая: молодость всегда ненасытна и тороплива.

Отвечай сейчас же? Ты что, задумала в опочивальне Главного стражника: измену или воровство?

Девчушка отчаянно замотала головой, протягивая пустые ладони в доказательство.

Дарию было приятно, что хоть кто-то его боится. А ужас, написанный на полненькой мордочке девушки, читался и без пояснений.

Так долго я буду ждать ответа? - нахмурился Дарий, чтобы сдержать улыбку.

Я - не воровка и не изменница! - прошептала бледными от страха губами девушка.- Зовут меня Хлоя, а к Главному стражнику я назначена в прислужницы!

Любопытно было б посмотреть, в чем заключаются твои услуги? - хмыкнул Дарий.

Хорошо! - послушно промолвила Хлоя, тут же высвобождаясь из одежд.

Нет, это какой-то дом разврата, а не Олимп! - вытаращился Дарий.

О, прости, господин! - смутилась Хлоя.- Я, видно, неправильно угадала твои желания!

Правильно, правильно! - прошептал Дарий.- Но не сейчас и не здесь! Через четыре часа я сменюсь - жди меня в розарии. Знаешь, там еще тоннель, ведущий к спуску на землю?

А где твой пост, страж? - округлила глаза Хлоя.- Ведь не может, чтобы тебя приставили к дверям Главного стражника: он как раз старается, чтобы никому на глаза не попадались его многочисленные прислужницы !

Напоминание было как нельзя кстати.

Дарий хлопнул себя ладонью по лбу:

Ах, я несчастный! Совсем с тобой голову потерял!

И принялся расталкивать Главного стражника:

Эй! В опочивальне Геры - привидение! Вставай, мой господин!

Хлоя с минуту наблюдала за усилиями Дария, а потом покачала головой:

Бесполезно! Он, когда так налакается, очухивается лишь к полудню! Как-то на нем задымилась борода, на которую упала из очага неосторожная искра - и то даже не шевельнулся, пока пламя пожирало его волосы!

Что ж теперь? - растерялся Дарий.

Ты, видно, новенький? - поинтересовалась осторожно Хлоя.- Всякий знает: при нужде надо обращаться к Главной прислужнице - на женщинах держится весь Олимп!

Что ты несешь, несчастная? - поразился Дарий.

Хлоя нахмурилась:

Мужчины - им бы лишь пиры да войны! Да еще вот состязания на спортивных ристалищах! Женщина не присмотрит - ни ужина, ни поленьев в очаге. А покои б заросли грязью и плесенью, если б на мужчин полагаться!

Хотел бы я посмотреть на ту женщину, которая справится со светящимся привидением в покоях Геры! - хохотнул Дарий.

В покоях Геры и светится? -охнула Хлоя и забеспокоилась: - Что ты с ней сделал, злосчастный?!

Ужас в голосе девушки подействовал на стража:

Да ничего! - побледнел он.- Запер только, чтоб не вырвалось!

Ну, твоя удача, что не додумался до чего большего! - с облегчением выдохнула Хлоя.

Да в чем дело-то? - рассердился юноша.

Да не привидение - саму богиню ты запер, глупый! - пояснила Хлоя.- Привидения и демоны - это черные силы, обитающие в вечной ночи, где нет и проблеска света. А зло, нечистые силы, они не светятся - лишь олимпийцы потому и зовутся пресветлыми богами, что их тела излучают свет!

Так просто? -ошарашенно протянул Дарий.- Я-то думал, светлыми богами люди называют обитателей Олимпа за достоинства и доблести, которые отличают богов от простых людей? А, оказывается, любая гнилушка может сравниться по блеску с олимпийцами, коли светится ночью на болоте!

Хлоя хихикнула. Но тут же построжела:

Ты осторожнее в словах, страж! Я промолчу - другой не захочет! Боги злопамятны и мстительны. Представляю, что сделает с тобой Гера, узнав, что ты сравнил ее с болотной гнилушкой!

Что теперь делать? - поник головой Дарий. Она ж, значит, и в самом деле предлагала мне свою любовь...

А ты теперь жалеешь, что не принял любовь богини? - ревниво насупилась Хлоя.

Нет, моя красавица! Гера слишком похожа на куклу, чтобы человек мог ее возжелать! - отрекся Дарий от подозрений девушки.- То ли дело ты, мое сердечко: пухленькая и аппетитная, так бы и съел твои кругленькие щечки!-Дарий попытался прижать девушку к себе.

Погоди! - остановила Хлоя.- Вначале надо придумать, как угомонить Геру! Представляю, как она злится!

Что бы такое выдумать, чему бы она поверила без вопросов? - Хлоя приложила к устам пальцы левой руки, а правой взлохматила волосы Дария:

Не горюй! Я не брошу тебя!

А если рассказать правду? - засомневался страж.- Ведь ложь, как известно, всегда выйдет наружу!

Конечно! Если это неумелая ложь!-усмехнулась Хлоя.- Была бы на Олипме богиня обмана Ата - вот была великая выдумщица! Но, пожалуй, и я сумею с ней поспорить по части вымысла!

Ты заставляешь меня задуматься, а почему я должен доверять тебе? - Дарий выглянул в коридор, который по-прежнему был пуст. Лишь где-то вдали разносилось эхо шагов: видно, кто-то скучал на вахте, забавляясь маршировкой туда-сюда.

А тебе ничего не остается, как мне довериться,- лукаво показала Хлоя кончик язычка и, пока Дарий успел опомниться, выскользнула из-под руки юноши, уже на бегу обернувшись:

Жди меня здесь - это самое безопасное для тебя место на Олимпе!

Дарий притворил дверь. Главный стражник по-прежнему спал, тяжело и громко дыша. Казалось, в груди стражника поселился некто, кому пришло в голову среди ночи сыграть на трубе. Юноша бесцельно поворошил сброшенное в угол оружие стражника, еще раз подивившись странным порядкам среди богов.

Обитатели Олимпа были бессмертны, а, значит, ни меч, ни копье, ни отравленная стрела не могли принести им вреда. Но все же экипировка стражи состояла из целой груды бесполезного железа, начиная от ножичков, которыми и впору резать на дольки апельсины и заканчивая увесистыми булавами, усеянными острыми трехгранниками шипов.

Хлоя все не появлялась. Дарий уже досадовал на себя, что доверился легкомысленной прислужнице. Но ему казалось бесчестным уйти, не дождавшись девушку. Дарий сел на пол, привалившись спиной к стене, и, кажется, задремал, когда вдруг ощутил на щеке чье-то легкое прикосновение.

Хлоя? - обрадованно потянулся Дарий губами к коснувшейся его руке.

Но тут же отпрянул, открывая глаза: рука была жилистой и волосатой.

Так вот кто похитил твое сердце! - усмехался незнакомец.- Как просто выведывать людские тайны, стрит застать человека врасплох!

Не бойся,- успокоительно похлопал пришелец Дария по плечу.- Я вовсе не собираюсь причинять тебе дополнительные неприятности! Мне и без того хватает забот!

Но кто ты? - вскричал Дарий прежде, чем рука незнакомца зажала ему рот.

Тише! Сейчас не время для расспросов: Хлоя попалась!

И тотчас Дарий различил далекие голоса и эхо бегущих в одном направлении ног.

Дарий почувствовал, как волосы встают на голове дыбом.

Что ж теперь будет?! -с ужасом прошептал он помертвевшими губами.

Странная слабость охватила юношу. Не хотелось ни думать, ни шевелиться и даже бояться.

Я же сказал: не бойся! -досадливо поморщился незнакомец. Девушке не грозит ничего опасного, но ты вряд ли ее больше увидишь!

Почему? - возмутился Дарий: слова незнакомца вселяли надежду, а с надеждой проснулись и все притязания, которые юноша уже питал к приглянувшейся красотке.

Да потому, несносный ты юноша, что ее теперь непременно переведут на женскую половину, куда мужчинам, если это, конечно, не евнух или раб, доступ закрыт.

Дарий едва сумел удержать охватившую его радость. Свободнорожденный на земле, на Олимпе Дарий был причислен к рабам, за что не раз проклинал свою судьбу. Ему казалось гнусным и унизительным положение подневольного. Но теперь то, что он принимал за бесчестье, обернулось возможностью снова увидеться с запавшей в душу девушкой.

Но как же произошло, что Хлоя попалась? - приступил тут же Дарий к нетерпеливым расспросам.

Ну, таковы все женщины: просто не могут без глупостей! - пожал плечами незнакомец.

Оказалось, что, когда Хлоя, благополучно миновав дремлющих на постах сторожей, достигла покоев Геры, она, вместо того, чтобы отодвинуть засов и тихонько исчезнуть, решилась предстать пред небесной царицей, чтобы немудреной сказочкой, придуманной на ходу, заступиться за злосчастного Дария.

И только-только выдвинув засов, Хлоя бросилась на пол перед дверью, неистово крича и плача. Гера, забыв, что очутилась в ловушке, бросилась на чей-то отчаянный призыв. Дверь, к ее несказанному удивлению, была свободна. А на мраморных плитах вопила какая-то прислужница.

Юного стража, Гера осмотрелась, видно поблизости не было.

Ты что орешь? -грозно насупилась Гера.

Хлоя тут же прекратила выть, наспех отирая зареванное лицо. И нагло ткнула Геру пальцем:

Да ведь это ты оглашаешь Олимп диким ревом!

Гера от подобной наглости растерялась:

Да ты никак сошла с ума, рабыня?

Да как ты смеешь, негодница, меня, твою госпожу, называть рабыней? И вообще, что ты делаешь в моих покоях? Марш живо в покои рабынь, пока не получила плетей!

Гера колебалась: ей показалось, что происходит что-то, чего и быть не может на самом деле.

Уж не брежу ли я? - пробормотала, отступая под натиском Хлои, Гера.- Ведь еще, со дня сотворения неба, не бывало, чтобы рабыни на меня кричали и мне приказывали?

А хитрая Хлоя, видя, что ее умысел удается, как ни в чем не бывало, продолжала:

Признавайся, прислужница, что принудило тебя ночью шляться по коридорам? Уж не свидание ли с одним из моих стражей ты тут затеяла? Не стража ли Дария поджидаешь?

Невероятно! - округлила глаза Гера.- Если это не сон, то как эта женщина могла узнать имя того, чей облик разжег в моей груди любовь? Но если это сон, то ведь мне может и привидеться, будто я - рабыня, а эта прислужница - Гера! Какие только чудные видения не посылает бог сна!

Гере припомнилось, как однажды ей приснилось, словно она - огромная рыба с длинным хвостом и холодными плавниками. И, проснувшись, Гера долго и судорожно вдыхала воздух, не в силах поверить, что не жабры, а человеческие легкие у нее в груди.

А Хлоя, видя замешательство богини, решила закрепить достигнутое, громко бранясь:

Так ты так почитаешь свою госпожу? Я битый час требую ответа, что ты тут делаешь, а ты только глупо шевелишь губами? Выкладывай правду!

Хорошо, моя госпожа! -смиренно ответствовала Гера. По правде сказать, ей давно хотелось узнать, как живут и чем занимаются ее рабыни, когда господа не видят. Почему бы, раз это сон, не удовлетворить любопытство?

Наяву Гера ни за что бы не решилась явиться среди рабынь: замечать эти существа считалось недостойным светлых богов.

Но было в мыслях Геры и еще одно: рабыней она сможет получить от Дария то, что он посмел дать божественной супруге Зевса.

Посему Гера почтительно, подражая своим рабыням, склонила голову и попросила позволения удалиться, на что Хлоя с радостью отвечала:

Ступай! Твое счастье, что я - добра и снисходительна, и твой поступок останется без наказания!

Гера хмыкнула, тут же пряча усмешку в покаянной гримасе:

Да, Гера! Твои милости всем известны!

Хлое лишь оставалось проследить, чтобы никто из ее товарок, предупрежденных заранее, не вел себя чересчур подозрительно. Хлоя рассчитывала, что, когда Гера уснет, она с Дарием перенесут богиню в ее опочивальню. А когда утром Гера проснется, ей никак не догадаться, что из событий прошедшей ночи - сон, а что -1 произошло в самом деле.

Подружки Хлои, радуясь необычному приключению, старались вовсю.

- О,- сказала одна,- что-то ты сегодня бледна, милая Хлоя! Видно, нелегко тебе пришлось у Главного стражника?

Гера, не совсем понимавшая, о чем речь, старалась отвечать так, как ей казалось, отвечала бы рабыня. Гера вздохнула:

О да! Главный стражник живет, как свинья! Все кости ноют: уж я мыла да чистила! А сколько грязи и пустых амфор я выбросила - казалось, в хлеву чище, чем у этого борова!

Гера была собой довольна, и не совсем поняла, почему ее жалобы на труды у Главного стражника рабыни встретили ехидным хохотом.

Ну, вот знать бы, чем ты мыла! - визжала от смеха одна.

И какое место! - вторила другая.

Гера нахмурилась:

Ну, известно чем: тряпкой! А мыла и стены, и пол! И эти... как их? - Гера попыталась вспомнить, чем рабыни убирают ее покои. Вроде, она припомнила такие букеты из сухих сучьев и еще щеточки, на длинной палке и с ворсинками. Правда, догадаться о предназначении подобного приспособления богине было не под силу.

А рабыни подзуживали:

Ну, Хлоя же! Давай! Выкладывай все!

Да оставьте вы ее! - наконец огрызнулась одна из рабынь, которая до смерти хотела спать и не принимала участия в потехе. А, как известно, ничто так не раздражает, как хорошее настроение у других, когда плохое - у тебя самой.

Рабыни недовольно заворчали, но подруга их тут же приструнила:

Замолчите! А то я тоже кое-что кое-кому рассказать могу!

В угрозу всерьез не поверили, но струхнули.

Гера, разочарованная, что рабыни утихомирились и ничего занятного или любопытного в их жизни пока Гере не удалось открыть, тоже легла меж рабынь.

В помещении было душно и стоял терпкий запах сластей, ликеров и женского пота: голова кружилась у богини от густого и непривычного воздуха:

А я еще пеняла, что в моей опочивальне - жарко! Да, по сравнению, я живу на снежной вершине, продуваемой ветрами! - подумала Гера, ворочаясь так и эдак. С непривычки спать рядом с кем-то у Геры немело все

Вот глупость-то,- прошептала Гера.- Спать - во сне! Большую нелепость и придумать трудно!

Не спали и остальные. Девушки, взбудораженные приключением и опасающиеся, как бы проделка Хлои не кончилась для всех плеткой, тоже не спали. Шушукались, пересмеивались.

Ну, все! - гаркнула та, которой эти пустышки- ветреницы весь сон перебили.

Была то рабыня пожилая, в годах. Ей-то и в самом деле приходилось с утра до ночи елозить по полу, убирать сор и пыль. К вечеру натруженные руки гудели, а ноги отказывались повиноваться. Старуха, кряхтя, села, многозначительно хмуря седые брови:

Ну, раз вам, вертушки, не спится, то давайте рассказывать сказки и страшные истории.

Давайте! Давайте! - встрепенулись девушки.

Оказалось, ни одна из рабынь и не спала вовсе, как

вначале показалось Г ере.

Гера присоединила свой серебристый голосок к хору девических просьб:

Тетушка! Милая! Ты ведь лучше всех умеешь насмешить и напугать! Умеешь рассказать историю, над которой заплачешь и тут же рассмеешься! Порадуй же нас!

Старуха для виду поупрямилась, но вскоре согласилась. Девушки, набросив на плечи кто что, подковой обступили рассказчицу.

Гера, сама не приметив как, очутилась в первом ряду слушательниц. И каждое слово старухи богине слышалось ясно и отчетливо, хотя старуха и говорила тихо, пришептывая беззубым ртом.

Так вот, было то или не было, не скажу, сама не видала,- начала старуха повествование.- А только жил в одном городе один непроходимый гуляка и пьяница. Уж сколько не корили его соседи, сколько слез не выплакала жена, а ему все неймется: с утра стаканчик, через минуту - другой. К вечеру пьянчужка так набирался, что жене и детишкам, которых было у пьяницы что ни год, то двойня, а то тройня, ну, и хвала богам, а то приходилось жене и детям тащить негодного мужа и отца, хотя порой немало времени тратили несчастные, чтобы найти его в какой-нибудь вонючей канаве.

Но наутро история повторялась - к вечеру был пьян, как свинья, негодный!

И так продолжалось годами, пока у его жены, бедной женщины, не иссякло последнее терпение, ибо пропил муж и утварь, и скудные сбережения, детскую одежонку- и ту снес, сменив на выпивку. Тогда женщина собрала своих детей и молвила так:

Ты не ценил моих забот, тебе и дела не было до моих слез и мольб - теперь ты попробуешь обходиться сам!

Так молвила и ушла со двора, переселившись к своей престарелой матери. И хоть старуха была совсем слаба, ни словом, ни взглядом она не укорила дочь, ибо и всей родне было невмоготу глядеть, как мучается бедная женщина с пьяницей, а уж тем более каково матери видеть свою дочь несчастной да в синяках: не стыдился ведь муж и поколачивать свою жену, будучи в хмелю буен.

А пьянчужка поначалу и не заметил, что остался один. По-прежнему искал, к кому бы за монеткой-другой обратиться, чтобы было за что промочить горло. Но если сердобольные соседи, зная, что не вернет пьяница долг, раньше давали, надеясь, что хоть малость той суммы пойдет на хлеб детям, то теперь и мелкой монеты не выпросить пьянице.

Теперь люди, негодуя, с презрением отворачивались от его просьб. И ходил пьянчужка, вечно заросший грязной щетиной, с мутными красными глазами, а от недостатка выпивки руки и ноги его дрожали.

Вот,- указывали на него отцы сыновьям,- до чего может дойти человек, предавшись неуемной страсти! Глядите, дети, и пусть этот презренный, которому никто в городе не подаст руки, послужит уроком в ваших будущих поступках!

И многие юноши, только-только вкусившие вина, что, по мнению молодежи, было признаком настоящего мужчины, в смущении отказывались от предложенной чаши, опасаясь, как бы не стать подобным негодному городскому попрошайке.

Не находя более помощи у горожан, пьянчужка пошел далее в своем падении: теперь он прижился у городских ворот, и каждому идущему в город с товарами каравану, любому чужеземцу, размазывая по впалым и грязным щекам слезы и слюну, жаловался на жестокосердных и жадных горожан, которые не хотят и мелочи подать ближнему. Вид его был так жалок и убог, что немало чужеземцев доверялись его рассказу. И, бросив монету, а то и целую пригоршню монет в драный подол пьянчужке,

поворачивали прочь от ворот города, молвив:

Лучше с убытком продать товар в другом месте, чем иметь дело с такими негодяями и пройдохами, которые живут в этом городе! Если они позволили своему соседу дойти до такого состояния, никчемушные и злые это люди!

А горожане, слыша, какая о них в их городе идет молва, злились и даже не раз собирались побить презренного клеветника камнями. Наконец, терпение жителей иссякло, и они обратились к правителю, взывая к защите их чести, которую своей клеветой порочит пьянчужка.

Правитель и сам был в великом гневе, но не пристало царю вымещать гнев и ярость на том, кто по рождению и положению не может дать отпор. Но совсем другое дело, если сами горожане взывают к защите - тут никто не сможет упрекнуть правителя в недостойной высокорожденного мести простолюдину.

Ну, погоди, ничтожный пьяница,- воскликнул правитель, выслушав жалобы горожан.- Я отучу тебя и от пьянства, и от желания врать!

И тотчас приказал отправить к городским воротам, где в пыли чертил прутиком бездумные черточки и палочки пьяница, колесницу, груженую бочками, бочонками и амфорами с отборным хмельным вином.

Рванулись резвые кони, громыхая по булыжникам, покрывавшим улицы города. Рванулись - и стали, как вкопанные, рядом с едва успевшим отскочить пьяницей. Тотчас соскочил с подножки колесницы царский слуга и с почтением обратился к пьянчужке:

Наш правитель посылает тебе этот дар, чтобы ты мог утолить жажду и, наконец, насытить свое неуемное чрево!

Тут же слуги сгрузили бочки и бочонки на дорогу, колесница развернулась и помчалась обратно к царскому дворцу.

С чего это такие милости? - подумал, было, вслух, пьяница. Но при виде такого количества питья слюни потекли по подбородку, а жадные руки уж тянулись, разбивали глиняные крышки амфор и вытаскивали деревянные затычки из бочек. Вначале пьяница, как и положено людям, наполнял чашу и одним духом опрокидывал в себя ее дурманящее содержимое. Но прикинув, что так ему с невесть почему свалившимся богатством и за месяц не управиться, пьяница, не мудрствуя, нырнул в бочку - теперь, сидя на днище, ему достаточно было втягивать в себя вино, да чуть пригибать голову, когда уровень жидкости в бочке понижался. Опорожнив один бочонок, пьяница приступал к следующему. И, прислужник, подосланный царем следить, как развиваются события, уж испугался, что пьяница опорожнит припасы прежде, чем хмель заберет у него силы двинуться с места.

Так прошел день: пьянчужка- попивал - прислужник гадал, не пора ли посылать за добавкой.

Но к ночи неравная борьба вина и пьяницы завершилась поражением последнего. Рука пьянчужки, потянувшая затычку из очередного бочонка, замерла, не завершив движения. Пьяница пошатнулся и завалился набок. Через миг его глаза пошли поволокой, из горла вырвался храп - пьяница спал.

Тогда прислужник, распрямив затекшие члены, что есть духу припустил во дворец.

И хоть ночь опустилась на город, никто из горожан не спал. Ярко был освещен факелами и светильниками дворец правителя.

Ну, что? - кинулся царь навстречу прислужнику.- Что скажешь?

Готов, сиятельный!-отвечал, отдышавшись от быстрого бега, прислужник.

Тотчас снарядили колесницу. Но теперь чуть тянулись кони. Их копыта, обернутые мешковиной, чуть слышно постукивали по устланному коврами булыжнику мостовой. Колесница тихо подкатила к ничего не подозревающему пьянчужке, и прислужники, боясь вздохнуть, переложили храпящего пьяницу на мягкие шкуры, устилавшие колесницу. Так же, безмолвствуя, прислужники вернулись ко дворцу. Пьяницу перенесли в царские покои и уложили в опочивальне правителя.

И призвал царь рабов и рабынь, собрал прислужников и воинов и молвил:

Завтра, как проспится от хмеля этот человек, делайте вид, что он - ваш повелитель. О чем бы не попросил, чего бы не потребовал - выполняйте, как если бы то было мое повеление!

И все обещали.

Пришло утро. Пьяница дышал тяжело, сопел, но не просыпался. Пришел полдень - время было трапезничать, но пьяница, поведя вокруг мутным взором, решил, что рано пробуждаться от столь сладкого сна - и дальше продолжал храпеть на мягком ложе.

Наконец, покраснел закат, обещая наутро ветреный день. Тени стали длиннее и гуще. Лишь тогда сел пьяница на постели и потянулся. Тут же услужливые руки протянули чашу для омовений. В низком поклоне возникли и замерли многочисленные слуги.

Что за демоны шутят надо мной? - поразился пьяница, озираясь.- Надо б опохмелиться, а то неведомо что мерещится!

Далеко простирался выложенный цветными мраморными плитками зал. Драгоценные ткани украшали высокие стены. Дивная роспись радовала глаз на куполообразном потолке, сквозь отверстие в котором лился ровный и неяркий свет.

Эй, вина повелителю! - раздался голос, тут же подхваченный другим прислужником. Следующим.

Вина! Вина! - секунду спустя в покоях стоял невообразимый рев и вой.

Пьянчужка вжался в подушки, видя, что к нему тянутся со всех сторон чаши и кубки, через края которых расплескивается вино.

Что же это такое? - вжал голову в плечи пьяница и попытался натянуть на себя покрывало.

А прислужники, среди которых было немало переодетых знатных горожан и сам правитель, со смехом окатили пьяницу из сосудов. Через минуту покрывало намокло, и сладкое вино просочилось сквозь ткань - пьяница чувствовал себя, как мышь в бочке с вином. Было мокро, липко и стал пробирать холод.

Пощадите! - взмолился пьяница, когда очередная порция вина окатила несчастного.

Тут же чья-то рука сдернула покрывало, а прекрасная невольница, в женские одежды которой облачился один из малолетних сыновей правителя, невинно спросила:

Но разве наш повелитель не потребовал себе вина?

Но не в таком же количестве! - отчаянно выкрикнул несчастный, но не успел он пояснить, что вина оказалось на сей раз слишком много, как прислужники вкатили огромную бочку. Шестеро из них наклонили сосуд - и на пьяницу огромной волной хлынуло вино. Пьянчужка захлебнулся. Отдышался, мотая головой. Но тут новый поток хлынул на бедную голову.

Да что же это такое? - завопил пьяница, пытаясь выскользнуть из держащих его рук.

Ему удалось, оставляя в цепких пальцах прислужников клочья одежды, вырваться. Но он поскользнулся на мокром мраморе и шлепнулся в лужу вина. Упал он неудачно. В боку что-то хрустнуло, ногу свело судорогой.

Смерть моя пришла! - мелькнула мысль, но мысль о смерти, как об избавлении от этого кошмара показалась даже сладкой.- Ну, и помру! - злорадно подумал пьяница, озирая ухмыляющиеся рожи, тянущие к нему чаши с вином. Прислужники тащили новую бочку, больше первой. На полу в зале вина стояло на четыре мужских пальца. Пьянчужка шлепнул ладонью по жидкости: вино весело сверкнуло брызгами капель; он захотел попробовать, зачерпнув пригоршню прямо рядом с собой.

Но тут отозвалось сломанное ребро - пьяница, застонав, ухватился за больное место. Вино сквозь пальцы походило на кровь из раны. Ужас охватил пьяницу: еще ни разу в своих видениях в хмелю, хоть видел он и дракона, и трехглавого пса Цербера, и прочую нечисть,- еще ни разу не видел он столько вина, что так походило на пролитую кровь.

Пьяница, зашатавшись, попытался подняться.

У повелителя есть пожелания? - тут же возник ниоткуда услужливый голос. Пьяница оглянулся, но зала, только что переполненная народом, была пуста. «Так, теперь перед смертью боги отобрали у меня разум!» - грустно подумал пьяница, решив, что голос ему чудится.

А правитель и горожане, нырнув в потайную дверцу, недоумевали: пьяница, хоть и казался растерянным, ничем не показал, что сильно удивлен, оказавшись в покоях царя.

Да, затея не столь весела, как я думал! - протянул правитель.- Мне рассказывал о подобной проделке один невольник - араб. Но их пьяница был куда как смешон и стал для всех настоящей потехой! А этот лишь стонет да вздрагивает, словно заяц!

Невдомек было правителю и приближенным, что в своих пьяных видениях пьянчужка не только царем себя представлял - он, хорошо поднабравшись хмельного зелья, и Зевсом не раз был.

И не в диковинку оказались ни богатство, ни роскошь: еще богаче был пьяница в мечтах, еще пышнее и разгульнее текла жизнь в его выдуманных воздушных дворцах. Пьяница ведь и пил потому, что невмоготу человеку видеть день и ночь голодное семейство, рано постаревшую жену, убожество и нищету в собственном доме.

А выпьешь: все богатства мира принадлежат тебе и самые прекрасные девушки готовы дарить тебе внимание, пока ты, пьяный и счастливый, валяешься в придорожной канаве. Но откуда об этом знать тем, кто не испытывал того чувства легкости и блаженства, которое охватывает пьяницу после определенной дозы спиртного. Кто мог бы догадаться, что за мелкую монетку на чашу кислого вина раздобудет себе пьянчужка: за мелкую монетку, брошенную случайным прохожим, пьяница купит себе свободу, власть, весь мир.

Весь вечер, ночь и еще день измученный пьяница бродил по щиколотку в вине в поисках выхода. Но царские дворцы тем и отличаются от жилища простого человека, что попасть, и выйти ты можешь лишь по воле сильнейшего. И только когда измученное тело отказалось двигаться, а ноги подкосились, отказываясь служить, лишь тогда упал пьяница, уже не боясь захлебнуться: ему было все равно. Впервые за многие годы пьяница был трезв, а, значит, зол, как любой человек, вынужденный мириться с обстоятельствами вместо того, чтобы самому придумать место и время, в котором обитает пьяный. Ребро, которое оказалось вовсе не сломанным, не беспокоило: вина, наклонись только, было вдоволь, но вдруг вместе со злостью в пьянчужке проснулось то чувство, о котором много толкуют, но которое никто так не смог определить словами, ибо в пьянице проснулась совесть.

Странная она была, тощенькая, скрюченная от вечных гонений и придирок, кособокая и ущербная какая-то. И, раз представ пред пьяницей в тот миг, как он, отрезвев, оглянулся на прожитые годы и расхотел жить, теперь совесть бродила за ним скорбной тенью. И, дрожа, мучаясь страшным желанием выпить, сплевывая густую зеленоватую гадость, тут же снова наполнявшую рот, поднялся-таки пьянчужка, ибо упал он - и тут же свалилась в вино его убогонькая совесть. И уж почти захлебнулась; пожалел ее пьяница, взвалил себе на спину. Стоит по щиколотку в вине; шатается, но стоит.

Так и застали его правитель и знатные горожане, когда, привлеченные тишиной в царской опочивальне, распахнули дверь.

- Эх, вы, люди...- только и сказал пьяница и двинул прочь из опочивальни. Прочь по коридорам. Прочь по ступеням, ведущим из дворца. И никто не остановил его, никто не окликнул. А бывший пьяница продолжал свой путь, хоть совесть - нелегкая ноша! - молвив так, старуха умолкла.

Молчали и невольницы, раздумывая над услышанной историей. И каждой хотелось заглянуть себе за плечо: там ли, с тобой ли твоя совесть или давно отступилась? Тогда ли, когда ты, ревнуя, наговорила неправду на подружку? Или тогда, когда ты, невольно протянув руку за чужим колечком, свалила вину на другого? Или совесть покинула тебя только сейчас, когда ты в угоду своей молодости не даешь отдохнуть старухе, хоть и знаешь, что ей приходится трудиться, не тебе в пример, куда больше, а работается старой куда тяжелее?

Лишь Гере сказка показалась глупой:

-- Вот еще, пьяниц воспитывать! Я приказала бы дать ему сто плетей - быстро б утихомирился!

Э,- возразила старуха,- ты, видно, не знаешь, красавица, что никто не сделает человеку больнее, чем он сам, ибо собственное раскаяние ты принимаешь, как должное. А чужая плеть вызовет лишь желание дать сдачи!

Попробовал бы кто меня ударить? - взвилась Гера, позабыв о выбранной роли рабыни.

А вот я сейчас и попробую! Что вы шумите, как влюбленные кошки?! - и на пороге покоев для рабынь с хлыстом в руке вырос здоровенный евнух. Тело его, смазанное растительным жиром, блестело. Блестели крупные квадратные зубы. Блестела рукоятка хлыста, украшенная металлическим орнаментом. И весь он был такой сытый, здоровый и отъевшийся, что Гере непременно захотелось взбесить этого наглеца, оскорбившего ее. Гере дела не было, что кошками, да еще и бешеными, он обозвал и всех остальных - Г ере, раз это сон, было самой любопытно узнать, что будет, если разозлить этого кабана. Юркой змейкой скользнула Гера к самодовольному изваянию евнуха на пороге и, пока тот опомнился, впилась зубами в кисть, сжимавшую плеть.

Ах, ты, сучка! - спесь и лоск слетели в мгновение ока.

Гера ждала дальнейшего со сладким замиранием сердца. Кому не знакомо это чувство острого страха, когда сердце готово выскочить из груди, но сколь пронзительно ощущение близкой опасности, столь привлекательно. Ни одной игре, никакому состязанию не сравниться с живым и отчаянным трепетом плоти, над которой занесена рука для удара. Евнух и в самом деле готов был разорвать негодницу, которая, видно, и впрямь взбесилась от жирной пищи и вечного безделья. Уже кулак завис над головой Геры, уже богиня, даже во сне, сжалась, ожидая резкой и жгучей боли, как евнух отпрянул, вытянулся в струнку и прижал вытянутые вдоль тела руки к бокам.

Гера! Да ты, я вижу, совсем не в своем уме! - разнесся рокот.

В грозном рыке богиня не могла не узнать голос своего божественного супруга.

Какой скучный сон,- успела подумать Гера.- Только-только должно случиться что-нибудь интересное, как даже во сне является этот пакостник, чтобы лишить меня удовольствия.

Но и во сне Зевс был, как обычно, хмур и, пожалуй, еще больше, чем наяву разъярен. Злость так и сочилась и в каждом слове, и в каждом жесте.

Гера! Я ведь тебя спрашиваю: что ты делаешь среди рабынь? И с чего это грязному евнуху пришло в голову тебя поколотить?

Раз это мне только снится, не буду я с ним разговаривать!- решила Гера, насмешливо поглядывая на разъяренного супруга.

Бездельницы! - видя, что от жены ответа не дождаться, Зевс приступил с расспросами к рабыням.- Может мне кто объяснит, что за безумие тут вами всеми овладело?!

Рабыни, всполошившись, тут же залепетали:

Это не мы, о великий Зевс!

То проделки негодной Хлои!

Это она, это все она выдумала!

Понять что-либо во всплеске девичьих голосов, то почти визжащих на грани истерики, то чуть шепчущих оправдания, было еще труднее.

Зевс обреченно опустился на порог опочивальни и, запустив пятерню в густую прядь надо лбом, гаркнул:

Тихо! Все - тихо! И - полчаса молчать!

Гере в голову закралось недоброе подозрение: уж больно приснившийся супруг был похож на настоящего. Но все остальное, что приключилось с Герой, с действительностью не вязалось: никогда б наяву прислужница не рискнула бы дурачить богиню, а евнух замахиваться на супругу Зевса кулаком.

Нет, пожалуй, это мне только снится! - успокоилась Гера, ожидая с любопытством развития событий.

Гера боялась одного: проснуться, не узнав, до какой нелепости додумается замерший в позе мыслителя Зевс.

О человечество! Если твои планы, мечтания, твое будущее когда-нибудь погибнут, то причиною падения мира будет, бесспорно, женское любопытство. Хлоя, удостоверившись, что Гера осталась в опочивальне в окружении рабынь, нет, чтобы поспешить к дожидающемуся ее Дарию, девушке стало любопытно посмотреть, как и где обитает пресветлая богиня. О роскоши покоев Геры прислужницы, которым выпала честь служить богине, рассказывали небывалое. И Хлоя не могла удержаться, чтобы самой не удостовериться в россказнях хитрых подружек. Разве ж возможно, чтобы из опочивальни богини вел потайной коридор, который связывает Олимп с морским побережьем на земле?

Или может быть правдой выдумка, будто в саду у Геры растет чудесная яблоня: одной десятой плода с этой яблони достаточно, чтобы вечно быть красивой и молодой.

Ну, на молодость мне грех пенять,- подумала Хлоя, коснувшись кончиками пальцев своей гладкой и нежной кожи,- похудеть бы не мешало!

И Хлоя, воровато оглянувшись, не видит ли кто, шмыгнула в опочивальню богини. Миновала опочивальню. На минуту задержалась в зимнем саду, чтобы полюбоваться чудными цветами и невиданными Хлоей доселе растениями. Сад дышал покоем. Густая зеленая сень манила прилечь в густую траву. Невидимые пичуги перекликались звенящими в чистом воздухе голосами. Меж стволов, прихотливо извиваясь, протекал чистый ручеек, с до того прозрачной водой, что можно было разглядеть на дне каждую песчинку, каждый камешек. Стайки пестрых рыбешек сновали бестолково туда-сюда. Легкие бурунчики пенящейся воды поднимались там, где ручеек падал из искусно подделанных уступов. По берегам ручейка росли странные маленькие деревца, чуть достигавшие Хлое до пояса.

Что-то они мне напоминают! - прошептала Хлоя, отрывая листочек и пытаясь по крохотным зубчикам и вытянутой форме определить, где она могла видеть эти деревья.

О боги! Да это же орешина! А вот,- Хлоя обратила внимание на трясущееся в мелком ознобе деревце, листочки которого так похожи на мониста бродячей танцовщицы,- осинка!

И весь сад Геры предстал пред рабыней в ином свете: то были все те же цветы и растения, что и на земле. Но в чудесном саду ромашки казались огромными, словно цветы подсолнечника, а могучие дубы, если б не мощные стволы и кряжистые по сравнению с размером дерева корни, дубы в саду богини не достигали и груди мальчику-подростку.

Розы же, наоборот, разрастались возвышающейся стеной, образуя душистые арки, усеянные крупными, с головку новорожденного, цветами. Душистый горошек, в обыденной жизни - невысокое, стелющееся по земле растение, тут колыхался волнующимся пологом, сквозь заросли которого не пробраться, не запутавшись в прочных и крепких стеблях.

Хлоя, разогнав кистью рыбешек, зачерпнула воды из ручья. Словно свежесть утра и прохлада летнего леса, душистость спелой земляники и морозная роспись зимы - вот что значил глоток воды из чудесного родника.

Хлоя забыла, кто она и для чего здесь. Ей стало легко и радостно. Заботы выветрились из ее хорошенькой головки. Девушка бездумно уселась в траву, следя, как мимо несет свои воды родник.

И не приметила, что за ней, из розовых зарослей, давно наблюдает холодный и пристальный взор.

Черная фигура, много выше человеческого роста, с невозмутимостью змеи замерла, наблюдая за непрошенной гостьей. Был то ревнивый Хранитель сада Геры. Существо, появившееся на Олимпе неведомо откуда, оно не прижилось среди легкомысленных и смешливых богов. Все сторонились этого мертвого взгляда, который, казалось, пронзает насквозь и видит все твои пороки, нескромные мысли и даже желания, о которых ты сам еще не подозреваешь. Существо, вечно в черном, вечно хмурое и недовольное, слонялось по Олимпу, сея неприязнь и брезгливое отвращение. Мы с трудом принимаем того, кто на нас не похож и чьи мысли и желания для нас - тайна.

Боги и богини Олимпа были смешливы и наивны. Даже их хитрости и обиды были столь незамысловаты, что не вызывали ответного гнева. Черное существо никому не причиняло обид, но уже его тень нагоняла на олимпийцев тоску и резкие упреки Зевсу:

- Что же будет, если и дальше это чудовище станет шляться, портя аппетит?

И тогда Гера пожалела черное существо, но и она не могла глядеть без брезгливости на черное лицо без всяких признаков рта и носа. На туловище, скорее, похожее на березовый чурбан, нежели на грациозное и гармоничное человеческое тело. Минута слабости скоро прошла - Гера отослала черное существо в свой сад, назначив его Хранителем. И даже не подозревала, что одной минутной заботой приобрела верного пса, готового за Геру перегрызть горло. Хранитель, несмотря на неприятный для глаза вид, был добр и отважен. А свойство любить беззаветно, любить вечно, то есть те слова, которые ни на земле, ни среди небес не имеют особого значения, эти понятия были для черного существа смыслом существования. И теперь он настороженно следил, не рискнет ли незнакомка сорвать цветок или сломать ветку в саду его повелительницы.

Хранитель стерпел, когда Хлоя сорвала листок. Он промолчал, когда девушка понюхала розу. Он не двинулся с места, когда гостья отпила глоток из родника. Но он не упустил и не простил ей ни одного движения, ни одной случайно примятой травинки, ни единого потревоженного шагами девушки муравьишку - то и в самом деле был верный страж. Теперь хранитель лишь дожидался, когда пришелица уснет, ибо сонными были воды чистого родника, и испивший из него уже никогда не проснется.

А Хлоя грезила. Сладкие запахи трав и цветов навевали воспоминания о родине, о таком же шустром и прозрачном ручейке, что протекал невдалеке от дома Хлои. И так же нежно и ласково нашептывали грешные мысли и видения летние травы, томящиеся в жарком поту июля.

Оставалось мгновение, чтобы Хлоя уснула. Но терпение Хранителя, долгие годы дожидавшегося в саду вора, которого он мог бы поймать и представить повелительнице, возлюбленной Гере, как доказательство своей преданности и верной службы, это-то мгновение Хранитель выждать не сумел.

Хлоя почувствовала железные объятия, отчаянно дернулась и проснулась. На Олимпе немало уродцев - великие любят смеяться над чужим убожеством. Но такую страхолюдину даже на небесах Хлоя не встречала. Девушка зажмурилась и закричала. Хранитель сдавил тело девушки сильнее, чувствуя, как жалко и отчаянно трепыхается перепуганная плоть. Что-то, схожее с жалостью, шевельнулось в груди черного существа.

Ведь он и все его племя появлялись на свет, чтобы дарить окружающим добро, милосердие и любовь. Кто виноват, что черный хранитель, долгое время прожив среди людей, а потом нашедши приют на Олимпе, так старался походить на теплокровных. Не люди и боги виновны в том, что черное существо, всеми силами стараясь не выделяться, подлаживался под обычаи и привычки существ, история которых - жестокость, убийства и войны? Уж не Хранитель!

Хлоя почувствовала, что силы ее слабеют, но не сдавалась. Ей показалось, или в самом деле тиски чудовища стали слабее? И Хлоя еще отчаяннее стала вырываться.

Девушка!-откуда-то из утробы послышался голос, и теперь черное существо лишь удерживало Хлою на одном месте. Ей показалось, что рванись она - и освободится.

Тут-то и приметил Хлою и Хранителя Геры насмешник Аполлон: он порой назначал в редко посещаемом богиней саду свидания легкомысленным нимфам. Вмешаться Аполлон не рискнул, но будучи солидарен ко всем влюбленным, издали крикнул:

Хлоя! Главное: не сопротивляйся и не пытайся бежать!

Хлоя узнала ветреника и в свою очередь попросила:

Предупреди же обо всем Дария - он ждет меня в покоях Главного стражника! Пусть придет мне на помощь!

О, наивная любовь! - пробормотал Аполлон, удаляясь. Но все же, поскольку и сам часом попадал в переделки, решил выполнить походя просьбу хорошенькой девушки.

Черное существо повернуло голову в сторону упорхнувшего Аполлона:

Странные вы существа! - молвил Хранитель,- сколько не наблюдаю за вами, никогда не смогу понять логику ваших поступков!

Хлоя осмелела: теперь, когда предупрежденный Дарий, несомненно поспешит ей на помощь, девушка могла себе позволить отдышаться.

Уж не более мы странны, нежели ты! - возразила Хлоя.- Как можно жить без носа? И ушей у тебя нет,

значит, и слышать и говорить ты не можешь!

Но я же говорю с тобой - и слышу! - Хранитель еще удерживал талию девушки, но его прикосновения были осторожны. Воровка казалась вовсе не опасной.

А Хранитель столько лет ни с кем не разговаривал:

Скажи, что вы хотите? К чему ваша суета?

Не знаю, о чем ты! - Хлоя попыталась увернуться от железных лап существа, которое теперь почему- то не казалось страшным. Наверняка, останутся на теле безобразные синяки! Это волновало Хлою куда больше.

Выпусти меня! - потребовала девушка.

Не могу! - грустный вдох из чрева черного существа был полон раскаяния.- Я и хотел бы, но ты без разрешения пробралась в сад Г еры, и должна нести наказание!

Тут новая мысль мелькнула в головке прислужницы. Она картинно расхохоталась.

А, может, я и есть Гера?! - иногда Хлоя не знала границ собственной наглости. Назваться Герой ей пришла в голову мысль случайно, и теперь девушка с трепетом думала, как подействуют ее слова на Хранителя.

О, нет!-отвечало черное существо.- Гера - прекрасна, умна, необыкновенна!

Хорошо! - отвечала юная нахалка.- Но с чего ты взял, что речь идет о Гере?

Как это! - удивилось существо.- Разве не видел я ее сотни раз? Разве не любовался ее неповторимостью?

Но где доказательства, что то была сама богиня? Ну, хороша, ну, прекрасна! Но Гера-то я!-упрямо топнула ногой Хлоя. И лукаво склонила головку: - Хочешь услышать из уст той, кому ты поклоняешься, подтверждение, что именно я-богиня Гера?

Лишь женщина способна так играть с огнем. Хранитель помрачнел, если это еще возможно при его всегдашнем мрачном состоянии.

Хорошо, дерзкая! А я уж колебался, не отпустить ли тебя!

И черное существо потащило Хлою через сад в покои небесной царицы.

В опочивальне, как Хлоя и молила небеса, никого не было.

О Гера! -позвал Хранитель. Огляделся, ищуще озираясь.- Прекрасная, отзовись, чтобы покарать наглую девчонку!- позвал снова.

Ну,- Хлоя развалилась на ложе Геры, помахивая в воздухе босой ступней--Я тут-хозяйка! Это все принадлежит мне! Какие же доказательства против того, что я и есть Гера!

Ты - не Гера!-отрезал Хранитель: все его десять чувств кричали о наглом обмане, но как найти убедительные слова?

Более того, что ты скажешь, если все прислужницы, все, что ни есть рабыни Олимпа признают меня Г ерой?

Это вынести черному существу было невозможно:

Ты лжешь, лукавая!-вскричал Хранитель сада.- Где хотя бы одна, кто подтвердил бы твои клеветнические измышления?

Идем же! - усмехнулась Хлоя.

Теперь уж не Хранитель, а Хлоя тащила черное существо через амфиладу покоев и коридоров, пока они не достигли опочивальни рабынь.

О нет! - отшатнулась Хлоя, узрев повесу Зевса, ошарашенно уставившегося на новых пришельцев.

Только вас тут и не доставало! - удовлетворенно усмехнулась Гера.- Ну, мой божественный супруг, попробуй-ка теперь утверждать, что Хлоя и черное существо, уже сотни лет не покидавшее мой сад, не сон?!

Зевс в ярости рванул себя за бороду, выдернув порядочный клок волос. Он битый час толковал, что Гера вовсе не спит, но его дражайшая женушка с неподражаемым женским упрямством никаких доводов не принимала. Рабыни, по опыту зная, что: милые бранятся - только тешатся, не встревали, храня предусмотренное молчание.

И теперь еще Хранитель, преклонивший пред Герой голени с вопросом!

Скажи, несравненная! Разве не ты - прекраснейшая из прекрасных? Разве не ты - божественная Гера?

Геру сон, тянущийся столь долго, радовал новизной: еще никогда ей не снился Хранитель сада, посмевший с ней заговорить. Обычно он следил за богиней издали и только бестолково хлопал ресницами. Гера вообще-то подозревала, что черное существо и совсем за годы молчания одичало и речь давно позабыло. Потому она охотно отвечала:

О, я вовсе не Гера! Гера - она!-и указала на Хлою.- По крайней мере, она так говорит!

Хранитель ошарашенно замер, лишь переводя взгляд с прислужницы на богиню. Все перемешалось в его бедной голове: как жить, если тебе не приходится доверять собственным глазам?

Но тут Зевс, вконец рассвирепев, решил взять на себя роль судьи.

Гера! Негодница! Ты по-прежнему утверждаешь, что все происходящее - сон?

Сон, конечно! - пожала плечами богиня.- Разве наяву я позволила бы тебе так орать, как мартовский кот на крыше любимой кошки?

-- Сон! Хорошо! - сбавил все же тон Громовержец.- Тогда ты не откажешься дать мне свою слезу радости, которой ты так дорожишь?

Гера инстинктивно прикрыла жемчужину рукой.

А,- обрадовался Зевс,- все же ты признаешь, что всю эту затею с сновидениями придумала, чтобы меня одурачить? Что ж ты боишься за свою драгоценность, если проснешься, а с ней ничего не случилось?

И Гера, поразмыслив, что Зевс прав, решительно сняла цепочку с жемчужиной и протянула мужу:

Возьми, раз ты так хочешь!

Яблочный уксус сюда! - приказал Зевс, поигрывая блестящей и нежной капелькой жемчуга.

Тотчас явилась чаша, наполненная уксусом.

Хлоя, видя, как далеко она зашла: Гера не простит, если погибнет ее талисман, который, как верила Гера, приносит удачу и счастье,- Хлоя бросилась на колени пред Зевсом, простирая руки: - Остановись!

Но Зевс от неожиданного восклицания оглянулся на Хлою, его пальцы разжались и - жемчужина упала в уксус.

Хлоя, в отчаянии от того, что натворила, со слезами призналась в проделке, но было поздно: жемчужина растворилась. Но не пропала: чашу безутешная Гера опрокинула над океаном, и морской царь Посейдон сделал из чистой слезинки, которая не смешалась с уксусом, морскую царевну.

-- И ведь правда, хоть я и выгляжу только, как нимфа, моя кожа - нежна и блестяща, как розовая жемчужина? - кокетливо потянулась морская царевна на камне.- И я ничуть не жалею, что покинула Олимп: теперь я ценна сама по себе! Так?..

Погоди, прекрасная нимфа! - остановил вдруг рассказчицу Ясон.

Юноша приложил ладонь ко лбу, из-под руки всматриваясь в подозрительную трещину в скале, рядом с которой он коротал время увлекательного повествования. Ясону показалось, что его ухо различает тонкий писк. Словно поблизости вывелась туча комаров.

Ты тоже слыхала? - спросил Ясон блаженствующую на солнце нимфу.

Та пожала плечами: в обычаи подводных обитателей не входит, как правило, приходить на помощь людям в их мелких и глупых затруднениях. Меж тем, нимфа давно слышала торопливый говорок. Там, нимфа не раз подсматривала в щель, в глубине горы жил юркий и жадный до чужих богатств народец. Были они мелкие, лохматенькие и, если б не шерстка, покрывавшая их неугомонные тельца, то совсем похожие на людей. Та же никчемная суетность и тяга к блестящим побрякушкам. В пещере, где обитали гномы-дозорные, было влажно и пахло прелой тиной. Лишь терпеливое ожидание, что вот, разобьется у берега корабль торговцев, да еще груженный золотом и жемчугом, только эта надежда заставляла маленький народец, не в пример своим лесным братьям, высиживать сутками в сырости. Нимфа теперь и слушала перебранку гномов. Лишь человеческое ухо, не привычное к столь нежным голосам, не могло уловить суть бранчливым гномов. А Ясону стоило б послушать.

Видишь, большой какой и здоровый! - пищал один из голосов.- Поймаем его - привяжем! Будет дозорным, а мы - в светлые солнечные леса, к собратьям!

Ага! Привяжем! - возражал другой.- Вязал тут один! А кормить его чем прикажешь?

Что вы делите шкуру неубитого льва! - пищал самый толстый.- Еще ж не поймали! Может, у нашего алхимика опять ничего не выйдет!

О негодном алхимике нимфа слыхала часто. Был средь гномов один, который никогда, даже в ясную погоду, не сторожил побережье. Он только покрикивал на соплеменников, когда кто-нибудь укорял его за безделье.

Что? Как? Я ли не пекусь об вашем благе, мерзавцы вы эдакие?! День и ночь не сплю, с бока на бок переворачиваюсь: все думаю, как изготовить такое средство, чтобы все, к чему мы не прикоснемся, тут же уменьшалось по нашим потребностям.

Уменьшалось? -вопили гномы.- У нас и так всего мало! Рыбы - мало, пещеры - мало. Море и то какое-то мелкое!

Хорошо, хорошо,- отговаривался алхимик.- Пусть увеличивается то, что должно быть большим, а уменьшается, что должно быть малым! - эта фраза мудрецу так понравилась, что теперь на все расспросы и разговоры он, повернувшись носом к стенке, бурчал:

Мало - что маленькое, велико - что большое!

Поразмыслив, смысла в этой казуистике было не так

уж и много, но, оказывается, вполне достаточно, чтобы соплеменники по-прежнему тащили алхимику самых жирных устриц и самые свежие морские водоросли.

Но теперь терпение гномов иссякло. Они призвали алхимика и потребовали, чтобы он уменьшил вон того детину, что сидит все равно без всякой пользы.

Ни себе, ни гномам! - укоризненно качал бороденками маленький народец.- А так хоть будет при деле, может, научится ценить время!

Алхимик, которому неминуемо грозило разоблачение, попытался отговориться:

Звезды показывают неудачный момент для того, чтобы испробовать мое чудодейственное зелье!

На небе вообще нет звезд! Солнце там! -сурово упорствовали гномы, прижимая алхимика к стене.

Боги не получали от нас традиционной жертвы! - алхимик, зажатый со всех сторон, вытягивал, как гусак, шею.

Ничего - вот тебя и принесем! - гномы были неотступны.

Ладно, я попробую! - пискнул алхимик, чувствуя, что лучше со смертью повременить. Главное было вырваться из цепких лапок соплеменников, а там, выскользни алхимик на поверхность, все окрестные леса и горы станут ему новым домом.

Меж тем Ясон приложил ухо к трещине: он явно улавливал человеческие голоса.

Кто бы это мог так попасться? -- пробормотал Ясон, пробуя плечом подковырнуть валун.

Прости, юноша! - не утерпела нимфа: несмотря на законы подводного мира, она, как особь женского рода, была до ужаса любопытна.

Да вот,- кряхтя, поднатужился Ясон,- видно, какие-то бедолаги застряли внутри этой скалы! Видимо, спрятались в расщелину от бури или ночи, а камень сдвинулся - и несчастным самим не выбраться!

Ты уверен, что делаешь именно то, что желательно твоим пленникам скалы? - усмехнулась нимфа. Ей нравилось наблюдать, как на предплечьях Ясона тугими змеями перекатываются мускулы.

Но я ведь должен помочь им! Слышишь, как слабы и тихи их голоса. Может, не одну неделю они тут дожидались спасения. Ослабли, отчаялись...

Что правда, то правда: неделю, и не одну они тут сидят,- подтвердила нимфа.

И ты молчала? - юноша был так удивлен, что выпустил начавший, было, поддаваться камень, запиравший вход в расщелину.

Работай-работай! -благожелательно махнула раздвоенным хвостом нимфа.- Полжизни отдать за зрелище: то-то будет писку, когда ты вывернешь этот камень, который весь народец месяц вкатывал, а потом укреплял, чтобы скрыть вход в подземелья!

Так ты что-то знаешь об обитателях горы? - вскинулся Ясон.

Опять? - хитро сощурилась нимфа.- Мы же кажется, договорились, что не всякое слово - правда. Вот и сейчас: ты ни в чем не убедился сам, а готов свернуть с выбранного пути по легкому намеку!

Ясон хотел что-то сказать, но лишь с шумом выдохнул воздух: единственное, во что Ясон теперь свято верил, это: хочешь сохранить нервы - никогда не связывайся с женщиной. Даже если у нее вместо рыбьего хвоста.- две стройные ножки.

Нимфа помолчала, потом перевернулась на спину - загар должен быть ровным. Вообще-то нимфы редко показываются на берегу, боясь быть застигнутыми врасплох. Но морская царевна была не просто одной из дочерей морского царя - ее память хранила тепло и юношеских объятий, которые жемчужина вбирала тогда, когда ее прежняя владелица одевала бусинку на очередное свидание. С тех пор у жемчужины сохранилась тяга к теплу, солнцу, к жаркой и ясной погоде. Откуда ей было знать, что то - тяга к любви? Многие любили жемчужинку - лишь хотела любить, не умея, она сама. Нимфа знала цену себе, своим желаниям. Любоваться сине-зелеными колеблющимися в подводной тиши водорослями с проносящимися сквозь них серебристыми стайками нимф-подружек - что может вызвать больший восторг? Но, увы, прочие нимфы были холодны от рождения. Слезы людей и богинь - обжигают. Жар испытывала и гордая красавица-нимфа, но считала, что нечто, пекущее в груди слева - это от солнца. Придет умиротворяющий вечер, уйдет юноша, вдруг появившийся - и спадет жар, остынет горячее сердце.

Не будет страха и беспокойства, которое удерживает ее на раскаленном валуне вблизи этого юноши. Нимфа решила Ясону немного помочь.

Ясон, решившись не отступать от цели, выбивался из сил, чтобы раздвинуть гору. По молодости и юношеской самоуверенности он никак не хотел понимать, что ни одному человеческому существу не под силу свернуть гору. Ясон еще не умел рассчитывать: все казалось подвластным, когда вряд ли в мире существует нечто, с чем не справиться. И уверенность Ясона свершила чудо: скала пошатнулась и раздвинулась. Ясон едва успел отскочить, как валун, закрывавший вход в пещеру, громыхнулся, выбитый, словно затычка из бочки взбунтовавшимся пивом.

Нимфа тихонько засмеялась, прикрыв рот ладошкой: ведь оказалось достаточно подземной речушке свернуть с проторенного русла, как скала, подмытая у подножия, не устояла. Но открывать свою маленькую тайну нимфа не торопилась. Тем более удивительные последствия имела ее невольная помощь.

Стоило валуну скатиться в море, как из проема, воздевая руки, выскочил маленький человечек. Нимфа узнала алхимика, за которым, шлепая по воде волосатыми лапками, мчалось с дюжину разъяренных соплеменников.

Теперь и Ясон мог различить в писке членораздельную речь.

Ах, ты мошенник! - пищал маленький народец.- Так то ты уменьшаешь и увеличиваешь?

А что? А что? - огрызался тот на берегу, показывая сородичам острый розовый язычок: - Разве не подействовало средство? Наш валун стал маленьким - и выпал! А этот детина,- тут он ткнул в сторону Ясона,- он ведь куда больше стал, чем был, сидя у скалы.

Ну-ка! Расскажи, где я был больше? - усмехнулся Ясон, подхватывая человечка.

Меньше! - пискнул алхимик, несмотря на позорящее его положение. Ясон ухватил его двумя пальцами поперек туловища, стараясь соблюдать достоинство.

Внизу, у ног Ясона угрожающе мельтешила толпа.

Опустить? - ехидно прикусил губу Ясон, делая вид, что ставит алхимика на землю.

О, нет! Сжалься! - тут-то гном-обманщик утратил и половину своей напыщенности. А когда он поразмыслил над своим будущим положением, то и вовсе поник. Насупившись, алхимик вслушивался в крики внизу, не предвещавшие ничего хорошего.

Слушай, что скажу! - поманил он Ясона наклониться поближе.

Но Ясон решил, что удобнее поднять повыше гнома, чем гнуть шею.

Эй, теперь и мне не слышно! - издали крикнула нимфа.- Так нечестно: мне тоже интересно, что собирается наплести этот мошенник!

А бабам слова не давали! - пискнул алхимик, убежденный холостяк.

Впрочем, холостяковать приходилось и всему маленькому народцу: ни одна из подружек не соглашалась на такой хмурый и сырой дом, каким была пещера на побережье.

Сейчас очутишься на земле! - пригрозил Ясон: он терпеть не мог грубиянов, даже таких мелких.

Но Ясону было до крайности любопытно, что за тайну хочет выболтать этот маленький смешной уродец.

Любопытно было и всем остальным. Над берегом зависла тишина, если не считать далеких раскатов бури, шедшей с моря. Погода портилась на глазах. Ветер, подумал алхимик, как нельзя кстати! О, самомнение! Ты живешь в душах гениев и героев, но при этом всегда готово найти приют и в самой мелкой сошке!

Словом, только Ясон стал хранителем тайны. Он внимательно выслушал гнома, поглядел на быстро чернеющий горизонт, по которому ветер рвал серые тучи и согласно кивнул:

Но помни: до вечера!

Следующего, надеюсь? - умильно заглянул в глаза юноше алхимик.

Ясон рассмеялся:

Хорошо, маленький вымогатель! До следующего!

Нимфа с огорчением смотрела вслед юноше: Ясон

даже забыл проститься! И в самом деле, кто из нас говорит «до свидания» рыбе, оставленной за ненадобностью на берегу?

Ясон сделал несколько шагов по воде. Наклонился - свод пещеры был чересчур низок для взрослого. Только раз он обернулся. Но нимфа с грустью заметила, что не к ней был обращен его взор. Она обиженно всхлипнула, вильнула хвостом и нырнула в морские глубины: в соленой воде незаметно девичьих слез. А Ясон, прощаясь, смерил взглядом разъяренное море, столкнувшееся с небесами. Недавно сияющее, теперь небо превратилось в бушующий ад. Две стихии, столкнувшись, словно спорили друг с другом, чья власть больше, а сила величественней. И в их неистовстве рождалась гармония хаоса. И ужас может быть прекрасен, привлекая сердца смелых и гордых.

Ясон решительно шагнул под своды пещеры и завалил вход большим камнем. Правда, валун был не так велик, как прежний: редкие соленые брызги океана долетали, обдавая моросью.

Да,- протянул Ясон, примеряясь, чем бы заложить дыру, но после махнул рукой: - и так сойдет!

Ясон, попривыкнув к темноте, обнаружил, что в подземелье гномов не так и темно. Редкие трещины, а более всего гнилушки, в изобилии понатыканные тут и там, сумеречно освещали главную пещеру маленького народца, на которой вели многочисленные рукава лабиринтов. В рассказы алхимика, что, если Ясон сутки или чуть более послужит маленькому народцу, то юношу ждет щедрая плата, Ясон верил мало. Но ему было жаль мохнатого коротышку, который не без страха смотрел на сопровождающих Ясона гномов, выглядывающих в одеждах пришельца предателя-алхимика.

Меж тем Ясон, не задерживаясь в дозорной пещере, решительно свернув в голубеющий дальним светом узкий, но довольно с высокими сводами лабиринт. Лишь в редких местах Ясону приходилось пригибаться. А ползти - и всего ничего.

Постепенно лабиринт расширялся. Стены и своды очистились от пятен плесени.

Ну, долго еще до твоего золота? - громко раздалось эхом по коридорам.

Тише-тише! - зашипел алхимик.- Это заколдованное золото, оно может уйти в землю, откуда пришло!

Теперь, когда непосредственная опасность алхимику не угрожала, гном приободрился. К нему потихоньку возвращались привычная наглость и самоуверенность.

Что-то я не слышал, чтобы золото ходило,- недоверчиво покачал головой Ясон и встряхнул гнома: - Да ты не морочишь ли меня, негодный?

Поздно! - пискнул гном.- Теперь ты - пленник.

И не успел Ясон опомниться, как алхимик, острыми, как бритва, зубами, куснул юношу за палец. Ясон вскрикнул от неожиданности и машинально выпустил уродца. Алхимик ящеркой соскользнул с одежд Ясона и тут же спрятался в неразличимой человеческому глазу трещине.

Ну, и Тартар тебя побери! - махнул рукой Ясон и повернул обратно, досадуя, что так дешево попался на баечку для малышей.

Казалось, он избрал верный путь. Но, к его удивлению, проход, который он минул всего несколько минут назад, был завален.

Верно, я не там свернул! - Ясон попытался сменить направление.

Но теперь лабиринт упирался в темное озеро, питаемое подземными источниками. Ясон видел, как из черноты к поверхности поднимаются пузыри. Темная тень, громадная и юркая, шевельнулась, когда Ясон, желая проверить глубину, швырнул в озеро камень.

Опять гномы безобразничают! - раздалось приглушенное водой буркотание, и на берег, посыпанный мелким желтым песком, выползло нечто, что Ясон вначале принял за крокодила без лап.

Существо, тяжело ухая и утробно вздыхая, медленно, но верно приближалось к Ясону. Хотя юноша и не различал ничего, что хотя бы отдаленно походило на глаза.

Нет,- остановилось существо в полуметре от юноши,- пахнет не гномом. Но откуда взяться человеку в этом подземелье?

Ясон открыл рот, чтобы ответить. Но его опередил тонкий и серебристый голосок, обладателя или обладательницу Ясон рассмотреть не мог.

У, неповоротливый бурдюк с жиром! - пропищал все тот же голосок.- Что, язык у тебя отсохнет - у него самого спросить?!

Ага! Вишь, он же камнями кидается - поди тут спроси!

Подумаешь! Что тебе, ненасытной утробе, станется, если и бросят в тебя камушком?! -- ерничал голосок.

Ясон, пока два голоса, утробный и серебристый, вели перепалку, успел в мельчайших подробностях изучить обладателя грубого голоса.

Сравнение с крокодилом приходило лишь в первый миг, но потом оказывалось, что существо также похоже на крокодила, как Ясон - на торговку рыбой. Шкура существа, покрытая лиловой чешуей, сумрачно мерцала. Г олова - вытянутый прямоугольник, ни секунды не находилась в покое, вертясь отдельно от тела. Шеи у существа не было и вовсе: сразу за головой начиналось змееподобное туловище, оканчивавшееся, словно кем-то перерубленное.

«Если взять колоду, как есть: со всеми ветками, сучьями и листьями, а потом обрубить лишнее - вот и получится этот подземный демон!» - вынес Ясон суждение. Но опасности, как ни странно, существо не внушало, несмотря на два ряда великолепных клыков, украшавших пасть монстра.

Так ты заговоришь, наконец?! -возмутился серебристый голос.

И Ясон сумел рассмотреть маленькую девушку, не больше женского мизинца, восседавшую как раз там, где у существа должен быть правый глаз.

Ты - гном-переросток? - рявкнул вопросительно демон.

Фу,- девушка размахивала руками и притопывала,- если бы ты вдруг очутился в приличном обществе, я сгорела бы со стыда за твою грубость и невоспитанность! - и обратилась к Ясону: серебристость перешла все мыслимые границы и приобрела даже оттенок туманности: - Милый юноша! Простите моего невольного спутника за невоспитанность! Но не будете ли вы так любезны сообщить, как вы, черт возьми, сюда вляпались?!

Ясон невольно рассмеялся: видно, с кем поведешься - от того и наберешься. Ему пришло на ум: а насколько он похож на кентавра? Да, Ясону было ведомо чувство раздвоенности, когда дикий нрав кентавров преобладал над рассудительностью человеческой сущности. Как бы вел себя человек, воспитанный в обычной семье, встретившись с чудовищем, нет, с целым сонмом нимф, гномов и дьяволов? Вероятно, не поверил бы собственным глазам. А Ясон, привыкший не обращать внимание на форму, думал лишь о том, кто и каковы намерения этих обитателей подземного озера.

Так кто ты? - малышка притопнула ножкой.

Зовусь Ясоном. Ищу самый короткий путь в Иолк,- добродушно отвечал Ясон, всматриваясь в девушку-крошку.

Будь она нормального роста, всякий видавший ее, признал бы девушку красавицей. Длинные черные волосы, скульптурные очертания тела, божественное личико, чистое и розовое.

- Меня же зовут Гала,- представилась девушка,- а этого увальня - Лин!

Странное имя - Лин! - сказал Ясон, для того, чтобы хоть что-то сказать.

Сотни вопросов роились у него в голове, и юноша колебался, не обидятся ли на него за неуемное любопытство.

А что тебя все же привело сюда? - вопросила Г ала.

А Лин добавил:

И зачем ты швырнул в меня камень?

О, простите! - извинился Ясон.- Я ведь не знал, что в этом мрачном месте кто-то живет да еще под водой!

Мрачном? -удивилась Гала.- А, по-моему, это идеальное место для того, чтобы к тебе не приставали!

Ясон возблагодарил небеса, что не успел задать ни одного вопроса из тех, что вертелись на кончике языка.

Лин помотал головой, хотя было и не ясно, что это означает.

А привели меня сюда наивность и любопытство,- чистосердечно признался Ясон.- Я поверил наглому гному, обещавшего, что за сутки, пока Гелиос не свершит свой путь дважды, я буду вознагражден щедро золотом!

Вот так-так! Впервые вижу человека, доверившегося россказням гномов! -усмехнулась Гала.

Гала! Побойся неба! Разве люди так часто встречаются с маленьким народцем, чтобы узнать доподлинно все их повадки? - возразил осторожно Лин.

А как же вы с ними уживаетесь? - спросил, заинтересованный, Ясон.

По тону Галы и Лина было ясно, что гномы - враги номер один. Однако существо и его маленькая спутница не покинули гору, в которой облюбовали место гномы.

Дело разъяснилось просто. Но, к сожалению, печальнейшим образом. Лин поведал, что когда-то он и Гала, которая была еще совсем крошечной малышкой, жили в бассейне одного дворца. Бассейн был чист и глубок. Время от времени прислужники меняли в бассейне воду, кругом благодатно благоухали прекрасные цветы,- и жизнь казалась сплошным наслаждением. По крайней мере, для Г алы не было большего блаженства, чем в солнечный день забраться в широкий лепесток розы и нестись в импровизированной ладье по волнам, которые заботливый Лин устраивал, чуть выдувая через левую ноздрю воздух.

Царь, хоть и был царем дикарей, человеком был предобрым. И он мало обращал внимания, когда в его саду исчезал один-другой цветок розы, который Гала облюбовала для своей лодочки. Вернее, ей доставало одного лепестка. Но Гала, со свойственным женщине пристрастием ко всему новому, всякий раз, как ей приходила нужда прокатиться вдоль бассейна, выбирала новый и свежий, только-только проснувшийся бутон.

И все было так чудесно! - горестно вздохнул Лин.

Да, то было лучшее время моей жизни! -- подтвердила Гала.

Но что же принудило вас покинуть столь райское место? - не удержался от вопроса Ясон.

Не что, а кто?

Неужели царь?

О, нет, несмотря на то, что царь был чернокожий, несмотря на то, что дворец, сад, бассейн и розы принадлежали ему одному, нашелся другой человек, который захотел все это присвоить,- шумно всхлипнул Лин, отчего песок поднялся над поверхностью тонкой завесой.

Да-да,- подтвердила Гала.- Как ужасно было все, что случилось после того, как один бледнолицый решил, что не пристало чернокожему обладать таким прекрасным бассейном!

Не в бассейне же дело! - с досадой всхлюпнул Лин.

Нет, в бассейне! - упрямо отвечала строптивица.- Пусть бы забирал себе эти глупые леса, луга, стада! Да и в душном дворце много ли проку?

Гала! Ты снова все перепутала,- попытался увещевать свою упрямую подругу Лин.- Дело в том, что у чернокожего царя было очень много золота.

Ясон привзнял бровь. В словах существа он усмотрел невольный намек на его опрометчивую жадность.

Но Лин, не иначе умел читать мысли:

О, нет! Он, тот бледнолицый, вовсе не собирался зарабатывать золото! Он, в отличии от тебя, юноша, силой решил захватить весь тот желтый блестящий металл, ценность которому придумали люди, но который, на самом деле, стоит немного: мягкий и слишком податливый!

•- А надо заметить, что царство чернокожего царя располагалось на затерянном в океане уютном островке. Посетители здесь бывали редко, разве какой любопытствующий рыбак с соседнего острова наведается в чудесный сад, в который царь превратил весь остров. Посему и воинов у царя было немного, да и те все дни занимались тем, что грели на солнце брюхо да жевали сладкий инжир. Вот что значит мужское легкомыслие,- встряла Гала, которая, по-видимому молчать умела редко.

Да к чему кормить громадное войско по примеру других царей, если ты ни с кем не собираешься воевать? - вступился за своего возлюбленного чернокожего царя Лин.- Только шум от грубых боевых окриков да оружие звякает с утра до ночи!

Вот и дозвякались! - сварливо погрозила кулачком Гала.

Ясон, опасаясь, как бы, увлечась ссорой, парочка не позабыла о нити рассказа, напомнил:

Так что ж случилось с чудесным царством на острове?

А все любовь к безделушкам! - с горечью ответствовал Лин.

В царстве царя Бумбо и в самом деле все обитатели любили украшения и золотые изделия. Нет, ни о какой ценности металла, там и тут валявшегося по всему острову, жители и не подозревали. А то бы, вероятно, вырыли огромную-преогромную яму да и закопали металл, принесший впоследствии столько бед и несчастий. Но жителям просто нравился медовый свет, излучавшийся от бус, ожерелий, палочек для носа и ушей. Даже домашнюю утварь чернокожие делали из золота. Золотом же подковывали своих маленьких лохматых лошадок с длинными- предлинными ушами.

В тот скорбный день, ставший днем отсчета падения царства Бумбо, море хмурилось с самого утра. Ветер гнал к берегу белую пену, лопающуюся забавными пузырями. В такие дни обитатели острова предпочитали не высовываться из своих хижин, крытых широкими и узкими листьями. И дома дел хватало, чтобы еще мерзнуть под резким ветром, выходя наружу. Кто затеял печеную рыбу, завернутую в листья бамбука, иные играли в «кто-быстрей-разобьет-кокос» - и по всему острову разносились треск и стук крошащихся скорлупок. Женщины острова, как обычно, набившись в самую большую и теплую хижину, перемывали косточки своим мужьям и отсутствующим соседкам. Лишь ребятишки, голенькие и крепкие, не желали сидеть взаперти. А взрослые и не удерживали. Болезней на острове тоже не знали.

Детишки на побережье забавлялись тем, что играли в догонялки с волнами. Забава заключалась в следующем: дождаться, когда волна подластится к берегу. А ты стоишь, готовый сорваться. И только-только вода брызнула на тебя пеной - беги, что есть сил. Выигрывает самый сухой. В солнечную погоду, когда море спокойно, а волны игривы и неуклюжи, словно двухнедельные щенята, убегать было просто. Но в бури, когда волны накрывали игроков с головой, мало кому удавалось не упасть, барахтаясь на прибрежном мелководье.

Надо сказать, бури на море, у этого благодатного, обласканного богами островка, бывали нечасто. А посему все детишки и даже подростки, хоть последние и стыдились игры для маленьких, с радостными криками и визгом увертывались от огромных черных волн, алчно набрасывающихся на берег.

В этом месте Айн прервал рассказ, чтобы укоризненно покачать головой:

Подумать только, ведь и Г ала потребовала от меня, чтоб я я сунулся в этот беснующийся ад!

Неправда! - тут же возмутилась Гала.- Я лишь попросила, чтобы ты доставил меня к побережью: если бы я отправилась покататься по морю сама, всякая буря кончилась бы задолго до того, как я бы пересекла хоть часть сада!

Ясон рассмеялся, несмотря на то, что дурные предчувствия уже тревожили его. Ясону было забавно представлять, как крошка Г ала пытается в лепестке розы оседлать многометровую волну.

Что это тебя развеселило? - насупился Лин,- Или рассказ о чужих несчастьях не трогает твое черствое сердце?

О, нет! - заторопился Ясон, оправдываясь: он не хотел разоблачать истинную причину своего смеха. Гала, пожалуй, ему не спустит насмешки. Поэтому Ясон наспех придумал иное толкование: - Мне просто захотелось тоже сыграть в такую игру, а повествование твое, о Айн, ничем не нагнетает предчувствий о бедах! Веселые, беззаботные люди, живущие просто и неприхотливо. Жаль, правда, что все они - черные, но уж так рассудили при их рождении боги!

Лучше иметь черную кожу, чем черную душу! - вздохнул Лин.- Послушай, каковы бывают белокожие!

Тут Лин, с неохотой прервав светлые воспоминания, приступил к той страшной части рассказа, которую он и Г ала старались не вспоминать.

Буря, так развеселившая ребятишек, не всем пришлась по душе. Вернее, бурю на чем свет стоит проклинали те, чей корабль сбился с курса и, получив пробоину, пошел ко дну недалеко от острова-сада.

Когда волна выбросила на берег троих странных бледных, как подземные черви, людей мужского пола, дети вначале отшатнулись и попрятались в густых прибрежных кустарниках.

Но детское любопытство, пожалуй, не уступит любопытству женщины, чей муж в дальней отлучке, а дети повырастали. Поэтому, посовещавшись, ребятишки выслали на разведку двух самых смышленых мальчиков и девочку, которая славилась тем, что умела догадываться о любых намерениях, которые слишком сильны у другого или если тот, чьи мысли девчушка хочет разузнать, находится рядом.

Троица пугливой стайкой, подталкивая и подбадривая друг дружку, достигла лежащих в изнеможении бледнокожих.

Старший из мальчиков выступил вперед, как и положено по обычаю, первым приветствуя взрослых.

О, вы! Ваши тела подобны телу земляного червя. Ваша белая кожа поросла густой шерстью, словно у гусеницы! Я - черен. На моей коже - ни волосинки. Давайте же породнимся и тогда каждый станет частью другого и получит то, чего ему не достает! - так вежливо говорил мальчик.

Но бледнолицым, видимо, его слова не понравились или душевное волнение, которое им пришлось перенести в бушующей стихии не позволило по достоинству оценить речь подростка.

Где я? Куда это, к каким демонам нас занесло? - приоткрыл глаза один из уцелевших.

Был он огромен, как кит, но не такой добродушный.

Девчушка, умевшая догадываться о чужих мыслях, шепнула:

Уйдем! Он не думает о нас или о своих товарищах- он думает только о себе! Это плохой человек,- добавила она убежденно.

Но тут бледнолицый узрел на шее девчушки золотое ожерелье, так, грубая подделка: просто два ряда спаянных друг с дружкой шариков размером с грецкий орех.

Его глаза загорелись алчным огнем. Да и у спутников тут же прибавилось сил. Шесть жадных рук потянулись к шейке девочки, которая в ужасе пятилась от этих странных существ. Все они, на коротенькой памяти девочки такого еще не бывало, думали лишь о себе!

Золото!-выдохнул один.

Чистое золото! И у этого, смотрите! - второй, рыжий, как пламя в костре, ткнул в направлении самого маленького в компании, который, чуя неладное, подобрал ближайший к нему золотой булыжник и зажал в кулаке. Но ручонка была слишком мала, чтобы удержать тяжелый металлический камень.

И тут мореходы точно взбесились.

Да тут золото можно грести лопатой! - орали они.

Золотой остров! Остров из золота! - подпевали и бесновались.

Бледнолицые подгребали к себе золотые булыжники. Набивали золотом остатки одежд. И каждый стремился нагрести к себе кучу побольше.

Дети стояли, как заколдованные.

Боги похитили у них разум! - закусила губу девочка.- С ними, видно, приключилось что-то ужасное, чего их ум не сумел понять - вот они и спятили!

Надо доложить царю! - воскликнул старший.- Царь Бумбо должен будет позаботиться о несчастных!

И ребятишки бросились к царскому дворцу, где ничего не подозревающий Бумбо играл сам с собой в шахматы.

А на берегу остались трое мореходов, потерпевших кораблекрушение. Но ни мысли о погибшем судне, ни скорбь по утонувшим товарищам не смущали обладателей несметных богатств. Они елозили по песку, все больше и больше увеличивая радиус круга.

Ты что залез на мою территорию?-вдруг остановился один, сжимая в обеих руках по куску золота.

Где же она твоя? Купил ты ее, да? -визгливо отозвался другой.- Здесь ведь нет права собственности - что урвал, то и твое!

-- Ах, вы мошенники! - закричал самый здоровый, чернобородый и узкоглазый.- Я ведь первым заметил золото - значит, это мое, и это мое, и весь остров - мой!

При этих словах мореход хватал золотые самородки и стаскивал к своей куче, которая разрослась до размеров порядочного холмика.

Тут светловолосый и рыжий набросились на чернобородого одновременно: и вся троица покатилась по песку, царапаясь, кусаясь и меся друг дружку кулаками.

И даже грохот бури не перекрывал летящий над дерущимися крик и гвалт.

Я тебе покажу - «все мое»!

Это он хорошо придумал -• его остров!

Воры вы! Воры! Вы мое золото украсть хотите!

Из всплеска голосов ревом раненого быка резко

выделялся голос черноволосого. Да, видно, и силой его боги не обидели.

Когда Бумбо, встревоженный известием, которое принесли во дворец дети, заторопился на берег, потасовка угасала, как уголья, если на них плеснуть водой.

Тише! - первым опомнился светлокожий.- Кажется, сюда заявился настоящий хозяин!

Клубок тел распался на три отдельные фигуры.

Вот эта черная образина? - удивился черноволосый.

А рыжий поддакнул:

Хозяин - да в чем мать родила!

Надо сказать, что жизнь на острове не заставляла его обитателей обременять себя заботами об одеянии. Лишь в ветреную погоду некоторые, особенно из женщин, кутались в мягкие леопардовые шкуры. Остальные же чернокожие предпочитали немного мерзнуть, нежели обременять свое тело лишним.

Царь Бумбо не был исключением из правил. Даже, будучи правителем, он сам порой придумывал моду нового сезона. И весь остров, вслед за Бумбо, то щеголял в браслетах, смастеренных из перьев цветных попугаев, то повязывал бедра поясами из кожи змей.

В этом сезоне Бумбо проповедовал: здоровое чистое тело - вот истинно прекрасное одеяние, в которое человека при рождении одела природа.

И, несмотря на пронзительный ветер, даже в бурю Бумбо не захотел ни на шаг отступить от канонов моды.

Вы кто? - царь, благодаря своему высокому положению, мог не утруждать себя цветистыми приличиями и вежливыми оборотами речи, сразу приступая к сущности дела.

А ты кто? - вытаращился черноволосый: вот уж не думал - не гадал, что эта черная образина умеет говорить по-человечески.

Да Бумбо и не умел. Особенной чертой обитателей острова-сада было умение не тратить попусту никаких усилий, без которых можно прекрасно обойтись. Так, много лет или даже столетий назад островитяне призадумались: а стоит ли так напрягаться, для каждого слова меняя положение губ, челюстей и языка? Поразмыслив, пришли к выводу - не стоит! И теперь островитяне общались друг с другом и гостями с близлежащих островков только мысленно. Правда, ты мог услышать лишь то, что было непосредственно рассчитано на слушателей. У каждого было как бы два языка: один - для бесед, другой - для личных мыслей.

И это было разумно: представить страшно, что было бы, если б любой мог доподлинно знать, что ты думаешь о моей девушке-хохотушке, о вредности которой ты же сам всем рассказывал?!

Впрочем, с годами все чаще в царстве появлялись младенцы, твердо знавшие, куда мать припрятала сладкие лепешки, прибереженные к празднику. Слава богу, что с годами дар читать тайные мысли детьми утрачивался, вряд ли бы в противном случае мир и покой долго б царили на чудесном островке.

Царь Бумбо, услышав вопрос черноволосого, решил, что судьба послала к нему в гости белых царей. Один из них уж точно был могущественным властелином: кто бы еще осмелился так разговаривать с самим Бумбо?

О высокорожденный!-осторожный Бумбо не торопил события, ведь Светловолосый и рыжий могли оказаться прислужниками,- я рад, что ты решил, Черноволосый, посетить мой остров! Какому счастью я обязан видеть тебя и твоих,- тут Бумбо заколебался в выборе определений,- и твоих спутников?

Нет, первый раз вижу, чтобы обезьяна говорила по-гречески да еще без акцента! - в восторге выдохнул светловолосый.

Был он в компании мореходов самым юным и молодым. Это плавание, завершившееся столь печально, было первым в его жизни. Но Светловолосый был рад уже тому, что первое же приключение столкнуло его со столь необыкновенными чудесами: золото, валяющееся, словно бесполезный булыжник, да еще говорящая обезьяна!

Слышали? Вы слышали? - вдруг ахнул рыжий,- Нет, вы понимаете, что он говорит или это у меня все смешалось в голове?

Да слышали,- досадливо отмахнулся Черноволосый.- Я пока не оглох!

Нет, я не про то: он ведь говорит, не открывая

О, простите! - зашевелил губами Бумбо.- Я не хотел вас обидеть. Но откуда мне знать, чужеземцы, что в ваших странах принято пользоваться в разговоре губами и языком?

А у вас, что, по-другому? - заинтересовался Светловолосый.

Бумбо хотел ответить, но тут же отлетел в сторону от толчка. Черноволосый, углядев венец, обручем схватывавший чело царя, с силой дернул венец к себе.

Отличная работа! - буркнул удовлетворенно.

Царь обиженно засопел, но промолчал. Венец и в

самом деле был гордостью Бумбо. Хотя золота на островке было, пожалуй, в избытке, но целые куски, превышающие размером кокосовый орех, попадались крайне редко. Венец же Бумбо был вырезан из огромного валуна и не имел ни одной спайки. Мастер просто взял кусок самородка, да отсек все лишнее, оставив лишь ободок шириной в три пальца мужской руки.

Смотрите! - многозначительно шевельнул бровями Черноволосый.- Не стоит повторять глупых заявлений, который я услышал от вас по поводу моего золота.

Рыжий, было, вскинулся, но тут же и до него дошло: мало ли что ждет бледнокожих в стране черных обезьян. Значит, надо крепко держаться друг за дружку, пока не сыщутся другие белые. «Вот тогда, когда найдется способ выбраться с этого острова сокровищ, тогда и будет время решить, что и кому принадлежит!» - подумал Рыжий. Но, естественно, его мысли никто не услышал: девочка, умевшая разгадывать чужие намерения, оставалась во дворце Бумбо, увлекшись кормлением серебристых рыбешек в бассейне-аквариуме.

Светловолосый же, несмотря на то, что он и его товарищи по несчастью неимоверно страдали от холода, с любопытством рассматривал мелькавшие в недалекой рощице чернокожие фигуры аборигенов.

Кажется, нам пора внять голосу рассудка! - напомнил он приятелям.- Пока мы тут, обезумев от стольких событий, предаемся беседам о вещах отвлеченных: ну, скажите, на милость, что нам делать с этой уймой золота, которое и девать-то некуда,- туземцы, кажется, намереваются захватить нас тепленькими! - Светловолосый указал рукой в том направлении, где, и в самом деле, столпились жители острова, хотя у тех и не было столь кровожадных намерений, в которых их подозревал Светловолосый.

Царь Бумбо переминался с ноги на ногу. Видимо, у чужеземцев были очень странные законы и обычаи не отвечать на вопросы и не слушать собеседников. Как разговаривать с существом, которое тебя, находясь при этом совсем рядом, не слышит? Бумбо хотел, было, призвать девочку, читающую мысли, но это не понадобилось.

Черноволосый, водрузив венец царя на собственную голову, соизволил обратить внимание на Бумбо:

Слушай, черномазый, где б тут переждать непогоду ? У меня такое чувство, что все кости превратились в лед и сейчас растрескаются?

О,- засуетился Бумбо,- я с радостью провожу вас во дворец!

А золото? - оглянулся Черноволосый на три холмика из желтого металла, один, побольше, из которых еще до спора и драки Черноволосый присвоил, можно сказать, на законных основаниях.

Золото? - удивился Бумбо.- Так вы - мастера по металлам,- протянул царь разочарованно.

О, и еще какие! - ухмыльнулся Рыжий, в широком оскале продемонстрировав два ряда желто-коричневых квадратных зубов.

Но, видимо, заинтересованность золотом произвела на чернокожего совсем не то впечатление, которое бы хотелось. Царь нахмурился и, сделав знак своим приближенным, двинулся в сторону дворцовых построек.

Куда это он? - обернулся к товарищам Светловолосый.- Кажется, он ведь сам пригласил нас в гости, а теперь решил бросить нас среди этой черномазой стаи!

И в самом деле, мореходы оказались в окружении чернокожих мужчин и женщин, которые молча следили за каждым их движением. Но стоило сделать шаг, стена из поджарых человеческих тел тотчас вздрогнула и перекрыла проход. Троица попыталась обойти людей - и тем же маневром туземцы выросли на дороге.

Как вы думаете, какого дьявола им надо? - прошептал Светловолосый.

Рыжий пожал плечами. Черноволосый взвесил в руке царский венец, приготовившись, в случае чего, забрать с собой на тот свет двух-трех обезьян.

Вдруг из толпы выделился и подошел к мореходам высокий и худой старик. С достоинством поклонившись, он с минуту, не менее созерцал мореходов, немало струхнувших под внимательно изучающим взглядом. Им даже показалось, что взгляд старика обжигает.

Так вы, чужеземцы, мастера по золоту? - наконец, наглядевшись вдоволь, вопросил старик.- Какие же предметы или украшения вам удаются лучше всего, чтобы мы могли решить, стоит ли вас нанимать, потому что на острове мастеров по браслетам, кольцам и венцам и своих предостаточно. А уж чашки-плошки сможет сделать всякий, кому не лень развести огонь в тигле!

По-моему, - прошептал Светловолосый,-нас принимают за ювелиров!

Тартар тебя побери!- взбесился Черноволосый.- Что ты там толкуешь о плате и работе? Единственное дело для настоящего мужчины - это мчаться через море, рассекая пространства и соединяя два берега, которые без судов и отважных мореходов никогда и не узнали б о существовании друг друга!

И не было ль бы то для чужого берега лучшим,- задумчиво прошептал Светловолосый: обстановка накалялась с каждым исчезнувшим из глаз мигом.

Нрав Черноволосого хорошо был ведом мореходам. Грубый и недалекий Черноволосый подчинял окружающих неимоверной силой, а в гневе иль ярости его силы утраивались злостью: никому не спастись от железных кулаков Черноволосого. Светловолосый прикинул, что следовало бы вмешаться. Черноволосый, как обычно, уже заводился, готовый кинуться на ближайшего к нему туземца. Но всякому разумному человеку было ясно: троице нипочем не справиться с ордой хоть и низкорослых, но уж слишком многочисленных туземцев.

Светловолосого опередил Рыжий, со свойственной всем рыжим увертливостью льстиво улыбнувшись:

О достопочтенный старик! Ты ошибаешься, если думаешь, что мы хотим к вам наняться. Боги на светлом Олимпе содрогнутся, узрев, что белый работает на черномазого. Напротив: мы хотим забрать то, что вам и так не нужно! - с этими словами Рыжий широким жестом указал на побережье, усеянно золотыми самородками.

О, простите меня!- низко опустил голову старик.- Я был введен в заблуждение!

А вам и в самом деле это,- старик повторил жест Рыжего,- так уж нужно?

Необходимо! - заверил Рыжий.

А Черноволосый недвусмысленно понюхал собственный кулак:

И это еще просто сказано: необходимо! За это я готов поставить на кон собственную жизнь да и твою, старик, в придачу.

Старик, понурившись, более не проронил ни слова, лишь скорбно покачал головой и удалился. Вслед печальной вереницей потянулись его соплеменники.

Да что ж это такое? - возмутился Рыжий.- И эти уходят, бросая нас, замерзших и голодных, как ненужную собаку?!

Ив самом деле странный народец,- скрипнул зубами Светловолосый и начал растирать предплечья, пытаясь согреться.

Эй, придурки! Вы куда?! -безуспешно крикнул Рыжий вслед уже скрывшимся в сени деревьев чернокожим.

А вот сейчас и узнаем, где их осиное гнездо! - угрожающе процедил Черноволосый, подбирая увесистый обломок золота. И скомандовал приятелям: - Вооружайтесь!

Что,- в благоговейном ужасе поразился Рыжий,- мы будем швырять в них золото?!

Потом подберем! - рявкнул Черноволосый, удаляясь большими скачками в сторону уходящих туземцев.

Его сотоварищи, переглянувшись, как зайцы, метнулись следом. Что ни говори, а рядом с решительным и здоровым Черноволосым, хоть и опаснее, но не так страшно!

Нагнали мореходы туземцев на круглой, словно арена, поляне. Искусно кое-где вырубленные, кое-где посаженные человеческой рукой деревца и пышно зеленые кустарники с яркими белыми цветами роскошной изгородью окаймляли поляну, усеянную сидящими на корточках телами мужчин, женщин и детей.

В центре, простирая руки к небу, восседал, как и прочие, давешний старик. Его глаза были полузакрыты, а губы непрерывно шевелились.

Что это они, никак возносят молитвы? -прошептал Светловолосый, вытягивая шею из-за плеча Черноволосого.

Рыжий недвусмысленно покрутил пальцем у виска:

Да ты что?! Разве боги услышат молитву чернокожих? Это они своим демонам, видно, кляузничают!

А туземцы, не поднимая голов, по-прежнему сидели, понуро глядя на бормочущего старика.

Откуда было знать мореходам, что они присутствуют при древнем обряде, корни которого уходили в те далекие времена, когда жизнь на острове не была столь беспечальна и легка.

Жили на острове всего несколько поселенцев, волей ли рока или несчастливыми обстоятельствами выброшенные на пустынный и бесприютный берег. Лишь одно деревце росло на желтом песке. Так получилось, что среди спасшихся четверо было мужчин и лишь одна женщина. Итого, пятеро. Пять круглых и сочных плодов вырастало на чудесном дереве, на котором не было ни одного зеленого листочка - лишь сухие ветки да пять глянцевых нежно коричневых плодов. Тем и жили несчастные. Не умели они ни ловить рыбу, ни разводить растения семенами, которые время от времени на остров приносило ветром, и в которых женщина узнавала то зернышко риса, то то, из чего варят гречневую кашу. Обитатели голого острова довольствовались тем малым, что посылали им каждое утро боги.

Каждое утро то один, то другой, по очереди, мужчины взбирались по гладкому стволу дерева и срывали вызревавшие за ночь плоды. И всегда их было пять. Скудная то была трапеза, но мякоть и сок плодов все же как-никак поддерживали силы горемык. Женщина же, правда, слабела больше других, хотя каждое утро, как и прочие, съедала положенное.

Мужчины, глядя на иссохшее тело их спутницы, ворчали недовольно:

- Она лежит целыми днями, не пошевелится! А, глядите, какой тощей и желтой она стала! Видно, не впрок ей пища - лучше бы я съел ее порцию! - так судачил каждый.

Слыша эти разговоры, а на пустынном острове голоса разносятся далеко, тем более ее товарищи недовольства скрывать не стремились, женщина лишь плотнее стискивала зубы, а прозрачная слеза безвольно катилась по ее худому и некрасивому лицу.

Ей и в самом деле приходилось труднее остальных. Никто ведь не знал, что под сердцем женщины зреет плод - и, значит, ему достаются все питательные соки, предназначенные поддерживать силы матери.

Лишь надежда увидеть своего первенца удерживала женщину от отчаянного поступка. Каково жить, чувствуя всеобщую неприязнь и отчуждение?

А мужчины, вившиеся вокруг нее, пока женщина была полна прелести и здоровья, теперь и вовсе перестали обращать на нее внимание. Так и лежала она на редкой, пожухлой и чахлой траве, не в состоянии тронуться с места от бессилия и обид. И настал день, когда женщина не смогла заставить свое отяжелевшее тело повиноваться. Как не пыталась она хоть на четвереньках, хоть ползком добраться до чудо-дерева, руки и ноги немели и дрожали от непосильного напряжения.

О,- прошептала женщина,- мои товарищи по несчастью! Разве вы не видите, как мне тяжело? Неужели среди вас не найдется никого, кто бы принес мне спелый плод, чтобы я могла освежить иссохшие губы, а силы ко мне вернулись?

Но мужчины, торопящиеся к дереву за очередной подачкой, лишь отворачивались от ее тонких и полупрозрачных пальцев, бессильно хватающих воздух.

Разве мы не в таком же положении,- возражали на ее мольбы мужчины.- Мы ведь терпим точно так, как она! Почему же мы должны для нее стараться?

И они, все четверо, прошли мимо обессилевшей женщины.

Но они поступили честно: хотя как раз была очередь женщины лезть на дерево, мужчины справились сами. Один подставил другому плечи, и тот дотянулся до созревших плодов. Их, как обычно, было пять. Но, хотя женщина и не пришла за своей ежедневной порцией, мужчины не тронули ей предназначенное. Аккуратно положили плод под деревом и даже прикрыли пучком травы, чтобы плод не увял, когда солнце поднимется высоко.

Женщина видела свой завтрак. Спазмы голода и жажды стискивали желудок. Но она лишь смогла прикрыть глаза веками, чтобы не видеть. Так она и лежала, пока полдень не укоротил тени. Тут мужчины забеспокоились.

Один из них уже несколько раз бросал беспокойные взгляды в сторону неподвижно замершей их товарки.

Пойти поглядеть? - спросил у остальных.

Те в ответ пожали плечами:

Видно, сыта и спит, раз не пришла! Тут-то всего несколько шагов!

Но когда в воздухе резко запахло йодом, и небо завечерело, а женщина по-прежнему не меняла положения, тут уж все, спотыкаясь и едва не наступая друг другу на пятки, заспешили узнать, в чем причина столь крепкого сна.

Женщина лежала построжевшая и как бы подросшая. Ее тело вытянулось. Руки были сложены крест-накрест на животе, словно ладони оберегали и согревали чрево.

Умиротворение и покой светились в бледном лице, внезапно похорошевшем. Желтизна и усталость сменились матовой белизной. Чуть приоткрытые губы являли два передних зуба, блестевших жемчужинами в алом гроте.

Портила лицо лишь легкая синева под глазами, но казалось: то ресницы, густые и черные, бросают тени на белоснежную кожу.

Боги! Как она хороша! - воскликнул один из обитателей острова.

И богам отныне принадлежит,- грустно вздохнул другой, наклонившийся послушать дыхание спящей.

Как это? - засуетились-забеспокоились прочие.- Разве не вместе с нами она претерпевала лишения и муки. Разве, пока она была посильнее, не ее веселые песенки развевали грусть и тоскливые думы? Почему же она принадлежит богам?

Потому что смерть забрала ее у нас! - хмуро пояснил тот, кто близко склонился над устами их бедной подруги.

Но я слышу, как бьется ее сердце! - воскликнул другой, вознамерившийся, было, по обряду, сложить руки на груди мертвой и услышавший слабый и частый перестук.

Ты слышишь сердце?-в ужасе переглянулись несчастные.

И по очереди приникнув к округлившемуся холмику живота будущей матери, они слушали отчаянное трепыханье младенца, который там, в тишине в тепле материнского лона, не мог понять своим неразвитым умишком, почему вокруг него смыкается холод, а над ним не стучит сердце матери.

Так она ждала ребенка?! - ужасу собравшихся не было границ.- Вот почему так быстро таяли ее силы! Вот в чем причина ее мольбы, обращенной к нам, бездушным! Мы отказали просящему в том, что ему было необходимо - нет нам прощения! Так пусть же в память о ней и ее плоде, который задохнулся, когда прервался ручеек жизни его матери, пусть же мы и наши потомки никогда не откажут просящему в том, что ему необходимо!

И, поникнув головами, четверо мужчин, бессильные чем-то помочь, услыхали, как в последний раз шевельнулся и замер плод в мертвой матери.

Тело женщины предали земле, насыпав невысокий холмик, а сверху навалили камнями, чтобы могила была видна издалека и служила вечным уроком и напоминанием. Не день, не два собирали мужчины камни, пока над местом захоронения не выросла громадная гора.

И каждое утро кто-нибудь приносил спелый коричневый плод к могиле умершей. Ведь на чудо-дереве по-прежнему созревало по пять плодов, но никому из обитателей острова и в голову не пришло попробовать пятого хоть кусочек. Плоды ссыхались на солнце. Их нежная кожица лопалась, брызгали далеко семена, маленькие и тоже коричневые. Из семян прорастали нежно зеленые травинки, тут же жадно тянущиеся к солнцу.

- Не будем их прорывать - пусть растут! - решили мужчины.

И даже в ладонях носили росткам воду из подземного родничка, хотя и приходилось ходить к роднику далеко.

Благодарные росточки живо подрастали, крепли. И, чуть затвердев стволом, тут же отращивали ветки, на которых красовались дивные плоды, что созревают в одну ночь.

Теперь еды на острове было в изобилии, но мужчины не могли избавиться от чувства вины, по-прежнему довольствуясь малым.

А молоденькая поросль захватывала все новые и новые территории, пока бесполезная земля не покрылась густой чащей. От воды деревца шумели молодой листвой: ведь колючки на дереве-прародителе были лишь от недостатка ухода. Позаботься о ветке, воткнутой в сырой песок,- вырастишь иву.

К зеленому острову посреди седого океана слетались птицы. С соседних островков вплавь, привлеченные сладким ароматом плодов, перебирались мелкие зверушки.

И то одна, то другая рыбачья лодка меняла курс, когда рыбак, удивленный зеленым пятном на синем фоне, поворачивал лодчонку в сторону острова. Шли годы. Четверо первопоселенцев давно обзавелись семьями, детьми и внуками. Не узнать голого и пустынного островка. Но каждый, кто хотел поселиться в благодатном раю, каждый должен был прийти к каменному

кургану, положить свой камень и поклясться:

Я, как бы плохо не было мне самому, я клянусь отдать попросившему то, что ему необходимо!

Такую же клятву произносил и каждый ребенок, родившийся на острове. Эту клятву произнесли все, собравшиеся сейчас на поляне. В день совершеннолетия у каменного кургана, выросшего за столетия в огромную гору, поклялся не отказать просящему и царь Бумбо.

И теперь, под удивленными взглядами мореходов, старик и обитатели острова прощались с обетованной землей.

Ведь мореход, указавший на побережье, жестом руки охватил и берег, и море, и сады, и царский дворец. Именно об острове попросил их черноволосый пришелец - а туземцы не могли нарушить вековую клятву и отказать.

Наконец, старик кончил молитву. Встал, отряхнув ладони и, обернувшись к мореходам, робко спросил:

Я не заметил, чужеземцы, указали ли вы на челны, что только что вернулись с соседнего острова! Кажется, вам они тогда еще были не нужны?

Челны? - поразился Черноволосый, и так мало что смысливший в происходящем.- На кой нам сдались ваши челны и вы вместе с ними?

О, благодарю! - облегченно вздохнул старик.

И, хочешь верь, хочешь не верь, Ясон,- вздохнул Лин,- чернокожие во главе с царем Бумбо и стариком-оракулом собрались, как стояли, погрузились в челны - и уплыли в бушующее море, оставив бледнокожим свой остров!

Вот так чернокожие лишились своего прекрасного острова, а я - бассейна! - с печалью подытожила рассказ Лина Гала.

Как? - поразился Ясон.- Вы тоже решили последовать клятве?! Ну, я не могу осуждать туземцев: заветы предков следует чтить, хотя бы твои прародители оказались мерзавцами. Но что вынудило вас, тебя, Лин, и тебя, прекрасная Г ала, оставить столь милые вашему сердцу места?

О, Ясон!-грустно отозвался Лин.-Ты еще слишком юн, чтобы понимать: лишь то место благословенно, где обитают честные и чистые душой люди! Как бы мы могли с Галой наслаждаться теплом, солнцем и благоуханием роз, зная, что настоящие хозяева этой благодати вынуждены просителями скитаться по чужим землям? А трое мореходов-разбойников, незаконно завладевшие островом, бесчинствуют там, где так чтили обряды и обычаи!

Что же стало с бледнолицыми? - машинально поинтересовался Ясон, хотя его мало интересовала их судьба: столь неожиданны и печальны оказались последствия их случайного пребывания на острове.

Понятия не имею!-хмуро, отвернувшись, пробурчал Лин.

Ясон почувствовал, что в словах существа не вся правда, уж слишком Лин выглядел смущенным.

И нечего тут стыдиться! - сварливо скривилась Гала.- Подумаешь, что зазорного в том, что ты утащил всех троих разбойников в подземное озеро?

Так они все погибли? -воскликнул Ясон, немало радуясь, что бледнолицые понесли заслуженное наказание.

Ну, утопил! - тяжко вздохнул Лин.- Зол я был очень. Да и Гала расстраивалась, что больше никто не приходит полюбоваться как она красуется в своем лепестке-лодочке.

Клацнули челюсти. Ясон только головой покачал, представив, каково оказаться в этой чудовищной пасти. Он чуть посторонился.

Но от Галы не ускользнуло это неприметное движение.

Да ты не бойся! - рассмеялась кроха.- Из нас двоих я куда кровожадней, чем мой неповоротливый друг!

Но что же загнало вас с Лином в это подземное озеро?

А что? - если б у Лина были плечи, он бы ими пожал, а так он только вильнул задней частью тела.- Тут никто никого не обманывает, не обижает!

Понимаешь, Ясон,- встряла Гала,- Лин, несмотря на внешний вид, плакса и размазня. Мы пробовали, покинув остров, который навевал такие грустные воспоминания, жить в разных местах: была бы вода, без которой Лин и я задыхаемся. А у Лина, пересыхая, трескается шкура. Но всякий раз, стоило нам обосноваться в каком-нибудь водоеме, тут же кто-нибудь натыкался на Лина. В темноте,- Гала поежилась,- жутковатое зрелище. Особенно когда Лин не в настроении и вздыхает - все клыки наружу! Люди тотчас переставали приходить за водой, боялись купаться в реке, где мы поселились, опасались выпускать детишек. Словом, паника - на все селение! И нам снова и снова приходилось сниматься с места и трогаться в путь, уходя все дальше от обжитых людьми мест, пока мы не достигли этого побережья. Ты, Ясон, первый, кто появился в подземной пещере!

И первый, кто меня не испугался! - благодарно заерзал Лин.

Вот если б еще не гномы...- мечтательно протянула Гала.

А, что, и вам они умудряются пакостить? - у Ясона к гномам, по крайней мере, к тому кусачему (ранка все еще ныла) были свои счеты.

Да просто одолели! - досадливо махнула рукой Гала.- Точно саранча какая!

Видишь ли, Ясон,- пояснил Лин,- гномы - тоже подневольный народец. У них ведь тоже жизнь - не медовая!

Вечно ты всех стараешься оправдать! - взъерепенилась Г ала.- Скоро гномы на тебе кататься начнут, а ты все их жалеешь!

Но, простите,- вмешался Ясон,- я все же не понимаю, каким образом гномы могут вам мешать? Ты, Лин, одним захватом можешь проглотить дюжину!

А,- печально выдохнул Лин,- так и ты уже слышал, какое развлечение придумал мохнатый народец?

Слышал? Нет,- отвечал Ясон.- Я и вообще попал сюда по недомыслию и ни о каких развлечениях гномов даже не подозревал!

А суть дела оказалась в том, что гномы, унюхав, что в одном из подземных озер поселилось нечто, долго и старательно присматривались к Лину и его подружке. И вскоре выяснили, что больше всего на свете Лин боится кого-нибудь случайно укусить.

Он лишь в состоянии лютой ненависти утащил под воду бледнокожих,- пояснила Гала,- и поделом! Но простить себе этого так и не смог! Еще хорошо, что его обычная пища - трава да водоросли, а то его пасть сжимается в диком спазме при одной мысли, что он может погубить еще какое-нибудь живое существо!

И нет ведь на свете такого секрета, который секретом оставался бы долго! Вот и гномы, разведав о слабости Лина, затеяли игру: опасную и ничем не грозившую одновременно.

Как только дозорный гном сменялся с вахты, со всех своих мохнатеньких ножек он бежал к подземному

Гала ругала наглеца на чем свет стоит, но гном, ничего не слушая, тут же цеплялся за чешуйчатую шкуру Лина, скользил, как по ледовой горке, по горбатому хребту, миг - и гном уже в пасти у Лина. Хохочет, сидя на языке существа, болтает ногами, подзуживая торопящихся следом товарищей.

Когда игра только-только началась, это было еще терпимо,- шумно выдохнул воздух Лин.- Ну, посидят малыши, подумаешь!

Ага! А Лин стоит, окаменев, боясь не только пасть закрыть, а просто шевельнуться! Съел бы парочку - остальные б не полезли! - проворчала Гала.

Но, Гала...- укоризненно качнулся Лин.

Знаю, знаю я твои песни! - досадливо притопнула ногой кроха.

Но потом стало хуже,- продолжил Лин.- Я ведь один, а гномов - много! И если у них дозор по часам, то забавы - для всех, кто свободен от дежурства в дозорной пещере! Придет срок одним идти на вахту, на их место тут же карабкаются другие!

А этот охламон стоит! Пасть раззявлена, голодный, чуть брюхо к хребту не приросло, а стоит! - возмущенно воскликнула Гала.

Да зачем же ты вообще для них рот открывал? - удивился Ясон.

А жалко,- потупился Лин, уткнув морду в песок.- Они такие бесприютные, маленькие! И каково это: день и ночь сторожить, не выбросит ли море какую щепку или обломок старой обшивки.

Но мне гном твердил, что маленький народец - обладатели несметных богатств! - поразился Ясон.- Зачем же им щепки?

О люди!-проговорил насмешливо Лин.- Вы судите лишь по себе, для вас важны лишь собственные представления. Спору нет: пещеры, пещерки, гроты, каждая трещинка - все подземные лабиринты набиты тут несметными богатствами! Но самородками огонь не разведешь, а из жемчужин похлебку не сваришь! Что толку в богатствах, на которые ничего не купишь? Во-первых, кто станет вести торговлю с гномом, а во-вторых, гномы - жертвы собственной жадности: скорее море иссохнет, чем гном истратит хоть мелкий грошик, выуженный из древнего бочонка. Пусть и страны, где грошик имеет хождение, больше нет, пусть и светится истершийся кругляш металла - гном его аккуратно оботрет, начистит о собственную махнатую шкурку да и спрячет!

-- Причем потом и сам позабудет, куда засунул, а все равно не потратит! - подхватила Гала.

Так вот оно что! - до Ясона дошло, почему, стоило гному ускользнуть, кошель Ясона оказался пуст, хоть юноша и не мог похвастать большими сбережениями. Он-то думал: прохудился кошель, выпали монетки, которых все равно хватило б на кусок мамалыги да глоток кислого вина, а то, значит, негодный алхимик подтибрил все имущество Ясона! Разбирала не столько злость, сколько смех: так вот почему алхимик-гном так стремительно, рискуя свернуть себе шею, удрал от Ясона.

Вот и дожалелся! Добеспокоился! - продолжала негодовать Гала.- Теперь и нос боишься высунуть из озера!

Да что случилось-то? - попытался добиться разумных пояснений Ясон.

А то,- хмуро отозвался Лин,- что гномы всякий срам потеряли!

Но Ясону от такой реплики легче не стало. Он попробовал у Г алы узнать, чем же так досадили им злокозненные гномы, что Лин и Гала пораздумывают, не пойти ли в паяцы к морскому богу Посейдону, как известно, страстному любителю и коллекционеру разных диковинных существ. Посейдон славился и средь богов, и средь людей тем, что каких только монстров, морских драконов и прочих уродцев не обитало в его морском зоопарке на дне океана.

После отнекиваний и долгих уверток Ясону, наконец, удалось выяснить, что гномы, совсем обнаглев, объявили Лину и Гале самую настоящую войну. Они, собравшись десятками, забавлялись тем, что швыряли в воды озера огромные камни, конечно, по меркам маленького народца. А Лин, поскольку не имел глаз, всякий раз хватал булыжник, опасаясь, не неосторожный ли то гном сверзился в воду и тонет. Маленький народец смастерил себе длинные шесты с крючьями на конце - и этими баграми они ловили и вытягивали на берег те скудные водоросли, что еще сумели прорасти в темноте подземелий - и Лин вынужден был голодать. Они разводили на берегу озера костры - и Лин, потянувшись спросонок к теплу, не раз подпаливал себе чешую, а Гала как-то раз обсмолила свои чудные локоны.

Словом, Лин, наконец, получивший волей небес в лице Ясона благодарного слушателя, изливал и изливал свои несчастья, не подозревая, какие мысли рождает его рассказ в голове юноши. Ясон же твердо решил проучить маленький народец - к Лину юноша чувствовал безотчетную симпатию. Казалось странным, что такое огромное и могучее существо должно страдать от всякой мелюзги. Это несправедливо, а юность любит лишь четкие линии и черно-белые краски.

Итак, я выслушал тебя и принял решение! - высокопарно ответствовал Ясон на скорбное повествование о свалившихся на Лина и Галу невзгодах.

И что?..- сразу насторожился Лин.

И я не могу оставить ситуацию такой, какой она складывается! - туманно протянул Ясон, прищурившись.

Он попытался сообразить, сможет ли Лин протиснуться по тому лабиринту, через который сюда проник Ясон.

Получалось: обязательно застрянет.

У гномов есть какое-нибудь место, где их можно изловить разом? - спросил Ясон.

Изловить? Зачем? - удивился Лин.

Чтобы сожрать!-воинственно вскричала Гала. Как все женщины, она инстинктивно чувствовала в Ясоне воина. А какая женщина, будь она ростом хоть с мизинец, хоть с корабельную сосну, устоит перед отвагой героя?

Нет,- с усмешкой покачал головой Ясон,- жрать мы гномов не станем! А вот кое-какой план у меня есть! Но для этого надо, чтобы гномы собрались все вместе!

Ну, есть у них что-то вроде храма или пиршественной залы?

Ага! - хмыкнул Лин.- Пир из водорослей и сушеной рыбы! Хорошенькое развлечение!

Гала соображала быстрее:

Ну, конечно! Пещера полнолуний! Когда луна висит спелым персиком, гномы, боясь сглаза, собираются в Пещере полнолуний. И следят, чтобы кто-нибудь посторонний не похитил их отражений. Г номы, как все дремучие неучи, суеверны. И верят, что если при полной луне ты отразишься в воде, зеркале или просто в блестящей плошке - ты перестанешь быть самим собой. Твоя удача и везение перейдут твоему отражению, а потому Пещера полнолуний - это большая яма без единого проблеска света!

Яма? - радостно вскричал Ясон.- Да что может быть лучше? Мы справимся с маленьким народцем еще проще, чем я задумал вначале!

Не слишком ли жестоко их пугать? - попытался возразить добродушный Лин.

А не слишком ли жестоко тебя дразнить? - с той же интонацией проговорил Ясон.

Гала рассмеялась, захлопав в ладоши:

Ой, Лин! Похоже! Ведь действительно: как на тебя похоже!

Веселье - потом! - остановил ее Ясон. И, убедившись, что их никто не подслушивает, зашептал, посвящая Лина и Галу в свою затею.

Здорово! - даже Лин вынужден был признать.

Меж тем алхимик, и в самом деле опустошивший

кошель Ясона, тайными подземными тропами проскользнул в уютную норку, служившую ему жилищем. Гном, прежде чем нырнуть в тесную щель, оглядевшись, нет ли поблизости любопытных глаз и чересчур больших ушей, отвалил камешек у входа и припрятал маленькие монетки.

Ага, попался! - в самый неподходящий момент окликнул алхимика голос сзади.- Все тащит, тащит - мало ему. А спроси: куда прячешь, сто лет жить собираешься, и не ответит, пожалуй!

И гном с облегчением узнал свою подружку, голубую ящерку, время от времени, топоча всеми шестью коротенькими ножками, навещавшую алхимика в его потайной резиденции, о которой не подозревала ни единая живая душа.

Кого на сей раз ограбил? - ящерка дотопала и, подобрав хвост, свернулась на пороге норки алхимика.

Не ограбил - одолжил до следующего вечера! - хмуро буркнул гном, но все же, не удержавшись, похвастался: - А я сегодня великана нанял!

И где он? - не поверила ящерка.

Гном пожал плечами:

Кто его знает? Бродит где-то!

Хорош работничек! - хмыкнула ящерка.- Я вон задаром туда-сюда бегаю!

А кто велит? Ведь не нужда тебя гонит, просто характер у ящериц такой: ни минутки на месте!

Вот сижу же,- обиделась ящерка.

Да все равно языком двигаешь,- уличил гном.

Это я по привычке: я, когда на поверхности жила, не такая была юркая и шустрая. Иной раз взберешься на камень, язык липкий высунешь - часами ждешь, когда какая мошка-букашка пролетит. Я ее ам - и съела! Снова на солнышке греюсь!

Что ж тебя в подземелья занесло, раз так хорошо лежать было? - удивился алхимик, поражаясь чужой глупости. Вот он, к примеру, хоть бочком, хоть ползком, а на нагретое местечко обязательно вернется: снова кормить-поить станут гномы своего мудреца. Ведь что? Гномов, их, как мошкары над болотом, много, а алхимик - один-единственный. Быть не может, что без своего мудреца обойдется маленький народец. Побушуют, поругают, а потом прикинут - с поклоном назад позовут! Тем более, алхимик такую штуку придумал. Правда, не сумел сдержать себя алхимик, когда кошель Ясона нашарил, те несколько монеток стащил-таки. А на воре, как известно, шапка горит: стащил - и бежать, хоть нужда в великане была не малая.

Так чего тебя под землю занесло? -рассеянно спросил алхимик - и снова прослушал ответ.

Благо ящерка была тараторкой, а уж про свою распрекрасную пустыню, где, как понял гном, кроме песка, да не золотого, а самого обычного, да колючек - и нет ничего хорошего, а о пустыне ящерка могла болтать без умолку!

Меж тем ящерка, захлебываясь словами, делилась обидой:

А, думаешь, очень это приятно: человек идет: «О, ящерка!» - и хвать за хвост! Страус бежит, голову наклонит, глазом покосится и как долбанет по хвосту клювом! Караван в пустыне: чуть покачиваются двугорбые верблюды, впереди бегут сторожевые собаки, погонщики кричат, женщины под балдахинами горделиво смотрят с высоты верблюжьих спин. Детишки орут. Красиво! А стал караван на отдых, раскинулись шатры: ну, тут ни одной ящерице хвост не уберечь от жадных рук!

Да зачем им всем твой хвост?! -поразился алхимик.

А чтоб посмотреть, отрастет он заново или нет! - смущенно призналась ящерка.

Алхимик и сам не успел сообразить, что происходит: его мохнатые лапки протянулись к ящерке. Хвать - и хвост остался в кулаке ошарашенного алхимика.

Ты зачем?! - чуть не заплакала ящерка, виляя обрубком.

Чтоб посмотреть...- растерянно отозвался гном.

Ну, как ей объяснить, что, вот, не хотел он - так само вышло!

Но обиженная ящерка уже соскользнула с порога и юркнула в неразличимую щель в скале.

Интересно, отрастет или нет? - проводил подружку взглядом алхимик.

Но алхимика ждали неотложные приготовления и, махнув на обиженную подружку рукой, гном уже в который раз собрался переступить порог собственной норки.

Попался! - раздельно, по слогам констатировал ехидный голосок, который не мог принадлежать никому иному, как дозорному гному Муру. Алхимик, дрожа всей шерсткой, обернулся.

Попался! - захлопал лапками Мур.- Я так и знал, что прохиндей далеко не сбежит!

Следом за Муром из лабиринта коридоров, освещая темный тоннель гнилушками, явились то ли шесть, то ли семь гномов, но по злости они б смогли сравняться с разъяренным львом.

Я знал, я догадывался, что алхимик, помимо норки в дозорной пещере, еще оборудовал себе укрытие. И нос меня не подвел.

Мыши чтоб отгрызли твой противный нос! - огрызнулся алхимик.- Ну, выследили - и что теперь?

Гномы неловко затоптались на месте: а в самом деле, что теперь делать с надувших их алхимиком? Ясное дело: никакого снадобья, делающего большое - малым, а маленькое - большим, алхимик не изготовил. Да, судя по мирному уюту его норки, сплошь устланной мягким мхом и лепестками цветов, и не собирался. Норка алхимика, по которой вовсю шастали его сородичи, и в самом деле располагала к долгим беседам, сладкому сну или просто к безделью - но уж никак не к работе!

Так! - Мур явно воображал себя тут главным.- Темные делишки тут творятся, братья! Мало того, что из-за алхимика великан разрушил наш замечательный вход в пещеру, мало того, что он допустил, чтобы человек шлялся по нашим подземным коридорам, конечно, собираясь ограбить,- так он еще и персональный дворец себе оборудовал!

Гномы смущенно переводили взгляд с Мура на хмурого алхимика, который с беспокойством следил за мохнатыми лапками собратьев, цапавшими то одно, то другое в его жилище.

А когда один из гномов ухватил веточку розового коралла, который алхимик раздобыл в смертельной схватке с зубастой щукой, тут уж у всякого иссякло б терпение.

Положи на место! - прорычал алхимик, пытаясь вырвать драгоценность из цапучих лапок.

Сородич не поддавался, тянул веточку к себе. Раздался кошмарный хруст! И коралловая веточка рассыпалась на мелкие осколки! Алхимик бросился на колени, беспомощно пытаясь собрать воедино утраченное сокровище.

Извини, не хотел я! - пробурчал немало испуганный и раздосадованный сородич.- Так уж получилось: я - к себе, ты - к себе, вот никому и не досталась!

-- Руки у тебя чесались, да? -сварливо поднял голову алхимик.- А если б тебя вот так - на кусочки?!

Нет, он еще и угрожает! - встрял Мур: ему не по нраву пришлось, что вектор внимания сместился в сторону от его выдающейся персоны. Глупые сородичи поискали б алхимика, поругали, да и разбрелись бы восвояси. А Мур, он не таков: он добьется, чтобы прохиндею уж досталось на орехи.

Но почему на орехи? - вдруг задумался Мур.- Почему не на персики или тыкву? - мысль о странном выражении, которое Мур подхватил из обихода людей, не давала гному покоя. Он решил отложить расправу над алхимиком на более подходящее время, а пока заняться глубокомысленными размышлениями об орехах, на которые можно заработать, лишь кому-нибудь насолив.

Алхимик, видя, что главный неприятель выведен из строя, а остальная братия занята тщательным разграблением его имущества, попытался улизнуть через боковую дверь.

Но тут же почувствовал, как его тянет обратно чья-то лапа.

Ишь, сбежать хотел,- добродушно ухмыльнулся Глазастик, получивший свое прозвище как раз за то, что видел даже то, что для его глаз не предназначалось.

Нет уж, ты, алхимик, останься!

И как долго мне терпеть ваше общество? - выпятил гном губы.

Его сородичи тут же собрались в кружок и зашушукались. Правда, Мура пришлось подтолкнуть, но даже и после чувствительной встряски философ вышел из игры, невнятно бормоча: «орехи или персики... А как будет звучать: «Получить на арбуз?»

Г номы, наконец, после дружеских тычков и оплеух в качестве аргументов пришли к единому решению. Вперед, как самый бесполезный, вышел самый худой из гномов. Был он и без того мал и худ, а возложенная на него высочайшая миссия и вовсе непосильным бременем пригнула его к земле.

Алхимик, отрезанный сородичами от выходов, хмуро наблюдал, как повернутся события дальше.

О подлый алхимик! - пропищал Худой.- Мы выследили тебя и раскрыли твои тайные апартаменты, где, нам кажется, ты и вынашивал предательские планы! Поглощенный тщеславием, ты ввел великана в чертоги подземного царства гномов. И мы собрались, чтобы приговорить тебя, о алхимик, к заслуженной казни! - тут Худой немного сбился, но тут же ему шепнули подсказку благожелатели, прятавшиеся за спиной Худого.

Что ни говори, а авторитет и власть алхимика, завоеванные им за долгие годы, если не века, так просто преступить гномам не удавалось. Да и побаивались: пусть алхимик и мошенник, а ну, как превратит тебя в лягушонка - и будешь сотни лет квакать?

Алхимик отлично понимал чувства, раздиравшие души сородичей и, к его чести, ничуть не побоялся услышанного приговора.

Как казнить будете? - деловито перешел алхимик прямо к делу.- Будем голову рубить или в масле меня зажарим?

Гномы зароптали и отступили: о практической-то части они и не задумались!

Гномы, маленький народец, хоть и славились своей злокозненностью, но дальше мелких пакостничеств не заходили. Ну, украсть то, что плохо лежит, у дойной коровы молоко сцедить, пока хозяйка-засоня в хлев не пришла. Лошадям гривы спутать да рыбешку распугать в путину - это да! Но ничего общего со смертоубийством ни один гном иметь не желал, если он хоть чуточку уважал сам себя.

И алхимик, в долгие часы ничего-не-делания, отлично изучил характер и привычки своих сородичей. И знал, что ничем не рискует, рисуя перед ошарашенными сородичами все новые и все более изощренные виды пыток и все более ужасающие казни.

А то можно,- гном любил подслушивать у людей страшные историйки,- можно повесить меня над пропастью и перерубить веревку! Можно сшить огромный мешок, сунуть туда меня, а сверху - десяток ядовитых змей. Очень, надо заметить, больно кусают!

Его сородичи ежились и бледнели от жутких видений.

И, наконец, не выдержав, бухнулись перед алхимиком на колени, простирая мохнатые лапки:

О наш мудрец и наставник! Прости, что мы, пусть лишь на словах, причинили тебе такие ужасные страдания! Вернись же к нам в дозорную пещеру - и еще большим почетом и уважением будут окружены твои дни!

То-то же! - снисходительно усмехнулся алхимик.

По правде сказать, самым большим огорчением сегодняшних приключений для хитреца-алхимика было сломанная коралловая веточка, которую, гном смотрел, никак не склеить так, чтобы было совсем незаметно.

Трещинки все же будут видны,- пробормотал алхимик в ответ своим мыслям.

Что? - тут же раздалось шесть или семь голосов одновременно: гномы, как и обещали, внимали каждому слову мудреца.

Алхимик прищурился: да, под таким увеличительным стеклышком вряд ли удастся кому-то доказать, что ты не просто валяешься на мягком ложе из мха, а решаешь недоступные прочим дозорным задачи.

Надо будет их куда-нибудь отправить! - подумал алхимик.- Пусть только убедят остальных в моей невиновности, а уж я позабочусь, чтобы эти,- алхимик наконец-то сосчитал своих непрошеных гостей,- семеро гномов больше мне на глаза не попадались!

Ну, раз с казнью на сегодня покончено,- удовлетворенно хмыкнул алхимик,- слушайте и передайте другим: наконец-то, когда я нанял на службу великана, у нас исполнится вековая мечта!

Какая? - почтительно и робко спросили сородичи.

Алхимик покачал головой с укоризной:

Так-то вы слушаете мои истории? Разве я не рассказывал вам, что когда-то мы, гномы, были обладателями огромных, и без всяких средств и снадобий огромных, богатств?

Помним! Помним! - охотно закивали гномы.

Но наши предки были столь легкомысленны, что сторожить сокровища доверили дракону.

А он выгнал наших предков и сам стал властителем богатств! - хором докончили гномы.

Но это ведь легенда? Сказка? - усомнился Мур.- Ведь это, как с орехами: слова, каждое само по себе понятно, а общего смысла нет!

Но остальным жалко было расставаться с мыслью о том, как бы каждый стал богат и счастлив, найдись тот дракон с кладом.

Поэтому на Мура пришикнули:

Молчи, сам ты гнилой орех!

Ну, и пожалуйста! - обиделся тот.- Мне даже будет интересно посмотреть, как этот несуществующий дракон будет шкумутать ваши пока еще существующие шкурки!

Ты - глуп, гном!-ответствовал на выпад противника алхимик.- Зачем же слуга, если господа будут выполнять грязную работу? Тот парень, которого я вам привел,- вот он пусть и ищет дракона!

А сокровища? А как же сокровища? - заволновались гномы.

С каких это пор слуги претендуют на богатства своих господ? - поджал губенки алхимик.- Такие слуги бунтовщиками зовутся и - на кол их, в печку!

-- На кол! В печку! - быть кровожадным, когда речь заходила о драгоценностях и богатствах, гномов не характер - жизнь принуждала.

Остается только найти великана: и мы - самые богатые гномы не только на морском побережье, но и среди наших сородичей в горах и лесах!

Да, мы их всех за пояс заткнем! - с воодушевлением возрадовались гномы.

А теперь мелочь: найти того увальня и привести сюда! - приказал алхимик, устраиваясь поудобнее на мягоньком ложе: после всех сегодняшних треволнений ему не мешает поспать.

Следует знать, что алхимик не всегда выдумывал или говорил неправду. Сокровища у предков маленького народца и в самом деле были. Как-то, от нечего делать, алхимик перебирал старинные пергаменты, пыльные и пожухлые от времени. В большинстве своем то были песни и героические гимны бездарных стихотворцев. Что поделать, и среди маленького народца попадались бездари, которых не корми - дай порадовать слушателей никчемушной песенкой.

Алхимик мельком бросал взгляд на манускрипт, видел стихотворные строки - и швырял пергамент в огонь. Пергамент горел плохо и больше чадил. Алхимик ругался, но продолжал свое занятие. Так продолжалось до тех пор, пока мохнатенькая лапка не наткнулась на рисунок, напоминающий план строительства норки.

Странная какая нора! - подивился алхимик и уже собирался отправить план в огонь следом за стихами, как вдруг взгляд алхимика загорелся, а мохнатая лапка принялась сбивать пламя, уже лизнувшее край пергамента.

Это может пригодиться! - пробормотал гном, припрятывая документ, чтобы разглядеть на досуге.

И вот, оставшись один, алхимик вытащил сверток, распрямил пергамент, прижав по углам камешками и, елозя коленями по полу норки, принялся водить пальцем по знакам.

Несмотря на внешний вид, чтец из алхимика был никудышный. Но гнома подстегивала жадность: слово «золото» он прочел бы и на чужеземном языке. А в манускрипте слово золото повторялось девять раз!

Старания алхимика были вознаграждены: когда он завершил чтение, то его настроение сразу же улучшилось.

О, как я рад! О, как я счастлив! - пел и пританцовывал гном, пока на его дикий вой не сбежались сородичи.

Будь алхимик уверен, что справится с драконом в одиночку, нипочем бы не выдал соплеменникам тайну пергамента, но алхимик был гном рассудительный, брался только за безопасные и сулящие прибыль дела без всякого риска. А дракон, как ни крути, есть дракон! Потому алхимик приказал всем гномам собраться в дозорной пещере:

И чтобы без опозданий! Опоздавшие из экспедиции за сокровищами тут же исключаются! - многозначительно поднял палец алхимик.

Слова «сокровища» было достаточно, чтобы явились все: с кошелками, мешками и даже деревянными ящичками.

Алхимик, взобравшийся на возвышение, оторопел:

А это еще зачем?

-- Клад делить! - охотно отозвались сородичи.

Пришлось объяснить, что делить пока нечего. Азарт поугас. А когда выяснилось, что на пути к богатству торчит зубастый дракон, некоторые и вовсе потянулись прочь из дозорной пещеры.

О, так надо куда-то идти! Где-то, неведомо где искать! - заныли, запищали гномы.

А вы как бы хотели? - сварливо рявкнул алхимик.- Чтобы клад сам пришел на блюдечке?

Конечно, чтобы сам пришел - так мы бы хотели! - закивали гномы.

Но собрать желающих тронуться в путь алхимику так и не удалось: каждый кивал на соседа мохнатенькой лапкой:

Вот он пусть идет к дракону - он похвалялся, что самый сильный!

Нет, сам иди: ты сказал, что самый умный гном -

ты!

Так ссорились и дразнились. Но дело, как водится, кончилось ничем. Алхимик же, как существо запасливое, припрятал пергамент до тех времен, что, кажется уже пришли.

Слушай, Лин! - поражался Ясон, пока троица пробиралась через лабиринт подземных тоннелей и переходов,- как это ты умудряешься протискиваться даже там, где я едва-едва не застрял, ободрав всю кожу на боках?

Да все просто! - ответствовал Лин.- У меня же нет костей, вот я и перетекаю из головы - к туловищу.

Ну, как вода, к примеру! - не могла удержаться Гала, чтобы не вмешаться.- Лин и вообще может растечься по поверхности и стать плоским, как блин!- похвасталась малютка.

Понятно, понятно!- пробормотал Ясон, вслушиваясь в окружающую их темноту: ему показалось, что впереди что-то шевельнулось.- Тише! - призвал юноша Лину и Гале.

Да я и так уже столько молчу! - возмутилась Гала, которой путешествие, показавшееся таким заманчивым вначале, уже успело прискучить.

Далеко до Пещеры полнолуний? - прошептал Ясон, обращая лицо к Лину.

Почти пришли...- успел ответить Лин, как вдруг тонкая и прочная паутина упала на них сверху.

Ясон инстинктивно забился, пытаясь руками сорвать липкую сетку, но еще больше запутался. Сеть же, словно живая, обвилась вокруг жертв. Ясон почувствовал, что его поднимают и куда-то тянут.

Вкусный! - послышалось Ясону перед тем, как у самого носа взорвался пузырь, рассеивая в воздухе мельчайшую пыльцу. Пыльца забивалась в ноздри, в рот, проникала в легкие: Ясон расчихался, слыша, как тоненько и зло кашляет и чихает Гала.

Сетка же, поднявшись на должный уровень, сама собой раскачалась. Ясон ухватился за мелкие ячейки сети, пытаясь удержать равновесие.

Более всего ситуация походила на муху в прозрачном мешке: стоило нащупать в сети свободный проход, ячейки тут же разрастались, открывая дыру там, где еще миг назад была прочная и густая сетка.

Что за напасть! - воскликнул Ясон, нащупывая на поясе нож.- Таких пауков, которые бы смогли сплести такую гигантскую ловушку-сетку, и на свете не водится!

Водится-водится!-пискнула Гала, прокашлявшись.

Вдруг сеть увеличила размах, метнулась - и пленники очутились на полу ямы, выбитой в горной породе. Края ямы уходили отвесно вверх и отшлифованно блестели.

Сеть, словно сделав дело, свернулась и стремительно унеслась вверх. Ясон попытался ухватиться за скрученный жгут, в который превратилась сеть. Цепляясь, поднялся в воздух на пару метров. И вдруг с криком отпустил сетку, шлепнувшись рядом с Лином. Ладони горели, кожа вздулась волдырями, как от ожогов.

Спасибо, Ясон, что не бухнулся мне на голову,- пробурчал Лин, посторонившись.

И это все, что тебя волнует?! -отозвался Ясон, как пантера, шныряя по днищу ямы.- Никогда не думал, что буду сидеть в ловушке, как пойманная мышь!

Эй, ты, кто бы ты ни был - покажись! - крикнул Ясон, повернув голову к далеким краям ловушки.

Но нет ответа: лишь эхо покатилось по подземельям.

Ясон ножом попытался процарапать стенку - горная порода оказалась на удивление прочной: нож не оставил на стенке и царапины.

Присмотревшись, Ясон увидел на днище ямы хрупкие косточки, которые могли бы принадлежать мелкому грызуну или гному. Расшевелив то, что вначале Ясон принял за мусор, он обнаружил еще несколько полуистлевших скелетиков.

Похоже,- протянул Ясон,- нам отсюда вряд ли выбраться, судя по тому, что до нас тут уже побывали эти бедолаги - да тут, как видишь, и остались!

Не ной! -досадливо отозвалась Гала.

Лин хранил молчание, раскачиваясь, словно в трансе, всем телом. Ясон попытался растолкать приятеля, опасаясь, уж не потерял ли Лин от неожиданностей разум, но Гала остановила, молвив шепотом:

Не мешай, Ясон! Лин думает!

Что тут думать? - рассердился юноша.- Тут действовать надо!

Не мешай!-вновь повторила Гала и, обхватив колени руками, уселась на макушке Лина.

Ясон решил осмотреть место, в котором они так нелепо очутились: больше-то все равно сделать ничего было нельзя.

Походило на то, что яма была сделана искусственно. Об этом свидетельствовала правильная форма дна - вытянутый овал, и гладкая на ощупь поверхность стен и пола. Ясон на коленях, отбрасывая сор, ощупывал каждый сантиметр днища - выбраться через верх нечего было и надеяться.

Вдруг пальцы Ясона замерли и остановились, нащупав тонкую неровность, толщиной не более волоска. Юноша лихорадочно начал расчищать поверхность, водя ладонью по неприметной трещинке.

Кажется, это люк! - воскликнул Ясон.- Там может быть выход!

Выход - куда? -недвусмысленно Гала постучала по лбу пальчиком.- Не забывай, что мы - в горе!

Но все лучше идти куда-то, чем сидеть на месте! - возразил Ясон, пытаясь просунуть кончик ножа в щель.

Лезвие не проходило. Ясон попробовал в другом месте. Гала насмешливо за ним наблюдала. Вдруг нож дрогнул и провалился в пустоту, Ясон осторожно поддел крышку люка: пластина покачнулась и отползла. Ясон заглянул в колодец: бездонная шахта внизу разбрасывала яркие искры. Яма словно осветилась радугой: синие, красные, зеленые блики слепили глаза и били в лицо снопом искр.

Клад! - обрадовался Ясон, присмотревшись.

Клад, конечно! - вдруг отозвался. Лин, очнувшись из полузабытья.- То-то я все старался припомнить, что я слышал об этой липкой сети!

Надо б спуститься - поглядеть, что там и как! - засуетился Ясон: в жизни он не представлял, что груды, громады драгоценных камней, самородков и золотых

монет могут вот просто так валяться в темной дыре.

А как? - возразила Гала.- В эту шахту не спуститься и упитанной кошке!

Но.. .- растерялся Ясон: он и в самом деле не подумал, что пластина, прикрывавшая отверстие в полу ямы, в это отверстие с трудом войдет лишь его голова, да и то без ушей.- А ты? - пришла Ясону гениальная мысль.- Гала, ты же совсем крошечная - вот ты и спустись!

Еще что придумаешь! - возмутилась Гала.- Во-первых, мне и самый маленький камешек не поднять, а, во-вторых, там могут водиться мыши!

Ну, Гала, умница! - взмолился Ясон: так велико было его нетерпенье хоть дотронуться до сокровищ.- Ты ведь спустишься на минутку, а после нам расскажешь, хотя бы приблизительно!

Приблизительно - и я могу,- вдруг отозвался Ясону недовольный голос откуда-то сверху.

И, не успела троица опомниться, на паутине, вертясь в воздухе, к ним спустилось что-то зеленое и покрытое чешуей. Два аккуратных крылышка поддерживали тело в воздухе.

Дракон?! -в ужасе зажмурилась Гала.

А как же! Дракон я! - существо осторожно ощупало лапкой пол под собой и спрыгнуло с паутины.

Ясон, вытаращившись, смотрел на это новоявленное чудо. Был дракон ростом не больше собаки. Глаза, сонные и маленькие, смотрели хитровато. Коротенькие лапки шкрябали пол коготками, когда существо передвигалось. Но главным украшением дракона был роскошный гребень, идущий от макушки через хребет и заканчивающийся на хвосте.

Гребень, состоящий из мириад нежно зеленых волосинок, дрожал и колебался в такт малейшему движению, малейшему дуновению ветерка.

Лин потянул ноздрями воздух:

Я так и думал, что о тебе речь, Ром!

Дракон живо обернулся, всплеснув передними лапками:

Лин! Дружище! А я-то гадал, почему так тяжело вас было тащить. Уж решил, что гномы, наконец-то, отважились отправиться в поход за своим добром! А, это, оказывается, ты!

И Лин тут же очутился в объятиях маленьких когтистых лапок.

Ясон ничего из происходящего не понимал и взмолился:

Может мне кто объяснить, что все это значит?

Конечно! - дракон смотрел прямо и дружелюбно.- Мы, то есть я и Лин, из одного семейства драконов. Только Лин - водяной дракон, а я - сухопутный! Как известно, драконы обязаны губить героев, красть красавиц и распугивать окрестности диким ревом. Но, как видишь, я еще в младенчестве ростом не удался: был маленьким и хилым. Да так и не вырос. Никого, естественно, из людей напугать я не мог. Тогда я махнул лапой на обряды и отправился к маленькому народцу, вот среди них-то я и в самом деле прослыл могучим и огромным.

Ясон понимающе хмыкнул: он представлял себя на месте гнома - дракон возвышался огромадной горой с клыками в целую руку гнома.

И что, так тут и живешь?-огляделась Гала, которую мысль о родстве Лина и Рома приободрила.

Служу! - многозначительно поправил дракон.- На службе я, понятно?

А, так ты, наверное, знаешь, как достать из колодца сокровища? - обрадовался Ясон.

А это к чему? - тут же насторожился Ром, задрав голову и пронзая Ясона подозрительными глазками.

Ну,- растерялся Ясон.- Достанем, разделим - будем богаты!

Ишь,- разозлился Ром.- Делил тут один! А по какому такому праву?! - И, разъярившись, плюнул в сторону юноши струйкой пламени.

Лин попытался успокоить взъерепенившегося сородича: - Но, Ром, к чему тебе-то сокровища? Ни еды, ни питья за них не выторгуешь - что бы тебе и не отдать Ясону безделушки?

Ром насупился, постукивая по полу хвостом, размышлял. Потом решительно ощерил пасть, полную мелких и остреньких зубов:

Сказал: не дам! И не дам! Красивые они - сокровища!

И давно ты тут обитаешь? - перевел Лин разговор.

Да порядком! -охотно откликнулся дракон.- Г номы-то время от времени так и норовят в пещеру пробраться - клад утянуть!

Так ведь это их клад?! - оторопел Лин.- Я помню: гномы, что к моему озеру приходили, много о богатствах, что дракон стережет, судачили. Только не думал я, что о тебе, Ром, речь идет: мол, огромный, огнедышащий и беспощадный!

А ты, оказывается, еще и вороватый: у хозяина его же добро отобрал!

А я что? - смутился Ром.- Я и не говорю, что сокровища - не маленького народца. Только во всем порядок быть должен: отдай я гномам драгоценности, порастащат, порастеряют. А так: все в целости, в сохранности и в одном месте!

Лин огорченно вздохнул: видно, к совести дракона пробиться не так просто.

Я всегда говорил, что где золото - там и несчастья! - грустно покачал головой Лин.- Очумел ты тут, Ром!

Да и не мудрено,- подхватила Г ала,- столько лет в одиночестве над черной ямой просидеть, ни света* ни солнца не видеть: что удивительного, если эти камешки - вся его радость!

Ну, теперь и эта накинулась! - возмутился Ром.

Дракон, конечно, понимал, что его знакомцы правы.

Догадывался, что никакие богатства не стоят сидения в темноте и сырости годами. Но все равно: жалко дракону. Жалко - и все!

Ну, вот что я вам скажу, други мои! - принял решение дракон.- Хотите сокровищ - хорошо! Я не жадный.- Тут дракон чуть слышно свистнул, и сверху опустилась сеть. Дракон впрыгнул в сетку и дернул: сеть начала, покачиваясь, подниматься. Остальные, оторопев, смотрели, как все выше и выше поднимается дракон. А Ром, почти достигнув края ямы, крикнул:

Я - не жадный! Сидите тут и любуйтесь на сокровища, пока не умрете от голода и жажды! А как наглядитесь вдоволь, как истлеют ваши косточки, так и ни с кем делиться мне не придется! - с тем и отбыл.

Ну, погоди!- бессильно погрозил Ясон вслед.

Сколь пренеприятный у тебя сородич, Лин! - поморщилась Гала.

Я виноват? - чуть ли не впервые в жизни Лин огрызнулся на слова крохи.

Будет вам!-остановил Ясон.- Мы сейчас не в лучшем положении, чем прежде, но и не в худшем! Подумаем вот над чем: раз сюда эти груды богатств как-то Доставили, должен быть способ их извлечь.

О люди! - взвыл Лин.- Разве ты не понял, что пообещал злокозненный Ром? Сидеть нам тут, пока не истлеют наши кости!

Кости? - смутное воспоминание мелькнуло у Ясона.

Ведь что-то о костях говорил Лин перед тем, как они попались в сеть-ловушку.

Но ведь ты умеешь протекать в малейшую щель,- вспомнил юноша,- ты, Лин, сможешь, сам говорил, растечься водой!

Ну, а толку-то?

Лин надломился, как подтаявший на солнце снеговик. Скособочился. Его формы на глазах теряли очертания и оседали. Тело колыхалось, словно густой кисель. Дрожало. Через миг от Лина осталась буроватая масса, собравшаяся в плоский овал, растекшийся по всей поверхности ямы. Лишь вокруг ступней Ясона осталась узенькая полоска песка - все остальное пространство занимало тело Лина.

Убедился, что это нам мало поможет? - прокряхтел Лин. Казалось, голос шел одновременно со всех сторон и грохотал, подхваченный эхом.

Где-то вдали в ответ посыпались камни. Дальний шум разросся, давя на барабанные перепонки. Приблизился. Теперь грохнуло над головой, и через края ямы сыпучими струйками начал сбегать меленький песок.

Что ты натворил?! -ахнула Гала.- Ведь это же горный обвал!

Опять я виноват? - возмутился Лин, собираясь в прежнюю форму.

А песка становилось все больше. Словно живой, он шуршал, шепотал у ног Ясона. Потом приподнялся к щиколоткам.

Ясон у края ямы увидел блеснувшие сквозь зеленую чешую век глазки.

Проделки дракона! - догадался Ясон вслух. И погрозил Рому кулаком: - А, ну, прекрати хулиганить!

Это не я! Честное слово! - пискнул Ром: его, правда, больше запугало, что его богатства, его сокровища будут навечно погребены под слоем песка и камней, но то было искреннее беспокойство.

Песок же, продолжая тихо струиться, уже подступал к бедрам Ясона: спасения не было!

Юноша ощутил дыхание смерти на затылке. Но не поверил: быть не могло, чтобы он вот так глупо погиб, засыпанный меленькими песчинками. Не стыдно погибнуть в бою, не зазорно не вернуться герою из битвы. Но умереть в грязной яме среди гор, которые населяют даже не великаны, а жадные маленькие дракончики и гномы - это ли не позор?

Ясон начал разбрасывать песок вокруг себя, пытаясь высвободить ногу.

Но тело словно застряло в густой смоле.

Эй, ты, злодей! Сетку бросай! - крикнул Лин Рому. Сетку, сетку! Не понимаешь, что ли? Теперь уж все равно тебе не удастся сторожить сокровища - они, как видишь, и так прекрасно будут запрятаны!

Дракон поколебался секунду: все же вид чужого бедственного положения Рома смутил. Тоненький свист - и вниз, к погибающим, упала свернутая жгутом сеть.

Троица ухватилась за ячейки сети.

А теперь тащи! - крикнул Ясон, подтягиваясь на руках: вроде песок, хлюпнув, чуть отпустил. Ясон перебрал руками, приподнимаясь еще выше,- песок нехотя, но расступился, высвобождая ноги юноши.

Что же ты, негодный? - крикнул Ясон, видя, что все его усилия свелись на нет новой порцией песка.- Тяни же!

Я не тяну разве? - пыхтя и отдуваясь, прошипел дракон, напрягаясь из последних сил, но одно дело: что-то или кого-то опустить вниз, а попробуй, исправляя ошибки, вытянуть груз наверх. Ром отчаянно покачал головой, выпуская сетку: - Я не смогу! У меня не хватит сил вас вытащить!

И, словно обрадованный его словами, песок зашуршал веселее. Струйки превратились в ручейки. Ясон, цепляясь за сетку с ужасом смотрел на подступающий к груди песок. Страх, обычный человеческий страх за свою жизнь придал Ясону сообразительности:

Лин! Превращайся скорее в веревку!

Я не умею! - возразил Лин: он же не волшебник или чародей - обычный морской дракон или, проще, морской змей!

Формы измени! - сообразила Гала.- Повторяй рисунок сети,- было не до подробных разъяснений: даже если тебя не видно от земли, умирать Гале было страшно точно так, как и прочим смертным.

До Лина, наконец, дошло, что от него требуется. Он передал Галу на ладонь Ясону, а сам шевелящейся массой пополз по сети, укрепленной в железном кольце, вбитом в скалу.

Ром обеими передними лапками изо всех сил старался, чтобы сеть не крутилась: медленно и упорно Лин подбирался к краю ямы.

Гномы, посланные алхимиком на розыски великана, уже который час блуждали по подземным переходам. Коридор, по которому они брели, становился все уже.

Разве может здесь протиснуться великан? - высказал сомнение гном по прозвищу Ши.

Но Мур, который был очень недоволен, что не его, а алхимика послушались гномы, отрезал безапелляционно:

Мне лучше знать, где бродят великаны!

И маленький народец, который любил громкие приказы и уверенные команды, дружно двинулся в черную дыру. Благо еще, что гномы неплохо видели в темноте, потому как немало синяков и шишек собрали бы гномы в этом тесном, с выпирающими из стен камнями и острыми углами тоннеле.

Меж тем тоннель медленно, но неуклонно понижался. Становилось жарче. Горячий воздух обдавал мордочки гномов жарким дыханием и шевелил шерстку.

Быть не может, что великан стал бы терпеть этот жар, он давно бы повернул назад! - вновь подал голос Ши.

Но Мур и сам уже понял, что они заблудились, но, когда он приказал сородичам повернуть обратно, оказалось, что проход исчез. Только-только они прошли мимо этих сваленных в кучу черных блестящих камней, как проход, ведущий в соседний боковой тоннель, осыпался черными осколками и огромными валунами.

Значит, сама судьба велит нам двигаться вперед! - мудро рассудил Мур.

Остальным ничего не оставалось, как подчиниться.

Вдруг впереди что-то блеснуло. Багровые тени мазнули по сводам тоннеля. Красные мятущиеся языки окрасили лица гномов в розовый радостный цвет.

Сокровища! Сокровища! - закричали гномы, позабыв обо всем, и со всех ног бросились к источнику сияния, толкаясь и сбивая с ног друг друга.

Красные сполохи становились все ярче, а жар нарастал. Но гномы, обливаясь потом, лишь поторапливались: что, если не груды, громады сокровищ могут излучать столь яркий свет в вечно темном чреве горы?

Гномы выскочили из тоннеля и замерли, пораженные невиданным зрелищем. Они оказались в огромной пещере с уводящими вверх блестящими сводами черного камня. Красное веселое зарево освещало пещеру живыми языками пламени. А в центре пещеры огромным и могучим зверем разлегся огонь. Гномы никогда не видели такого огромного костра, по краям которого рубином светилось множество драгоценных камней. Гномы попробовали подступиться к богатству. Но жар не пускал. А камни манили, сверкали, играли искрами желтого и красного. Глаза гномов алчно горели при виде стольких богатств. Наконец-то найдены сокровища предков! И хотя тут не оказалось ни золота, ни изумрудов, ни жемчуга, а только рубины и сапфиры, гномы обезумели. Маленький народец плясал, катался по полу пещеры. Некоторые плакали и даже подвывали от счастья. Когда первый восторг прошел, стали думать, как вытащить из огня драгоценные камни: все видели что там, где пламя ярче всего, там-то и больше всего светящихся красным рубинов.

А где дракон? - не ко времени вспомнил кто-то.

Мур объяснил:

Дракон, о котором толковал пергамент,- это эпитет, красивое слово, заменяющее просто «костер». Всякий бы захотел добраться к богатствам, узнай, что стоит погасить огонь - и клад твой.

А чем станем тушить мы? - поинтересовался предусмотрительный Тор.

Тушат водой! - подумал вслух Мур.- Или песком,- добавил, поразмыслив.- Воды - нет, а песка и камней сколько угодно! За дело!

Лишь тщеславие принудило гномов не обращать внимания на то, что их крохотным лапкам, трудись гномы до скончания века, не затушить и части огромного пылающего жерла. Но гномы поспешно и трудолюбиво процарапывали мелкий песок и осколки камешков, чтобы швырнуть пригоршню в бушующее пламя. Чтобы дело шло быстрее, стали бросать черные камни, которых в изобилии валялось по всей пещере. Камни поменьше бросали, раскачав, двое гномов. Большие катили к костру вчетвером. Уж не у одного гнома подсмолена шерстка, не раз крохотные искорки, летящие от костра, оставили на шкурках гномов волдыри ожогов. Но, подстегиваемые жадностью, гномы не обращали внимания, что пламя, лениво светившееся поначалу, все выше и жаднее разбрасывает рыжие языки. И чем больше черных камней бросают в костер гномы, тем жарче и живее огонь.

Эй,- вдруг позвал сородичей Мур, который взобрался по уступам на стену пещеры.- Все - сюда!

Гномы, оставив работу, бросились на призыв, карабкаясь за невидимые глазу выступающие камешки и маленькие трещинки в стене. Наконец, все семеро разместились на небольшой площадке.

Глядите!-указал Мур на странной формы скалу: казалось какой-то великан по странной прихоти взял да поставил один валун на другой - и эта конструкция удерживалась лишь благодаря тому, что не знала, в которую сторону свалиться.

Видите? - торжествовал Мур.- Если мы подтолкнем - валун свалится точнехонько в центр костра - и огонь, придавленный камнем, умрет!

Разве нам справиться с эдакой махиной? - засомневались гномы, рассматривая черную блестящую скалу.

Не сделаешь, не попробовав! - рассердился Мур.

И гномы, все еще сомневаясь, навалились на валун.

А каменная глыба только и ждала, чтобы кто-то указал ей, куда бы свалиться. Стоило поднатужиться, как камень сам дрогнул, зашатался и сверзился вниз, точно в костер, как и предполагал многодумный Мур.

Вначале пламя чуть попригасло, растекшись и разбрасывая в стороны горящие уголья.

Гномы, спотыкаясь, ринулись вниз, видя, сколько рубинов выкатилось из огня. Но спускаться приходилось осторожно: кто захочет сломать себе шею прежде, чем захватит полные пригоршни сокровищ?

Но вдруг пламя, распробовав подачку, ожило, затрепетало. Взвихрились мириады огненных языков, шустрых и алчных. Огонь загудел, набирая силу, потянулся, лизнув стены пещеры: понравилось. Побежал озорными лисичками по сводам.

Гномы, ошарашенные, притиснулись друг к дружке: в пещере бушевало море огня. С черных стен пещеры срывались камни и грохотали, подхваченные пламенем. Гномы кашляли и задыхались: даже подземным жителям нужно немножко воздуха - горячий яд вдыхали гномы, обжигая легкие.

Маленький глупый народец! Откуда было им знать, им, редко покидающим родную и теплую норку, что и впрямь гора берегла тут сокровища, которому миллионы лет. Черные камешки, а не горящий уголь - вот то сокровище, которое стерег дымящийся подземный вулкан. Г номы накормили огонь - и ожил дракон, ревом и грохотом будя горы.

Гномы задохнулись прежде, чем огонь успел настигнуть их карабкающиеся вверх мохнатенькие тела.

Огонь пожирал стены, пробивал перегородки. Поднимался, нащупывая проход, все выше и выше на верхние уровни.

Горы бесновались. Вулкан вызвал обвалы. Скалы тряслись и рушились, заваливая тоннели.

Маленький народец, в ужасе собравшийся в Пещере полнолуний, молился, слыша невидимое приближение рушащегося мира. Некоторые, отчаявшись, лишь слабо вздрагивали, когда эхо доносило очередной грохот обвала. Иные безвольно лежали на песке, подобрав под себя мохнатые лапки.

Еще никогда их горы, их родной и знакомый мир, так не пугал маленький народец.

Мысль уйти и спастись приходила немногим. Некоторые из потайных местечек извлекали свои убогие сокровища, вязали узлы.

Куда и зачем?-останавливали их прочие.- Разве вы не понимаете, что, раз гибнет мир, нигде не найти спасения? А раз суждено нам погибнуть, то лучше дома, в Пещере полнолуний, которая всегда защищала нас в лунные ночи?

Но, может, лишь наши горы и наши пещеры рушаться? - осмеливались возразить смелые.

Может, стоит подняться на поверхность - и там по-прежнему ясный и светлый день, а не грохочущая и пугающая тьма с запахом дыма?

Нет,- упорствовали остальные.- Наш дом - это последнее, что уцелело! А не верите, ступайте, предатели, и убедитесь!

И некоторые гномы уходили, стыдясь обернуться: не то, чтобы они не поверили сородичам, но не могли они слушать этот ужасающий рокот, что все ближе и ближе. Уж кое-где тоненькие струйки пламени просочились к поверхности и беззаботно шныряли по подземным переходам гномов, ожидая поддержки все новых и новых языков пламени.

Лин перетек через край ямы, когда вторая волна обвалов прокатилась по подземельям.

Лин собрался, превратившись в прежнее громадное чудовище.

Ясон по подбородок был засыпан песком. Явственно пахло дымом и гарью. Становилось все жарче и труднее дышать. Лин ухватился за сеть и дернул - Ясон, бережно сжимая Галу, вылетел из ямы, кувыркаясь в воздухе.

Мог бы и осторожнее! - посетовал юноша, потирая ушибы. Он здорово-таки приложился об острый камень, когда упал рядом с краем ямы.

Г ала прыгнула на голову Лина - только тут она чувствовала себя в безопасности.

Подземелья ревели близким пламенем. Гудели. Бесновались. Плевались огромными валунами. Казалось, мир сошел с ума.

Быстрее на поверхность! - крикнул Ясон, пытаясь вспомнить, где может быть выход.

Не туда! - остановил его Ром, дернув за край одеяния.- Я покажу! - и его лапки с острыми коготками застучали по подземным переходам. Его спутники не отставали. Ясону даже казалось, что дракон мог бы передвигаться быстрее. Наконец, впереди блеснул голубой пятачок.

Там выход к морю! - указал Ром, останавливаясь.

Новый раскат сотряс чрево горы. Все, кроме Лина, успевшего растечься, попадали. Ясон сплюнул набившуюся в рот мелкую крошку песка и раздробленных камешков.

Живее,- приказал юноша,- сейчас, судя по всему, снова тряхнет!

Удачи вам! - грустно прижмурился Ром.

Троица удивленно оглянулась: дракон, маленький

и зеленый, устало сгорбившись, брел обратно в глубь подземелий.

Ты, что, ошалел?!-воскликнул Лин.- Идем сейчас же!

Дракон помедлил, остановился. Покачал головой с поникшим гребнем.

Понимаете, друзья, я не могу!

Чего ты не можешь? -возмутился Ясон.- Там извержение, не понимаешь?!

Нет! - снова вздохнул дракон.- Маленький народец много лет назад доверил мне свои сокровища, и я все еще несу службу!

Ну, не нелепость ли! -воскликнул Ясон.- Там сейчас ни от сокровищ, ни от гномов следа не останется!

Вот потому я и должен вернуться! - мягко пояснил дракон.- Мы с маленьким народцем много лет враждовали. Порой я кое-кого съедал. Порой они мастерили на меня ловушки. Но древний уговор в силе - и я должен выполнить свои обязательства. Я не могу маленькому народу позволить погибнуть в одиночку. Ведь это, как игра. Страшная, как оказалось. Гномы доверили мне свои богатства, но это ведь тоже как бы игра: никто всерьез не думал, что кто-то придет их грабить. Просто им, маленьким, хотелось чтобы кто-то большой и могучий был всегда рядом, на случай чего-нибудь. Клад - это только предлог. Маленький народец нуждался в защите, а я, которому не было места среди сородичей, нуждался хоть в ком-то, кому я действительно нужен. Как же я их теперь брошу?..- дракон еще раз прощально взмахнул лапкой и, так же понурившись, уходил все дальше и дальше. И становился все ближе и ближе к Пещере полнолуний.

Троица молча проводила дракона, пока Ром не свернул с центрального прохода в боковой рукав.

Идем! Он, наверное, прав!-тихо проговорил Ясон.- Долги, даже если задолжал гному, всегда надо платить.

Через несколько метров в лицо юноше ударила соленая струя холодного воздуха, напоенного влагой.

Море! Сто лет не видела моря! - краешком губ улыбнулась Гала, жадно вдыхая воздух, напоенный йодом и запахом водорослей. Они оказались на побережье, далеко от залива с сыпучими песками, где начиналось это приключение Ясона.

Тут мы простимся! - сказал Лин.- Нам с Галой не ужиться среди людей - попросимся к Посейдону! - и нырнул в море, Ясон даже не успел остановить.

В печали и раздумьях долго сидел Ясон на скале. Все, происшедшее с ним, казалось сном без пробуждения. Его чувства оцепенели. Мысли были далеко. Мысль о маленьком народце, погибшем в горе, мучала Ясона. Вечерело. Он подумал, что волей-неволей выполнил обещание, данное гному-алхимику. Но не верилось, что со вчерашнего вечера минули лишь сутки, так много всего приключилось. Море было спокойно, словно и оно было поражено нелепой гибелью маленьких мохнатых уродцев.

Внезапно Ясон увидел на горизонте темную точку, что приближалась. Ясон всмотрелся: к берегу направлялось небольшое, но крепкое судно. Маленькие фигурки мореходов на борту засуетились. Спустили лодку, которая, направляемая гребцами, устремилась к берегу.

Ясон заторопился навстречу: кем бы ни были вновь прибывшие, юноше захотелось порасспросить мореходов, не возьмут ли они его с собой; Ясон торопился покинуть грустное побережье.

Ясон, перепрыгивая через камни, спустился с горы тогда, когда лодка причалила к берегу, и мореходы принялись выгружать какие-то ящики и свертки. Ясон инстинктивно отшатнулся: что-то тревожное показалось ему в быстрых и резких командах, в гортанных голосах и явном недружелюбии одних к другим.

Ясон, моля богов, чтобы его не заметили, упал на землю. Пополз, обдирая колени и стараясь не поднимать головы. Теперь можно было различить и отдельные слова.

- Нерул,- здоровенный детина, голый до пояса, видно, был главным,- здесь ты и разобьешь лагерь! Скалы укроют с суши, а с моря никому не известен проход между рифами.

Меж тем мореходы, оставляя на мокром песке босые следы, гуськом двинулись по направлению к затаившемуся Ясону. Юноша попятился: благо, густой кустарник смыкался непроницаемой стеной для невнимательного глаза. Но мореходы, каждый из которых сгибался под тяжестью клади, по сторонам не глазели. Понукаемые энергичными покрикиваниями того, которого, судя по всему звали Неру лом, они осторожно поднимались по узенькой тропе, ведущей к небольшой площадке почти у самой вершины горы.

Ясон поразился: к чему людям, рискуя жизнью, потому что рядом с тропой бездонным колодцем падали отвесные стены расселины, к чему взбираться наверх, если у самой воды можно было найти десятки укромных укрытий, даже если мореходы и решили кое-что припрятать из своего груза.

Припомнив недавнюю встречу с атаманом разбойников, которая окончилась без особого ущерба, даже догадываясь о темных делишках встретившихся, Ясон, мало знающий жизнь и людей, уж решился остановить первого из поднимающихся по тропе. Но замешкался, зацепившись за колючий куст. Пока высвободился, стараясь не пораниться, пока нашел обход мимо вцепившихся друг в друга колючек, мореходы ушли далеко вперед. Лишь крики Нерула указывали направление.

Но дальнейшие события остановили Ясона.

К берегу причалила еще одна лодка, как и первая, груженная людьми и товаром. Но среди мореходов было двое, которые отличались от прочих ростом и цветом кожи. Го явно были пленники: веревки опутывали тела. Связаны за спиной были руки, а на ногах бренчали железные цепи. Один был постарше, другой, судя по нежно розовому румянцу, еще не брил щек. Нет, соваться к людям, способным отнять свободу у другого человека, Ясон не рискнул. Он лишь мог бессильно наблюдать, как мореходы снова выгрузили на берег товары и новая партия заторопилась в горы.

Ясон находился в нескольких метрах от побережья, и ветер доносил до него каждое слово, которое с насмешкой бросал главный среди мореходов пленникам.

Вот видишь, Критий! - обратился детина к старшему из пленников,- к чему приводят попытки меня обмануть! Я ли не приказывал тебе на обратном пути привести судно в эту бухту? Так почему же я и мои люди должны гоняться за тобой по всему морю?

Ты - презренный раб! И не более того! - глухо отозвался пленник.- По тебе плачет крепкая веревка, когда вас всех переловят!

Ну,- детина уселся на песке, глядя снизу вверх на возвышающегося над ним пленника. Солнце било разбойнику в глаза, и он заслонился ладонью от прямых лучей.

Пока что это я тебя поймал! Послушай ты доводов рассудка, твой хозяин лишился бы лишь части товара. А так он останется без товара, судна и такой преданной собаки, как ты! Вот уж по тебе-то он затоскует!

Матросы грубо захохотали, подхватывая шутку. Пленник облизнул губы и плюнул в сторону разбойника. Рыжий утерся. Поднялся на ноги. Приблизился, хищно оскалившись к Критию и резко, наотмашь ударил пленника по лицу. Из лопнувшей губы багряным платком хлынула кровь.

Это - лишь начало! - криво усмехнулся разбойник.

Но тут же сам свалился, сбитый с ног. То Ясон, не выдержав зрелища, как бьют безоружного, презрев опасность кинулся на рыжего раба. Но лишь неожиданность была причиной его минутного успеха. Разбойники, увидев, что нападавший один, бросившись, было, к лодке, тотчас повернули назад.

Ясон отбивался отчаянно, колотя разбойников по чем попало, сражаясь руками, ногами и даже впившись в чью-то жирную щеку, выдрав кусок мяса.

Справа! Заходи справа! - подзуживал рыжий.

И мореходы с новым напором накинулись на юношу.

Ясон почувствовал, как несколько человек повисли у него на спине.

Кто-то дернул за ноги. Ясон упал под грудой навалившихся на него тел. Последнее, что он увидел, это нога рыжего, нацелившаяся для удара. Бок пронзила жгучая боль - и Ясон потерял сознание.

Трудно сказать, как долго продолжалось беспамятство: стоило открыть глаза, как тут же начинали мельтешить красные и черные круги. И Ясон проваливался в благословенную темноту. В который раз юноша очнулся, когда над головой звездами сияла ночь. Но небо было странным: будто кто-то взял да прорезал в черной ткани ровный круг, усыпанный белым жемчугом.

Брежу! - прошептал Ясон.

И тут же услышал радостный девичий голосок:

Критий! Мальчик приходит в себя!

Ясон захотев рассмотреть, кто это решил назвать его мальчиком, повернулся. Тут же резко отозвался ушибленный бок.

Лежи, тебе еще рано скакать! - произнес мужской голос. И Ясон почувствовал, как чья-то прохладная рука легла на лоб. Ясон ощупал пальцами ребра: на боку вздулся здоровенный синяк размером с небольшую тыквочку.

Славно же меня отделали! - пробормотал Ясон.

Не стоило вмешиваться! - тут же возразили. Теперь, когда круги перед глазами вспыхивали реже, Ясон обнаружил, что в помещении довольно светло; он разглядел жалостливое свежее личико, склонившееся над ним.

Где я? -оглядывая земляные стены, спросил Ясон.

И рассмеялся, услышав ответ: - В яме!

Ишь,- удивился Критий.- Он еще и веселится!

О прости, Критий! Просто мне последнее время везет на ямы! - не вдаваясь в подробности туманно пояснил Ясон.

Так ты знаешь мое имя? Прости, я не успел тебя рассмотреть, когда ты так внезапно свалился неведомо откуда!

-- Я слышал: так тебя называл рыжий разбойник! - объяснил ошибку Ясон.- Но ты не узнал бы меня, потому что мы никогда не встречались.

Ах, вот оно что! - протянул Критий, как показалось юноше, со скрытой досадой.

А в чем дело? - заинтересовался Ясон.

Критий вначале отмалчивался, но потом вмешался

младший, настояв посвятить незнакомца в тайну.

Ведь,- настаивал младший,- у тебя и у меня есть надежда. За что же мучаться неизвестностью юноше, что так храбро вступился, когда ты был бессилен ответить ударом на удар?

Критий помедлил, но, наконец, решился:

Видишь ли, юноша, шайка морских разбойников так запугала суда торговцев, что редко кто рискует выйти в море, не опасаясь нападений Неокла, того рыжего, которого ты так ловко свалил. И не одно, не несколько, а почти каждое судно обложил подлый Неокл, беглый раб, данью. Уж некоторые нарочно закупают товаров больше нужды, зная, что часть отберет разбойник.

И этот мерзавец так обнаглел, что ему лень даже стало выходить в море. А страх перед ним оказался так велик, что многие торговцы сами приводят сюда свои суда, чтобы отдать незаслуженное разбойнику! -- воскликнул младший.

Астурда! Помолчи! Разве я не учил тебя, что женщина должна молчать, когда говорят мужчины?

Ясон удивленно воззрился на подростка: вот бы никогда не догадался, что в мужском платье - женщина, вернее, девочка-подросток лет двенадцати-тринадцати.

Но она права! Это чуть ли не ритуалом стало: менять курс, чтобы рассчитаться с разбойником!

Но всякому терпению приходит конец! Я лишь был приманкой. Дело в том, что в этот залив ведет один путь. Попробуй добраться другой дорогой - и судно неминуемо напорется на подводные рифы. Я плыл медленно, чтобы Неокл смог меня заметить. Он высылает небольшое суденышко с опытным лоцманом. Потом тебя обирают. И то же суденышко проводит судно через лабиринт подводных камней.

Но вы в ловушке,- воскликнул Ясон.- В чем же суть вашего плана?

Критий прижал к себе Астурду, погладил девочку по коротко стриженным волосам.

Но в ловушке оказался и разбойник! Ты невнимательно слушал!

Но ты ничего и не сказал! - возразил Ясон.

Критий зачем-то взглянул на просветлевшее небо.

Звезды, словно устав, поблекли, а тьму сменили серые сумерки.

«Будет дождь!» - ни с того, ни с сего подумал Ясон.

Прости, юноша!-улыбнулся Критий.- Теперь, когда все равно поздно что-то исправить, я смогу сказать правду. Прости, но я привык не доверять случайным встречным. Ты мог бы оказаться лазутчиком Неокла, хотя и не думаю, что беглый раб способен до такого додуматься!

Да как ты смеешь?-вскричал Ясон, попытавшись подняться на ноги.

Но Критий лишь пожал плечами:

Ты молод, и мало знаешь, на что способна человеческая подлость, если ей хорошо заплатить!

Но в любом случае - поздно: сейчас мое судно, бесспорно, медленно, но неуклонно, опускается на дно моря!

И ты не скрываешь восторг по этому поводу? - Ясон решил, что ослышался.

Конечно! Ведь это огромное судно! Это самое большое судно и по эту, и по ту сторону моря! - подхватила Астурда.

Тем более жаль, что корабль погибнет!

Ах, юноша, ты снова не понял! Проход-то один, а я, когда разбойники захватили корабль, открыл потайной вентиль. И с каждым часом вода, потихоньку струясь, наполняла трюмы, пока, по расчетам, к рассвету судно не затонуло, закрыв единственный выход из бухты. Теперь морским разбойникам конец!

Ты - герой! -• восхитился Ясон.- Ты пожертвовал своим кораблем, чтобы защитить других!

Ну, откуда же у меня корабль? - отвечал Критий.- Да у самого правителя не хватит богатств, чтобы построить самому такой корабль. Собирали на постройку всём миром: все ограбленные и обиженные! Все, кому приходилось платить унизительную дань. Вдовы, с чьими мужьями Неокл поступил жестоко, и которые не вернулись к своим семьям, малыши бросали для сбора монетки, чтобы запомнить: что не по силам одному, с тем справятся вместе.

-• А почему ты так огорчился, узнав, что мы незнакомы? - пристал Ясон.- Я, ведь, вижу: ты снова рассказал полуправду.

Критий смутился, но девочка укоризненно покачала головой:

Отец! Рассвет уж близок, скоро встанет солнце - наши надежды не оправдались!

Оказалось, что народ, доверив Критию затопить корабль у входа в бухту, тут же решил, что зверя в логове надо добить. Иначе еще пуще станет лютовать Неокл на море, еще больше прольется крови и слез. Поэтому решили по суше направить отряд воинов-добровольцев, чтобы застать Неокла врасплох.

Но, когда мы отплывали с отцом, дело не продвинулось дальше планов и восторженных криков! - презрительно покривилась Астурда!

Но, может быть...- начал Критий.

Нет! - девочка прислушалась. Подняла указательный палец, призывая к тишине:

Слышите крики? Разбойники уже, видно, поняли, в какую переделку попали.

Да, теперь надо готовиться достойно принять смерть! - выпрямился Критий.

Над ямой склонилась всклокоченная голова разбойника.

Эй, вы еще живы? Тогда ты, юноша, давай наверх! И к ногам Ясона упала веревочная лестница.

Ничего не оставалось, как подчиниться.

-• Тяни время! -шепнул на прощание Критий.- Вдруг горожане все же решатся!

Ага! Как же! - хмыкнула Астурда.

Ясон, поднимаясь, слышал, как отец закатил дочери звонкую оплеуху. Астурда взвизгнула, но тут же замолчала.

Ясон, добравшись до края ямы, высунулся и огляделся. Прямо над его головой возвышалась фигура Неокла.

Вылезай, поговорим! - кивнул разбойник довольно миролюбиво.

Ясон в сопровождении двух разбойников следовал за рыжим рабом.

- Ну, здесь нас не подслушает глупый и упрямый Критий.

А чего он не должен слышать? - Ясон помнил, что его Критий просил протянуть время, хоть и не верил, что кто-то придет их спасать.

Ты юн,- продолжал рыжий, не отвечая на вопрос.- Ты, я верю, чист душой и помыслами. Иначе, с какой стати ты бы вступился за этого негодника Крития?

А грабить людей - благородно?

Но, ведь, мне и моим людям тоже жить как-то надо!

Правильно! - с издевкой усмехнулся Ясон.- Тебе жить надо, мне жить надо, другому, третьему - так давайте все грабить!

Во-первых, у всех не получится: смелость в этом деле нужна! - невозмутимо ответствовал Неокл.- А насчет тебя - я хоть сейчас приму тебя в шайку!

Великая честь! - хмыкнул Ясон, еле сдерживаясь: не хватало еще, чтобы он стал морским пиратом!

Но, скажи,- вкрадчиво выпытывал Неокл,- на судне вместе с Критием и его отродьем тебя не было. Кто же ты, откуда взялся?

Пришел!

Вот я и спрашиваю: как пришел?

Ногами! - отрезал Ясон.

Ты издеваешься? -рыжий раб картинно обвел рукой окружающие побережье горы.- Тут разве что горному орлу перелететь, а у человека - откуда крылья? Ты знаешь тайную тропу через горы, да? Скажи, юноша - я никакой награды не пожалею за услугу!

Неокл, привыкший повелевать своей шайкой, тоже внутренне кипел. Голову бы оторвать щенку, а приходится лебезить и заискивать перед молокососом.

Неокл знал то, чего не знал Критий и знать не могли горожане. Тут, на побережье, у разбойников не было ни длительного запаса пищи, ни пресной воды. Кто же, скажите, станет грабить съестное, если каждое судно гружено ценными камнями и золотыми слитками. Не найдись способ в течение трех-четырех дней выбраться из бухты, шайка, и так удерживающаяся на страхе перед грозными кулаками Неокла, взбунтуется. И только дракой не обойтись. Озверевшие от частой крови разбойники, не раздумывая, на куски разорвут атамана, увидев, что им грозит смерть от голода и жажды среди неприступных гор.

Поднять же затонувший корабль, который так ловко потопил Критий, нечего было надеяться. Поэтому Неокл, скрипнув зубами, еще ласковее обратился к насмешливо помалкивающему Ясону.

Итак, начнем сначала! - осклабился Неокл.- Что ты делал в этих горах, пока не увидел судно Крития?

Сидел на скале! - честно отвечал Ясон.

Хорошо! - с шумом втянул в себя воздух разбойник.- А до того, как сидел на скале?

Ходил! - беззаботно улыбнулся Ясон.

Вот я и хочу знать, как ты ходил. Ты сможешь мне показать?

«Пожалуй,- подумал Ясон,- он принимает меня за дурачка. Ну, конечно, какой разбойник поверит, что человек кинется на десяток вооруженных бандитов, как бросился я! Если, конечно, он не сумасшедший!»

Рассказывать правду о подземном городке гномов, хоть там вряд ли осталось что-то, кроме чернеющих головешек, Ясон не стал бы и под страхом пытки. Но и молчать: попусту злить разбойников. Поэтому Ясон лукаво наклонил голову к плечу, и, приманив Неокла жестом, чтобы тот подошел поближе, зашептал:

Я, конечно, смогу провести тебя через горы! Но - тебя одного! Иначе боги разгневаются на меня - эго ведь их тропа!

Как это? -• оторопел рыжий.

-- Идем,-- поманил Ясон.- Покажу!

И он двинулся к той тропе, рядом с которой пролегала бездонная пропасть.

Видишь,- показал Ясон на бурлящий внизу теснины поток. Острые камни торчали из воды кровожадными клыками.- Это и есть дорога через горы: сиганешь головой вниз - и тут же окажешься по ту сторону от любых забот, о, разбойничья твоя рожа! - расхохотался Ясон, видя искреннее недоумение на лице Неокла.- Что ж ты, попробуй! - и Ясон чуть подтолкнул атамана. Тот едва успел ухватиться за чахлый куст, неведомо как выросший среди камней.

А, так ты смеяться надо мной?! - взревел атаман, потрясая кулаками и подступая к хохочущему Ясону.

И не только я! Обернись,- резко оборвал смех Ясон. Неокл невольно оглянулся.

Ах, ты! -ругнулся Неокл.

На камне, почти на уровне глаз, на скале сидела и пялилась лупатыми глазами голубая бесхвостая ящерка. Неокл развернулся, готовый стереть мальчишку в порошок, и оторопел. На том месте, где секунду назад, посмеиваясь, стоял наглец, никого не было.

Неокл не поверил сначала: тропинка, спускавшаяся к лагерю разбойников, была пуста и блестела на солнце каменными уступами. Неокл заглянул в пропасть, как будто мальчишка мог очутиться там, в ревущем потоке.

Демон!- побелел разбойник, торопливо спускаясь вниз.

Ясон, раздвинув кусты, смотрел рыжему в спину, пока тот не скрылся. Ясон попятился: ветви кустарника сошлись непроходимой стеной.

Посмеиваясь, Ясон прислушивался к крикам разбойников внизу: буйные сотоварищи Неокла не хотели верить, что парень живым вознесся на Олимп.

Или в Тартар! Или в Тартар!-надрывался Неокл.- Куда бы еще мог деваться дерзкий?

Неправда! Ты нарочно спрятал проводника!

Ты решил уйти, а нас бросить: одного вывести проще, чем всех!

И разбойники окружали атамана полукольцом. Дело приняло скверный оборот, когда один из разбойников воскликнул:

В жертву его Посейдону!

Но светлый Олимп не примет человеческого жертвоприношения!- в ужасе отступили его сотоварищи.

Неокл - не человек! - вызывающе отвечал тот.

Но он и не бык или упитанный барашек?!

Неокл - раб: а это не животное и не человек. Так, что-то среднее!

В жертву раба! В жертву! - заорали мореходы, набрасывая на Неокла веревки. Тот отчаянно, зубами и тычками рвался из пут. Но не под силу одному связанное десятком: будь то узел веревки, клевета или осуждение.

Приготовления заняли не более пяти минут. Прикатили валуны, бросили жертву на камни. Прижали голову Неокла к холодному граниту.

Небо, лазурно-голубое, нахмурилось. Скалы, оберегающие бухту, расступились, пропуская с моря ветра. Волны посерели. Ясон видел с верхней площадки расселины, как угасли золотые блестки, игравшие по воде. Но разбойники, казалось, не замечали происходящего.

Сверкнул клинок и - не опустился. Сдавленный крик, вырвавшийся, было, из груди Неокла, перешел в булькающий смех и всхлипывания.

Вы! - приподнял Неокл голову.- Вы, свободнорожденные трусы! Вы только сейчас, когда смерть наступает на пятки, вспомнили, что я для вас - беглый раб! Вы молчали об этом, когда делили награбленное! Вам дела не было до того, кто и что я, когда удачной была добыча!

Разбойники заворчали. Один, помладше, черноглазый и светловолосый, одетый богаче, нежели другие, выступил вперед.

Братья! - молвил юноша.- Разве он не прав? Вместе разделяли радости - пусть же вместе примем невзгоды, раз так порешили боги!

Посейдон примет и других в жертву: там, в яме, сидят двое! Они отлично подойдут!

Разбойники, люди по натуре и занятиям скорые на решения, одобрительно зашумели.

Он правду говорит! - роптали осторожные.

Принесем в жертву пленников!

А Неокла обезглавить мы всегда успеем! - порешили сомневающиеся.

Двинулись к яме, оставив Неокла на всякий случай связанным. Разбойники, оставленные сторожить пленников, несмотря на запрет, отлучились.

Вот что бывает, стоит на пять минут остаться без твердой руки! - вознегодовали разбойники, не докликавшись стражей.

Разбойники, толпясь, заглянули в яму и не поверили. Поорали.

Ответа не было.

Демоны! - в ужасе дернулась толпа: яма была пуста. Пленники исчезли. Лишь несчастная серенькая мышь суетилась на дне ямы.

Ясон же, устроив в пещерке Крития и его дочь, думал над дальнейшими действиями. Как произошло, что пленники получили нежданную свободу?

Заметив, что стражи у ямы, пошептавшись, отправились, таясь, к побережью: видимо, не хотели пропустить редкое зрелище,- Ясон подкрался к яме с другой стороны. Сбросить пленникам веревочную лестницу было делом одной минуты. Куда сложней оказалось убедить Крития, что Ясон - не подлый лазутчик и не предатель, а лишь случайность дала юноше возможность ускользнуть.

Нет! - Критий скалой сидел в яме.- Быть того не может, чтобы разбойники были столь беспечны и легкодумны!

Но, Критий, какой мне резон обманывать тебя!

А мы не знаем! - пискнула Астурда.- Может, у тебя тайные намерения? А честный человек негодяя не поймет!

Но что вы теряете, доверившись мне? - продолжал убеждать Ясон.

Я никогда не приму помощь от бесчестного человека! - упорствовал мореход.- Вот послушай, как попался наивный юноша в лапы презренного слуги.

Был у великого царя единственный сын. Всем хорош был юноша: умен, красив, бесстрашен. Но простоват. А больше всего любил царский сын охоту и лошадей. Ранним утром: горы, леса, сады, люди и животные еще спали,-- неслась на бешеных скакунах царская охота!

И вот как-то раз, когда юноша вновь собрался на охоту, прислужник, полный злобных замыслов, предложил, чтобы они отправились только вдвоем.

О, мой властелин и повелитель,- молвил слуга, пряча лукавство в уголках губ.- Мне привиделся сон, что в той чащобе, куда нет доступа солнцу, водится гигантский лев. Огромен он, как скала, а могуч, как столетний дуб. Клыки у льва - в человеческую руку, а шкура блестящая и прекрасного, редко встречающегося оттенка. Вот бы вам такую на ложе в опочивальню! Но, пожалуй, то бесполезный лепет, ибо поразит его, как мне привиделось, лишь герой, который не побоится отправиться на охоту в одиночку.

Что же, негодный раб! -- возмутился юноша.- Ты считаешь меня трусом? Да я прикажу вырвать твой язык из поганой глотки за такие слова!

И простак тут же стал собираться. На рассвете, никому не сказав, а взяв с собой лишь презренного плута, чтобы было кому указывать дорогу, наследник царства отправился в непроходимую чащу...

Послушай, Критий! - взмолился Ясон.- Это, бесспорно, история, достойная того, чтобы ее выслушали, но не мог бы ты сделать это в другое время? Я слышу шум на берегу - разбойники с минуты на минуту будут здесь!

Так беги! -обиделся Критий, который гордился тем, что листва замирала, заслушиваясь его историйками и поучительными рассказами.

Астурда была благоразумнее отца:

Отец! - воскликнула наглая девчонка.- Даже если этот мальчик - предатель, то, выбравшись, ты ведь сможешь его убить!

Ясон в досаде покривился: вот и делай после, этого людям добро!

Ну, как хочешь! - не выдержал Ясон.- Посмотрим, мореход, много ли даст тебе твое упрямство!

В конце концов, я и в самом деле смогу расправиться с ним,-- пробормотал мореход сквозь зубы и, как обезьяна, начал карабкаться по лестнице, подгоняемый сзади энергичными ругательствами девочки.

Туда! - Ясон указал неприметную тропку, ведущую к голой вершине, покрытой снегом.

Да нам никогда не добраться до эдакой высотищи! - засомневался Критий.

Ясон в который раз подивился странным причудам людей: болтать вместо того, чтобы попробовать? Среди кентавров мало было таких разговорчивых.

Да кто тебе сказал, Критий, что надо лезть на вершину?!

Тогда я не понимаю, зачем мы с Астурдой вообще покинули яму? Разбойникам так же легко будет держать нас на скале, как и в земляном колодце.

Да кто ж тебя просит понимать?!--разъярился Ясон.- С тебя вполне достаточно, если ты будешь пошевеливаться !

И, уже не оборачиваясь, заспешил наверх. Ясон и его спутники остановились, достигнув небольшой площадки, выступающей из скалы. Отсюда, как на ладони, виднелось побережье.

Ясон рассмотрел происходящее и воскликнул:

Да они, никак, решили атамана обезглавить?!

И поделом! - отозвался Критий: его беспокоило, что раз с горы так хорошо виден берег с суетящимися около жертвенного камня разбойниками, то и разбойники, оглянувшись, могут увидеть их.

Эй, идите сюда! - вдруг позвала Астурда.

Мужчины бросились на голос. Девочка, как птичка

из гнезда, выглядывала из какой-то дыры в скале. Позвала:

Идите же! Тут так необычно!

Ясон протиснулся первым. Следом попытался влезть Критий, подстегиваемый опасностью; был мореход простой, рассудительный человек, прожил жизнь без особых приключений и соблазнов. И, как любой нормальный житель Греции, не мог поверить, что такие события: и разбойники, и гибель судна, и их с Астурдой плен, и этот юноша, взявшийся так и непонятно откуда - все это лишь цепочка судьбы.

Все происходящее казалось мореходу необычным, а значит, пугающим. Люди ведь, как правило, боятся того, чего не в силах понять и принять. Хотя следовало бы побаиваться как раз вещей, хорошо знакомых: ты ведь уже знаешь, что грозит тебе неприятностями, а все надеешься на чудо. Надо бы наоборот: чудо может случиться, а, может, и нет, лишь с вещами неведомыми.

Поэтому Критий принял подарок рока, эту потайную лазейку, как новое доказательство того, что юноша связан с силами таинственными и потусторонними.

«Лезть или не лезть?! - колебался Критий, размышляя, не ведет ли эта дыра прямиком в царство мертвых. Но голосок Астурды, весело звенящий внутри, придал Критию бодрости: в норе не оказалось ничего, кроме черного валуна в центре. Критий уселся на камне, ожидая дальнейших распоряжений судьбы: просто так столь удивительные события с человеком случаться не могут!

Астурда, впервые оказавшись в настоящей пещере, визжала от восторга, ощупывая каждый сантиметр скалы. Как все дети, Астурда была уверена, что в горе запрятан клад. Или, по меньшей мере, хоть маленькая золотая монетка.

Сидите тут,- распорядился Ясон.

А сам полез наружу: ему не терпелось узнать, не зарезали ли разбойники и впрямь атамана. В человеческие жертвоприношения, их пользу Ясон не верил, но кто знает, что придумают обозленные ворохом неудач разбойники.

Критий обреченно остался ждать. Астурда, с огорчением убедившись, что ни мелкой денежки нора не таит, присела рядом с отцом, положив ему голову на колени.

Отец,- попросил ребенок,- расскажи же, чем окончилась история с сыном царя! Я, по-моему, никогда ее не слышала!

Критий самодовольно улыбнулся: он не стал признаваться, что историю придумал сам, но ему было приятно, что кто-то рад его слушать.

- Хорошо, расскажу, но дай слово, что, если мы выберемся отсюда, ты никому не проболтаешься, что нам помог чужак!

Почему? - поразилась Астурда.

Потому что Ясон - случайный знакомец. И, узнай жители о чужом благородстве, они нам не простят собственной подлости и трусости. А нам с ними жить да жить!

Не очень понятно, отец! - нахмурилась Астурда.- Ясно ведь, что юноша - не лазутчик разбойников, иначе нас бы схватили сразу, как только он выложил разбойникам правду о нарочно потопленном судне. Так почему нам стыдиться его помощи?

Ты мала и неразумна! - с досадой ответствовал Критий.- И плохо знаешь людей: мы любим в людях то добро, которое им сделали, и ненавидим то зло, которое им причинили! А юноша, спасший незнакомых ему людей,- это укор всем, не пришедшим нам на помощь!

Теперь поняла!-отвечала Астурда.- Но тогда и мерзкий же это мир!

И я так полагаю! - проскрипело нечто. Критий от неожиданности подскочил: ему показалось, заговорил камень, на котором он устроился.

Сиди-сиди! - добродушно скрипел, без сомнения, черный валун.- Мне не тяжело: я ведь не испытываю ни тяжести, ни холода, ни тепла. Скучно!

Ты кто? - оторопел Критий: теперь-то он не сомневался, что черные силы вмешались в его судьбу.- Демон?

И дались же вам демоны! - досадливо отозвался валун.- Наблюдатель я, понятно?

Единственное, что было понятно Критию, что кто-то: либо он сам, либо этот безумный мир спятил! Голова шла кругом и без говорящих булыжников, а черный валун продолжал, как ни в чем не бывало:

- Вообще-то нам, наблюдателям, запрещено разговаривать с людьми. Но хотелось бы мне знать, как об этом узнают.- И добавил подозрительно: - Ты ведь не скажешь?

Критий был лишь способен смотреть, приоткрыв рот.

Но, с другой стороны, с тобой девчонка.- Валун помолчал.- А они такие болтливые!

- Сам - болтун! - огрызнулась Астурда.

На нее говорящий камень особого впечатления не произвел: в сказках отца водились чудеса и получше. Был бы хоть этот болтунишка красивым, а так - просто ноздреватый, покрытый кремнем, выщербленный булыжник.

Валун на дерзкую девчушку не отреагировал, снова пытая побелевшего Крития:

Ну, что ты? Язык присох к небу? Ты же собирался что-то рассказать - вот и давай!

Критий, словно завороженный, опустился на камень, но тут же, словно его обварили, вскочил.

Нет, это мне не кажется? Он и в самом деле разговаривает? - обернулся Критий к дочери.-- Ну-ка, повтори, что этот... это... ну, вот ты что слышала!

Астурда дернула плечиком:

Буду я тут повторять всякие глупости! А сказку все ж расскажи: ты обещал!

Критий обреченно вздохнул: снаружи - разбойники, в норе - валуны, любящие сказки. Критий был разумным человеком и выбрал камень.

Ну, слушайте! - начал Критий.- И вот достигли царский наследник и его слуга леса...

Э, я так не хочу!-тут же живо заскрежетал камень.- Давай-ка по порядку, и тогда в конце мы будем знать больше, чем вначале!

Ишь,- поджала губы Астурда.- Нахватался умных мыслей и выдает за свои! А отец мой - и сказка моя! Вот и не вмешивайся!

Подумаешь! - обиженно хрюкнул валун, но больше не перебивал.

А история становилась все таинственней. Слушателям даже показалось, они слышат рык дикого льва там, в чаще леса, куда гордыня и тщеславие занесли царевича.

...Лес был дремуч и насуплен. Странные деревья, переплетаясь стволами, вставали непроходимой стеной. Колючие кустарники тянули изломанные ветви, норовя хлестнуть охотника по глазам. От низин и болот поднимались ядовитые испарения и сизой дымкой устилали землю. Таинственный шорох, то тут, то там, преследовал охотника и его слугу.

Послушай, раб! - усталый царевич опустился на мох.- Ты говорил, что меня ждет увлекательное приключение, а на самом деле мы - заблудились! Молчи! - оборвал юноша открывшего, было, рот, слугу.- Думаешь, я не вижу, как ты ставишь на стволах зарубки - а через несколько времени мы натыкаемся на эти свежие отметины вновь! И теперь скажи, негодяй: как ты собираешься выпутывать меня из этой истории?

Так велика была уверенность царского сына во власти над подневольными, что и после долгих блуждений, и отчаявшись, юноша не мог поверить, что слуга нарочно завел его в лесные дебри.

Слуга захохотал, оскалив крепкие зубы:

О, ненавистный! Да с чего ты решил, что я выведу тебя отсюда?! Смотри! -вдруг слуга указал на нечто, что, по-видимому, находилось у царевича за спиной. Юноша резко обернулся. И в ту же секунду веревка, скрученная, как аркан для животных, обвилась вокруг тела. Царевич вознегодовал:

Да тебя живым скормят муравьям! Как ты смеешь?..

Смею! - презрительно ухмыльнулся раб.- Как ты смел хлестать меня бичом, когда у тебя дурное настроение или заставлял меня грызть объедки, принуждая за кость драться с твоей собакой; а ты хохотал, глядя, как тебе в развлечение мы рвем друг друга! За все пришло время платить!

Но тебя казнят!

Я сотни раз умер! - холодно отвечал раб и, более не сказав ни слова, повернулся и скрылся совсем в другом направлении, чем запомнил путь через лес царский сын.

Тут только до юноши дошло, что никто не знает, когда и куда он отправился. Бывало, царевич неделю, а то и две отсутствовал во дворце, охотясь далеко от дома. Даже если начнут царевича искать, то как они сумеют пробраться через эти дебри: никто не поверит, что человек добровольно мог сунуться сюда.

И если меня не сожрут дикие звери, то умереть мне от голода и жажды! - скорбно поник головой юноша, досадуя, что не прибил подлого прислужника еще на прошлой неделе.

Так прошел день. И если смерть должна была прийти этой ночью, то царский сын приготовился.

Руки, прикрученные к телу, занемели. Бок был мокрый от болотной воды, которая к ночи начала подниматься. Юноша попытался подползти к дереву, чтобы сидеть, оперевшись: не достойно будущего правителя принять смерть лежа. Царевич дожидался б посланницу Аида и стоя, но ведь неизвестно, как долго придется ждать.

Шел час за часом. Царевичу уж прискучило ожидание и, несмотря на неудобное положение и мучившую жажду, он задремал.

Проснулся от неясного присутствия кого-то рядом. Открыл глаза, но только для того, чтобы зажмуриться вновь: столь необычно было видение. Ласковая рука тихонько коснулась лба юноши. Серебристый голос позвал:

Очнись, царевич! Сколько можно спать? И разве можно спать в такую прекрасную ночь?

Юноша, все еще недоумевая, уж не проказы ли это сна, послушался совета.

Непроходимой чащобы и болота как не бывало. Руки юноши были свободны от пут, а во всем теле он чувствовал легкость, словно утратил часть веса.

Перед ним, разливая сияние, пышной травой колыхалась поляна, причудливо освещенная нежно-голубым свечением.

А рядом по-прежнему стояла привидевшаяся незнакомка. Роскошные густые волосы служили девушке единственным украшением и лишь черная ленточка в волосах насторожила.

Ты не смерть? -забеспокоился юноша.

О, нет! Я смерть ненавижу! - отвечала красавица. И вдруг ее прекрасное личико искривилось в неприятной гримасе, девушка всхлипнула и вдруг залилась слезами. Юноша не мог оставаться равнодушным к горю такой чаровницы и ласково взял незнакомку за руку.

Я сам - жертва своего легкомыслия, но, может, тебе я сумею помочь?

Девушка взглянула с благодарностью.

О, если бы ты осмелился...- и замолчала.

«Да что они - сговорились считать меня трусом?» - подумал царевич, но вслух лишь благоразумно молвил:

Готов телом и душой служить тебе!

О, нет, мне нужна простая услуга, но здесь, в лесу вряд ли кто мне поможет.

Скорей расскажи, в чем причина твоих слез? - юноша готов был добавить, что до утра готов успокаивать красотку, поцелуями осушив каждую пролитую слезинку.

Мой отец...- печально вздохнула девушка.

И поведала царевичу, что она дочь лесника. Жили они в чаще вдвоем, потому что после смерти матери ни одна женщина не захотела войти в дом лесника хозяйкой.

Твой отец рубил лес? - удивился юноша: ему-то показалось, что не только топор, а и нож ни разу не срезал в этих дебрях и маленькой веточки.

Нет, мой отец оберегал лес от людей. Он служил самой Артемиде, богине охоты, которая не спустила бы, если бы отец вдруг задумал губить деревья! - пояснила туманно красавица.

Так что же случилось? - нетерпеливо воскликнул царевич.

Все было хорошо, но мой отец заболел и при смерти. А я совсем одна в хижине: мне страшно, что отец умрет в одиночестве. Но еще страшнее, что он умрет у меня на глазах! - и красавица вновь зарыдала.

Царевич, смекнув, что он почти вернулся во дворец, и тут же придумав казнь коварному слуге, с воодушевлением молвил:

Да я с удовольствием проведу эту ночь рядом с тобой под одной кровлей с твоим отцом. Если боги решат, то он выздоровеет. Если же нет, то я буду тебе опорой, что бы не случилось!

И он последовал за дочерью лесника, которая легко ориентировалась в голубоватом свечении. И через несколько минут юноша и чаровница оказались у высокой башни, темной и без единого окошка.

Так это и есть хижина твоего отца? - поразился юноша.

Да,- отвечала девушка, со страхом глядя на отпертую дверь, из которой явственно потянуло смолой.

Башня мрачно и насмешливо возвышалась черными заостренными куполами. Где-то вверху неистовствовал ветер.

«Ничего удивительного, что девушка боится!» - пробормотал царевич: ему и самому было жутковато ступить на осклизлые ступени. Из-под ног брызнули гусеницы. Юноша чуть не поскользнулся на их мерзких тельцах.

Не бойся! - сзади остановила попятившегося царевича девушка.- Это всего лишь наши слуги!

Вам служат гусеницы и черви?!-оторопел юноша.

И лесные гадюки, и лани, и зайцы... В таком доме всегда полно работы!

Да кто же ты?-смятенно глянул на девушку царевич.

Тише! - приложила она палец к устам.- Я слышу: меня зовет отец!

Царевич мог голову прозакладывать, что в ночи не раздалось ни звука. А девушка продолжала:

Войди же и посмотри, в каком состоянии его тело И дух.

Юноша послушался, хоть дурные предчувствия шуршали над его головой, нашептывая на ухо: «Не ходи!»

Но как отказать, если на тебя смотрят с такой надеждой прекрасные и умоляющие глаза женщины?

Сразу за кованной железом дверью начинался широкий и длинный коридор, устланный бесконечным ковром. Свет, едва различимый, шел словно от самого воздуха или то светились пылинки в лунном луче? Царевич хотел, обернувшись, спросить, где искать лесника, но вместо дверного проема перед ним была глухая стена.

О, боги! - побелевшими губами воскликнул юноша. Он бросился к стене, заколотил кулаками. Он кричал и бесновался: царевич и сам не мог понять, из чего зародился охвативший его ужас. Сердце отчаянно бухало в ребра, словно норовя покинуть тело. Холодный пот заливал лоб и глаза. Язык, ставший вмиг шершавым и сухим, царапал небо. Ноги дрожали противной мелкой дрожью.

- Да что это я? - попробовал успокоить себя юноша.- Пристало ли герою пугаться темноты и заброшенных башен?

Но звук голоса, подхваченный эхом, еще больше раскалил нервы: юноша готов был выть, как обезумевшая рабыня, которую оторвали от ее дитяти.

Внезапно коридор наполнился шорохом и шуршанием. Ковер, лежавший все время неподвижно, вдруг зашевелился серым потоком, заколыхался в сторону царевича.

Мыши! - воскликнул юноша.

Но все же зрелище привычных грызунов его несколько успокоило. То и в самом деле были мелкие серенькие грызуны с непропорционально длинными хвостами. Грызуны двигались лавиной, и уже самые первые смельчаки пищали и царапались у самых ног.

Царевич отшвырнул одну из наглых тварей, которая, помогая себе коготками, попыталась вскарабкаться по ноге юноши. Тут же десяток товарок последовали ее примеру. Царевич заметался: только теперь весь ужас открылся перед ним. Маленькие существа, каждое по одиночке - забава для двухмесячного котенка. Но такая острозубая орда сожрет и слона!

Царевич, правда, не слышал, чтобы мыши нападали на людей, но времени разузнать привычки мышей поподробнее у него не оставалось: мыши, стекаясь из невидимых коридоров и покоев, громоздились друг на дружку, топча товарок. Но тут же подоспели новые полчища - и мышиная гора вокруг юноши уже доросла до колен, копошась и попискивая. Царевич рванулся к ближайшей двери, чувствуя на себе острые укусы: частые и болезненные, которые, впрочем, не причиняли особого вреда. Наглая мышь, одна из авангарда нападавших, цапнула в щеку - царевич отшвырнул тварь, чувствуя, как по лицу заструилась кровь. Мыши, словно учуяв, что жертва может удрать, набросились с удвоенной ретивостью. Дверь не поддавалась. Юноша снова и снова наваливался на дверь, пока вдруг внезапный скрип не открыл его ошибку: вопреки правилам, дверь открывалась на себя. Юноша вскочил в образовавшуюся щель, захлопнул дверь за собой, унося на себе несколько самых приставучих грызунов, а остальных покинув бесноваться в коридоре. Царевич отряхнул мышей, которые тут же в испуге, оставшись в одиночестве, брызнули и тут же исчезли в невидимых щелях и дырах. Царевич огляделся.

Покой представлял собой полукруглую залу, в центре которой на возвышении кто-то сидел спиной к двери. Мужчина, судя по позе, был в глубокой задумчивости, и не обратил никакого внимания на то, что кто-то нарушил его покой.

Юноша приблизился, однако подойти ближе заопасался. Стоя в некотором отдалении от мужчины, робко спросил:

Прости, незнакомец! Но не скажешь ли ты мне, где безопасный выход отсюда?

Отсюда? -очнулся мужчина.- Отсюда еще никто не вышел живым!-отвечал, обернувшись к царевичу.

Юноше показалось, что глаза странного человека обжигают. Он попятился, тут же шум и возня за дверью стали различимей.

А тебя кто приманил сюда? - вдруг заинтересованно спросил незнакомец.

Приманил? - не понял царевич.- Да никто! Вначале я,- тут он не рискнул сознаться, что его предал негодный раб,- я заблудился в лесу. А потом дочь лесника попросила посидеть с ее отцом, который захворал, и девушка опасалась за его жизнь!

О, так ты еще совсем не знаешь жизни! - расхохотался мужчина.- Знай же: ты - в башне порока! И никто: ни лесники, ни их дочки не переступали порог этого места.

Но как же...- юноша запнулся.

Очень просто,- словно угадав его мысли, отвечал незнакомец.- Каждый человек, будь то новорожденный или глубокий старик, каждый - сосуд пороков. Но человеку не под силу передвигаться под тяжестью собственных грехов, и потому боги приказали отстроить эту башню. Тут,- незнакомец обвел жестом стены, указывая куда-то вдаль,- собраны лесть и тщеславие, гордость и жадность. Тут ждет своего срока предательство и злобно скалит окровавленные клыки убийство...

Не понимаю! - помотал головой царевич.- Как это предательство может ждать? Вот меня обманул собственный раб...- юноша замолк, поняв, что проговорился.

Да не стесняйся! - усмехнулся мужчина.- И ложь, которую ты принес с собой, найдет себе тут, в башне, уютный уголок. Впрочем, ты по-прежнему не понимаешь! - с досадой покривился мужчина и, вздохнув, предложил:

Хочешь воочию узреть человеческие пороки?

Как это? Ведь мы можем видеть лишь результаты того, на что способен подлый или презренный!

Ты заблуждаешься, как и все люди! - незнакомец поднялся.- И редко кому при жизни удается увидеть скопище собственных грехов: они ведь то проявляются в личной жизни, то прячутся в тайниках человеческой души. Но в башне собрано так много зла, что оно сумело воплотиться в реальную и зримую форму. Впрочем, хватит болтать: ты все равно не поймешь! Идем же!

Юноша заколебался, поглядывая на дверь.

Ах, это...- незнакомец махнул рукой - и дверь отворилась.

Царевич увидел по-прежнему серый ковер на гладком полу: ни одного грызуна, лишь несколько отгрызенных хвостиков, да те несколько мышек, которых царевич успел пришибить.

Тебе еще повезло! Представляю, в каком бы ты явился виде, если в предтечах тебе привиделись бы двойники! Представь, дюжины, сотни двойников, готовых разорвать тебе горло! -- мужчина мрачно расхохотался, запрокинув голову и сотрясаясь.

Юноша уже не раз пожалел, что не остался там, в лесу, где, хоть и было страшно, но не бродили сумасшедшие, предлагающие, словно паяца на базаре, посмотреть убийство.

Но отказаться царевич не посмел, послушно следуя за незнакомцем.

Прости,- лишь решился спросить,- как мне называть тебя?

А тебя? - глянул мужчина в ответ.

Горгием!-отвечал юноша.

Решено,- хмыкнул незнакомец.- На сегодняшнюю ночь я - Горгий! - И добавил туманно: - У Хранителя башни всегда в запасе некто, кто готов отдать ему свое имя!

Они шли недолго, хотя у царевича почему-то от усталости начинали дрожать ноги.

Наконец, не выдержав, он взмолился:

Сколько еще осталось пути? Этим коридорам не видно конца!

Ровно столько, сколько ты решишь! - осклабился Хранитель.

И тут же коридоры, распрямившись, вытянулись квадратным помещением. В помещении стоял резкий запах диких зверей. Свет, почти неприметный в начале, усилился, и царевич рассмотрел, откуда идет неприятный запах. Весь зал был заставлен клетками с прочными, толстыми решетками.

Проводник остановился у первой. Просунул между прутьями лезвие меча, который появился в руке, словно материализовавшись из воздуха. Тут же из глубины клетки рванулось нечто бесформенно розовое, похожее на студень и изменчивость облака. Это нечто вперевалку, колыхаясь и трясясь, приблизилось, влипнув в решетку: на грязно-розовой шкуре остались следы прутьев. Из массы тут же выросли две крохотные ручки с непропорционально длинными пальцами, и ухватились за лезвие. Тут же из порезов брызнула жидкость, похожая на кровь, но более темная. Существо заерзало, подскакивая, но лезвие не выпускало.

Вся студенистая масса колыхалась, меняла форму - неизменными оставались две цепких руки.

Глупость! -обернулся Хранитель к Горгию.- Если не отнять меч, она так и будет топтаться до скончания века!

Ему... больно! - осторожно спросил царевич, видя как гримасничает и растекается розовое существо.

Сейчас проверим! - невозмутимо ответствовал Хранитель.

Внезапным движением он рассек воздух, лезвие сверкнуло: существо распалось на две половинки, каждая из которых тут же потянулась к блестящему мечу.

Видишь, существо настолько глупо, что никак не поймет: дураков можно обманывать до бесконечности - глупости не впрок любые уроки.

Однако, глянь сюда!-указал Хранитель на огромнейшую клетку, отличавшуюся от других тем, что прутья были позолочены, причем, только изнутри.

Царевич присмотрелся: вначале ему показалось, что клетка пуста. Но потом различил на полу маленькое серое существо, нечто, смутно похожее на хомяка: надутые щеки и выпирающий животик.

Царевич просунул к пушистому шарику пальцы - и тут же отдернул. Серенький хомячок оставил на коже ровную подковку зубов.

Ну, ты даешь!-рассмеялся Хранитель.- Совать руку к тщеславию - до этого и я бы не додумался!

Но он показался совсем безобидным!-оправдывался юноша, посасывая кровь из ранки. Кожу саднило.

У тщеславия нет размеров! - отрезал Хранитель.

И, словно услыхав, хомячок начал пухнуть и разрастаться на глазах Стремительно увеличивалась голова, разрастался живот, и тут царевич увидел, что у существа нет глаз там, где бы они должны были бы находиться: мордочка была украшена лишь выпирающими клыками, которые все увеличивались, а пара злых глаз расползалась по брюху животного. Царевич вначале не поверил сам себе, но вскоре убедился, что показавшееся кошмаром - правда. Глаза тщеславия ни секунды не сидели на месте, снуя по телу, которое, между тем, заполнило всю клетку.

Однако по-прежнему казалось: это лишь бычий пузырь, надутый воздухом. Существо раздалось в размерах, но теперь его кожа превратилась в натянутую пленку, до такой степени истончившуюся, что внутри виднелись какие-то копошащиеся твари, похожие на муравьев с крыльями.

Что это?! - насекомые вдруг накинулись изнутри на тщеславие, прогрызая в коже дырки и выбираясь наружу.

•- Тщеславие, непомерно раздувшись, пожирает само себя! - Хранитель щелчком отправил обратно в клетку одну из выбравшихся наружу тварей с крыльями.- Разве ты сам не замечал, сколь ревниво относятся гордецы к любому замечанию? Стоит лишь намекнуть, что не так тщеславный индюк и хорош, как он замыкается в себе, перестает здороваться, презрительно кривится при случайной встрече - гордыня сжирает его!

Однако!-сглотнул Горгий.--Эти маленькие демоны, пожалуй, не оставят от родителя ни крошки.

О, нет! Это не в этой клетке! -отвечал Хранитель.- Вот полюбуйся жадностью, эта-то точно плохо кончит!

Они стояли перед клеткой, в которой с мириадами ручек само с собой дралось диковинное существо. И при этом орало на два голоса:

Это мой нос!

Нет, мой!

Убирайся с моей половины пола!

Это тебе время отправляться в Тартар!

Сейчас я тебя...

А я тебя!

И существо с новой энергией принялось рвать собственное тело, выдирая клочья шерсти и плоти.

Хранитель приоткрыл дверцу клетки, пинками принуждая жадность умерить аппетит.

Потом, словно дровосек, принялся обрубать множество торчащих из лохматого тела ручек.

Что ты делаешь? --поразился Горгий.

Хранитель отрубил последнюю пару и выбрался из

клетки, молвив:

За жадностью только попробуй не догляди: сама себе себя не жалеет!

Как это? - удивился царевич, наблюдая, как тело пытается брюхом разгрести отрубленные руки на две части.

Хранитель молча усмехнулся. Прошел в глубь помещения, позвав царевича:

А вот поистине прекрасный порок: сластолюбие!

Царевич, плутая в лабиринте клеток, двинулся на

голос. За прутьями решетки скалились, ухмылялись, тянули жадные лапы омерзительные монстры, от которых содрогалась душа, и тело пробивало мелким страхом. Тут были двухглавая ложь и алчное воровство, надменное властолюбие и раболепно извивающая хвост лесть, и еще множество уродцев и монстров.

Юношу охватило омерзение при виде такого скопища чудовищных пороков, и он воскликнул:

Но зачем же ты, Горгий, прячешь их от людей? Вынеси клетки на свет, покажи людям - и люди, содрогнувшись от мерзости этих чудищ, навсегда забудут по-

Хранитель злобно оскалился:

Глупец! То, что ты видишь, лишь малая часть того, что живет меж людей. И ты заблуждаешься, думая, что люди лишь от того порочны, что не знают своих грехов. О, человек много хранит в душе такого, по сравнению с чем мой зверинец - лишь забава!

Но мне-то ты показал! - отвечал царевич.- И я теперь никогда не смогу, вспоминая эти чудовища, быть ни жадным, ни жестоким, ни тщеславным!

Внезапно перед глазами царевича мелькнула тень. Юноша машинально взмахнул рукой, пальцы смахнули что-то маленькое и легкое. Юноша сделал шаг к Хранителю, но его тут же остановил голос:

Оглянись, несчастный!

Юноша, не понимая, обернулся.

На полу, трепыхая крылышками, дергалась в агонии ночная бабочка. Пыльца осыпалась с крыльев, лапки, переломанные, бессильно пытались поднять отяжелевшее тельце.

Вот видишь,- холодно бросил Хранитель.--Ты только что совершил убийство, нарушил клятву, в своей человеческой гордыне не приметил малое! И все это за время, достаточное лишь для того, чтобы хлопнуть ресницами красотке!

Но я не хотел!

А я разве говорю, что человек порочен нарочно? Нет, все мы приходим в этот мир творить добро, любить и быть любимыми. А походя ломаем чужие судьбы и жизни, вот как этому мотыльку!

И выхода нет? - в отчаянии юноша попытался поднять насекомое, но лишь еще больше обтрепались легкие прозрачные крылышки.- Я буду ходить по свету, я буду просить людей опомниться!

С чего бы вдруг? - мрачно глянул Хранитель.- И почему ты вообще думаешь, что сможешь выбраться отсюда?

А разве ты не выведешь меня?

А разве я тебя для того сюда привел? -вдруг из темноты отделилась фигура.

И царевич увидел своего слугу.

Ах, вот ты и попался мерзавец! - вскричал юноша, тотчас позабыв благие намерения, страх за свое будущее и даже присутствие Хранителя, так велика была его ярость на подлого раба.

Но сколько Горгий не кидался, сколько не хватал руками воздух, слуга стоял, все так же спокойно скрестив на груди руки, и бесстрашно взирал на беснующегося господина.

Оставь! - наконец оборвал пляску царевича Хранитель.- Тот, кого ты видишь перед собой, далеко отсюда! А это так, просто объемная картинка, которой ты все равно не сумел бы принести вреда.

Так значит, раб с самого начала знал, что я окажусь тут? Это тот негодяй привел меня сюда?!

В башню порока каждый идет своим путем, но всегда сам! - отвечал Хранитель.- Разве ты ничего не приметил в этом зале?

И Хранитель еще больше усилил свет. Теперь клетки были залиты ярким оранжевым сиянием. И юноша со страхом и удивлением понял, что тревожило, казалось подозрительным с самого начала. Горгий молчал, с отчаянием постигая истину, смутную сперва, и ярко освещенную теперь: все эти монстры, зверушки, бесформенные кули плоти, все эти чудовища неуловимо походили на Г оргия.

Наконец-то ты понял! - как показалось, даже с облегчением промолвил Хранитель.- Отныне - это твой дом, а это,- Хранитель указал на клетки,- твои подопечные. Ты слишком греховен, и мне надоело самому возиться с твоими пороками, царский наследник! Обычно у человека один или два ярких порока: ну, что ж, такая у меня служба - чтобы грехи не слишком в большом числе вырывались наружу! Но, что касается тебя, Горгий, оказывается, проще держать тебя в башне, чем сторожить твои преступления - их слишком много!

И, так молвив, Хранитель исчез, оставив царевича среди бесчисленных рядов клеток.

Юноша зарыдал, бросившись на пол: только тут он постиг порочность своей беспечной жизни. Но больше всего его злила собственная глупость и доверчивость, позволившие рабу обмануть царевича и заманить его в эту ловушку.

Вот, что бывает,- закончил Критий рассказ,- если ты наивен и поверишь всякому проходимцу!

А разве сказка об этом? - Астурда удивленно округлила глаза.- Разве царевич не получил по заслугам?

Как это можно наказывать царского сына, глупая? - постучал указательным пальцем по лбу дочери Критий.- Это сказка о том, что следует быть осмотрительным, когда покупаешь рабов,- пояснил Критий далее.

Вот оно как бывает у людей,:- двусмысленно протянул черный валун, то ли удивляясь, то ли укоряя.

Критий, возбужденный собственным рассказом, совсем позабыл, что слушателей двое. Он уже открыл рот, чтобы произнести заклятие против демонов, но не мог вспомнить ни слова, и лишь покрепче ухватился за амулет против черных сил, что висел на шее на кожаном шнурке.

Да брось ты эти штучки,- досадливо колыхнулся валун.- Взрослый человек, а все в амулеты верит!

Так Критий выяснил, что камень еще и двигается, правда, медленно, чуть приметно, но все же теперь он был ближе к тиснущемуся к стене пещеры Критию. Астурда же наоборот вертелась вокруг валуна, рассматривая его со всех сторон.

Внезапно отверстие норы закрыла чья-то голова. Критий рукой уже нащупал обломок кремня, но голос остановил от броска.

Помогите же мне! - прошептал Ясон еле слышно.- Вы тут сидите, как ни в чем не бывало, а там... там...- юноша как-то судорожно вздохнул и потерял сознание.

Голова поникла, упав на плечо. Руки повисли бессильными плетьми. Было не просто втащить в нору неподвижное тело, но Критий при поддержке Астурды втянул Ясона и положил на песок.

Что с ним? - испуганно ахнула Астурда.

Не мешай! - потребовал отец, внимательно ощупывая каждый сантиметр тела.

На бедре у юноши, словно укол колючки, краснела маленькая ранка, вокруг разливалась по бедру краснота.

Астурда, которой не сиделось на месте, высунулась, пытаясь увидеть побережье.

Там... там...- выдохнула девочка потрясенно.

-- Потом расскажешь!-обрезал отец и приказал: - Помоги мне!

А как меня, так никто не просит помочь,- задумчиво пробормотал черный валун.- Я бы мог...

Все разом - заткнулись! - рявкнул Критий.- Астурда, негодная девчонка, держи голову парня! Не давай голове запрокидываться!

Астурда, редко видевшая отца таким гневным, безропотно пристроила голову Ясона у себя на коленях.

Критий же оторвал кусок ткани от собственной одежды. Собрал в кучку сор: палочки, ссохнувшиеся листья, помет забредавших в нору зверушек. Потом выбрал два кремня и ударил камни друг о дружку.

Астурде не терпелось выложить то, что она увидела в короткий миг на берегу. Но приходилось помалкивать: у отца, если тот разойдется, рука тяжелая.

Берега же не было вовсе! Астурда бы не поверила своим глазам, но факт оставался фактом. И море, и побережье кишело разноцветными лентами, какими-то клубками с шипами, огромными рыбами, злобно хлещущими хвостом по песку. Было и много такого, чего Астурда не рассмотрела в подробностях, но что оставило впечатление восточного базара: предательски пестрого, злобного и опасного. Ни одного из разбойников девочка не приметила в груде чудовищ.

Меж тем Критий разжег маленький огонек, приказав дочери:

Я тебя прибью, если он погаснет!

А сам упал на колени и приложился губами к ранке на бедре юноши. Отсасывал и сплевывал. И снова отсасывал.

Надо б сделать надрез,- огляделся Критий но поблизости не было ничего острого.

Тогда он с силой двумя руками сдавил место ранки, пока не выступила ярко алая кровь.

Критий выхватил из костерка пламенеющий уголек и, перебрасывая с ладони на ладонь, в одно мгновение прижал горящую древесину к ране. Ясон дернулся и застонал, приоткрыл глаза.

Змеи...- прошептали жаркие иссохшие губы, но тут сознание вновь покинуло юношу.

Сам вижу, что змеи,- хмуро отозвался Критий.

И не одна! - взахлеб, пока не успели остановить, выкрикнула Астурда.- Их там видимо-невидимо!

Чему радуешься, глупая девчонка? - укоризненно покачал головой Критий, размышляя, весь ли яд удалось отсосать из раны. Знай он точно, что за тварь укусила юношу, Критий бы уже знал, сколько шансов у Ясона на спасение. Пока же юноша наливался жаром. Место ранки припухло, но опухоль дальше не расползалась.

Будем молиться богам, чтобы ему повезло! - вздохнул Критий.

Послушай, отец! - взмолилась Астурда, пожираемая новостью.- Да глянь же на берег!

Критий приблизился к дыре. Осторожно выглянул, осмотрелся.

Когда он повернул лицо к Астурде, девочке показалось, что в лице отца не осталось ни кровинки. Губы дрожали, зубы выбивали дробь.

Ззз... Ззз...

А я о чем толкую? - поняла Астурда.- Я ведь и говорю: змеи! И так много! Здорово, правда?!

Глаза девчонки блестели азартом: дети любят страшные сказки. Но, к сожалению, правда страшнее выдумки.

Откуда было знать отчаявшимся людям, что бухту и побережье облюбовал для своих уродливых питомцев сам бог моря Посейдон. Морское божество мирилось с присутствием людей: в конце концов жизнь людишек быстротечна по сравнению с вечностью - стоит только немного подождать, и люди умрут. И Посейдон бы терпел и дальше, если б не пронырливые дельфины, принесшие странную весть Посейдону.

Дельфины, любопытные и юркие, всегда резвились в спокойной бухте, вызывая смех и гогот у разбойников. Люди привыкли к безобидным созданиям, даже время от времени подкармливали дельфинов рыбешкой, дав животным ласковые имена. Ведь даже разбойнику надо кого-то любить и о ком-то заботиться.

Но дельфины не были столь беззаботны, какими казались их забавные прыжки и кульбиты.

Здорово глядеть, как дельфин, рассекая воздух, вырывается в мириадах искр из морского плена, на секунду соединив своим телом две стихии. Но откуда знать людям, что в воде людские разговоры слышны куда хуже, чем на поверхности?

А знать, что замышляют людишки, всегда не бесполезно. Именно так прознал Посейдон, что ненормальные, обитавшие на его побережье, решили принести в жертву Посейдону человека.

Вначале Посейдон старался быть миролюбивым, но на мягкие нарекания люди не реагировали. Напрасно Посейдон нагонял облака и взнимал крутые волны. Напрасно призвал в бухту ветер.

Люди были полны решимости обагрить побережье и светлые воды человеческой кровью, к которой Посейдон питал непреодолимое отвращение. Сам запах человеческой крови, сладковато приторный, приводил Посейдона в бешенство. И не видя другого пути, как бы остановить жестокосердных, Посейдон кликнул клич:

О, мои верные слуги! Рыбы летучие, морские гады! Крабы, тритоны, прибрежные пиявки! Морские ежи и каракатицы! О мои верные подданные: все, кто может ходить иль ползать, ступайте на берег, остановите кровопролитие!

Интересно, как он это себе представляет? - хихикнули за спиной Посейдона насмешливые морские нимфы.- Будто не знает, что его возлюбленные питомцы от людей и костей не оставят!

Знаю, что не оставят! - рявкнул на девиц Посейдон.- Мои красавицы заглотают их целиком!

И Посейдон авангардом выслал на берег огромных морских чудовищ, обитавших в недоступности морского дна. Черные, темно-лиловые, синие, фиолетовые змеи поднимались со дна поверхности и, извиваясь, устремлялись на берег.

Ясон не застал развязку: он лишь увидел, как побережье ожило многочисленными тварями, которые все новыми и новыми ордами поднимались с морских глубин. Тут что-то маленькое и юркое скользнуло по ноге Ясона и впилось в бедро: юноше показалось, что то маленькая голубая змейка с лапками. Но пресмыкающееся, испуганное величиной добычи, которая при всем старании в глотку б не пролезло, тут же юркнуло и сгинуло с глаз. А Ясон заторопился к оставленным Критию и Астурде.

Он поднимался по знакомой тропе, досадуя на скользкие камни. Побережье все удалялось, но Ясон все никак не мог добраться до скрытой камнями пещерки.

И вдруг Ясон с удивлением и ужасом обнаружил, что этих скал, уступов и террас не видел, когда спускался, и не может узнать.

Ясон рассердился, решив, что то боги морочат его. Повернул обратно, но там, где только что сбегала прихотливая тропинка, там теперь разверзлась пропасть. Юноша, заглянув в бездонную глубину, прикинул расстояние до противоположного края: словно в насмешку камни раздались, еще более увеличив зияющий зев пропасти. Выбора не было: Ясон двинул вверх по тропе, ругая этот мир, который ни секунды не мог оставаться неизменным и понятным.

Ясону оставалось лишь дивиться странно меняющейся местности: вместо диких скал горы покрылись кудрявыми лесами. Тут и там буйно разрослись цветущие кустарники. Скалы потеряли стремительность очертаний, мягко перетекая в пологие склоны, покрытые густыми травами. И Ясон, очарованный, углубился в эту чудную страну, боясь одного: лишь бы причуды богов и судьбы не вырвали его так же внезапно из сладкого плена, как и ввергли.

А маленькая юркая змейка исподтишка глядела на лежащего на тропе юношу, который шел. Яд потихоньку делал свое дело: змейке некуда было торопиться. Змейка замерла изваянием из лазурного камня: в ее ожидании не было ни жажды крови, ни злобы, ни ярости. Как известно, лишь люди способны испытывать эмоции - животные не столь изощренны в пытках. Лишь человек, причиняя зло ближнему, не может успокоиться до тех пор, пока жертва не увидит своего мучителя: и, пожалуй, именно страдания жертвы - причина всех совершаемых человечеством преступлений.

Голубая змейка лишь выжидала кусочек плоти, способной насытить желудок приятной тяжестью.

А Ясон с первого мига влюбился в этот мир, который простирался беспечальными просторами. Он спустился с горы в долину: и бродил по заброшенному саду в период цветения. Нежно-блеклые лепестки путались в волосах. Ветер бросал в лицо душистые пригоршни. Потом юноша, повинуясь нежному зову аромата, двинулся к реке, стосковавшись по свежести - и тут же, пробивая почву, к ногам устремился серебристый родничок, еще чумазый и встрепанный после сна в подземельях.

Плеснув в лицо водой из родника, Ясон рассмеялся от радости, так прекрасна представлялась ему жизнь.

Он, счастливый, неторопливо шел по долине, все более приближаясь к высокой зубчатой стене из древних камней, обомшелых и причудливо увитых розами и виноградниками...

Сладкое пение птиц убаюкивало тоску, мысли о будущем, смятенные чувства. А в стене, чем ближе приближался Ясон, все яснее - маняще жемчужный свет, мо- лочно серебристый и окликающий.

Свет шел от калитки в стене, маленькой и убогой, хотя рядом, закрытые на запоры, величественные бронзовые ворота были изукрашены великолепным литьем. Но сердце требовало войти чрез калитку.

- Если здесь, по эту сторону долины и сада, такие чудеса и грезы,- размышлял Ясон.- То что же таится там, неведомое и удивительное?

И приспешивал шаги к далекой калитке, сиявшей по-прежнему. Ясон уже не обращал внимания на лучезарную долину, на серебристые реки, тенистые рощи, манящие сенью путника. Юноша почти задыхался, когда достиг заветного мига. Калитка приотворилась пошире. Ясон зажмурился, растягивая миг постижения. Сделал шаг и открыл глаза: перед ним сияла необъятная чернота, покрытая светящейся пыльцой. Бездна, без проблеска света и мысли. В этой кромешной пустоте не было ни земли, ни неба - лишь спокойная задумчивая усталость и понимание бренности бытия. Ноги юноши сами влекли послушное тело, и оставался шаг - бездна готова была принять свою жертву. Но последним усилием воли Ясон отшатнулся, заскрипев от напряжения зубами так, что судорогой свело челюсти.

Нет! Нет! - шептал Ясон.- Я не хочу! Я еще так недолго пожил! Я вернусь сюда, в этот сад. Я пройду через эту калитку, но, боги, дайте и мне прожить отмеренный срок!- И калитка, словно услышав, неохотно заскрипела, затворяясь.

А Ясон очнулся по-прежнему лежащим там, где его укусила змейка. Ранка на бедре чуть ныла и едва кровоточила. Ясон заторопился к пещерке. Сил хватило лишь просунуть в дыру голову и что-то сказать. Что, помутненное сознание уже не расслушало.

Критий обессиленно откинулся. Сел на песок, внимательно оглядывая место укуса. Промолвил:

Теперь лишь надежда на его молодость. Сколько мог, я отсосал яд из ранки, но мы ведь не знаем, что за змея набросилась на Ясона.

Это важно знать? - тихонько прошептала Астурда, так, между прочим, не зная, прошло ли раздражение отца.

А ты не понимаешь? - глянул на дочь Критий.- Впрочем, откуда тебе, выросшей среди каменных жилищ города, знать? Ты вряд ли хоть одну змею в жизни видела! А есть твари, чей укус убивают на вздохе: вздохнул еще живой, а падает мертвым. Будем молиться богам!

А если все сделать удачно?

Ну, тогда через несколько дней юноша нам не поверит, что лежал, распростертый и беспомощный, не в силах даже открыть глаза.

Надо бы посмотреть, что на берегу,- осторожно бросила несколько слов девочка.

Критий отрицательно покачал головой:

Что это даст? Там нет и быть не может ничего, что сулило бы нам радость, а огорчений хватит с лихвой, если мы никуда отсюда и не двинемся!

Черный валун, будто утратил способность говорить, дипломатично помалкивал:что встревать, коль не умеешь помочь?

Меж тем на горы алчно набросилась ночь, вмиг поглотив скудные отблески света, проникавшие в нору снаружи.

Как смогли, поудобнее уложили так и не пришедшего в себя Ясона. Несмотря на предосторожности, предпринятые Критием, нога от бедра опухла и налилась свинцовым жаром.

Мы сделали, что могли,- вновь уныло промолвил Критий.

Может, надо ногу отрезать? - наивно спросила Астурда, видя, как нога юноши превращается в сине-багровую колоду.

Костерок, скудно мерцавший на жалком пайке, при- гас, закраснелся багровыми угольками.

Язык бы тебе отрезать! - шлепнул дочь Критий.- Какой настоящий мужчина предпочтет влачить убогое существование калеки смерти? Пусть лучше Ясон умрет, чем будет всю жизнь проклинать непрошенное и непрощаемое благодеяние!

Как - умрет? - ахнула Астурда. Ее лицо, скупо освещенное угасающим костерком, перекосилось от странно багровых бликов и ужаса.

Обыкновенно,-пожал плечами Критий.- Ты ведь не боялась, когда умерла бабушка и даже когда умерла твоя мать?

Но,- Астурда не могла объяснить, что не сама смерть ее пугает, а эта темнота за стенами норы, море, завывающее детскими голосами, и одиночество, пробиться сквозь которое Австурде было не под силу, одиночество юноши, который может умереть, а они даже не смогут ничего передать родным, потому что мало что сами знают о своем случайном спасителе и спутнике.

Все! Спать! - Критий свернулся, подтянув к груди колени и через минуту захрапел, выводя носом рулады. Девочка долго устраивалась рядом. Ворочалась, со страхом прислушивалась в различимое в ночных шорохах дыхание Ясона.

Наконец, крепкие нервы ребенка преодолели кошмары - Астурда уснула. Но и во сне ее мучало что-то огромное, извивающееся, надвигающееся на девочку чудовище с раздвоенным жалом змеи.

Ясон не пришел в себя и утром. Критий, только-только в дыру туманом пополз серый рассвет, попытался растолкать юношу. Но тело лежало налитой жаром колодой. Ноги не было вовсе: лишь груда вздувшегося мяса. Губы юноши растрескались в кровь.

Тут же птичкой метнулась Астурда, оцепенело замерла в двух шагах от юноши.

Он... умер? - выдохнула шепотом.

Пока - нет,- хмуро ответил Критий.- Но сама видишь: ему мало осталось шансов выжить.

Питье бы ему...- подал голос черный валун. Наблюдатель колебался: вмешиваться в течение людских дней и ночей ему было запрещено.

Черные валуны появились на земле задолго до того, когда первый человек робко выглянул из пещеры, кутаясь в звериную шкуру. Задолго до того, как вообще на земле возникла любая жизнь.

В далеких воспоминаниях, означавших для людей вечность, а для черных валунов - лишь миг, наблюдатель видел эти места совсем иными. Красное солнце лениво висело над горизонтом, бросая скупые отблески на скованную льдами землю. Завывали ветра: их бы сравнить с воем бешеных псов, но и псов, и никаких иных тварей не было в вечной ледовой пустыне. Лишь оттенки снега: от холодно белых до густо синих в тени обледенелых скал. Черный валун не испытывал ни холода, ни одиночества, хотя всегда знал, где и чем заняты другие наблюдатели. Были ль черные камни творением богов или демонов? Черные камни просто ждали смутного часа, чтобы выполнить свое предначертание. Что за долг был у наблюдателя? Он ни разу об этом не задумывался: придет время - все откроется само. А с течением лет валун и вовсе решил, что о нем забыли. Но и это наблюдателю было безразлично.

Он видел, как ленивое солнце словно очнулось от спячки. Видел небо, теряющее серость и прояснившееся голубизной. А однажды услышал странный гул, неведомый ранее. Было похоже, что по горам прокатилось эхо лавины; снега, громоздясь скользкими глыбами иногда не выдерживали собственного веса и падали, увлекая за собой новые пласты.

Черный валун заслушался: так завораживающе могуч был незнакомый звук, который, не умолкая ни на минуту, шел откуда-то издалека. Он порождал раскаты, отголоски. Ширился подковой, захватывавшей все новые пространства. И равнодушный валун, столетиями не трогавшийся с места, даже изменил своим привычкам и решился взглянуть, что означает странный шум.

Он пробрался к выходу на поверхность: теперь от внешнего мира валун отделял лишь многометровый пласт льда, а лед, как известно, достаточно прозрачен для опытного наблюдателя. Валун огляделся, выпустив на поверхность усики с темными бусинками глаз. Глазки оторопело вертелись: в сознании наблюдателя мелькали обрывочные картинки неба, кусочек моря, бело-кремовая земля, словно воздушное пирожное. Но ни единого существа, способного так рычать, грозно распугивая тишину многих веков.

И тогда черный валун вспомнил, узнал этот чарующий рокот: то отступал, беснуясь, пятясь, взрывая землю, ледник.

И, значит, скоро, конечно, скоро по меркам наблюдателей, в эти места придут те, кого столько ждал черный валун. Он теперь знал, что призван на землю из небытия, чтобы следить за людьми. Зачем? А это сторонних не касалось.

И люди, пробуждая валун от длительного оцепенения, пришли: напуганные миром и необъятностью того, что человечеству предстояло постигнуть. Вначале эти двуногие создания вызывали у наблюдателя лишь любопытство, с острой примесью жалости. Не успев укорениться на одном клочке суши, людские племена тут же отправлялись на поиски новых угодий для охоты. Достигнув благодатного края, обласканного солнцем, человек тут же бросал все, чтобы в утлой лодчонке, выдолбленной из ствола многолетнего древа, отправиться к далекому острову в море, на котором и нет ничего, кроме песка да отшлифованных волною камешков.

Валун забеспокоился: подопечные, как он уже относился к людям, никак не могли угомониться. Напрасно валун ждал, что, достигнув некой вехи, человечество успокоится, займется собой и своими делами. Нет, человек по-прежнему рвался куда-то к заоблачным высям, погибая, умирая в жестоких войнах и сам для себя выдумывая новые испытания, словно без бесконечного плавания не мыслил свое бытие.

Валун сколько раз порывался, отринув запрет, остановить безумцев. Но люди, эти таинственно непостижимые существа, слушались лишь своих желаний: ни логика, ни предусмотрительность не отличала поступки человечества.

И валун отказался от бесплодных попыток постичь, уединился в голых и пустынных горах. Нет, так и сюда пришли люди. И теперь, опять-таки пострадав от глупого любопытства, один из них умирал.

Наблюдатель колебался. Острой иглой кольнуло то постыдное воспоминание за несовершенный поступок. Будь у наблюдателя эмоции, он бы сказал, что его мучает совесть. Но он так и не вмешался.

Тогда черный валун обитал в почти столь же неприступных горах, где лишь лавины да камнепады нарушали его уединение. Но однажды нечто, затмившее солнце, темное пятнышко на дальнем утесе отвлекло наблюдателя от размышлений.

Черный валун присмотрелся. Две крохотные фигурки, одна чуть тоньше и ниже, были словно очерчены черной гуашью на мокром полотнище утреннего неба.

Судя по токам, истекавшим от одного человека к другому, эти двое, соединенные любовью, были в кровном родстве.

Сын и отец,- определил наблюдатель, и уж хотел вернуться к прерванным раздумьям, как что-то странное, деталь, не поддающаяся определению, заставила наблюдателя пристальнее вглядеться в стоящих у края резко уходящего вниз утеса.

Крылья? -- удивился валун.

И словно услышав, люди вдруг вскинули руки. Взмахнули подобием птичьих крыльев, подражая пернатым. И ухнули в пропасть.

Валун отвернулся: он видел много смертей, но эта была одной из самых глупых. Но секундное любопытство принудило взглянуть туда, вниз, в пропасть, где по камням расшвыряло кровавые ошметки костей и мяса. Но не увидел. Недоверчиво уставился в небо, для верности выпустив усики с глазками, и поразился: там, в недоступной человеку стихии парили крылатые птицы с человеческими страстями. И небо, принадлежащее богам, приняло их.

Зрелище, пожалуй, было б прекрасным, если б не робость и суетность движений летящих. Розовые блики на белоснежных крыльях и светящийся ореол, словно нимб.

И стоило крикнуть:

Остановитесь! - и вечно бы продолжался полет.

Наблюдатель не крикнул. Он вообще отвернулся,

зная заранее, чем грозит тяга к небу для смертных: все то же беспокойное стремление вверх - и паденье.

Что поделать: годами, веками живя средь людей черный валун волей-неволей приучился к нетерпеливому - а что там? За горизонтом, за морем, за краешком неба?

Потом люди долго будут вспоминать этих глупых людей, память о них надолго пережила и свое время, и ушедшее в пепел столетие. И по-прежнему люди будут судачить о неразумности летящего к солнцу, и по-прежнему завидовать, что сами на это порой не способны.

Пока валун колебался, жизнь истекала из тела Ясона жаром. Лихорадка сожгла губы, вызывая видения и грезы.

Ему бы воды...- отчаянно протянул Критий.

И Астурда, маленький оскалившийся звереныш, выскользнула прежде, чем отец успел ее перехватить.

Стой, неразумная! - вскричал Критий, но следом бежать побоялся. Он не мог заставить себя ринуться в неизвестность: у каждого человека свой предел смелости и трусости. И от тебя мало зависит, как высок барьер, за который тебе, и только тебе, не дотянуться.

Астурда же, не подумав, что ждет ее на побережье, не вспомнив, что ни посудины, ни склянки для воды у нее нет, бежала, поскальзываясь на камнях, к берегу. Но вдруг остановилась, словно вспугнутая на бегу лань: побережья больше не было.

Незнакомым стало и море. Исчезли прибрежная полоса, узкая полоска земли, отделявшая побережье от гор, исчезли скалы на горизонте, охранявшие бухту.

Прямо у ног девочки плескалась вода. Астурда машинально зачерпнула пригоршню. И выплюнула: вода оказалась горько-соленой.

Критий, точно крыса, нетерпеливо выглядывал дочь, высунув голову из дыры.

Отец! - запыхавшийся ребенок чуть отдышался, глотая слова.- Там... море!

Море? Что ты хочешь сказать? Я и сам знаю, что мы на морском побережье. А вот ведомо ли тебе, как добронравные отцы расправляются с непослушными дочерьми? !

Ты не понял! - выкрикнула Астурда, протягивая руку в направлении моря.- Мы - пленники! Море пришло на берег!

-- А разбойничий лагерь?

Отец! Если ты теперь не слышишь меня, что же будет, когда я чуть подрасту?

Критий, испуганный не столько непонятными речами

Астурды, сколько диким блеском в глазах девочки, рискнул проползти по тропе. Выглянул. Поднялся с земли. Теперь он понял, что имела, в виду Астурда: Ясон - самый счастливый из них, потому что все они - пленники моря и гор, но лишь юноша умрет, не зная, какая горькая участь их ожидает. Они же, Критий и Астурда, будут умирать тут долго и медленно. Критий впервые пожалел, что всю жизнь был чересчур рассудителен и осторожен. Немного бы безрассудства: камень на шею, да покрепче прижать Астурду, чтобы девочка не успела испугаться, когда отец вместе с ней шагнет в темноту с высоты.

Но Критий знал, что на отчаянный поступок способны герои - Критий героем не был. Поэтому он лишь обхватил дочь за плечи и медленно двинулся к норе: их последнему пристанищу.

В пещере мало что изменилось. По-прежнему бредил и звал кого-то Ясон. По-прежнему молчаливо возвышался черный валун.

Критий прикинул, надолго ли их с Астурдой хватит: получалось, что надо немедля приниматься за дело.

Критий вздохнул и принялся подкапывать песок в пещере. Работа шла споро. Астурда, не спросив даже, зачем это нужно, пристроилась рядом.

Наблюдатель не понимал, а все непонятное вызывало вопросы, тревожа.

-- Это что ты затеял в моей пещере?

Критий отмолчался, бросая за спину горсти песка. Постепенно углубление становилось шире, а куча песка росла. Астурда, точно дразнясь, копировала движения отца.

А ведь я вас спрашиваю! - укоризненно зашевелился валун: нарушив запрет о молчании, второй запрет нарушать куда проще. И валун перекатился поближе.

Не приставай! - отрезал Критий: пред лицом близкой смерти ему уж не страшен был говорящий камень, который, к тому же, умудряется шляться по пещере.

Астурда была милостивее, пояснив:

Нам не выбраться из этой тюрьмы! И когда мы умрем, то некому будет позаботиться о бренном теле. Вот мы и копаем могилы: почувствовав на затылке дыхание смерти, я просто улягусь сюда,- девочка показала неглубокую ямку.- А время позаботится присыпать меня песком, как и следует поступать с покойными по обряду!

Бред какой-то! -- отшатнулся валун: эти люди явно собирались сдаваться на милость судьбы, даже не попытавшись выбраться из, бесспорно, неприятной пещерки.

Черный валун откатился, чтобы брызги песка не мешали его размышлениям. Что-то испортилось в стройной системе мирозданья, что-то выбивало из колеи и заставляло подумать о неприятном: похоже, за века наблюдений за человечеством черный валун упустил нечто важное.

И, что,- осторожно уточнил валун, обращаясь к Астурде,- многие бы люди, оказавшись на вашем месте, поступили бы так же!

Это зависит от обряда! - девочка смахнула со лба взмокший от пота локон.- Некоторые себя сжигают!

Живьем?!-ужаснулся валун.

Нет, покойничек бегает в поисках факела! - съязвила Астурда, продолжая работать.

Наблюдатель чуть переварил услышанное. Выходит, сколько времени - и впустую. Наблюдателю открылась истина: те, кого он, таясь от людей, встречал, были первопроходцами, а, значит, героями. У них были честолюбивые планы и грандиозные замыслы, как и положено мужеству. А следом шли слабые, но валун, уходя вслед за первым, думал, что точно таково и все остальное человечество: жадное до открытий, стремящееся постигнуть непостижимое, неудержимое в осуществлении лишь той тени желаний, пригрезившихся бунтарскому духу.

Как я был слеп! - вскричал валун: он теперь только понял, зачем он приставлен к людям. Наблюдатель-то, восхищенный безумным упрямством героев, с тоской понимал, что такие люди не примут помощь. А, оказывается, есть и другие: и даже в этой пещерке их большинство - двое из троих. Даже если и остальные делятся в такой пропорции на храбрецов и людей, способных опускать руки, у наблюдателя хватит работы.

Черный валун оживился. Наконец-то! Он не хныкал и не жаловался на судьбу, но каково это: столько времени жить в мире, который прекрасно без тебя обойдется!

И теперь всю нерастраченную энергию, которую бы отдать постепенно, наблюдатель обрушил на Крития и Астурду. Перво-наперво, не успели мореход с дочерью прийти в себя, валун отрастил десяток крошечных ручек, которые вмиг пробороздили пещеру широченным рвом.

Ты что? -ошалел Критий.

У нас много дел, поэтому, если вам так уж хотелось могилу, я постарался! Теперь, когда с этим покончено, что б вам хотелось?

Воды бы,- пискнула Астурда и тут же присела на корточки: прямо со свода пещерки на девочку, вмиг окатив до ребер, хлынул пенистый поток.

Наводнение! - крикнул Критий, мечась от хлещущих струй.

Ведь одно дело тихо броситься со скалы, но какой человек сможет молча тонуть в мутной луже? Критий, было, кинулся к выходу. Но тут же его сцапали маленькие ручки:

Куда же ты? - подивился валун непоследовательности людей: бежать вместо благодарности? Вот и помогай после этого!

На полу, взбодренный неожиданным душем, застонал Ясон.

А ему тоже нужна помощь? - осторожно спросил наблюдатель: о, как он молился, чтобы юноша не оказался из первопроходцев.

Конечно! - хмуро пробурчала Астурда, отжимая мокрые волосы.

Вода, так же неожиданно, как появилась, исчезла, просочившись в песок.

А чем я могу быть вам полезен?

Сначала бы знать, что ты можешь,- отвечал Критий.

Все! - с радостной готовностью отозвался валун.

И озолотить? - ехидно хихикнула Астурда, желая проучить хвастунишку.

И в тот же миг ее смуглая кожа заблестела.

О боги! - кинулся Критий к отяжелевшей дочери: все тело девочки, словно коростой, было покрыто слоем золота.

Критий не на шутку перепугался и рявкнул на камень:

-- Прекрати это уродство немедленно!

Наблюдатель съежился, испуская фиолетовое свечение. В тот же миг кожа Астурды приобрела первородный цвет, лишь кое-где в волосах застряли золотые пылинки.

А Ясону сумеешь помочь? - тотчас спросила Астурда: ей, верящей в сказки, проще было поверить и в силу камня.*

Что делать? Готов!-отозвался валун.

Вылечи его!

Лечить? - наблюдатель растерялся: он умел строить дворцы из речной гальки, сумел добывать из гранита воду, способен из мха приготовить вкуснейшую похлебку, но он мало разбирался, чем болеют люди.

Те, кого наблюдатель встречал, редко умирали своей смертью: либо наткнувшись на зверя, либо раскроив себе череп о камни.

Но никогда - заболев.

Я не умею,- стыдясь бессилия прошептал камень. Он растерялся.

Он не мог не исполнить желания человека, пусть попросила только эта маленькая девочка, теперь, когда столько веков спустя, он кому-то понадобился.

Я попробую! - отчаянно вскрикнул валун.- Я не сумею его излечить, но я могу повернуть вспять время: и он окажется в тех днях, когда ничто не угрожало его здоровью!

И снова сюда вернется? И его снова укусит змея? - сварливо отозвалась Астурда.- Нет, уж лучше умереть единожды!

Ты вернешь время - и события повторятся? - осторожно уточнил Критий.

А уж это боги рассудят,- ответствовал камень.

Черная молния вспышкой пронзила пещеру. Миг -

и ярко оранжевый свет залил свод и стены, ослепляя. А когда вернулась способность видеть, смотреть было некому, лишь в центре молчаливо замер черный валун, наполовину засыпанный песком.

Ясон уходил, не оглядываясь. Старый Хирон молчаливо проводил его до порога.

Ясон торопился: до темноты надо попасть в Иолк. Что-то, мешало идти. Побаливала нога: Ясон удивленно оглядел маленькое красное пятнышко на бедре, словно след колючки.

- И где это я поцарапался? - мимоходом подумал Ясон.

С этим пятнышком было связано что-то еще: какие-то смутные греза или воспоминания. Ясон вздохнул: ничего не вспоминалось.

Г лава 5

ЯСОН В ИОЛКЕ

Клянусь Зевсом! Я отберу у Пелия трон! - в удивительной чистоте утра голос Ясона звучал величаво и глубоко. Думая о предстоящем возвращении домой, Ясон набрел на речку... Моста не было, речка бурлила, пытаясь осилить разбросанные в верховьях валуны. Ясон вошел в воду, думая пересечь ее вброд. Как вдруг кто-то его окликнул. Он обернулся. На берегу стояла старуха.

Перенеси меня,- сказала старуха,- перенеси на другой берег. Я стара. Многих просила, да никто не помог.

И хоть спешил Ясон домой, вернулся он к берегу, посадил старуху на плечи и перенес на другой берег. Хотел было идти дальше, да глаза старухи не отпускали. Удивительные были эти глаза, глубокие, как бездна.

Спасибо, Ясон,- сказала она, улыбаясь,- быть может, я тебе пригожусь,- Сказала и тут же исчезла.

«Откуда она знает мое имя?» - подумал Ясон. Не знал он и не думал, что это была сама Гера, богиня Г ера, царица Олимпа. Внезапно острая боль в ноге отвлекла его от мысли. Ясон посмотрел вниз - ступня левой ноги, сандалия на левой ноге соскочила, кровоточила. Из большого пальца торчала колючка.

И тут его пронзила простая, как молния, мысль. Ему вспомнился рассказ Хирона о том, что Пелий подвержен страху, что по ночам он вскакивает от страха... А страх этот заключался в том, что однажды, в молитве, когда он вопрошал дельфийского бога, кого ему опасаться, тот ему ответил: бойся полуобутого. После этого предзнаменования Пелий, встречая гостей, первым делом смотрел им на ноги.

«...Вот случай, когда страх мощнее любого оружия»,- снова вспомнил Ясон слова старца, поднял сандалию и швырнул ее в воду.

Итак, в день после третьего полнолуния после равноденствия через мгновение после того, как он вошел в родной Иолк, все уже знали, что пришел некто в одной сандалии, кто положит конец власти Пелия.

Ясон шел через город к дворцу Пелия.

Убей его, убей! - неслось ему вслед, когда он пересекал рынок. Бедный люд жаждал крови. Ясон впитывал в себя эту жажду крови, как бы улавливая в этом отзвуки молотов Судьбы... «Клянусь Зевсом, я отберу у Пелия трон!» - шептал он. А рука все сильнее и сильнее сжимала рукоятку меча. Вот и Дворец Пелия. На ступеньках своего дома в белом хитоне стоял Пелий.

Он застыл, словно скульптура на возвышении, с простертой правой рукой,- знак, которым встречали в Фессалии царственных особ.

Постой, Ясон,- начал Пелий свою речь,- я знаю, зачем ты пришел. Не вынимай меча из ножен, не проливай крови. Я охотно отдам тебе свой престол. Ты достоин его. Но, прежде, чем занять его, ты должен оказать услугу не мне, не твоему отцу, а всей Фессалии. И только тогда, исполнив ее, ты воцаришься на троне.

Приказывай! - с присущим ему жаром молодости ответил Ясон,- я исполню все, что в моих силах!

Выдержав паузу, обведя взглядом собравшихся, Пелий сказал:

Ты должен привезти мне из Колхиды золотое руно...

Вздох разочарования вместе с негодованием разнесся над собравшимися. Развязка отодвигалась на неопределенное время. Но делать нечего, договор есть договор. Ясон принял золотой кубок с вином, протянутый ему Пелием. Но вместо того, чтобы выпить, выплеснул его содержимое в костер, горевший на жертвеннике. Затем повернулся и вышел из дворца. Вызов был принят.

Ночью Ясону приснилось золотое руно. Оно так светилось, переливаясь всеми цветами радуги, от него исходило такое сияние, что Ясон зажмурил глаза. Но золотое руно не исчезло, нет. Напротив, оно растворилось в самом Ясоне, и он, Ясон, был частичкой этого сияния, частичкой Космоса, вращающегося вокруг золотого руна.

А в центре было ядро, глаза Овна, источающие огонь, вокруг которых по самым немыслимым орбитам вращались атлеты, герои, бросившие вызов судьбе, пустившиеся в рискованный полет. В полет за золотым руном. Они протягивали руки, пытаясь схватить золотое руно, обжигались, как бабочки, исчезали в бездне, чтобы через мгновение появиться снова.

Это была атмосфера борьбы, правды, мужества, мечта каждого, кто бросил дом и пустился в рискованный полет. И были они, как полубоги, великолепны. А по краям этих великолепно-ярких орбит вращались малышки, множество малых планет, звезд, астероидов... Иногда они сбивались в целые созвездия-соцветия, чтобы через некоторое время выделить из своего окружения наиболее яркую звезду, которая, в свою очередь, ошеломляюще стремительно мчалась к центральному ядру - золотому руну, касалась его и исчезала, подобно многим, во времени. Так было с Фриксом. Руки его погружались в руно, когда удар меча обагрил космос кровью. Умирая, Фрикс проклял причину своей смерти.

- Золотое руно, да будешь ты источником горя для своего хозяина!

С этими словами он исчез, растворился в бездне ночи.

Глава 6

АРГОНАВТЫ

С первыми утренними лучами солнца Ясон пошел к морю. Оно бурлило и пенилось, заглушая своим дыханием пение птиц и звуки шагов. С чего начать? Как строить корабль? Как выбрать верную дорогу в море? Рой вопросов одолевал Ясона. И опять, как когда-то у реки, он не заметил момент появления старухи. Да, те же глаза, тот же голос. Но теперь это была уже не старуха, а сама богиня Гера. От нее исходило сияние.

- Не бойся ничего! Ступай в Иолк. Там тебя ждут,- сказала Гера, и, улыбнувшись, исчезла, растворилась в утреннем тумане.

Действительно на берегу в Иолке собралось множество народа. Все хотели принять участие в путешествии. За постройку корабля взялся мастер по имени Арго. Говорили, что он обучился своему мастерству у самой Паллады, спустившейся на землю с Олимпа. И еще говорили, что Арго был очень молчалив. Возможно, так оно и было. Так говорили люди.

Корабль мастер строил быстро. Всех, готовившихся принять участие в путешествии, уже нарекли аргонавтами. Для постройки корабля уже нашли исполинскую ель. К ней приладили ребра. Вот уже и остов корабля готов. Обшили досками - образовался борт. А внутри для крепости соединили ребра бревнами. И уже на них, на бревна, настлали палубу. Затем в борту вырезали пятьдесят круглых уключин. Выложили их кожей - все в один ряд - а затем уже вставили весла.

В средней части трюма сделали гнездо для мачты. Возвышающейся носовой части киля, той, которую мы называем форштевень, придали черты покровительницы Ясона Геры. Затем, чтобы корабль не протекал, хорошенько его просмолили. Все было готово к путешествию.

Закончив строить корабль, команда во главе с Ясоном прямо здесь же, на берегу, устроила праздник. Люди смеялись, кричали, танцевали вокруг красавца-корабля. И вдруг высоко в поднебесье родилась невыносимо печальная божественная песнь. Она наполняла все клеточки плоти, растворяла, заставляя почувствовать себя всего лишь маленькой песчинкой в бесчисленных созвездиях космоса. Весь мир был, как на ладони, в звуках его голоса.

Откуда льется эта песнь? - тихо спросили где-то рядом с Ясоном.

Посмотри наверх,- был ответ.

В закатных лучах солнца, высоко, словно в поднебесье, на мачте сидел Орфей. Взгляд его был прикован к горизонту. А звуки его удивительного голоса проникали далеко за линию горизонта, растворяясь во всех клеточках Вселенной. Затем все стихло. Наступили минуты такой тишины, что слышны были кузнечики, которые, опьянев от росы, запели в самозабвении. Затем и они стихли.

Ясон подумал о завтрашнем отплытии. Команда подобралась один к одному. Кормчим вызвался быть Тифис. Этому ремеслу он обучился еще будучи в плену у финикян. Он, конечно, сможет провести корабль среди скал и утесов. Гребцами вызвались быть Полидевк и Кастор - сыновья-близнецы Зевса и Леды. Пелей и Теламон - сыновья Зака, Геракл - сын Зевса и Алкимены, а так же его молодой друг Гилас...

Лаэрт, царь Итаки, Адмет, зять Целия, могучий Идас, зоркий Линкей, Каланд и Зет, крылатые сыновья Борея, Фесей, сын Эгея, Амфиарай, аргосский пророк и воин и еще многие, многие другие...

Пришел и Орфей, сладкоголосый певец. Стоит в стороне, задумчиво отведя взор. Ясон остановился рядом, но промолчал, зная причину тоски Орфея.

Печальна история певца Орфея. Когда-то, давным-давно, жил Орфей без тревог и печали. Беззаботность и радость - вот то, что привлекало к нему людей. Боги были милостивы к Орфею, наградив его при рождении чудесным даром: птицы не могли сравниться с пением Орфея.

Слава далеко разносилась по землям Греции. С разных концов стекались во Фракию люди с единственной целью: услышать сладкозвучное пение. И не было равных на состязаниях певцов Орфею. Знаменитые мастера, чья признанная слава далеко их опережала, со стыдом уходили, понурив голову. Но не могли не признать:

- Да, то, воистину, талант!

Но Орфей более, чем талантом, гордился своей женой Эвридикой.

«Если и есть в моем пении что-нибудь хорошее, что стоит похвалы, то - заслуга Эвридики. Сердце не может молчать, когда я счастлив лицезреть ее божественные черты».

Эвридика могла бы гордиться, но ослепленная любовью к мужу, она была счастлива признанием таланта Орфея. Словом, оставалось только завидовать счастью молодых.

Но, увы, нет в мире вещи более непостоянной, нежели счастье. Если радость и удача поселились под вашим кровом, таите их от нескромных взглядов, бойтесь спугнуть. Орфей и Эвридика готовы были делиться своей любовью с каждым, кто только хотел их слушать. А желающих погреться у чужого очага порой бывало чересчур много.

«Они, как голубок и голубка»,-- умилялись окружающие. Тогда молодые, прискучив назойливым вниманием, попросту сбегали, уединяясь в ближайшем лесочке.

Прекрасен лес ранним утром. Восходящее солнце еще не успело иссушить росу на траве. За Орфеем и Эвридикой тянулся темнеющий след. Но молодые не замечали липнущей к телу мокрой одежды.

В то утро, розовое и улыбающееся, ничто не предвещало несчастья. Орфей прихватил с собой кифару, чтобы наедине с любимой насладиться новой мелодией, пригрезившейся ему в утренней дреме. Тонкие чувствительные пальцы Орфея с нежностью тронули струны кифары.

Орфей любил Эвридику. Но почти с той же силой и страстью он любил свой инструмент. Как ни странно, на людях Орфей стеснялся опробывовать свои новые песни. Первой слушательницей и самой строгой ценительницей была прекрасная Эвридика. Орфей как бы сам не доверял своему таланту, и лишь просветленное лицо его жены, с восторгом внимавшей чарующим звукам, способно было убедить Орфея, что его новое произведение воистину хорошо. Орфей уже с нетерпением ждал тот миг, когда он прикроет глаза, и мелодия сладостными волнами подхватит певца.

А Эвридика поодаль собирала пышные букеты полевых цветов, чтобы душистым венком вознаградить певца. Но, видимо, излюбленная лужайка приглянулась не только влюбленным. Еще вчера утром такая свежая и душистая трава, сегодня - о, сегодня это было жалкое зрелище. Спутанная и измятая, она походила на поле, по которому прогнали стадо коров.

О, боги! - воскликнула Эвридика жалобно, бросаясь к знакомому месту.

Что здесь могло случиться? - Орфей, не узнавая, внимательно огляделся. Вдруг в измятой траве что-то сверкнуло. Что-то похожее на потерянную женскую туфельку. Орфей сделал несколько шагов, поднял, с удивлением рассматривая находку.

Что это? - из-за плеча на цыпочках попыталась дотянуться и рассмотреть Эвридика.

Похоже на обувь,- пожал плечами Орфей.

Обувь? - удивилась Эвридика.

Эвридика тут же попыталась примерить туфельку на свою ножку.

Да это для гномов! Феи, лесные феи! - воскликнула Эвридика.

-- Теперь я знаю, кто учинил это безобразие! - радостно захлопал в ладони Орфей,- Видно, ночью тут неплохо повеселились лесные нимфы. А это,- встряхнул он туфелькой,- я слышал, что их одеяния мало похожи на людские. Но не будем мешкать, любимая, я тебе еще не показал того, что сегодня приснилось мне во сне. Это гимн.

Гимн? -удивилась Эвридика.- Но ты же обещал писать песни лишь мне, нашей любви!

Тебе понравится,- заторопился Орфей, видя как в глазах Эвридики вспыхивают обиженные огоньки.

Да, да, конечно,- попыталась скрыть Эвридика охватившее ее чувство ревности. Она и сама не знала, что с ней происходит, ведь всегда она первой убеждала Орфея, что талант, дарованный богами,- это сокровище, которое не может принадлежать одному человеку, и Орфей просто-таки обязан в своих песнях рассказывать не только о своей любви, ведь песни Орфея пришлые люди разносят далеко в чужеземные страны, и там тоже с восторгом внимают чудным мелодиям певца.

Да, это гимн. Я придумал его... Вернее,- поправился Орфей,- он сам как-то возник в моей голове. Мне осталось только переложить свой сон на музыку и придумать слова, которыми я смог бы выразить свои чувства.

Чувства? К кому? - тут же насторожилась жена.

Понимаешь, любимая, я доселе был, словно слепой. Жил, ел, пил, наслаждался любовными утехами. Но во сне ко мне явился некто, в ком я признал великого бога Зевса. И он приказал мне все свои силы и весь свой талант обратить во славу Греции, во славу моей земли.

Что-то мудрено ты говоришь,- нахмурилась Эвридика.- Греки, Греция, слава - в этих словах не вижу особого смысла. Какая мне разница где любить тебя? Разве ты относился бы ко мне иначе, будь я не гречанкой, а египтянкой, к примеру?

Эвридика, ты не о том,- попытался, путаясь в словах, объяснить Орфей.

Ну, ладно, покончим со спорами. Прошу тебя: играй же!

Орфей охотно снял с плеча кифару, прикрыл глаза, вспоминая пригрезившуюся мелодию. Эвридика брезгливо присела рядом.

Было такое чувство, словно это в ее доме до утра плясали гости, а теперь остался бесприютный и неприбранный стол, с опрокинутыми кубками, огрызками, разбросанными костями, словно в доме побывали буйные сотрапезники, а Эвридика любила чистоту. Она привстала и, стараясь не отвлекать мужа, чуть отошла. Но и здесь не покидало чувство захламленного дома.

Эвридика отошла подальше, углубилась в лес, время от времени прислушиваясь к звукам, доносившимся с поляны, и даже пение мужа сегодня не радовало ее. Что-то тревожное, смутное, беспокоило женщину.

А лес неприметно густел, колючие кусты неведомо откуда выросшие в светлой рощице за одну ночь, алчно цеплялись за края одежды, не пуская дальше. Но Эвридикой овладело то упрямство, одно из тех чувств, которое ты не в силах побороть. Ты разумом понимаешь нелепость своих поступков, но сердце, душа - они протестуют, словно какая-то злая сила подталкивает тебя, заставляя поступать вопреки логике.

Эвридика, спотыкаясь и оцарапываясь, продолжала углубляться в чащу. А лес становился темнее, пропала трава, сумрачная хвоя тянула к женщине свои лапы, и лишь редкие мхи на песчаннике - напоминание о том, что в природе существует еще что-то, помимо этой мрачной тишины, где сам воздух, казалось, сгустился, обволакивает плотным туманом, заставляя сердце биться чаще и перехватывая дыхание.

Где ты, Орфей? - закричала Эвридика, вдруг осознав, что давно не слышит мелодии мужа. Вначале ей показалось, что Орфей просто умолк, обиженный ее невниманием. Она пошла вроде и верно, даже узнала это поваленное дерево, через которое перебиралась в прошлый раз, но под ногами захлюпало.

Эвридика остановилась, раздумывая, не рано ли она позволила страху овладеть ею, ведь она отошла от поляны чуть-чуть, только лишь чтобы не видеть те проплешины и поникшие, переломанные стебельки хрупких цветов, еще вчера таких живых и прекрасных.

Эвридика решила выбираться сама, упрямо пробираясь сквозь лесные заросли. Лес просветлел, стал реже, Эвридика вздохнула с облегчением.

Ну, вот, хороша бы я была, если бы устроила крик на весь лес. Ах, спасите, помогите, заблудилась,- женщина облегченно засмеялась.

Меж деревьями, ясно различимая, вилась тропинка, а любая тропа ведет к человеческому жилищу, не так ли? Эвридика подобрала одежды и, кое-как приведя в порядок спутанные волосы, двинулась по лесной дорожке. День снова улыбался ей. Человеку надо не так уж много, чтобы после пережитой опасности чувствовать себя счастливым.

Она почти хохотала над происшествием.

То-то развеселится Орфей, узнав, в какую я попала переделку! - и Эвридика, со свойственной только ей любовью к фантазии, уже напридумывала тысячи подробностей ее лесного происшествия, как вдруг что-то холодное и скользкое коснулось ее ноги и тут же обвилось вокруг щиколотки.

Эвридика вскрикнула, в ужасе глядя на ярко раскрашенную гибкую ленту. То была одна из тех маленьких и юрких змеек, от укуса которых человек погибает мгновенно. Змея не торопилась. С плавной медлительностью, особой чертой всех ядовитых змей, пресмыкающееся осторожно сжимало кольца.

Она пробиралась все выше по ноге оцепеневшей женщины. Змея, они не охотятся днем, спала в той части леса, уютно устроившись меж древесных корней в теплой и душноватой ямке, когда шорох человеческих шагов и упавшая тень Эвридики ее разбудили.

В мире нет более разных существ, чем человек и змея. У них нет ни единой точки соприкосновения, способной хотя бы на время установить меж людьми и змеями перемирие.

Вот и сейчас, хотя добыча была явно не по зубам, змея, раскрутившись стальной пружиной, прыгнула на свою жертву. Эвридика не могла пошевелиться. Казалось, ее воля намертво парализована страхом. Женщина хотела закричать, но лишь сиплый хрип вырвался из сжатого спазмами горла. Но этого было достаточно, чтобы змея без колебаний впилась в нежную кожу и тут же скользнула прочь, оставив кровоточащую ранку там, где сомкнулись ядовитые челюсти.

Мир покачнулся перед глазами Эвридики. Еще несколько секунд она различала шероховатость стволов и зелень крон, потом земля перевернулась. Над Эвридикой торжествующе хохотало солнце, раскачиваясь в безоблачной синеве.

Они смеются. Они надо мной смеются,- была последняя судорожная мысль, и смерть похитила Эвридику.

Орфей не сразу заметил отсутствие жены, а когда опомнился, встревожиться не успел. Из лесной чащи хмурые и чем-то озабоченные навстречу Орфею двигались два лесоруба.

Вы не встретили в лесу мою жену, Эвридику? - на всякий случай спросил Орфей. Но он уже и сам понимал, что то мертвое тело, что бережно положили на траву лесорубы, то тело принадлежало Эвридике.

Я не верю! Этого не может быть...

Орфей в ужасе попятился, надеясь, что то лишь дурной сон, и стоит проснуться, как снова улыбнется утро и смеющаяся Эвридика помчится по росистому лугу, не очень-то увертываясь от жадных объятий мужа.

Но лесорубы молчали, и это было горше всего потому, что скажи они что, любое слово могло оказаться той тоненькой нитью, что разделяет бред и действительность. Орфей это очень хорошо знал, ведь слово, вплетенное в мелодию, было его верным оружием многие годы, и кому, как не Орфею, знать, сколь мало правды таится в словах.

Орфей опустился на колени, коснулся ладонью побледневшей щеки, все еще не доверяя собственным ощущениям, погладил волосы жены. Локоны, словно живые, тут же обвились вокруг пальцев.

Она умерла! - и столько тоски было в коротком всхлипе Орфея, что грубые лесорубы не могли сдержать скупых слез. Более Орфей ни о чем не спрашивал. Он поднял Эвридику, тело которой казалось на удивление легким, и, пошатываясь, как слепой, пошел в ту сторону, где был его дом, их с Эвридикой дом, только без Эври- дики.

Все остальное Орфей помнил смутно, словно напрочь отгороженное от внешнего мира туманной завесой. Он принимал соболезнования, выслушивал утешения друзей и приятелей, но это как сквозь сон. Машинально кивал головой.

А Орфей, видно, не очень страдает,- поговаривали люди, глядя на окаменевшее лицо певца.

Орфей, действительно, не очень страдал. В голове не укладывалось, что Эвридики больше нет. Это было бредом, это не могло быть правдой, но Орфей почему-то думал, что она, его возлюбленная Эвридика, до сих пор бродит в лесу. Пусть измученная, уставшая, похудевшая от долгих скитаний, но живая, а тело Эвридики и не могло иметь к ней никакого отношения. Его любимая была сама жизнь. Тело было мертво, и оно никак не могло принадлежать Эвридике.

После похорон Орфей вначале попытался зажить прежней жизнью. Только кифару в руки старался не брать, обходя инструмент стороной. Он пытался поддерживать тот порядок и ритм, что был заведен его женой. Но то тут, то там, натыкаясь на вещи, украшения, безделушки, принадлежавшие Эвридике, Орфей вдруг замирал, словно пораженный столбняком, и долго пытался вспомнить нечто, озирался, словно за плечом была его Эвридика.

Уйми свое горе,- осуждали друзья и приятели скорбь Орфея.- Что толку мертвой от печали живых? Видишь, даже лучшие подруги Эвридики утешились, даже ее родители снова занялись делами, как если бы дочь их по-прежнему была жива.

Но Орфей лишь отмалчивался, отворачиваясь от доброхотов.

И в одно раннее утро небрежно притворил дверь жилища и ушел, прихватив лишь дорожный плащ да кифару: единственное напоминание об утрате.

Опустел без Орфея город. Иссяк поток приезжавших послушать чудесного певца. Его жилище мрачнело, покрываясь трещинами и пылью. Ветер швырял в приоткрытую дверь пригоршни сора и листьев - нет Орфея.

А он в одиночестве бродил по окрестным горам, как будто вдали от людей находил мучительное успокоение: тут никто не мешал думать о погибшей. Тут не было сочувственных взглядов и снисходительного участия. Но мука по-прежнему испепеляла душу.

И тогда Орфей решился:

Раз смерть не приходит за мной, я сам отправлюсь на ее поиски.

И так велика была его мука, что скалы бы сжалились над несчастным.

Содрогнулась земля, осыпаясь окрошкой камней, и из недр почудился Орфею голос:

Ступай к пещере Тэнара, певец. Там отыщешь ты то, что ищешь.

Подумал Орфей, что призывает его царь Аид, повелитель мертвых, но лишь радость взыграла в его сердце, смерть казалась отрадой.

Человеческой муке всегда есть предел, заглянув за который, перед тобой откроется бездна. Плачь и кричи, рви зубами края рукава, но бессильно твое отчаяние. И тогда смерть - избавление. Смерть, как бы не судили старуху люди, всегда награда усталому путнику. Смерть не бывает ни страшной, ни мучительной. Это жизнь, остатки живительных соков в теле заставляют тебя страдать. А смерть - тот же сон, но без сновидений: ведь и сны - связующее звено с жизнью.

Орфей же жаждал покоя. Ни минуты не колеблясь, отправился певец в дикие горы, туда, где, по слухам, находилась дорога мертвых.

Но разве можно жить, коль душа умерла?

Трава, пригибаясь, указывала путь Орфею. Дикие звери меняли обычные тропы, чтобы не чинить препятствий. Звезды ярко сияли по ночам - даже тучи и облака сидели в воздушных замках, чтобы певец мог идти и ночью.

Места становились все безлюдней и глуше. Редкий лес сменился рыжей степью с выжженной солнцем травой. И лишь на горизонте тоненькой полосой чернели мертвые горы. Туда и лежал последний путь Орфея. И чем ближе к немым скалам, тем гуще и чернее падающие от гор тени.

Неведомым чувством Орфей угадал ту скалу, которую видеть живым не дано, а мертвые не возвращаются, чтобы поведать, так ли правы оставшиеся, утверждая, будто то и есть вход в царство Аида.

Орфей поправил на плече кифару и шагнул в темноту, ни разу не оглянувшись: там, за спиной, оставался мир, которому не было до певца дела. Тут, куда сбегал узенький черный ручеек, Орфея ждала награда.

Ручеек, чем глубже спускался Орфей, становился шире. Воды, вначале робкие, забурлили, разбрызгивая брызги. И там, куда падала капля на каменный свод подземелья, в скале вода прожигала дыры. Орфей угадал, что верен его путь, ибо лишь воды Стикса ядовиты и горьки.

Когда-то, когда на земле правили боги, а люди были скорее подобны животным, Стикс был всего-навсего мелкой речушкой с бегущей водой. Боги и богини плескались в светлых водах Стикса, ибо и сами были светлы, веселы и беззаботны. Но так продолжалось недолго, лишь до первой слезы, упавшей в шуструю речушку.

Кто знает, чье горе испоганило чистые воды? Обиженный ли ребенок разрыдался на заросшем травой берегу или то плакала девушка, брошенная любимым? Или мать оплакивала свое дитя, скрывшись от посторонних глаз на пустом берегу, или мужчина, чье сердце рвалось печалью, уронил горькую каплю?

Мы всегда беззаботны настолько, что, наткнувшись на чужое несчастье, способны растерянно опустить руки. Как тут поможешь? Тем более, чем утешит бегущая вода? И речушка замерла, задумавшись. Быстрые воды остановились, разлившись озером. Озеро зарастало, покрывалось тиной. Воды мутнели, пока не поглотила чужая слеза чистоту и свежесть реки.

Разгневались боги:

- Значит, доставлять нам удовольствие веселым журчанием Стикс отказался? Раз человеческое горе единой слезой остановило течение Стикса, то будет река навечно переполнена людскими слезами.

И повеление было исполнено. Уж давно лишь изредка светлые боги посещают землю, навечно поселившись на ясном Олимпе. Уж давно разучились люди искренно плакать и горевать об утрате, а Стикс, по-прежнему, повинуясь приказу, бурлит черным человеческим горем, прожигая черными водами камни.

Орфей спускался все ниже, пока река не свернула. За поворотом на большом валуне сидел мудрый старик, точно седой ворон, высматривающий добычу.

Что привело живого к старому Харону? - поднял крепкий еще старик кустистые брови.- Или ты, по примеру иных, ищешь острых ощущений на свою голову? Ступай же отсюда, пока просят добром.

Не для того я пришел,- взмолился Орфей, оробевший от суровой отповеди.

Зачем же, скажи на милость?

Я хочу смерти!

Стоило ли тогда идти так далеко: острый кинжал, яд, да простая веревка привели бы тебя к переправе через мертвую реку куда быстрее!-скупо усмехнулся Харон.

Он-то знал, что игра человека со смертью, эти вечные стенания и призывы древней старухи не более, чем бравада человека, который не в силах поверить, что он, как и прочие, смертен. И не в его власти преддворить своей волей час смерти.

Орфей задумался на минуту: боги наказывают за самоубийство. Но жизнь казалась певцу кошмаром.

И не успел Харон привстать с камня, как Орфей бросился в черную реку. Воды подхватили его и понесли, ударяя о камни. Тело певца крутилось на порогах реки. Намокшая одежда тянула ко дну. Но невидящей мукой сияли глаза Орфея: даже в свой последний миг он думал об Эвридике.

И тогда явился на берег Аид. Повелительным жестом приказал волне выбросить тело певца на прибрежный песок.

Зачем ты помешал мне умереть? - вскинулся Орфей, угрожая царю царства мертвых кулаками.

Еще не пришло твое время!-холодно отвечал Аид, пряча потрясение. Сам царь Аид обходил стороной реку горестей, но беда певца оказалась более жгучей, чем миллиарды пролитых людьми слез. Стикс, его воды, отравляющие дыхание живого даже ядовитыми испарениями, Орфею не причинили вреда.

И Аид проникся чужим страданием, молвив:

Я знаю твою печаль! И хоть не бывало еще на свете, чтобы мертвый вернулся к живым, тебе я отдам твою жену Эвридику! Но только условие: ты пойдешь первым, а жена твоя следом!

И тотчас на плечо Аида спустилась голубка с человеческой головкой и лицом Эвридики.

И увидев любимую, пусть в облике птицы, впервые воспрянул Орфей. Подобрал свою кифару и ударил по струнам. Заслушались воды Стикса. Слезы выступили на ресницах сурового Харона. Сам царь мертвых задумался, опустив разящий свой меч.

А Орфей самозабвенно пел о любви, о надежде, о счастье.

Да, ты - великий певец! - молвил Аид, когда Орфей кончил, опустив инструмент и протянув к голубке раскрытую ладонь.- Мне даже жаль тебя отпускать,- добавил Аид, размышляя, не поторопился ли он с обещанием.

Но слово было сказано, и Аид со вздохом указал на ведущую из подземного царства тропу:

Ступай же, певец! И не оглядывайся: ты и так увидел в моем царстве многое из того, что не положено знать живому!

Кто же оглядывается на предыдущую ночь, когда впереди брезжит день! - воскликнул Орфей.

И тогда Аид приказал тени прекрасной Эвридики следовать за мужем.

Иди, женщина! Ты так мало знаешь о жизни, но тебе выпало счастье быть любимой гением! Пусть же твоя красота вдохновит певца на новые, еще более прекрасные мелодии.

И Орфей, поклонившись, поправил на плече кифару, надеясь, что немало еще минет лет, пока он вновь увидит угрюмый берег.

И хотя путь наверх был крут и труден, Орфею казалось, что крылья растут у него за спиной. А душа пела:

Моя Эвридика!

Орфей и не приметил, как оказался у самого выхода из подземелий Аида. Впереди брезжил день, и любовь, и надежды.

А вместо голой пустыни простирались в облаке цветения сады. Пронизанные солнцем деревья тянули к небу трепетные ветви. Лазурь была светла и чиста.

Мир улыбался Орфею. И такой восторг овладел им, что не сумел певец сдержаться, остановился. Пальцы нежно коснулись струн кифары, пробежали, прислушиваясь к чуткому инструменту. Новая песнь, песнь жизни и вечной любви, вдруг пригрезилась Орфею. И, как в былые времена, зачарованный околдовавшей певца мелодией окликнул Орфей жену:

Послушай же, Эвридика!

И оглянулся, готовый запеть: блеск влюбленных глаз Эвридики, родное лицо, улыбка - все было знакомым до маленькой морщинки в уголке века, когда жена улыбалась.

И Орфей запел, вкладывая в слова и мелодию те безумные дни, когда Эвридики не было рядом. Плакал инструмент, повествуя об утраченной любимой и одиночестве живого, столкнувшегося со смертью.

Плакали скалы, истекая слезами подземных родников. Плакал Аид, знающий более, нежели смертные, о людях.

Рыдала земля, обливаясь дождями.

Лишь жена улыбалась.

Что ты наделал, певец? Во исполнение минутной прихоти ты нарушил запрет Аида! Но у таланта всегда оправдание: никогда, ни до этого мига, ни после, не звучал столь сладко голос Орфея.

А Орфей, забывшись, снова и снова разрушал тишину царства мертвых живою песней, рассказывая, какими судьбами и почему он явился перед Аидом.

И задумались горы о слабости человека, способного сломаться под бременем горя. Нахмурилось небо, набрякло свинцовыми облаками. И земля замерла.

Лишь по-прежнему заботой и нежностью светилось лицо Эвридики.

И запел Орфей финальную часть, но даже он был бессилен словами передать тот восторг и трепет, которые способен выразить лишь поцелуй.

Встал Орфей, отложил кифару. Близко-близко родное лицо. И эта родинка в уголке губ. Но не улыбается Эвридика. Бледнеет и отдаляется прозрачная тень, словно свеча, потушенная ветром, словно пуховка одуванчика, задетая неосторожно.

Певец оглянулся - и потерял Эвридику навеки.

Лишь ветер принес обрывок серебристого вздоха:

Прощай, мой любимый! Пусть мы не вместе, я тебе благодарна. Я благодарна за краткость встречи, которая лишь преддворяет загробную жизнь. Мы не успели измучить друг друга, наша любовь не ведала ссор и предательств.

И не судьба ли певцу пройти через муки, чтобы закалить душу и сделать сердце более чутким?

Ступай же к людям, Орфей! И пусть твои песни звучат отголоском нашей любви, предостерегая идущих за нами следом влюбленных!

Было то или послышалось? Долго стоял понурый Орфей, не зная, что предпринять: броситься в Стикс - не исполнить наказа жены. Вернуться в мир? Но что же там делать?

...предостерегай влюбленных! - прокатилось далекое эхо.

И певец снова вернулся к людям. Но нет покоя мертвой душе, хотя кто догадается, слушая песни Орфея, чем живо его сердце на самом деле?

Может, в далекой Колхиде сможет Орфей узнать нечто, что сможет зажечь новый свет в его песнях?

Чем заменяют любовь, когда больше не будет любимой? Мудростью книг? Житейскими заботами? Или другой заботой: утративший веру, заставишь поверить других?

А вокруг суетились, поднимая сходни, мореходы Ясона. И говорили друг дружке:

Это поет не тот ли Орфей, который ходил за женою к Аиду?

Славно поет, но болтают, не тот, кто его слышал!

Да нам что за дело! Лишь бы живее под песни певца кипела работа.

Так чужая тоска послужила причиной веселья среди аргонавтов.

А Ясон уже отдавал распоряжения Гераклу.

Ясон еще раз вспомнил день, когда он впервые увидел Геракла. Оказывается, он был нормального роста, и след его ступни был не намного больше его, Ясона. Но душа его не ведала тревог. Он мог взяться за любое дело, зная, что исполнит все, за что возьмется. Геракл никогда не думал об угрозах и опасностях, о силе льва или великана, с которыми сражался, к тому же обладал терпением и выносливостью, мог сутками не думать о ночлеге и еде.

«Кому из нас под силу это одиночество, да еще в горах или в море, где на каждом шагу поджидает опасность?» - подумал Ясон.- «Геракл думал только о самом приключении, о схватке, о том, что она неизбежна и что необходимо победить. Не в этом ли истоки его побед?»

Ясон улыбнулся. Короткая летняя ночь подходила к концу. Утром, совершив жертвоприношение, под звуки флейт и барабанов Ясон и его команда отправились через Пагасийский залив на поиски золотого руна.

Глава 7

ЛЕМНОССКАЯ ИСТОРИЯ

Выйдя в открытое море, команда, разгоряченная греблей и солнцем, подняла паруса. И «Арго», словно большая белая птица, заскользил по волнам моря. Орфей запел гимн:

О, Добродетель,

Многотруднейшая для смертного рода,

Краснейшая добыча жизни людской,

За девственную твою красоту и умереть,

И плавания совершать неутомимые -

Завиднейший жребий в Элладе:

Такой силой

Наполняешь ты наши души,

Силой бессмертной,

Властнее злата,

Властнее предков,

Властнее сна, умягчающего взор.

Во имя твое,

Геракл, сын Зевса, и двое близнецов Леды

Великие претерпели заботы,

Преследуя силу твою.

Взыскуя тебя,

Низошли в обитель Аида Ахилл и Аянт.

Не за это ли ждет их песнь

И бессмертие

От муз, дочерей Мнемосины,

Которые во имя Зевса Гостеприимца

Возвеличат дар незыблемой его дружбы.

Приветствуя «Арго», из морских вод выпрыгивали дельфины, а когда обошли Пелионский мыс, к ним присоединились и вольные дочери моя, нереиды.

Они были такой неземной красоты, от них исходило такое дивное серебристое свечение, что однажды, когда нереиды плескались по правому борту корабля, а вся команда, застыв в восхищении, глазела в море, «Арго» наклонился и чуть было не перевернулся вверх дном.

Так продолжалось, пока «Арго» не обогнул Пелион. Далее его путь лежал вдоль побережья Фессалии. И вот показалась одна гора под названием Осса, а за ней - исполинский, окутанный туманом Олимп.

Все подняли правые руки для приветствия и притихли, проплывая мимо Олимпа. Ясон тихо молился своей покровительнице Гере. И когда Олимп исчез, растворился в тумане, у многих появилось ощущение, словно они выскользнули из крепких отцовских рук и вошли в тяжелую полосу безбожия и беззакония.

Вскоре опять показалась земля. Решено было причалить к острову под названием Лемнос и здесь переночевать. В сумерках остров озаряли вспышки огня.

Что это, Орфей? - спросил у него Кастор.

Это огни кузницы Гефеста. Когда-то здесь Прометей обронил искры похищенного с неба огня. И с тех пор гора не перестает выбрасывать огонь и пепел. Гефест же на этом месте построил кузницу. Вслушайтесь!

Аргонавты притихли. В тишине сквозь рокот волн к ним донесся мерный гул и тихое постукивание.

Это Гефест стучит по наковальне,- сказал Орфей.- Пристанем и мы к берегу. Помолимся Гефесту и его божественной супруге Афродите.

Его совету последовали с осторожностью. Оставив на корабле троих, аргонавты углубились в глубь острова. Не прошли они и пяти стадий от берега, как были окружены плотным кольцом воинов. Аргонавты уже было приготовились к бою, как вдруг один из них, зоркий Линкей, расхохотался.

Ну и храбрецы мы, ничего не скажешь! Это же не воины, это женщины!

Теперь уже хохотали все, кроме Геракла. Он вообще редко смеялся.

Женщины, вооруженные копьями, подошли и тоже начали совещаться. Затем навстречу аргонавтам вышла одна из них. Статная, с черными волосами, с красной повязкой на лбу.

Я - царица Ипсипила! - сказала она с величием в голосе.- Этот остров, остров Лемнос, царство Гефеста, царствующего здесь со своей огнедышащей свитой и со своей женой Афродитой. А земной владычицей острова являюсь я, царица Ипсипила.

Далее, сделав паузу, Ипсипила сказала:

Наши мужья изменили нам с нашими злейшими врагами фракийцами. После войны с ними они привезли пленниц и стали с ними жить, забыв честь, жену, дом, детей. Так прошел год. И однажды мы не выдержали этого надругательства над собой и решили отомстить за свою поруганную честь. Собравшись вместе, мы взяли мечи в руки и перерезали всех мужчин и их фракийских подруг.

Аргонавты в ужасе схватились за рукоятки мечей.

Не бойтесь! Вложите ваши мечи в ножны! Вам ничего не грозит,- продолжала свою речь Ипсипила.- Целый год мы жили без мужчин. Пахали, сеяли, убирали урожай. А вчера, когда ваш корабль показался у берегов острова, я вдруг поняла, что вы - те, кто послан нам богом. Мы уже не сможем жить без детей, а для этого нужны вы, пятьдесят смелых воинов. Поэтому я и прошу вас быть на время нашими мужьями, а затем - разлука.

Мужчины оживленно зароптали. Но тут Геракл, до сих пор стоявший особняком, заговорил. Его голос был подобен раскатам грома:

Будьте вы прокляты, женщины! Прокляты навсегда! Никогда у вас не будет детей, а на том свете вас и подавно ждет участь мужеубийц - данаид: будете вечно носить воду в дырявый чан!

Властным жестом руки он велел им убраться.

Но тут сказал свое слово Ясон:

Погоди, Геракл! Не горячись! Над этим островом зависло проклятие. И проклятие это заключается в том, что вашими мужчинами были отвергнуты старые боги, правившие этим островом! Вот они и отомстили вам, внеся безумие в ваши ряды. Слышите, как клокочет земля? Давайте помолимся и принесем ей в жертву кровь молодого агнца.

После этих слов все вместе, аргонавты и женщины, долго-долго молились великим богам Олимпа, а также совершили приношение.

Кровь агнца пролилась на землю. И сразу же, через мгновение после этого почва под ногами перестала дрожать, гора выбрасывать в небо огонь и пепел. Тучи над островом разошлись, и все увидели заходящее солнце. Оно медленно погружалось в море.

Охваченные единым порывом, мужчины и женщины растворялись в наступающей темноте. Будто по велению бога Ясон протянул руку, и рука Ипсипилы оказалась в его руке. И упали они на мягкое ложе из трав, воспарив в объятиях друг друга.

О, голос! О, речь! О, душа, лепящая себя для бессмертия, хранимого в сплетенных руках! Все бесшумней струились воды острова, тише журчали ключи, и тихий- тихий шепот прошелестел в ветвях деревьев, растворился в их совместном дыхании: «Я люблю тебя!»

«Я люблю тебя!» - неслышным эхом прозвучало по всему острову. И был этот остров единым целым, оплодотворенный землей, наконец-то обретшей покой и мир.

Так продолжалось семь дней и ночей.

Глава 8  ГИБЕЛЬ КИЗИКА

Когда в третий раз после летнего солнцестояния наступило новолуние, «Арго» был уже далеко от острова Лемнос. Единственное, что напоминало об этом острове, была песнь Орфея о любви.

Дух мой сомненьем объят:

Любовь, из какого ты рода?

То ли назвать тебя богом из тех,

кто первыми в мире

Были Эребом седым рождены и царственной Ночью

В давние веки в бескрайней пучине глубин Океана?

Или Киприда тебя родила многоумная? Или

Гея - Земля или Ветры над ней? Такое ты людям

Благо приносишь и зло, что видишься нам ты двуликой.

Как только закончилась песня Орфея, «Арго» вошел в воды Пропонтиды. Взору аргонавтов открылся гористый остров, внешне похожий на силуэт огромного чудовища, застывшего перед прыжком.

У подножия горы жили потомки Посейдона долионы, а на вершине царствовали шестирукие великаны, их злейшие враги.

Увидев сигнальные огни на побережье, аргонавты решили причалить к берегу, чтобы пополнить припасы пресной воды, а также разузнать о дальнейшем пути через труднопроходимый пролив Боспор.

Навстречу аргонавтам вышел сам царь долионов Кизик. Долионы были очень гостеприимны, и аргонавтам было невозможно отказаться от угощения. Но, прежде чем сесть за богато накрытый стол, они принесли жертву богу Зевсу.

За столом, среди обильного пиршества и тостов, царь Кизик спросил у Орфея:

Скажи, Орфей, что самое надежное в мире?

Земля,- был ответ.

А самое ненадежное?

Море.

Тогда скажи, Орфей, что более всего скрыто?

Будущее,- был ответ.

Все изрядно захмелели к тому времени, когда вбежал вестник и закричал:

Шестирукие!

Не успел он это произнести, как над головами аргонавтов пронесся целый шквал из обломков скалы. Это шестирукие, чтобы загородить выход «Арго» из бухты, бросали в нее обломками скал.

Тогда Орфей вытащил свою лиру и запел:

С луком в руках и с полным стрелами колчаном

Пойдем на землю злого недруга:

Нет у него на устах ни слова верного -

Двойная мысль в душе его.

Геракл вытащил колчан со стрелами и начал поражать шестируких одного за другим. Те обратились в бегство. Завершив бой, аргонавты тут же взошли на корабль, так как хотели до наступления темноты пройти труднопроходимый Боспор.

Но внезапно подул такой сильный ветер, набежали такие темные тучи, что наступила кромешная тьма. Корабль неудержимо относило назад и, наконец, их выбросило на какую-то землю. Через мгновение после этого они были атакованы ожидавшими их врагами.

Вперед! - закричал Ясон и схватил копье.

Этот клич облетел все дремучие леса, пронесся по долинам, откликнулся эхом в море. От этого клича вздрогнула земля, вздрогнули сердца аргонавтов.

Ну, а где же враг?

Вот он, атакует из темноты. Завязалась кровавая битва. Враги падали один за другим, стоны, вопли, кровь, проклятия. В полном мраке Ясон копьем поразил могучего исполина, и тот упал, заливая кровью прибрежный песок.

Увидев, что упал их предводитель, враг обратился в бегство. Но аргонавты, опьянев от победы, гнались за ними, пока оставались силы.

Когда же первые лучи солнца рассеяли мрак, аргонавты с ужасом обнаружили, что сражались они с долио- нами, принявшими их за пиратов. Что поверженным великаном был сам царь Кизик.

С плачем бросился Ясон на его окровавленную грудь. Три дня и три ночи плакали от горя аргонавты и уцелевшие после боя долионы. Потом здесь же, у моря, насыпали над убитыми огромный курган, который виден далеко с моря!

На кургане надпись:

- О, Кизик, царь долионов! Лег ты на высоком холме в граде высоком своем.

Глава 9

БОСПОР

Двенадцать дней и ночей продолжался шторм. Словно скорбя о погибших, море разбило все лодки, сновавшие вокруг острова. Останки их были выброшены на остров. «Арго» же был спрятан от шторма командой в длинную, узкую бухту, отделенную от моря скалами.

Настала ночь. Утомившись от слез утраты, в трюме спали аргонавты. Орфей же вместе с Тифисом и Ясоном ждали рассвета на палубе.

Где-то здесь, в тумане, недалеко от берега фракийцев скрывался зев Боспора, ведущий в суровое темное море, имя которому Понт.

- Знаете ли вы легенду о происхождении Боспора? - спросил у друзей Орфей. И начал свой рассказ так.

«Посейдон, грозный бог морей, повелитель бурь и шквалов, отец седых волн, прогневался на прекрасную нимфу и запер ее в Понтийском море. Узенький перешеек, как тюремная дверь, отделял ее от вод Пропонтиды.

И через эту запертую дверь слышала она смех купавшихся подруг. Тщетно нимфа металась по своей темнице, напрасно кидалась то туда, то сюда. Везде она встречала то цветущие, то суровые и скалистые берега, берега, берега!

Весною птицы, пролетая на юг, приносили ей привет от подруг, пели о том, как на Элладе расцветают деревья, шумят оливковые рощи, и молятся небесам кипарисы. Рыдала, слушая эти песни, бедная нимфа.

Напрасно молили Посейдона и узница, и ее прекрасные подруги. Бог гневался и был недоступен мольбам. Тогда нимфы призвали могущественнейшего из богов - Вакха, открывшего нам прекраснейшую из тайн: как превращать виноград в веселье».

С этими словами невозможно было не согласиться. Орфей вместе с Тифисом и Ясоном молча пригубили кубки.

«Улыбнулся добрый Вакх на жалобы нимф и на дне чаши нашел средство помочь беде. Позвал он сатиров звать бога морей на пир - отведать нового урожая.

Три дня и три ночи под веселые звуки свирелей, окруженные пляшущими нимфами, гуляли боги. И Эрос потом жаловался, что в эти дни и ночи он расстрелял половину своих стрел.

А Вакх срывал и срывал спелые виноградные гроздья и выжимал их в чашу Посейдона. А нимфы пели и плясали, услаждая зрение и слух веселившихся богов. И пил Посейдон розовое, как масло из роз, вино Родоса, и багровое, как кровь, вино Хиоса, «кровь земли».

И когда отведал вина из вин, вина от божественной лозы, густого, как растопленная смола, благоуханного вина Самоса, возвеселилось сердце бога. И сказал Посейдон:

Чудо ты совершил надо мной, могущественный, величайший и лучший из богов. Никогда так не веселилось сердце мое. Будем же предаваться веселью. Хотите, я ударю трезубцем, и волны сплетутся вокруг острова Самоса, и закружатся в бешеной пляске и запоют нам свои песни? И весь мир, все моря и океаны наполнятся весельем, всюду в бешеном вихре закружатся волны. Хотите?

Но добрый Вакх хитро улыбнулся, склонившись над чашей, и сказал:

Что пляски и пение волн перед теми плясками и

песнями, которые знает нимфа Эвксиния, прекраснейшая из нимф Эллады! Когда она танцует, кажется, что она вышла из пены вина, как могущественнейшая из богинь, богиня любви,- из пены морской. Вот кто достоин служить украшением пира богов. Но, увы, это невозможно.

Вскипело сердце пьяного бога морей.

Почему невозможно?

Она заперта в море Понтийском. И кто сможет, кто в силах разорвать землю и соединить моря? Кто?

Бог! - вскричал Посейдон,- ты слишком много пил вина! Или не Посейдон сидит перед тобой? Или нет у меня моего трезубца? Что ты спрашиваешь «кто» и дерзаешь произносить незнакомое мне слово «не может», слово смертных, не богов!

И приказал бог морей впрячь Аквилон в колесницу и помчался на волнах, держа за стан Вакха, который все жал и жал виноград в чашу бога морей.

Смотри! - сказал Посейдон и ударил трезубцем по полосе земли, отделявшей одно море от другого.

Но бог был пьян, и трезубец зигзагом прошел по земле».

Вот почему так извилист и опасен с тех пор Боспор. Это след от трезубца опьяневшего бога,- закончил свой рассказ Орфей.

Он так увлек своим рассказом Тифия и Ясона, что те даже не заметили, как прекратился шторм. Небо посветлело. Запели птицы. Из-за туч выглянуло утреннее солнце.

Аргонавты, поднимайтесь! - закричал Ясон.- Утро возвещает, что путь нам открыт, что Посейдон, долионов покровитель, больше на нас не в обиде.

Пойдем и принесем жертвоприношение в честь бога Посейдона,- сказал Орфей.

Ясон собрал аргонавтов и повел их на самую высокую вершину в центре острова. С нее были видны берега Фракии, а также извилистый, словно трезубец, пролив Боспор.

А далее - суровое темное море, имя которому Понт.

Помолимся,- сказал Ясон.

К огню, который развели на вершине горы, подвели агнца. Тесей посыпал ему голову ячменем и золотыми ножницами срезал для жертвоприношения жесткую прядь шерсти со лба животного. Послышался шум упавшего тела, предсмертный хрип - агнец был принесен в жертву богам. I Iotom ему перерезали горло, и кубок, полный крови, передаваемый из рук в руки свершил свой круг. С агнца содрали шкуру, разрубили тушу.

А окорок покрыли жиром, завернули в шкуру и подали Орфею.

Помолимся,- сказал Орфей, после чего водрузил жертву на пылающие огни.

Зевс-отец, ты, который властвуешь на Олимпе...- начал Орфей, воздев руки к небу, и каждый повторял вслед за ним слова молитвы: сначала имена богов, потом просьбу, чтобы они приняли жертвоприношение от аргонавтов и взяли их под свою опеку, отводя от них всяческое зло.

Геракл не спускал глаз с сжигаемой жертвы. Блеск огня, чистота пламени, чад от шерсти и мяса, наконец, дым, со всеми его оттенками и изгибами, каждая деталь говорила о том, что боги вняли их молитве.

Боги приняли жертву,- произнес Ясон,- к счастью и благу народа и земли Эллады.

Свершив жертвоприношение, аргонавты спустились к морю, и устроили там пир в честь бога Посейдона. Они поедали жертвенное мясо, запивая его вином, тем самым свидетельствуя, что у них общий дух с небесным родом, семя которого вместе с семенем всех некогда покоилось на дне Хаоса. Значит, теперь целая вселенная кружит по их внутренностям.

Беспредельная тайна превращений, извечный путь вверх и вниз, от мертвых к живому, все четыре времени года свершали полный жизненный цикл одновременно. И это было тем, что называлось теперь одним единым словом - Гармония.

- ...Когда боролся ты с горькой волною

Жизни кровавой земной, вырываясь из гибельных крутней,

На средине потока грозивших нежданной бедою,

Часто от высших богов ты знаменье видел спасения,

Часто твой ум, с прямого пути на окольные тропы

Сбитый и рвавшийся вкривь, лишь на силы свои уповая,

Вновь выводили они на круги бессмертного бега,

Ниспосылая лучи своего бессмертного света

Сквозь неприглядную тьму напряженному взору.

Не обымал тебя сон, смежающий зоркие очи,-

Нет, отвеяв от век пелену тяжелого мрака,

Ты проницал, носимый в волнах, вперяясь очами,

Мнимую радость, которую здесь дано лишь немногим

Смертным из тех, кто плывут, повивая высокую Мудрость.

Ныне же тело свое сложив, из гробницы исторгнув

Божию душу свою, устремляешься в вышние сонмы Светлых богов, где впивает она желанный ей воздух,

Где обитает и милая дружба и нежная страсть,

Чистая благость царит, вновь и вновь

наполняясь от бога

Вечным теченьем бессмертных потоков, где место любви...

- так пел в тот вечер Орфей.

Глава 10

В мизии

«Арго» поплыл прямо на восток, через открытое море. Некоторое время видны были убегающие очертания фрак- сийских берегов, затем и они исчезли в тумане. Когда солнце было в зените, на востоке показался другой берег, по-видимому, сплошной, высокий. Но это только издали так.

Когда подплыли ближе - передний ряд низких холмов явственно отделялся от задней цепи гор, затем и он сам раздвоился, и между двумя пологими грядами показалась длинная голубая лента.

Геллепонт! - крикнул Тифис.

Аргонавты почтили возлиянием память погибшей Геллы.

И после недолгого плавания достигли берегов Мизии. Там они пристали к берегу, чтобы запастись водой и пищей.

Могучий Геракл пошел в лес, расположенный невдалеке, чтобы сделать себе взамен сломавшегося весла новое. Он нашел высокую пихту, обхватил ее могучими руками и вырвал с корнями. Взвалил Геракл пихту на могучее плечо и пошел к берегу. Но боги предназначили ему судьбу, отличную от судьбы аргонавтов.

Неожиданно в чаще деревьев услышал он голос. Его встретил юноша с птичьими крылышками на круглой шапке и с другой парой крыльев на задниках легких сандалий.

Это был быстроногий Гермес.

Брат мой, Геракл! Что делаешь ты здесь?

Геракл, не раздумывая, ответил:

Однажды, когда я проходил по городскому рынку близ храма Артемиды, я увидел толпу юношей; они, горячась, обсуждали какие-то вести. Я прислушался к их речам и узнал о славных замыслах. В далеком Иолке Ясон, сын Эсона, собирает могучую дружину, чтобы плыть за Золотым руном, за сокровищем Эбеидов, Фрикса и Геллы. Мышцы мои крепки, взор ясен. Я пошел в Иолк, к Ясону. Знаю, много подвигов совершит он на своем пути, и, если я вместе с ним прославлюсь добрыми делами, прославлю свое имя, боги простят мне мой поступок... Ты знаешь, о чем я говорю?

Крылья Гермеса слегка затрепетали...

Выслушай повеленье отца нашего Зевса. Оставь сейчас же славных аргонавтов: их подвиги слишком легки для тебя. Иди в Арюс. Там царствует твой соперник Эврисфей, тот, что родился на краткий час раньше, чем ты. Стань слугой презренного труса Эврисфея. Делай все, что он повелит тебе, все, что могучему прикажет ничтожный. Когда же ты выполнишь весь тяжелый урок, всемогущие боги, я думаю, даруют тебе прощение.

Услышав волю богов, Геракл содрогнулся от гнева и обиды. Он знал, что Эврисфей был ничтожный, дрянной человек, и все люди смеялись над его удивительной трусостью. Говорили, что Эврисфей боится даже собственной тени.

Но, вспомнив, что это боги посылают ему наказание за убитых детей, Геракл смирился. «Ну что же,- подумал он,- я сам виноват во всем этом. Ведь я совершил такое страшное преступление».

И перед его глазами вновь оживали страшные минуты содеянного.

Однажды, когда он отправился на охоту, соседний царь Эргин напал в его отсутствие на Фивы. Он подчинил себе фиванцев и заставил их платить ему непосильную дань.

Но Геракл, как только вернулся домой с охоты, собрал вместе со своим братом Ификлом большой отряд храбрецов, ударил с ним на войско Эргина, убил его в яростной битве и освободил родину от врагов. В награду за это фиванский царь Креонт отдал Гераклу в жены свою дочь красавицу Мегару.

Радостной была эта свадьба, и шумным был веселый брачный пир. Сами боги спустились с Олимпа и пировали вместе с Гераклом. Один из младших сыновей великого Зевса, неутомимый Гермес, вестник богов, который всюду летает в своих крылатых сандалиях, подарил герою прекрасный меч. Бог света и радости Аполлон дал ему лук с золотыми стрелами. Искусный Гефест своими руками сковал ему панцирь, а богиня Афина облекла его в дорогую одежду, которую выткала для него сама.

Только злобная Гера ничего не подарила Гераклу: она по-прежнему ненавидела Геракла и его мать Алкимеду за давнюю измену Зевса...

Геракл и Мегара счастливо зажили во дворце Креон- та. Скоро у них родилось двое детей. Но Гера, которая в это время опять стала женой Зевса, завидовала их счастью. Она постоянно ссорилась с Зевсом, и ей было досадно, что многие люди на земле живут дружнее, чем боги на Олимпе.

Однажды дети играли у ног Геракла на шкуре льва. Им нравилось рассматривать огромные львиные лапы и засовывать кулачонки в оскаленную пасть. Геракл любовался детьми. Светлый огонь мирно горел в очаге. Вдруг легонько скрипнула дверь. Тихое пламя испуганно заметалось, раскачивая большие тени на потолке. Геракл удивленно поднял голову: он подумал, что кто-то вошел. Но он никого не увидел.

А это богиня Ата, никем не замеченная, пробралась в дом. Тихонечко подойдя к Гераклу сзади, она накинула ему на глаза волшебную невидимую повязку, одурманила его разум и свела героя с ума. Так сделала Ата по приказанию Геры, и вот обезумевшему Гераклу стало казаться, что львиная шкура, лежавшая у его ног, вдруг ожила, а дети превратились в ужасных двуглавых чудовищ!

Дико вращая налившимися кровью глазами, Геракл вскочил с места, с ревом набросился на детей и убил их одного за другим. Затем он начал метаться по дому, крушить и ломать все, что попадалось ему под руку. Напрасно Мегара и прибежавший на шум Ификл старались его успокоить. Он погнался за ними на улицу и гонял до тех пор, пока они не скрылись из глаз.

Тут повязка безумия упала с его глаз, и бешенство сразу прошло. Геракл остановился, удивленно оглядываясь вокруг. Он никак не мог понять, почему жена и брат убегают от него со всех ног. Задумчивый, он вернулся домой, стараясь вспомнить, что такое с ним было, но как только увидел трупы своих детей, чуть опять не сошел с ума от горя и отчаяния!

Закрыв лицо руками, он выбежал вон, боясь оглянуться на свой разоренный дом, и бежал до тех пор, пока не настала ночь. Ему было так тяжело и горько, что он решил никогда не возвращаться домой и пошел в другой город, к своему другу Феспию. Феспий, сын Архегона, был мудрым человеком и добрым товарищем. Сильно опечаленный несчастьем, которое свершилось с его другом, он не стал понапрасну укорять его и огорчать бесполезными причитаниями. Как истинный друг, он сделал лучше.

- Выслушай меня, Геракл! - сказал он.- Только слабые вздыхают о том, что уже свершилось, да плачут о невозвратном. Тот же, кто крепок душой, стремится загладить прошлое благими деяниями в будущем. И ты можешь сделать это.

Теперь и прежде Геракл помнил эти слова Феспия. «Что ж, хорошо,- подумал он,- хорошо, что мне позволено искупить столь великую вину. Лучше я пообещаю сам себе всю свою жизнь смело бороться за несчастных и обиженных людей, помогать слабым против злых чудовищ и драконов, как это делали великие герои до меня. Вот тогда я, наверное, заслужу прощение».

Рассудив так, Геракл решил отправиться в путь. Вдруг навстречу ему бежит его друг Полифем и рассказывает, что он только что слышал крик юного Гиласа, который звал их.

Бросился Геракл искать Гиласа, но нигде не мог найти его. Опечалился Геракл. Вместе с Полифемом всюду ищет он Гиласа, но все напрасно.

Идет Гилас, бренчит пустым ведром в руке. «Как чудесно! Как чудесно!» - стучит его сердце. А почему весело, не знает. Послали за водой младшего товарища аргонавты, а ветер играет с ним, развевая его русые кудри или у самого молодая кровь играет, переливаясь по его молодым жилам, а только кажется, что все для него: и солнце, и ветер, и зелень Матери-Земли, что из-за чинары вот-вот выглянет его вечно юная нимфа, с томным взором любви, с тихим взором любви...

А вот и родник - глубокий, прозрачный; каждый камешек виден на песчаном дне. Надо бы опустить ведро, а жаль, там с поверхности на него смотрит, улыбаясь, другой Гилас, отвечая лаской на его ласку; не хочется нарушить это красивое изображение. Не хочется, а надо...

Но что это? Рядом появилось другое лицо, тоже молодое, тоже улыбающееся, и с еще большей лаской во взоре. И пара белых рук обхватывает его, и тихий голос

слышится: любимый, желанный,- мой, навеки мой!

Ведро, звеня, выпадает из рук - еще один крик, и светлая волна поглотила светлого любимца наяды.

Долго искал Геракл своего питомца и друга. Долго раздавался по лесам и лугам его тревожный зов:

- Гилас! Гилас!

Солнце стало клониться к западу. Геракл устал от бесконечного бега. Было трудно, потому что путь лежал в гору. Крик Гиласа он явно слышал оттуда... Геракл резко остановился, задыхаясь от бега. Он стоял на самом краю обрыва. А на той стороне он вдруг увидел мирно пощипывавшую траву лань. Что-то необычное почудилось ему во взоре животного. Он решил выследить лань. Но как только он настигал лань, она уходила от него, и снова откуда-то сверху слышал он зов юного Г иласа.

Гераклу приходилось разыскивать лань по следам. Так охотник и дичь уходили все дальше. Лань завлекла Геракла в чащу гипербореев, где жили люди с собачьими головами. Она привела его к широкой реке, в которой обитали прекрасные женщины с рыбьими хвостами. Но Гераклу некогда было поговорить с водяными красавицами, он погнал лань назад, к тому месту, откуда он впервые услышал крик Гиласа.

Здесь он остановился, лег на землю и крепко заснул. Он бы ни за что не уснул, если бы богиня Афина, которой Зевс поручил помогать Гераклу, не наслала на него сон. Во сне Афина явилась Гераклу и посоветовала ему поймать лань сетью.

Очнувшись, Геракл так и сделал. Он быстро сплел из гибких веток и длинной осоки легкую сеть, расставил ее на тропе, по которой звери ходят на водопой, и, выследив лань, погнал ее прямо к сети. Выскочив на прогалинку, лань понеслась по ней со всех ног и тотчас запуталась в сети рогами.

Торжествующий Геракл схватил ее, повалил, связал ей вместе тонкие ножки и на руках понес в чащу. Но не успел он сделать и ста шагов, как вся окрестность зазвенела от собачьего лая. Целая свора косматых псов выскочила на тропинку и окружила героя, не пуская его дальше. Следом за ними из-за кустов вышла разгневанная богиня Диана. В короткой охотничьей одежде с золотым полумесяцем в волосах и с луком в руках стояла под ветвями юная богиня охоты!

Натянув смертоносный лук, от стрел которого не может уйти ни одно живое существо, Диана целилась прямо в сердце Геракла. Гневным голосом она потребовала, чтобы он немедленно выпустил лань, если не хочет умереть.

Не желая сердить богиню, Геракл смиренно ответил, что он поймал лань не по своей воле, что сюда заманил его голос Гиласа, звавшего на помощь. И спросил богиню, не знает ли она, что случилось в лесной чаще с его юным другом.

Грозная богиня смягчилась, когда Геракл отпустил лань, и приказала идти следом. Она привела его к роднику, глубокому и прозрачному, на краю его полупогруженное знакомое ведро, ведро Гиласа...

«Так вот ты где, несчастный мальчик! - подумал Геракл, опускаясь на колени,- нет, товарищи, плывите одни: не про меня лихие подвиги в далекой Колхиде. А я сооружу памятник моему юному другу, памятник незримый, но долговечный. Пусть подобно мне, и пастухи и рыбаки окрестных мест оглашают леса криком «Гилас! Гилас!». Пусть они делают это из года в год, не пресытится ли игривая и жестокая наяда своей быстрой любовью... если же нет, то на вечную тоскующую память об исчезнувшей весне».

И тут он вспомнил о приказании богов и тотчас отправился в Арюс к царю Эврисфею.

Глава 11

ПРОЩАНИЕ С ГЕРАКЛОМ

Аргонавты, лишь только взошла на небо лучезарная утренняя звезда, предвещая скорое наступление утра, отправились в путь, не заметив в предрассветных сумерках, что нет среди них ни Геракла, ни Полифема, ни Г иласа.

- Едем дальше, аргонавты,- сказал Ясон,- неурочное, знать, место избрали мы, поищем воды повыше, на другом берегу.

Опечалились герои, увидав, когда наступило утро, что нет среди них славных товарищей. Опустив голову, сидел в горе Ясон; он словно не слышал сетований своих спутников, словно не замечал отсутствия Геракла и Полифема.

Ему почудилось вдруг, как в весенние дни детства он бегал по зеленому саду, по лугам в долине Хирона. Среди других цветов был один цветок, его Ясон любил больше всех. Он прижимался щекой к его высоким светло-зеленым листьям, пробовал пальцами, какие у него острые концы, нюхал, втягивая воздух, его большие странные цветы, и подолгу глядел на них. Внутри стояли долгие ряды желтых столбиков, выраставших из бледно- голубой почвы, между ними убегала светлая тропа далеко вниз, в глубину и синеву тайная тайных цветка. И Ясон так любил его, что, подолгу глядя внутрь, видел в тонких желтых тычинках то золотую ограду, то аллею прекрасных деревьев, никогда не колыхаемых ветром, между которыми бежала светлая, пронизанная живыми, стеклянно-нежными жилками дорога - таинственный путь в недра...

«Вот и судьба»,- подумал Ясон. Огромен был раскрывшийся свод, тропа терялась среди золотых деревьев в бесконечной глуби немыслимой бездны, над нею царственно изгибался липовый свод и осенял волшебно-легкой тенью застывшее в тихом ожидании чудо.

Ясон знал, что это - уста цветка, что за роскошью желтой поросли в синей бездне обитают его сердце и его думы, и что по этой красивой светлой дороге в стеклянных жилах входят и выходят его дыхание и сны.

А рядом с большим цветком были цветы поменьше, еще не раскрывшиеся, на крепких ножках в чашечках из коричневато-зеленой кожи, из которой с тихой силой вырывался наружу молодой цветок, и из окутавшего его светло-зеленого и темно-лилового упрямо выглядывал тонким острием наверх плотно и нежно закрученный, юный фиолетовый цвет. И даже на этих юных, туго свернутых лепестках, можно было разглядеть сеть жилок и тысячи разных рисунков.

Ясон беседовал с бабочками и с разными камешками, в друзьях у него были жук и ящерица, птицы рассказывали ему свои птичьи истории, папоротники показывали ему собранные под кровлей огромных листьев коричневые семена, осколки стекла, хрустальные или зеленые, ловили для него луч солнца, превращались во дворцы, сады и мерцающие сокровищницы.

«Всякое явление на земле есть символ, и всякий символ есть открытые врата, через которые душа, если она к этому готова, может проникнуть в недра мира, где ты и я, день и ночь становятся едины,- вспомнились ему слова старого Хирона,- всякому человеку попадаются то там, то тут на жизненном пути открытые врата, каждому когда-нибудь приходит мысль, что все видимое есть символ, и что за символом обитают дух и вечная жизнь. Но не многие входят в эти врата и отказываются от красивой видимости ради прогреваемой действительности недр».

Так и чашечка глубокого цветка казалась маленькому Ясону раскрывшимся тихим вопросом, навстречу которому устремлялась его душа, источая некое предчувствие блаженного ответа. Часто он глубоко погружался в созерцание самого себя, сидел, предавшись всем удивительным вещам в собственном теле, с закрытыми глазами, чувствовал, как во рту и в горле при глотании, при пении, при выдохе и вдохе возникает что-то необычное, какие-то ощущения и образы, так что и здесь в нем отзывались чувства тропы и врат, которыми душа может приникнуть к другой душе.

С восхищением наблюдал он те полные значения цветные фигуры, которые часто появлялись из пурпурного сумрака, когда он закрывал глаза: синие или густо красные пятна и полукружья, а между ними - светлые стеклянистые линии. Нередко с радостным испугом Ясон улавливал многообразные тончайшие связи между глазом и ухом, обонянием и осязанием, на несколько мгновений, прекрасных и мимолетных, чувствовал, что звуки, шорохи, стуки подобны и родственны красному и синему цвету, либо же нюхая траву или содранную с ветки молодую кору, ощущал, как странно близки вкус и запах, как часто они переходят друг в друга и сливаются.

В детстве Ясона лето за летом, осень за осенью незаметно наступали и неслышно уходили. Он жил одной жизнью с деревьями и цветами, с друзьями-кентаврами...

Но однажды пришла весна, которая звучала и пахла не так, как все прежние, и птицы пели - но не старую свою песню, и цветы расцвели - но грезы и боги уже не сновали в глубь и из глуби их чашечек. Все было не таким, как всегда. Он сам не знал, отчего ему больно и что ему мешает. Он только видел, что мир изменился.

«Золотое руно! Ты возьмешь золотое руно»,- шептал кто-то по ногам. Кому принадлежал этот голос? Неистово рвался он в жизнь, которая, казалось ему, только сейчас начинается. Детство еще не покинуло его, пребывая в едва уловимой синеве взгляда и в мягкости волос. Но он не любил, чтобы ему напоминали об этом. С болью и все нарастающей печалью смотрел Ясон назад, на свою жизнь, почти улетучившуюся и пустую, не принадлежащую ему больше, чужую, не имеющую к нему отношения, как нечто выученное где-то наизусть, а теперь с трудом собираемое по бессмысленным кусочкам.

Он ударил себя по лбу и оглушительно рассмеялся. Ему показалось, будто он стоит на том же самом месте, что и в час, когда расстался с Хироном.

Но на самом деле он с тех пор очень изменился, это все видели и знали. Он стал одновременно старше и моложе. Многое отыскал Ясон в беспомощных блужданиях по пропастям памяти. Много такого, что трогало его и захватывало, но и такого, что пугало и внушало страх; одного лишь он не нашел: что значит для него этот бледный цветок, образ которого заставил его так глубоко задуматься и пуститься в столь далекое путешествие в глубины самого себя.

Возьми, возьми мой цветок! Сынок, не забывай меня! Ищи меня, ищи мой цветок, и ты придешь ко мне! Ищи мой цветок - Золотое руно!

Этот голос принадлежал его матери! В сновидениях с ним разговаривала мать, чьи облик и лицо он впервые за долгие годы вспомнил и почувствовал так близко и ясно. Раньше она разговаривала с ним, и когда он просыпался, в нем все еще звучало нечто, от чего он целый день не мог оторваться мыслями. Но он не понимал...

Картинки,- произнес вслух Ясон, ни к кому не обращаясь,- все только картинки.

Но в себе самом он чувствовал некую сущность, которая не была картинкой, ей-то он и следовал, и эта сущность в нем могла иногда говорить,- то голосом матери, то старухи, то богини Геры... И всегда была утешением и надеждой?

Он снова вспомнил свою детскую грезу и увидел между золотых столбиков голубую дорогу в светлых прожилках, которая вела в сердце и тайная тайных цветка, и там - он знал это - обреталось то, что он искал, обреталась сущность, которая не была картинкой. Золотое руно.

Все снова встречали его воспоминания, и грезы вели его, и он снова пришел к хижине кентавра Хирона, там были дети-кентавры, они напоили его молоком, он играл с ними, они рассказывали ему истории, рассказали, что в лесу случилось чудо. Там видели отворенными ворота духов, которые отворяются раз в тысячу лет. Он слушал и кивал, представляя себе удивительную картинку, и пошел дальше: в ивняке впереди пела птичка с редкостным, сладким голосом, как у матери.

Ясон пошел на голос, птичка вспорхнула и полетела дальше, за ручей и потом в глубь бескрайних лесов.

Когда птичка смолкла, и ее не было больше ни видно, ни слышно, Ясон остановился и огляделся вокруг. Он опять стоял в глубине долины, где впервые встретил богиню Геру. Под широкой зеленой листвой тихо текли воды, а все остальное затихло в ожидании. Но в его груди птичка пела и пела голосом матери и посылала его дальше, пока он не остановился у замшелой стены скал, в середине которой зияла расселина, чей узкий и тесный ход вел в недра горы. Золотое руно!

Над расселиной сидел старик, он встал, увидев, что приближается Ясон и крикнул:

- Назад, странник, назад! Это ворота духов. Никто из тех, кто вошел в них, не возвращался.

Ясон поднял взгляд и заглянул в скальные ворота - и увидел теряющуюся в глубине горы голубую тропу, а по обе стороны ее часто сияли золотые колонны, и тропа полого спускалась в недра, словно в чашечку огромного цветка. В его душе запела птичка: и он шагнул мимо старика в расселину и через чащу золотых колонн в тайная тайных голубых недр.

То была мать, в чье сердце он проникал, то был голубой цветок в горах у Хирона - в его голубую чашечку Ясон вбежал легким шагом; и когда он молчаливо шел навстречу золотому сумраку, опять донеслось до него: «Золотое руно, возьми его...» Все, что он помнил и знал, сразу же пришло к нему, он чувствовал ведущую его руку, она была влажная, любовные глаза доверительно звучали над самым его ухом, они звучали точно так же - и золотые колонны блестели точно так же, как все звенело и светилось давным-давно, в его детстве, с приходом весны.

И вновь пришел к нему тот сон, который снился в детские годы,- что он идет в чашечку цветка, и вслед за ним идет и летит весь мир картинок, чтобы кануть в тайные тайных, которая лежит за всеми картинками. Один ты сидишь так спокойно,- вдруг донеслось до него,- ты можешь теперь радоваться. Нет между нами Геракла, и некому затмить твою славу. Нет, не поеду я с вами, если вы не вернетесь и не отыщете Геракла и Полифема.

Это говорил Теламон, верный друг Геракла. Ясон вздрогнул и открыл глаза. Он спал, но ни словом не обмолвился никому о тех пророческих грезах и видениях, приснившихся ему.

Бросился Теламон к кормчему Тифису и хотел заставить его повернуть назад «Арго». Напрасно пытались успокоить его Бореады, никого не хотел слушать разгневанный Теламон, всех винил он, что намеренно покинули они Геракла и Полифема в Мизии.

Вдруг из волн моря показалась увитая водорослями голова вещего морского бога Главка. Схватил он «Арго» за киль рукой, остановил его и сказал:

По воле великого громовержца Зевса остались Геракл и Полифем в Мизии. Должен вернуться Геракл в Грецию и на службе у Эврисфея совершить двенадцать великих подвигов. Полифему же суждено основать в стране халибов славный город Киос. Остались же герои в Мизии потому, что ищут они похищенного нимфами прекрасного Гиласа.

Сказав это, снова погрузился в море Главк и скрылся из глаз аргонавтов.

Успокоились герои. Теламон помирился с Ясоном. Сели за весла герои, и быстро помчался «Арго», гонимый дружными взмахами могучих гребцов.

Орфей, расскажи, брат, какую-нибудь историю,- попросил Ясон после того, как улеглись все страсти. Кроме того, ему самому очень хотелось избавиться от томящих душу предчувствий, нахлынувших после странного сна.

И Орфей начал свой новый рассказ.

Глава 12

ПОЭТ

Рассказывают, что один известный поэт в молодости был одушевляем удивительной страстью: изучить все и усовершенствоваться во всем, что хоть как-то имело касательство к поэтическому искусству. Это было тогда, когда он жил еще на родине, был, по своему желанию и с помощью нежно любящих родителей, помолвлен с девушкой из хорошей семьи, и свадьбу должны были назначить очень скоро, на один из дней, почитавшихся счастливыми.

Он был тогда юношей лет двадцати, скромным, с приятной внешностью и обходительными манерами; в науках он обладал немалыми познаниями и, несмотря на молодость, приобрел уже среди искушенных в словесности соотечественников известность несколькими превосходными стихотворениями. Не будучи богат, он мог ждать, что средств у него хватит, тем более, что их умножило бы приданое невесты, а так как сама невеста была и хороша собой, и добродетельна, то казалось - у поэта есть все, что нужно для счастья.

И все же он не был доволен, ибо его сердце переполнялось честолюбивым желанием стать совершенным поэтом.

И вот однажды вечером, когда на реке справляли праздник светильников, случилось, что юноша бродил в одиночестве по другому берегу реки. Он прислонился к стволу дерева, склонявшегося над водой, и видел, как тысячи огоньков, проплывая, дрожат в зеркале реки, видел, как на лодках и плотах мужчины, женщины и молодые девушки приветствуют друг друга, блистая, как цветы, праздничными нарядами, он слышал негромкое журчание освещенных волн, напевы женских голосов, сладостные звуки флейт, а над всем этим он видел парящую синеву ночи, подобную своду храма Афродиты...

Сердце юноши билось сильнее, когда он, повинуясь своему настроению, одиноким зрителем созерцал всю эту красоту. Но как не хотелось ему пойти туда, быть там, наслаждаться праздником вблизи своей невесты и друзей, с еще большей тоской жаждал он принять все это в себя, оставаясь утонченным зрителем, и потом воссоздать в зеркальном отражении совершенных стихов: и синюю ночь, и рябь огней на воде, и радость празднующих, так же, как и томление молчаливого зрителя, который прислонился к стволу дерева на берегу. Он почувствовал, что ни на одном празднике на свете, даже самом веселом, ему никогда не будет хорошо и легко на сердце: что в гуще жизни он останется одиночкой и, в большей мере,- зрителем и чужаком; он почувствовал, что среди многих душ только его душа устроена так, что не может не ощущать вместе и красоту земли, и тайную тягу прочь, свойственную чужаку.

От этого ему стало грустно, он принялся раздумывать обо всех этих вещах, и размышления привели его к такому итогу: подлинное счастье и глубокое удовлетворение могут выпасть ему на долю, только если когда-нибудь ему удастся воссоздать мир в зеркале стихов столь совершенный, что в этих отражениях сам мир, очищенный и увековеченный, станет его достоянием.

Поэт едва разбирал, бодрствует он или спит, когда вдруг услышал тихий шорох и увидел незнакомца, стоявшего у древесного ствола. То был почтенного вида старик в лиловом платье. Поэт направился к нему и поклонился поклоном, какой подобает старости и благородству, а пришелец улыбнулся и произнес несколько стихов, в которых все пережитое сейчас молодым человеком было выражено так совершенно, прекрасно и согласно с правилами великих поэтов, что сердце юноши замерло от изумления.

О, кто ты? - вскричал он, низко кланяясь,- кто ты, умеющий видеть в моей душе и произносящий стихи прекраснее, чем я слышал от всех моих учителей.

Пришелец снова улыбнулся божественной улыбкой и сказал:

Если ты хочешь стать поэтом, приходи ко мне. Ты найдешь мою хижину у истоков великой реки в горах северо-запада. Меня зовут Бог Совершенного Слова.

Промолвив это, старик отступил в полоску тени от дерева и тотчас же исчез, а наш поэт, после того как напрасно искал его и не нашел никакого следа, уверился, что то было лишь сновидение, навеянное усталостью. Он устремился к лодкам и принял участие в празднике, но среди разговоров и звуков флейты ему слышался таинственный голос пришельца, вслед за которым, казалось, улетела его душа, потому что он сидел отчужденный, с грезящим взором среди веселых товарищей, подтрунивавших над его влюбленностью. Спустя несколько дней отец поэта хотел собрать друзей и родных, чтобы назначить день бракосочетания. Но жених воспротивился этому, сказав:

Прости, если я нечаянно погрешу против послушания, подобающего отцу от сына. Но ты знаешь, как сильно во мне стремление отличиться в искусстве поэзии, и, хотя многие из друзей хвалят мои стихи, самому мне очень хорошо известно, что я - только начинающий и стою лишь на первых ступенях пути. Поэтому я прошу у тебя разрешения на некоторое время удалиться в уединение и предаться там изучению поэзии, ибо я полагаю, что женитьба и необходимость вести дом не дадут мне заняться этим делом. А теперь я молод и не обременен обязанностями - и поэтому хочу некоторое время пожить только ради моего искусства, которое, надеюсь, принесет мне радость и славу.

Такая речь повергла отца в изумление, и он сказал:

Наверно, ты любишь Афродиту и искусство больше всего, если хочешь ради него даже отсрочить свадьбу. Или между тобой и невестой что-то произошло? Скажи мне, чтобы я помог тебе помириться с ней или нашел для тебя другую.

Но сын поклялся, что любит невесту не меньше, чем вчера и чем раньше, и между ними не было даже тени ссоры. И тут же он рассказал отцу, как в день празднества светильников ему был указан во сне посланец, и никакого счастья на земле он не желает так, как жаждет стать его учеником.

Хорошо,- промолвил отец,- я даю тебе год. В этот срок ты можешь последовать своему сновидению, которое, быть может, ниспослано тебе кем-нибудь из богов.

Может случиться, это будет два года,- сказал юноша нерешительно.- Кто может это знать?

И тогда отец отпустил сына, хотя и был в тревоге, а юноша написал невесте письмо, где прощался с нею, и ушел прочь.

После долгого странствия он прибыл к истокам реки и в глубине нашел бамбуковую хижину, а перед хижиной сидел тот самый старик, которого он видел на берегу у древесного ствола. Старик сидел и играл на флейте, а увидав благоговейно приближающегося гостя, не поднялся и не поклонился ему - только улыбнулся и пробежался нежными перстами по телу флейты, так что по всей долине серебряным облаком разлилась волшебная музыка.

Юноша же стоял и восхищался; и в сладком изумлении забыл обо всем, пока старик не отложил флейту в сторону и не вошел в хижину. Поэт благоговейно последовал за ним туда и остался при нем слугой и учеником.

Прошел месяц - и он научился презирать все песни, которые создал прежде, и вычеркнул их из памяти. Спустя еще много месяцев он вычеркнул из памяти все песни, которые выучил от своих учителей на родине.

Старик не говорил ему почти ни слова, только молча обучал его искусству играть на флейте, пока все существо ученика не прониклось музыкой.

Однажды юноша сочинил маленькое стихотворение, в котором описывал полет двух птиц по небу, и оно ему понравилось. Он не осмелился показать его своему учителю, но вечером пропел в стороне от хижины, так что старик наверняка его слышал. И все же ничего не сказал. Он только тихо заиграл на флейте, и тотчас же в воздухе похолодало, сумерки упали скорее, поднялся резкий ветер, хотя и стояла середина лета, в посеревшем небе пролетели две чайки, влекомые могучей тягой к странствию, и все это было настолько совершенней и прекрасней, чем стихи юноши, что тот опечалился, смолк и почувствовал всю свою ничтожность.

И так старик поступал каждый раз, и по прошествии года юноша почти в совершенстве овладел игрой на фрей- те, зато искусство поэзии стало в его глазах еще трудней и возвышенней. А по прошествии двух лет юноша испытал острую тоску по родине, по близким и по невесте и попросил Бога Совершенного Слова отпустить его в путь. Старик улыбнулся и кивнул:

- Ты волен идти, куда хочешь, можешь вернуться, можешь остаться там... Как тебе заблагорассудится.

Тогда юноша пустился в путь и странствовал без передышки, пока однажды не остановился в предутренних сумерках на родном берегу и не засмотрелся на храм Афродиты.

Украдкой он пробрался в дом, услышал дыхание отца, который еще спал, потом проник в сад у дома своей невесты и увидел с верхушки дерева, как невеста, стоя в своей комнате, расчесывает волосы. И когда он сравнил все, что видел своими глазами с теми грезами, которые рисовал себе, тоскуя по дому, ему стало очевидно, что он предназначен быть поэтом, и он узрел, что в сновидениях поэтов живут и боги, и богини, красота и прелесть, каких тщетно было бы искать в действительных вещах. И он слез с дерева и бежал вон из сада за мост, прочь из родного города, пока не возвратился в долину высоко среди гор.

Там, как и прежде, перед хижиной сидел старик и играл на флейте, а вместо приветствия он произнес два стиха о счастье, которое дарует искусство, и от их глубины и благозвучия глаза юноши наполнились слезами.

Снова остался он у Бога Совершенного Слова, который теперь, когда он овладел флейтой, обучал его игре на арфе, и месяцы исчезали, как песчинки, смываемые морской волной с крутого берега.

Еще два раза случалось так, что его настигала тоска по дому. Один раз он убежал среди ночи, но еще прежде, чем он достиг последнего изгиба долины, ночной ветер пробежал по струнам арфы, что висела возле хижины, звуки догнали его и позвали назад, так что у него не было сил сопротивляться. В другой раз ему приснилось, что он сажает у себя в саду дерево, и рядом с ним стоит жена, а дети поливают дерево вином и молоком. Когда он проснулся, месяц светил в его комнату; он поднялся со смущенной думой и увидел лежащего рядом и дремлющего старика, чья борода легонько содрогалась. И его охватила горькая ненависть к этому человеку, посланцу богов, который, как ему казалось, разрушил его жизнь и обманул в ожиданиях на будущее. Ему хотелось броситься на старика и убить его, но тот открыл глаза и улыбнулся с обычной мудрой и печальной кротостью, разоружившей юношу.

Вспомни, друг,- сказал старик тихо,- ты волен делать все, что угодно. Ты можешь вернуться на родину и сажать деревья, можешь ненавидеть меня или убить, это так мало значит!

Нет, как мне тебя ненавидеть,- вскричал поэт, подавшись вперед.- Это все равно, что я захотел бы возненавидеть саму богиню Афродиту или самого Зевса.

И он остался и учился играть на арфе, а потом стал сочинять стихи по указаниям старика, мало-помалу овладевая искусством говорить вещи на первый взгляд простые и неприметные и, однако, волновать ими души слушателей, как ветер - гладь воды. Он описывал приход солнца, как оно медлит на кромке гор, и безмолвное мерцание рыб, и шум морских волн в вечернем сумраке или на весеннем ветру, но для слушающих казалось, будто всякий раз небо и земля звучат вместе, в совершенной музыке, и всякий думал о своем.

Юноша потерял счет годам, проведенным у старика, порой ему казалось, что он только вчера вступил в эту долину, но порой чувствовал себя так, будто он стал ничем...

Однажды утром он пробудился в хижине один, и где ни искал, сколько ни звал, старик исчез. Тогда поэт взял маленькую флейту и спустился на равнину своей родины, и там, где он приближался к людям, ему кланялись поклоном, подобающим старости и благородству. А когда он пришел в родной город, его отец, его невеста, все его близкие уже умерли, и в домах их жили чужие люди.

Но вечером на реке справляли праздник в честь богини Афродиты, и поэт стоял на другом, более темном берегу, прислоняясь к стволу старого дерева, и когда он заиграл на маленькой флейте, женщины со вздохами устремили взгляды в ночь, охваченные восхищением и тревогой. А поэт улыбался. Он глядел на реку, впадающую в огромное море, по которой проплывали отражения бесчисленных светильников и не находил различия между сегодняшним жертвоприношением и тем первым, когда он, юношей стоял здесь и вслушивался в слова посланца Афродиты.

Орфей закончил свой рассказ и улыбнулся. «Может быть, это и моя судьба»,- подумалось ему.

- Всякому делу свое воздаяние,- вдруг сказал Тифис, кормчий «Арго».- А пока еще мы не достигли берега Вифинии, я расскажу вам вот какую историю, в ней лишь то, что я сам слышал от других...

В давние времена жил знаменитый поэт, отмеченный людьми и богами... не стану говорить его имени. Как-то, будучи еще молодым человеком, вступил он в знакомство с некой женщиной, служившей при дворе, и тайно ее навещал. Однако же оставаться у нее ночью было небезопасно, и он договорился с одной дворцовой служанкой, которая поклялась именем Зевса, что не проболтается: «Я встречу ее в твоем доме, и мы проведем там ночь».

Муж ее в ту пору куда-то отлучился, и, кроме нее, никого в домике не было. «Чего же еще желать!» - сказал поэт. А поскольку спальня служанки оказалась мала и узка, только-только для нее одной, то поэту и его милой было очень тесно, тогда они покинули спальню, и, велев принести из дома, где жила возлюбленная, ковер, расстелили его, устроили себе удобное ложе и легли.

Прошло некоторое время с того дня, и вот муж служанки однажды узнает, что жена его сошлась потихоньку с каким-то человеком.

Как раз сегодня вечером тайный любовник придет к вашей женушке,- сказали ему.

«А я как раз подстерегу его и убью!» - решил он про себя и, известив жену, что будет несколько дней в отсутствии, сделал вид, что уехал, а сам спрятался неподалеку и стал ждать.

Ничего этого не зная, поэт пришел в домик служанки и повел любовные речи со своей милой. Настала глубокая ночь. Муж служанки подкрался к самому дому и прислушался. Там тихонько шептались мужчина и женщина. «Так и есть! - помыслил муж.- Значит мне не солгали». И он неслышно проскользнул вовнутрь. Он понял, что они расположились на его ложе, но не мог ничего разглядеть в темноте. Тогда он подошел поближе к тому месту, откуда раздавалось сонное храпение, вынул нож и, взявшись за лезвие, нащупал грудь мужчины; затем сказал про себя: «Ну, сейчас заколю!»,- и занес уж было руку точнехонько над самым его сердцем, как вдруг богиня Гера послала лунный луч, который просочился сквозь щели кровли и упал на длинные витые сандалии. «Чтобы у моей жены и любовник в таких дорогих сандалиях, которые носят лишь благородные вельможи? Верно люди обознались. Как бы не вышло беды!»

И в этот миг он услышал какой-то дивный запах. «Вот незадача!» - мелькнуло у него в голове. Он отвел нож и принялся ощупывать разбросанные одежды, но едва он их коснулся, дама вдруг просыпается и говорит нежным, приятным голосом:

Кто-то вошел сюда.

«У моей жены другой голос»,- растерялся муж и отступил от постели.

Кто здесь? - удивился поэт.

Услышав голоса, служанка, спавшая подле очага, пробудилась и со страхом подумала: «Вчера муж зачем-то поспешно уехал. А что, если он вернулся да все перепутал!»

Ай-ай! Воры! Грабители!

Муж услышал ее голос и тотчас уразумел,, что на его ложе находилась какая-то другая женщина. Тогда он нашел жену, ухватил ее за волосы и спрашивает:

Ну, в чем тут дело, говори.

Я уступила свою спальню одной знатной женщине, клянусь Зевсом, она попросила меня. А сама я легла здесь. Вы так ошиблись!

Поэт вышел к ним и удивленно спросил объяснений. «Так вот это кто?!» - подумал муж и сказал:

Изволите ли знать, перед вами доверенный слуга правителя, такой-то и такой-то. Не ведал я, что вы изволите здесь почивать. Да еще и не признал близкого родича моего господина. Страшная вина! Ужасная ошибка! О боги! Но мне сказали, что так, мол, и так... Вот я и решил подстеречь обидчика и, да не прогневайтесь, пробрался сюда. Увидел, что здесь мужчина и женщина. «Ах,- думаю,- не пощажу!» - подошел, нащупал грудь мужчины и занес уж было руку над самым сердцем, но тут луна вышла из-за туч, и - о чудо! - спасибо богам! - я увидел прекрасные ваши сандалии. Вот я и подумал: не может человек в таких прекрасных сандалиях прийти к моей жене, что-то здесь не так. Дрогнула у меня рука. Ах, как хорошо, что я заметил ваши благородные сандалии, а то чем бы все кончилось?

У поэта отлегло от сердца, но его охватил прямой стыд. Ведь правителем города был муж его младшей сестры, а этот человек - доверенный его слуга! Он нередко бывал у него с разными поручениями своего господина, и поэт видел его множество раз!

Корабль аргонавтов трясло от хохота. Ясон сказал:

Поистине невероятно - сия личная жизнь спасена была милосердием сандалий.

Я же говорил,- хохотал Тифис,- всякому делу - свое воздаяние.

Братья, я вдруг вспомнил историю о жреце, тоже совершенно необыкновенную,- прокричал в общем гвалте Полидевк.- Да простят меня боги, в стародавние времена это было.

В одном из храмов Диониса жил жрец. Как-то, чтобы нарвать цветов и поднести их в дар богу, он ушел далеко в горы. Проходил за кручею кручу, за тесниной теснину, пока не потемнел день. Тогда приютился он для ночлега под деревом. И вот слышит жрец ночью, едва не обок с собою, как кто-то тихонько, слабым голосом, наполненным благости, читает нараспев молитву Дионису.

«Вот чудо-то!» - подумал жрец, и всю ночь слушал он голос этот, а сам размышлял: «Днем в округе ни единого человека не было. Может быть, это бессмертная богиня?» Но так ни до чего он не додумался, только слушал и слушал дивные строки молитвы, пока не забелела ночь, и тогда он пошел искать, откуда же доносится до него неведомый голос. Пробирается он все ближе и ближе к этому месту и видит: невдалеке на земле темнеет что-то. Тут совсем рассвело, и увидел жрец перед собой огромный камень: весь мхом зарос и повит ползучей колючкой.

«Откуда же голос-то? - вконец растерялся жрец.- Может и вправду богиня бессмертная здесь пребывает. Верно, она и читает молитвы богу Дионису». И в умиленье великом стоял жрец некоторое время и пристально глядел на скалу. А та вдруг будто зашевелилась, заворочалась и начала расти в высоту. Ахнул жрец: «И впрямь чудо!» А скала, не успел он опомниться, обернулась уже человеком и человек тот поспешно к нему приближается!

Смотрит жрец - женщина лет шестидесяти на вид. Меж тем, как вставала она с земли и шла к нему, колючие плети сами собой обрывались и спадали с нее одна за другой. Жрец, дрожа от испуга, вопрошал ее:

Что это творится ныне у меня на глазах?

Плача и плача, говорит женщина в ответ:

Многие годы нахожусь я в этом месте, но никогда еще не рождалась в моем сердце любовная страсть. Но сегодня увидела я, как ты сюда пришел. Я глядела на тебя и думала: «Как, ужели это мужчина?» И вот за это время я снова, к печали своей, обрела женское обличье. Увы, нет ничего греховней человеческой плоти. Долгие- долгие годы минуют, пока я снова сумею стать такою, какой была до твоего прихода.

Так она сказала и, обмываясь слезами, побрела в далекие горы. Жрец, воротясь в храм бога Диониса, поведал там о случившемся, а ученик его в свой черед поведал рассказ этот миру.

Женщина настрого отрешилась от всего земного, а ее постигло такое! Что же тогда говорить о женщинах нашего мира? Вот о чем надлежит поразмыслить нам, друзья мои,- закончил Полидевк.

Новая волна веселого смеха брызнула за борт «Арго», как вдруг Тифис закричал:

Берег! Вифиния!

Поищем воды,- сказал Ясон,- хорошего вина у нас еще много, а вот воды не хватает.

Глава 13

АРГОНАВТЫ В ВИФИНИИ

Берег оказался населенным: люди дикие в звериных шкурах, но все же люди.

Привет тебе,- обратился Ясон к тому из них, которого по виду можно было принять за их царя, и, назвав себя, изложил свою просьбу, ссылаясь на Зевса, покровителя гостей.

Это, значит, твой устав,- смеясь, ответил ему варвар.- А у меня, Амика, сына Посидонова и царя бебриков, свой устав, и гласит он так: кто чего от меня хочет - милости просим со мной на кулаки. Победит - пусть со мной делает, что ему угодно, а нет, так моя воля над ним. Справедливо ведь, а? Только до сих пор я собою остался, а мои супостаты - вот они!

И он показал аргонавтам ряд прибитых к перекладинам человеческих голов, иссушенных солнцем и почерневших.

Места еще хватит,- прибавил он.- Что же, согласен?

Амик был огромен ростом, его кулак, которым он самодовольно любовался, был величиною с голову обыкновенного человека, но все же Ясон готов был согласиться. Но тут вмешался Полидевк.

Постой, Ясон,- сказал он,- уместнее будет мне переговорить с этим учтивым царем: ты много искусств знаешь,- я - это одно, да зато основательно. Многоуважаемый Амик, я принимаю твой вызов, а чтобы тебе не стыдно было признать себя побежденным, скажу тебе, что если ты сын Посидона, зато я - Полидевк, сын Зевса. А теперь не будем терять времени на ненужные разговоры.

Он выступил вперед. Амик презрительно на него посмотрел: голова его противника едва доходила ему до плеч. Даже не став в принятую для кулачных бойцов позитуру, он поднял свой кулак и грузно опустил его Полидевку на голову. Но тот ловко увернулся и в свою очередь не очень сильно ударил Амика в живот. Амик только рассмеялся:

Вертлив ты, человек, да силушка твоя совсем дрянь. Будет с тебя, не стану тебя морить.

И, нагнувшись, он направил свой удар ему под ложку. Тот быстро отскочил, и, пользуясь выгодным для него положением противника, изо всей силы поразил его в висок. У того побагровело в глазах и зазвенело в ушах: «Ого, ты вот как!» - зарычал он и, уже не помня себя, стал наносить противнику удары направо и налево; тот каждый раз уклонялся, давая великану время израсходовать свои силы и поджидая случая вторично поразить его в то же место - он знал, что только так можно с ним справиться. Случай не замедлил представиться. Новый удар в висок - Амик заметался, еще удар - и он грохнулся о землю.

Кончай! - прохрипел он.

Зачем? - спокойно ответил Полидевк.- Мы, аргонавты, не проливаем крови. Бебрики, дарю вам вашего царя, но наука быть ему должна.

Взяв из рук товарищей принесенные ремни, он скрутил несчастному руки и подвел его к алтарю Посидона.

Ясон, прочти этому нечестивцу заповедь Хирона о гостеприимстве, да так, чтобы он ее понял.

Ясон исполнил его желание. Амик, приведенный в чувство ушатом холодной воды, повторял сказанное слово за словом.

А теперь,- продолжал Полидевк,- освободим ему руку, только правую, для клятвы священным именем Посидона, что он будет впредь соблюдать эту заповедь,- и он, и его потомки, и его народ.

Амик дал клятву. Бебрики боязливо жались друг к другу: после случившегося аргонавты казались им выходцами из другого мира. По данному их царем знаку они стали пригонять овец, сносить сыр - все для чудесных гостей.

Но Ясон покачал головой:

Ничего нам от вас не надо, кроме воды из вашего родника. Мы не ради своей пользы вас учили, а ради вашей и тех, что по нашим следам приплывут сюда. Помните наши слова и прощайте!

«О, лишь бы только найти Золотое руно!» - думал Ясон, вернувшись от ручья в центр городка. Он направлялся к берегу. Проходя мимо храма богу Посидону, душа его исполнилась благочестия, как вдруг он увидел перед собой плачущую женщину. Плач заставил его очнуться от своих воспоминаний.

Что с тобой, старица, о чем ты так скорбишь? Почему льешь слезы? -спросил Ясон.

Увы, нет ничего ужасней жизни продажной женщины, это я узнала на собственном опыте. За мой век у меня были тысячи любовников, а я дошла до глубокой старости. Как это постыдно, как презренно! - заголосила старуха.- Призывая имя Посидона и Зевса, я увидела вдруг всех тех мужчин, с которыми я когда-то делила ложе в мои цветущие годы.

В бытность мою гетерой с одним я обменялась нерушимыми клятвами и в доказательство своей любви чертила знаки его имени тушью на самом запястье руки. Сейчас на меня нахлынули воспоминания о тех днях. Гляжу, а бог, сидящий в тени скалы, точь-в-точь мой прежний господин, у которого я служила в Верхней части города. У меня с ним были любовные дела, и я долго не могла его забыть. Перевела взгляд в другую сторону, а там - тот, с которым я когда-то жила одним домом, даже нос такой же вздернутый. Мы долгое время пробыли вместе, искренне любя друг друга, и потому он был мне особенно дорог. А когда я служила в городе, он тайно посещал меня шесть раз в месяц, во время жертвоприношений.

Был еще один красивый мужчина, он был из молодых учеников. Когда я служила в одном доме, он впервые со мной познал женщину. Исчерпав все ухищрения любви, юноша истаял телесно и погиб ранней смертью. Так гаснет огонек в фонаре. Двадцати четырех лет он был погребен. У него были такие же впалые щеки, провалившиеся глаза.

Был еще один, усатый, краснолицый. Не будь у него усов, он был бы как две капли воды похож на нашего царя, у которого я столько натерпелась в тайнике храма.

Как я ни привыкла к развратной жизни, но таких мучений, как от этого, мне еще испытать не доводилось. Он не отличал дня от ночи. Я считала его злейшим врагом, но есть же предел человеческой жизни. И этот неукротимый силач тоже обратился в дым на погребальном костре.

А мужчина со смышленым выражением лица,- волосы над выпуклым лбом, когда я была гулящей среди разных гостей, ходивших ко мне каждый день, был один хранитель склада для зерна, привозимого из-за моря. Он так глубоко полюбил, что готов был ради меня расстаться с жизнью.

Никогда не забуду ничего, что делил с тобой! Ни печалей, ни радостей.

Он дарил мне то, что люди больше всего жалеют на свете, золото и серебро, и платил за меня госпоже, у которой я была в подчинении.

Как постыдно! Как презренно! - закричала старуха.- Однажды я пришла к подножию горы, с которой видно море, я хотела утопиться, но меня удержал один мой старый знакомый, случайно встретившийся мне по дороге. Он построил для меня хижину, покрыв ее листьями травы. О, чужеземец! Пусть эта исповедь в моих прошлых грехах будет, чтобы рассеялись черные тучи в моем сердце, и оно засияло чистым светом луны, чтобы радостной была для тебя эта ночь. Я прожила всю свою жизнь одинаково, без семьи, что пользы мне что-нибудь скрывать? И пусть даже жизнь моя текла нечистым потоком, но разве может теперь рассказ о ней замутить мою душу? - добавила она и исчезла, словно растаяла.

Ясон, помолчав, обратился к одному из стоящих рядом с ним, возле жертвенника:

Скажи, приятель, не знаешь ли ты, с кем я сейчас здесь говорил?

Это была дева в лиловом, она часто является в храм, но немногие удостаиваются ее внимания, видать, ты ей пришелся по душе,- ответили ему.

Ясон вздрогнул.

Глава 14

АРГОНАВТЫ У ФИНЕЯ

Теперь, значит, можно снова взять направление на восток, по открытому Понту,- сказал Ясон, вглядываясь в морскую даль. Но крылатые сыновья Борея предложили Ясону другое.

Здесь, вблизи,- сказал Зет,- есть город, в котором царит Финей, муж нашей сестры Клеопатры.

Перед долгим последним перегоном нам не грех отдохнуть, и царь Финей охотно примет нас,- добавил Каланд,- а помимо того, нам двум будет приятно обнять сестру, зятя и племянников.

Все согласились. Но с ожидаемым гостеприимством аргонавтов постигло разочарование. Жители города лишь робко выглядывали из своих домов и приближающимся аргонавтам делали тревожные знаки, чтобы они поскорей уходили, а перед царским дворцом сидел у пустого стола несчастный, обессиленный слепец.

Кто это? - прошептал Зет.

Неужели Финей? - вторил ему Каланд.

Несомненно он...

Но почему он слеп?

И что все это значит?

Аргонавты недоуменно перешептывались между собой. Пока они недоумевали, из соседнего дома выбежал какой-то юноша; робко озираясь, он положил перед Финеем ломоть хлеба и миску с похлебкой, после этого он еще быстрее бежал обратно. Финей жадно набросился на принесенное. Но в то же время в воздухе послышался шум крыльев, к несчастному спустились два чудовища, полуженщины-полуптицы и закопошились перед ним, вслед за тем они снова взлетели в воздух. Финей сидел на прежнем месте, но хлеб был похищен, а из миски поднималось такое зловоние, что невозможно было к ней прикоснуться. Несчастный глухо застонал.

Быть может, тут и его вина,- сказал Каланд Зе- ту,- но прежде всего надо освободить его от этих чудовищ. За дело.

Они расправили свои крылья, и, выхватив мечи, устремились против мучительниц, те с жалобным визгом умчались. Вскоре и они, и Бореады исчезли за местным холмом.

Долго летали Бореады, гоня гарпий, пока не приземлились на одном из отдаленных островов в море.

Сраженный копьем Гарпий, Калаид замер и упал навзничь. Глаза его медленно стали закрываться, дыхание становилось тише и, казалось, прервется совсем. Яд, которым был смазан наконечник копья, растекался по телу. Рана раскрылась. Но, о чудо! Ни жгучая боль, ни смертоносный яд не мучили его. Калаид лежал недвижим, словно заснувший после долгого пути усталый странник. «Какой безмятежный сон»,- думали, кружившиеся над морем дикие птицы.

О Калаид, брат мой! - воскликнул Зет.- Почему я не отговорил тебя от опасного полета? Почему не вышел вместо тебя на поле брани? Почему не я, а ты должен умереть? Неужели же Мойра так несправедлива к тебе: та, которая должна покровительствовать, молча взирает на творимое зло. Нет. О, богиня Мойра, прикажи своим воинам разыскать в Фесалии самых искусных лекарей, пусть они осмотрят моего брата,- молился Зет.

Не прошло и часа, как несясь черной молнией, стремглав приближались к Бореадам крылатые пегасы, на спинах которых восседали седовласые всадники. То были сорок самых искусных врачевателей, собранных и доставленных богиней Мойрой со всех концов Фесалии. Они осмотрели Калаида, и каждый покачал головой. Лица их выражали недоумение и горький испуг. И в самом деле, что может спасти от змеиного яда, проникшего в сердце? И только один, самый старый лекарь, всю жизнь проживший на отдаленном острове, подумав, сказал:

Есть только одно средство. У северных границ Фесалии, там, где земля касается неба, есть гора. На вершине ее растет много трав. Эту гору легко узнать - она стоит особняком. Прозывается же она Пелион. Поистине волшебное место, где покоится кентавр Хирон, мудрый наставник Ахилла, друг Геракла, учитель доблестного Ясона... Там растут травы, целебней которых нет ничего на свете, и среди них есть такая, которая одна способна выгнать яд из сердца Калаида. Трава эта очень редкая и по действию своему подобна нектару. Собирают ее и пелиады, тамошние бореады, приходят рвать ее и местные женщины, живущие в селениях у подножия горы. Очень много времени тратят они на поиск травы, часами ползают на коленях, раздвигая руками стебли. Говорят также, что лакомятся чудо-травой и животные, и даже обезьяны, приходящие за ней невесть откуда. Трава эта похожа на стебель с цветком. Стебель не зеленый, а синевато-поднебесный, на самом же кончике его алая звездочка. Но торопитесь: человек, пораженный ядовитым копьем, умирает, не пережив первого заката. Осталось всего полдня.

Целых полдня! Разве это мало?-воскликнул доблестный Зет.

Он взмыл в воздух и устремился на север.

Никто не мог остановить его в этот миг: он сам решился доставить брату целебную траву.

Он мчался, как стрела, со свистом прорезал облака, то взмывал, как вихрь выше самых высоких гор, то опускаясь к самой земле, уподобляясь громадной змее, оставляя за собой дымящийся столб пыли. Казалось, скорость его полета была стремительней урагана, и Зет, забыв обо всем, мчался вперед, не жалея сил. Лишь однажды поглядел он на солнце и ужаснулся: величественное светило невозмутимо двигалось, оставив далеко позади свой зенит.

О, всемогущий Гелиос,- взмолился мужественный Зет,- ты можешь все: останови на время свой неумолимый бег, помоги мне спасти своего брата!

Даже я не могу остановить время,- сокрушающим небо голосом, произнес бог Солнца.

Единственное, что в моей власти - на минутку задержать ход светила. На большее не способен даже я,- и, сомкнув руки кольцом, Гелиос держал их так минуту, сокращая солнечный бег, увеличивая век земной.

И хотя за минуту Зет умчался очень далеко, он чувствовал, что силы покидают его.

Был уже вечер, когда он достиг предгорья и увидел стоящую отдельно гору. То была, несомненно, Пелион. Солнце уже склонилось к горизонту, и длинные голубые тени ползли по земле, как зловещее предзнаменование. Зет взмыл ввысь и опустившись на вершину горы, почувствовал, как последние силы покидают его. Слишком измучен был его дух, чтобы спокойно переносить горе. А спокойствие духа - непременное условие физической силы.

«О боги,- думал бореад,- неужели мой брат погиб, ведь я не в силах даже подняться, не то чтобы долететь обратно». Но в эту же секунду появились прелестные ореады, они стали беззаботно кружиться и переливисто смеяться. Когда их пестрый хоровод завертелся, словно пчелиный рой, одна, самая юная пелиада отделилась от своих подруг и, нежно поцеловав юношу, подала ему большую чашу из упругих листьев.

То был нектар - божественный напиток, он тотчас возымел свое действие, и Зет, в один миг помолодевший на пять лет, окреп и опять почувствовал себя непобедимым, как прежде. Только он хотел поблагодарить свою спасительницу, как ореады исчезли, словно их и не было вовсе. Не долго думая, Зет стал на колени и начал торопливо искать волшебную траву. Он перебирал пальцами стебли, наклонялся к самой земле, но ночь наступала быстро, и он понял что не успеет. Тогда новое чудо предстало очам бореада. Могущественный кентавр вырос пред ним, как из-под земли,

Здравствуй, Зет,- произнес он,- я тень Хирона, наставника Ахилла и друга Геракла, учителя Ясона, я помогу тебе, ведь мужественные бореады справедливы и благородны, а я люблю таких воинов...

Вдруг могучая тень Хирона стала превращаться в огромного, чудовищного кентавра, высотой до неба. Увеличившись в размерах, он обхватил гору, издал тоскливый крик и, присев, вырвал гору из земли. Держа ее у груди, как ребенка, кентавр сказал:

Ты выпил нектар, и сейчас твои силы равны божественным. Ты без труда перенесешь гору к своему брату. Лети же, а я упрошу бога северного ветра помочь тебе. О, Борей, гонящий тучи! Леса и моря боятся твоего могучего дыхания. Ты видишь, скоро солнце скроется за горизонтом. Помоги же Зету достичь земли раньше, чем мрак упадет на нее.

И бог ветра внял мольбам тени Хирона. Могучий вихрь зародился в ущелье горы, подхватил Зета, перенявшего у тени кентавра Пелион и с невероятной быстротой помчал его.

Давно уже врачи, то и дело наклонявшиеся к груди умирающего и прислушивающиеся к угасающему дыханию Калаида, с нетерпением и ужасом всматривались в небо, где у самого горизонта уже заблестели в желтом небе сеть звезд северного ковша. И вот последние лучи уходящего дня окрасили кровью западный край неба. И вдруг светлая тень прочертила темнеющее небо, земля задрожала от ветра и огромная гора опустилась у ног старого врачевателя.

Торопитесь,- взмолился Зет,- торопитесь!

И тогда мудрый лекарь, всю жизнь проживший на острове, подбежал к горе, взнесенный на вершину Зетом, торопливо стал искать целебную траву, найдя ее, он сорвал корень и приложил его к разверстой ране Калаида. И на глазах пораженных воинов края раны дрогнули и стали закрываться. Синева сбежала с лица раненого, он вздохнул полной грудью, шевельнулся и открыл глаза.

Хвала богам! - воскликнул Зет.- Мой брат будет жить!

Тем временем, пока доблестные бореады сражались с гарпиями, аргонавты не оставляли вопросами Финея.

Что это значит? - спросил Ясон.

Божья кара,- жалобно отвечал тот,- заслуженная божья кара. Послушайте, что я вам расскажу.

Я был женат на Клеопатре, дочери Борея и афинской Царевны Орифии, которую он некогда похитил из бого- зданного города ее отца Эрехфея. Наше счастье завершилось рождением двух прекрасных детей. Казалось, никакого конца ему не будет. Но пока я был счастлив с Клеопатрой, с меня не сводила своих колючих глаз некая Идая, она называла себя царевной, а была, скорей, колдуньей. Сумев найти подступ ко мне, она сначала оклеветала передо мною мою жену и добилась того, что я заключил ее в темницу. Затем она околдовала меня. Совсем у меня не стало воли. Захотела, чтобы я женился на ней,- я женился, захотела, чтобы я предоставил ей своих прекрасных сыновей Плексиппа и Пандиона,- я не прекословил ей и в этом. А она, пользуясь моим безвольем, их ослепила и куда-то упрятала - куда, сам не знаю.

Но тут разгневался на меня мой тесть Борей. Он сам ко мне пришел требовать от меня ответа и за дочь и за внуков - и вот за мою духовную слепоту он покарал меня телесной слепотой, а попустительством богов меня стали терзать и эти страшилища - Гарпии, как их здесь называем. Кто они - опять-таки не знаю, думаю, однако, что и Идая им сродни: она пропала и больше в моей близости не показывалась.

Мгновение помолчав, Орфей сказал:

Я знаю, кто это был. Сегодня я видел сон - не стану вам рассказывать его, скажу только, что была это богиня Левкофея, из подводного царства теней, иначе - Дева в лиловом, или в прошлом царица Ино, жена обезумевшего царя Афаманта.

Ясон вздрогнул.

Расскажи,- чуть произнес он,- расскажи, что ты видел, о чем знаешь, расскажи Орфей, пророк...

О боги! - раздался всеобщий вздох.

Орфей взял лиру. Тихо прошел по струнам и начал свой рассказ.

Когда раздался с Парнаса клич, зовущий вакханок в хороводы на святую поляну, царевна Ино, не посещавшая их праздников со времени киффонских ужасов, уступила соблазну. Пошла Ино на Парнас, пошла и не вернулась. Афамант, окончательно впавший в слабоумие, женился на царевне по имени Фенисто. Жених он был не особенно привлекательный, но тем привлекательнее было орхоменское царство. Фемисто была не добрее своей предшественницы, но далеко не так умна и, когда у нее родились собственные дети, один за другим, два мальчика, она возненавидела своих пасынков так же искренно, как некогда их мать - детей Нефелы... Но ненависть так и осталась ненавистью. Она бы и не против их извести, да не знала, как взяться за дело.

Но вот однажды, когда Афрамант, выйдя погулять в поле, грелся на бугорке под лучами весеннего солнца, он заметил странницу, с трудом пробирающуюся по дельфийской дороге. Одета она была в рубище, опиралась на посох, но бледное лицо ее сохраняло следы прежней красоты. Подошла она к Афаманту и остановилась, грустная улыбка скользнула по ее губам:

Узнаешь? - Афамант в ужасе отпрянул.

Ино, ты ли это? И как тебя отпустила царица теней?

Но нет, она была жива. От вакханок она тогда отстала, схватили ее разбойники, увели, продали в рабство, ей, наконец, удалось бежать - и вот она вернулась. Афаманту стало не легче: как же быть? Двух жен закон не разрешает. Ино его внимательно выслушала: ни жалоб, ни упреков она не произнесла, одна только презрительная улыбка предка играла на ее губах.

Рабой была там, рабой буду и здесь,- сказала она.- Отведи меня домой и скажи своей новой царице, что ты купил меня у проезжавшего мимо работорговца.

Афамант исполнил ее поручение. Фемисто сначала не обратила внимания на неказистую рабу, но эта раба так хорошо умела ей во всем угождать, и в то же время обнаружила столько знания и умения в хозяйстве, что та скоро без нее обойтись не могла. Сама же она так успела измениться и подурнеть за годы своей рабской службы, что не только челядь, но и собственные дети ее не могли узнать.

Не успело пройти и трех месяцев, как она стала самой близкой поверенной недалекой царицы, и, в действительности, по-прежнему управляла всем домом. И вот однажды Фемисто открыла ей свое сокровенное желание - желание извести своих пасынков.

Улыбнулась Ино: «О, если бы ты знала,- подумала она,- как я с тобою схожусь».

И опять Ластор шепнул ей преступное слово: убить, да, убить, только не своей рукой. Царице же она ответила:

Нет ничего проще.

Но как?

Ты их ночью зарежешь.

А дальше?

-- Бросим их трупы в старый, заросший водоем.

А челядь?

Мы ее пошлем на всенощный праздник Трофония.

А царь?

Ино презрительно махнула рукой.

Но что скажет народ?

Скажет, что они бежали на золотом овне, это здесь водится.

Настал праздник Трофония, челядь ушла, только царица да Ино остались во дворце.

Слушай,- начала Ино, подавая царице взятый в царевой спальне меч,- ты знаешь, где постели твоих детей и где постели пасынков. Чтобы ты не могла ошибиться, я покрыла детей белой, а пасынков черной овечьей шкурой.

Фемисто, вся дрожащая, приняла данный меч и вошла в детскую. Ино проводила ее несмешливой улыбкой, нечего говорить, что она и детей, укладывая их, переложила, и с одеялами поступила как раз наоборот, а светильник поставила в таком отдалении от постелей, чтобы лиц нельзя было различить.

Стоит Ино у дверей детской, прислушивается: сначала все тихо, еле слышны шаги. Видно, подкрадывается. Опять все тихо. Вдруг стон, хрипение - и снова тишина. Дело, значит, сделано: сейчас выйдет. Нет, не выходит. Ино смотрит сквозь щелку. Стоит у постельки, шатается, бросается к светильнику, с ним опять к постельке... Раздирающий крик; светильник падает, гаснет, черный мрак кругом. Еще один крик, последний,- и опять глубокая тишина.

Когда Ино, схватив факел, горевший в женской хо- роме, вошла в детскую, ее взорам представилась царица, лежащая в луже крови у постельки с мечом в груди, а на постельке - бездыханные тела ее детей с перерезанным горлом. Ино попробовала улыбнуться. «Тем лучше, и она с ними, теперь дом чист. И главное: не я же их убила!» Но улыбнуться ей не удалось! И вообще она более ни улыбаться, ни смеяться не могла. Про страшную пещеру Трофония говорили, что кто туда спустится, тот уже не смеется никогда. Ино не бывала в пещере Трофония, но и она более ни смеяться, ни улыбаться не могла.

Народ равнодушно отнесся к происшедшему: ну, что ж, царица в безумии убила своих детей и покончила с собой - ее никто не любил и не жалел. Ино могла бы смело открыться и челяди, и народу, но она не торопилась: хозяйство, царство - ничто ее не прельщало.

Отчего, в самом деле, ей уже ни улыбаться, ни смеяться нельзя? Бывало, забудется и тотчас перед глазами багровый свет, и в нем два детских трупика с перерезанным горлом. И на странных мыслях ловила она себя иногда: «О, если бы я могла, как прежде, жить в доме Афаманта, ничего не совершив из содеянного мной?»

Когда Орфей произнес эти слова, Ясон вдруг отчетливо вспомнил старуху на улице возле храма Диониса в городе у царя Амика.

«О, да, это она, Дева в Лиловом»,- думал он.

Тем временем Орфей продолжал:

Сама Ино удивлялась этим мыслям; откуда они? И что это за новая сила вселилась в нее?

Зверь прямо идет к своей цели, будь то добывание пищи, или обладание самкой, нужно для этого пролить кровь - он проливает ее, и никто и ничто не говорит ему, что это дурно. И человек поступает так, пока он зверь; каждое злодейство для него - позыв к новому злодейству; увеличивающий и его ловкость, и его охоту. Но если этого человека коснулась другая сила, то звериная натура оставляет его, и если он раньше не отдавал себе отчета в том, что быть злодеем человеку нельзя, то теперь, совершив злодеяние, он почувствует это с двойной, вдвойне мучительной силой.

Именно это, то, чего сама она не могла понять, овладело душой Ино, и более уже не выпускало ее. Не хотелось ей ни хозяйства, ни царства, ни материнства, ей хотелось страдания и искупления.

Но и Афамант изменился. Вид его зарезанных детей потряс его душу до основания: бывало, сидит он, вперяет взор в пустоту - и вдруг гневная жила нальется на его лбу, глаза побагровеют, он вскочит, закричит... Особенно его раздражало общество жены, как будто он подозревал, что это она убила его младших детей. Она старалась не видеться с ним, запиралась в своей хороме, прижимала к себе своих детей: «Меня, боги, меня карайте, но не их!»

Тщетно. Однажды, когда она водила детей гулять, ей показалось, что кто-то притаился в кустах. Быстро взяв маленького Меликерта на руки, она стала уходить, приказав старшему Аеарху, чтобы он последовал за ней. Но было уже поздно. Притаившийся - это был Афамант - их уже заметил. С диким рычаньем бросился он их преследовать, потрясая тем своим роковым мечом.

Львица! - крикнул он.- Львица, давай сюда своих львят!

Настигши Леарха первого, он принялся его рубить.

Ино с младшим на руках бежала без оглядки, чтобы хоть его спасти. Безумный Афамант - за ней. Но страшная опасность удесятерила ее силы: она бежит, бежит, конца нет пути; кровавый туман застит ее глаза, ноги не чувствуют почвы под собой, а она все бежит, слыша за собой неустанную погоню. Вдруг в лицо пахнуло свежим морским ветром; она на обрыве там, глубоко внизу, белые волны разбиваются об утесы... да, но позади бешеный Афрамант. Еще один шаг - и она стремительно летит в бушующую пучину...

Она почувствовала раскаяние,- прошептал Ясон,- эта сила, что коснулась ее, зовется раскаянием, о ней говорил мне когда-то кентавр Хирон.

Орфей снова прошел кончиками пальцев по своей волшебной арфе и запел:

В прозрачном терему Посейдона, глубоко под поверхностью моря, пируют бессмертные обитатели влажной стихии. На высоком престоле сам владыка трезубца, рядом с ним его божественная супруга Омфитрита, а рядом с ней - новая участница их блаженной жизни с миловидным ребенком на руках. Ослепительно сверкает ее белая риза, венок из лиловых водорослей осеняет ее прекрасное лицо, и улыбка, счастливая улыбка, играет на ее алых, полных губах. Она подносит своему сыну кубок нектара, напитка бессмертных, от которого она только что выпила свою долю, участливо смотрит на них владыка морской - его глаза, часто гневные, теперь сияют одной только добротой и лаской.

Радуйся,- говорит он ей,- Левкофея, белая богиня, Дева в лиловом венке! Радуйтесь и ты, и твой сын, уже не Меликерт, а Палемон, дитя - питомец шаловливых волн! Ты много согрешила и много выстрадала; но очищающая сила раскаяния коснулась твоей души, и за это ты принята в обитель, где нет более ни греха, ни страдания, ни раскаяния. Подруга Нереид и Тритонов, ты будешь приносить ласковую помощь гибнущим в море пловцам, люди, благодарные, будут вас чествовать таинствами и хороводами и, пока Эллада останется Элладой, ваше имя не будет забыто у ее сынов!

Орфей смолк. Повесил лиру на левое плечо и сказал:

Ясон, то, что открылось мне во сне, касается всех нас, потому что мы все - одно целое, одно звено в общей цепи, но это касается и тебя отдельно; богиня Левкофея раскаялась, тень ее, Дева в Лиловом, бродит за нами и плачет, она просит, чтобы ты отвез тень убитого царем Зэтом Фрикса, обратно на родину...

И, посмотрев на слепого старца Финея, добавил:

А от этих гарпий тебя освободят твои шурья... Вот все, что я слышал во сне.

Ясон смиренно опустил голову в знак благодарности и покорности судьбе.

Мои шурья - я пред ними виноват, они вправе отомстить мне за свою сестру,- произнес Финей,- но лучше бы они ее освободили: она унаследовала чудотворную силу своего отца, она бы и детям могла возвратить зрение, а мне - мне оно более не требуется. Мне открыла внутренний мир, и я вам, Аргонавты,- ты видишь, Ясон, я вас узнал - мог бы указать путь в Колхиду... Только бы Клеопатру освободить - она жива, я слышу в тишине ночи ее стоны и жалобы... Если вы сможете сделать это и освободите меня от гарпий, я укажу вам путь в Колхиду.

Хорошо,- ответил Ясон.

А Теламон, друг Геракла, все время носивший на лыковой тесемке зуб кабана, подаренного ему отважным героем, трижды омыл его в крови быка, принесенного для всесожжения, пропев при этом добрые заговоры, сказал:

Ясон, теперь тебе никто не сможет помешать. Кто носит на себе такой зуб, защищен от разного колдовства. И под всеобщий дружеский ропот украсил грудь Ясона своим талисманом.

Огромного быка сожгли на жертвеннике, а затем в сопровождении Финея и по его указаниям, Аргонавты вынесли из подземелья бледную и изнуренную, но все еще прекрасную дочь афинской царевны.

Нет, нет, я верная Клеопатра. Благоразумная супруга не менее благоразумного Финея,- бормотала она, словно не вполне еще осознавая, где находится,- нет, нет, вот он, его лук за спиной напоминает мне его. Такой же могучий и гибкий, каким был он сам. Вот это мой муж. Этим луком он завоевал меня. Чтобы избегнуть недовольства средь претендентов на соискание моей руки, отец назначил состязание. Их тогда было немало. Двадцать прекрасных юношей, наследников царей, съехались сюда со всех концов наших земель. И мой отец провозгласил: «Кто сможет натянуть вот этот лук и поразить точнее цель - получит мою дочь в награду и увезет с собой!» И выиграл он, Финей, я узнаю его. Он оказался сильней всех, умней всех. Лук, вот этот лук подчинился не только силе... он любит руки умелые,- вздыхала она,- недолго длилось мое счастье...

Но тут вдруг вскоре уже не прилетели, а пришли оба Бореада, ведя за собой обоих темных царевичей. Один миг: и Клеопатра бросилась им навстречу: - Здравствуй, прелестное дитя, ты заблудился? Пойдем же со мною, я приведу тебя домой!

Одно прикосновение ее исцеляющей руки - и юноши прозрели. Касаясь детей, Клеопатра приговаривала, осыпая каждого поцелуями: «Это жизнь твоей матери, это жизнь твоего отца».

Волшебница, волшебница,- шептал потрясенный Финей.

Когда всеобщая радость прошла, аргонавты обратились к Бореадам: «Как вы их нашли?» И Калаид стал рассказывать:

Гнали мы их, этих птичьих чудовищ, по воздушным путям, гнали,- наконец, силы их оставили, они спустились на остров среди необозримой глади, морской или речной, не знаю. Они нас или мы едва их не прикончили, но нам вовремя вспомнилось слово нашего товарища Полидевка: мы, Аргонавты, крови не проливали! И тотчас мы получили награду: они нам открыли местонахождение пещеры, в которой томятся наши племянники. С них же мы взяли клятву, что они никогда более сюда не вернутся. После этого оставалось только освободить юношей, и вот мы здесь.

Весть о чудесном спасении Финея и его семьи быстро распространилась по городу. Дома поотворялись, улицы наполнились людьми. Узнав, как было все, они бросились к Аргонавтам и стали их упрашивать, чтобы они этот вечер провели с ними, обещая им доставить все нужное для пира, жертвоприношения и дальнейшего плавания. Ясон охотно согласился: он и Тифис должны были еще переговорить с Финеем о пути в Колхиду.

Грянул пир, вино лилось рекой, еще живее лились разговоры. Славили Бореадов, Ясона, всех Аргонавтов, превыше же всех их покровительницу, олимпийскую Геру. Почтили память погибшего Гиласа, с грустью вспомнили об отставшем Геракле. Не одну чарку поднимали они сегодня. И внезапно Теламона осенила счастливая мысль, он обратился к царю Финею, зная его пророческий прозорливый дар:

Расскажи, друг Финей, мне о судьбе друга и брата моего, Геракла. Не могу оторваться от него душой, видят боги, он мне дороже всех друзей на свете! Что случилось и случится с ним, где он, чем завершился его путь? Расскажи, друг Финей,- настаивал Теламон.

- Что ж,- произнес Финей,- видят боги, и я вижу, что ты, действительно носишь в сердце своем большую любовь и тоску о друге твоем, сыне Зевса, Геракле. И я хочу, чтобы с моей помощью она развеялась. Слушай, мой друг, слушайте все! - сказал он, наливая себе новую чарку.- Выпьем за двенадцатый подвиг друга нашего Геракла!

И предсказал старец Финей, что одиннадцать величайших подвигов совершит непобедимый герой Геракл на службе у царя Эврисфея.

Одиннадцать раз возвратится Геракл с победой в старые стены аргосской столицы. Даже завистливый, жадный и мелочный Эврисфей начнет, наконец, чувствовать себя в долгу перед своим великим слугою. Он наконец-то прикажет возвратить Гераклу золотые яблоки, добытые героем в садах Гесперид. Но в то же время, готовясь послать своего могучего слугу на последний двенадцатый подвиг, он придумает для него самое страшное и самое опасное задание. Он решит отправить Геракла в царство бога Плутона - Тартар.

Глубоко под землей, в вечном и жутком мраке, в древней сырости и холоде лежит это царство. Ни один луч солнца, ни один, даже лунный блеск не проникает с освещенной светилами земли туда, в темный Тартар. И не единый, ни человеческий, ни звериный звук не доходит до его, зияющих чернотой глубин. В холодеющем молчании, катятся подземные реки Стикс, Ахерон и Ко- цит. Черная, непроницаемая, как глухая ночь, вода их беззвучно лижет черные скалы. Даже совы и летучие мыши боятся залетать в эти страшные подземелья. Только в двух или трех местах на земле есть глубокие и узкие горные щели, дикие расселины и пещеры, сквозь которые можно пройти в подземное царство Плутона Живые люди никогда не проникают туда. Лишь когда человек умирает и тело его предают земле, тело отжившего человека быстро, точно гонимый ветром, опавший осенний лист летит к дикому входу в Тартар, спускается вниз, в сырость и томительный мрак, и навсегда остается там. Седовласый старик Харон за мелкую медную монетку перевозит ее в изношенном до ветхости и даже местами дырявом челне на другой берег реки Стикса.

И, увы, нет тоскующим человеческим теням выхода из Тартара на землю: все выходы из него стережет бессонный, как сама смерть, пес Кербер. Три головы у этого недремлющего стража, три головы на длинных шеях, и с каждой шеи спадает вниз густая, шевелящаяся грива, но не из волос, а из жутких, испускающих хриплое шипение змей. Длинный хвост у злого Кербера; на самом деле - не хвост. Это свирепый дракон вырос у него на спине. Он свивается в устрашающие воображение кольца, развивается, свивается вновь, высовывает острое, алеющее, как кровь, жало и злобно шипит. И горе тому, кто захочет, миновав ужасного Кербера, выбраться обратно, из подземного царства на белый свет. С громкими стонами печальной толпой скитаются тени умерших людей по острым камням Плутонова царства. Они тоскуют по солнцу, они грустят и плачут обо всем, что им было мило и радостно на теплой и светлой земле. Но выйти оттуда, как ни старайся, они не могут. Бедные души, они навечно принуждены остаться узниками Плутона и коварного Кербера.

И вот царь Эврисфей прикажет Гераклу спуститься в Тартар и, поймав адского пса Кербера, привести его на цепи а Аргос. И все, кто когда-либо услышат этот приказ, трижды содрогнутся от ужаса и страха. И громко заплачут жалостливые люди: ведь странно даже подумать, что живой человек должен спуститься туда, где толпятся только тени давно умерших людей. Но доблестный Геракл не дрогнет, он с радостью выслушает этот последний, двенадцатый приказ. Ведь недаром же он - герой, сын Зевса.

Прежде чем пускаться в путь, он сходил в город Элевсин, к Мудрецам, жившим там и не боящимся смерти. В непроницаемой, ночной тишине, при колеблющемся свете факелов, старейший из мудрецов шепнет на ухо Гераклу волшебное элевсинское слово: слово это магически освобождало от страха смерти каждого, кто его когда- либо слышал. Узнав это вещее слово, человек уже ничего не боялся. И вот тогда и отправился наш герой в дикие скалистые горы, где, преодолев трудные горные подъемы и впадины, найдет зловещую расселину, ведущую в темное царство Тартар. Но долог путь, страшен путь. Чем дальше будет Геракл отходить от Элевсина, чем ближе будет приближаться к владениям Плутона, тем теснее будут сдвигаться вокруг него остроконечные, обглоданные ветрами и временем, каменные утесы, тем глубже и мрачнее будет разверзшаяся долина. Перестанут звенеть неугомонные цикады, скроются куда-то птицы и горные звери. Лишь алчущие добычи змеи будут зловеще шипеть, провожая шаги могучего героя. Серые жабы с отвратительным кваканьем будут, словно ползучие гады, расползаться из-под ног его, да сидящие на засохших деревьях и замшелых камнях вороны будут каркать так, будто предвещая неминуемую беду. Наконец, среди ядовитых кустов волчьего лыка, увидит Геракл черное, как заброшенный бездонный колодец, жерло пещеры. Холодом и сыростью, смертью и тлением повеет оттуда, от этого мрака преисподней вздрогнет даже смелый воин, победивший Лернейскую гидру и Немейского льва. В последний раз, словно прощаясь, взглянет герой вверх, в далекое, безмятежное небо, отливающее радостной синевой, на белые мохнатые, как кудри младенцев, облака, потом... Потом он возьмется за ветви ядовитого кустарника и, перешагнув через страшный порог, опустится в скованное холодом подземелье. Но в тот же миг кто-то цепко схватит его за руку.

- Не бойся, сын Зевса,- скажет Гераклу звонкий, как май, молодой голос.- Наш отец послал меня, чтобы я довел тебя до дворца Плутона. Иди за мной и никуда не сворачивай. Не в первый раз мне приходится проходить этот страшный путь.

Оглянувшись, Геракл увидит рядом с собой улыбающегося юношу с лукавыми глазами и крылатым жезлом в руке. Маленькие, изящные крылья затрепещут у него на круглой шапочке; такие же точно крылышки будут и на его тонких сандалиях. По плутоватому, неугомонному взгляду, Геракл сразу узнает в прекрасном юноше своего старшего брата, Гермеса. Этот молодой бог - повелитель торговцев и выдумщиков-изобретателей, сам же, небесный посол и вестник, страшный любитель всякой хитрости и плутней. Рука об руку спустится с ним бесстрашный герой под мрачные своды подземного царства В страхе отпрянут в стороны легкие, словно паутина, тени умерших при виде живых людей, один из которых бог, а другой - могучий человек, облаченный в панцирь, с львиной шкурой на плечах. И только одна тень останется на месте, уставив на нежданных гостей неподвижные стеклянные глаза. Геракл, конечно же, узнает ее - то будет ужасная Медуза Горгона. На голове ее вместо волос, змеи, а тяжелый взор способен обращать в каменный столб каждого, кто случайно хоть смел взглянуть ей в глаза. Нахмурясь, Геракл поднимет свою палицу, но

Гермес, тихонько коснувшись локтя брата, предупредит его:

Не тревожься, милый, ведь это не сама Медуза, это только бессильная ее тень. С тех пор, как великий Персей, герой такой же смелый, как ты, убил ее, она уже не может принести никому вреда.

Геракл опустит палицу, и братья пройдут мимо. Тени же умерших людей толпами будут носиться вокруг них, горько плача и жалуясь на свою несчастную судьбу. Многих, некогда знакомых ему, встретит среди тоскующих душ Геракл. Много раз будут останавливать его тени, прося защиты и помощи. Но такой всемогущий, он ничего не сможет сделать для них. Наконец вдали, в глубоком мраке, предстанет перед ними пышный и устрашающий своим торжественным великолепием дворец Плутона, хмурого царя подземного царства. Плутон насупит, было, брови, увидав перед собой живого Геракла, но когда тот, подошедши, шепнет ему на ухо волшебное элевсинское слово, морщины на лбу его тотчас разгладятся. Весьма милостиво выслушает могущественный царь просьбу героя и, немного подумав, скажет:

Хорошо, сын брата моего Зевса. Пусть будет так, как ты просишь. Я позволю тебе увести моего верного пса в мир живых. Но для этого ты должен сам, без всякого оружия в руках, найти, поймать и сковать его. Ступай, и да сопутствует тебе удача.

Тотчас же пустится Геракл на поиски чудовищного Кербера. От каменистых, скользких от гнили и плесени берегов Ахерона вдруг донесется до Геракла далекий, но грозный тройной лай и рычание. И с камня на камень запрыгает спешащий напасть на человека трехглавый пес. Опершись на верную свою дубину, станет ждать его Геракл, и, когда страшный зверь со свирепым воем бросится ему на грудь, он, отшвырнув далеко прочь палицу, мощными руками стиснет сразу все три головы его шеи. Неистово станет рваться и биться в этих могучих объятиях злобный сторож подземелья. Змеи, растущие у него на голове, яростно вопьются в рыжую шкуру гераклова льва. Хвост-дракон тщетно будет разить медно блещущий панцирь героя. Но напрасно - руки зевсова сына будут сжиматься все туже и туже. Наконец, поникнут головы свирепого пса. В страхе припадет пес к ногам героя и с жалобным визгом станет лизать он ремни его сандалий. Тогда Геракл прикует Кербера к прочной цепи и выведет его из темного царства Тартара на землю.

В ужасе завоет и затрепещет рожденный во мраке пес, как только первый луч солнца коснется его глаз,- ведь никогда он не видал дневного света.

Ядовитая пена, как адский пар, заклубится на трех его мордах, и там, где капли упадут на теплую, влажную землю Греции, вырастет смертоносная трава аконит. Наконец, Геракл, ведущий за собой жалкого Кербера, преодолев уже с победоносной радостью обратный путь, прибудет в Аргос. Едва взглянув на поверженное чудовище, Эврисфей почувствует и себя побежденным, закроет лицо руками и, трусливо убежав от любопытных взоров, забьется в самый дальний покой своего дворца. Убегая, он визгливо будет кричать и махать руками, словно отгоняя заразу.

Довольно, Геракл, довольно! - взмолится царь.- Я не смею держать у себя на службе того, кто способен победить саму смерть. Сведи скорее это чудовище обратно в темный Тартар и потом ступай, куда хочешь. Ты совершил все двенадцать подвигов. Ты победил и меня. Наказание твое кончилось. Боги простили тебя, уходи ты свободен, ты... Ты - герой, Геракл,- и поверженный и ослабевший, Эврисфей упал перед своим троном, с испугом глядя на Геракла и приведенного им адского пса Кербера.

Так все и случится, предсказывую я, слепец Феней, так все и произойдет, слово в слово. Геракл отведет Кербера назад в дикие горы; дорога эта будет для героя легкой и радостной прогулкой,- ведь теперь он свободен. И не будет, как в первый раз сгущаться над ним страх, и жуткие животные не будут предвещать беду. Дойдя до черной расселины земли, ведущей в подземное царство Плутона, Геракл еще раз, на этот случай, дружелюбно взглянет на Кербера и, потрепав его по безропотной отныне морде, скажет ему: «Прощай!»,- и отпустит пса обратно в Тартар. Сам же герой вздохнет полной грудью и с долгожданным ощущением свободы, возвратиться в Фивы, где его будет ждать верная жена Мегара. Да будет так.

Финей закончил свой рассказ. Захмелевший Теламон прослезился.

Вдруг Ясон воскликнул:

Плексипп, Пандион! - обратился он к молодым сыновьям Финея,- в борту «Арго» две пустых уключины. Хотите их занять? Хотите стать Аргонавтами?

Криком восторга встретили юноши это предложение

Мы - Аргонавты! Слышите, отец, матушка? Мы - Аргонавты!

Плексипп поднял чарку, и, помолившись Зевсу, произнес тост:

Не сажай в саду своем зеленую иву. Не бери в друзья легкомысленного человека. Ива легко зеленеет, но разве выдержит она осенние морские ветры? Легкомысленный человек легко вступает в дружбу, но так же быстро о ней забывает. И если иву ветвь красит зеленью каждая весна, то легкомысленный человек уже никогда не вернется к тебе. За любовь! Выпьем за любовь и дружбу, настоящую морскую дружбу! - закончил он.

«Ах, какое нежное у него сердце! - подумала сидящая рядом с Плексиппом юная девушка.- Значит, он - моя судьба!» И повела с ним сладкие любовные речи.

Занялся рассвет, подавая сигнал к отплытию. Простились с гостеприимными друзьями и подругами аргонавты, сели каждый на свое место - и - «Арго» понесло дальше, в неведомую даль под дружный плеск всех своих пятидесяти весел.

Глава 15

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ НА БОРТУ СУДНА

Огромное светило поднялось и было уже наполовину проглочено блестящими облаками. Удивительно, в который раз удивительно было для Ясона ощущение множества связей и сплетений, историй и имен, услышанных им, коснувшихся его. «Какое повторение и пересечение вещей и событий!» - думал он. Удивительно было ему сознавать себя и зрителем, и действующим лицом, здесь, под бескрайним небом, окутанным тысячью тайн. Удивительно открытым, местами прозрачным наподобие облачного неба показалось будущее, показалось предстоявшее и назначенное ему богами, произнесенное

Орфеем и Финеем, он так мало знал о Фриксе, о его гибели, о его тоскующей тени...

Но в этот миг все ему казалось постижимым, познаваемым, доступным уму,- тихое журчанье волн, сиянье светила, жизнь людей и животных, их дружба, вражда, встречи, борьба, все великое и малое,- все это в трепете озарения видел и чувствовал он теперь. Видел себя включенным и втянутым во все это как во что-то упорядоченное, подвластное законам и уму. Невидимой ладонью коснулась его в этой морской прохладе скал догадка о великих тайнах, об их величавости и глубине, об их познаваемости. «Помни о том,- шептал ему чей-то голос,- помни о том, что все это есть, что между богами и тобой проходят лучи и токи, что есть смерть и тень Фрикса, и возвращение оттуда, что на все картины и явления мира есть ответ в твоем сердце. А что касается тебя, ты обо всем должен знать и исполнить столько, сколько возможно знать человеку...» Так говорил этот голос.

Много раз слышал Ясон, как кричат птицы, не раз ловил из уст Хирона слова древней мудрости,- сегодня, однако, все было по-новому, по-другому, его проняла догадка о целом, проняло чувство связей и соотношений, порядка, который распространялся повсюду. И именно у него, Ясона, был ключ к этим связям.

Мама, милая мама,- вдруг тихо пробормотал он.

После бессонной ночи, проведенной у царя Финея,

едва солнце коснулось зенита, всех до одного аргонавтов сморил полуденный сон. Доверившись тихому ветру и ласковым волнам, каждый баюкал свои недавние воспоминания, обращая их в сны.

Ясону снился огромный луг, поросший никогда не виданными им цветами, издававшими необыкновенное благоухание. И по этому ковру из цветов навстречу Ясону шла легкой походкой, еле касаясь цветочных венчиков, чудная женщина, глаза которой сияли как два солнца. От взгляда ее расцветали все новые и новые дивные, невиданные цветы необыкновенной красоты. Дыхание ее превращалось в жасмин, и дождь лепестков сыпался на землю. По цветам, что цвели у нее в волосах и огромным глазам, Ясон сразу же узнал свою покровительницу, добрую богиню Геру, супругу Зевса, и пал ниц, пораженный нестерпимым блеском ее глаз!

Встань, Ясон! -сказала богиня, и при звуках ее голоса еще больше запахло в воздухе цветами, а во рту

Ясона стало так сладко, как будто он только что выпил божественного нектара.

Встань, Ясон! - повторила богиня,- разве ты не с чистым сердцем возлагал цветы на алтари и совершал жертвоприношения богам? Разве не посочувствовал бедной старухе, перенося ее через ручей. Разве не проникся жалостью к мерзкой грешнице храма Диониса? Разве не любил в час досуга посидеть под священным деревом, деревом, под которым сходило вдохновение на старца Хирона, и разве ты не отдавался под этим деревом мыслям о божестве? Разве ты убил? Убил в своей жизни хоть муху, хоть москита, хоть комара? Разве, с голоду, убил хоть одно из творений божьих, чтоб напитаться его мясом? Отчего же ты не дерзаешь взглянуть прямо в очи твоей богине?

Нет,- отвечал Ясон,- я ничего не делал, что запрещено. Но меня слепит, богиня, солнечный свет от глаз твоих.

Встань, Ясон! - сказала богиня.- Мой взгляд огнем слепит только злых, и тихим светом сияет для добрых.

Поднялся Ясон,- и был взгляд Геры, как тихое мерцание звезд.

Ты ничего не делаешь, что запрещено! - сказала богиня с кроткой улыбкой, и от улыбки ее расцвели чудные розовые и голубые цветы, точно такие, как помнил Ясон из своего детства.

И великий Зевс хочет, чтоб ты предстал пред лицом его и видел вечную жизнь пред тем, как увидеть вечный покой,- продолжала Гера.

И предстал Ясон пред престолами Зевса.

Пред тремя престолами, на которых, окруженные волнами благоуханного дыма, сидел Зевс, Посейдон и Аид.

Я дал ему жизнь,- сказал Зевс,- и он не употребил ее, чтобы отнять жизнь у другого!

Я дал ему путь,- сказал Посейдон,- я вложил шум волн в его сердце. Он не воспользовался силой, чтоб измыслить зло своим врагам.

Он мой! - сказал черный Аид, увидав полосы золы на лбу Ясона.

И погладил Ясона по голове, так ласково, словно любимого сына. И позвал Зевс Афродиту, богиню любви, и сказал ей:

Возьми Ясона, поведи его и покажи ему вечную жизнь, как жрецы показывают храмы чужеземцам.

И богиня Афродита, прекрасная богиня, со строгим, суровым лицом, слегка коснулась своим острым, как осколок стекла, мечом чела Ясона,- и он увидел себя летящим в бесконечном пространстве. И услышал он божественную музыку, как бы тихое пение и нежный звон и мелодию флейты.

Мелодию, которую можно слушать весь век. Гармонию вселенной. Это пели, звеня в эфиры, прекрасные нимфы. И четыре звезды неподвижно сияли с четырех сторон света. Яркая, белым светом озаренная, как алмаз горевшая, звезда лучезарного юга. Черным блеском горевшая, как горный жемчуг, звезда запада. Розовая, как самый светлый рубин, звезда востока. И желтая, как редкий золотистый бриллиант, звезда севера. И на каждой из звезд, словно дети, резвились, в детские игры играли, взрослые люди, с глазами, сиявшими чистотой и радостью, как глаза ребенка.

Это праведники севера, востока, юга и запада! - сказала златокудрая Афродита,- все те, кто соблюдал закон и не делал никому зла, не проливал крови.

А где же те... другие? - осмелился спросить Ясон. Богиня рассекла своим мечом пространство. И Ясон вскрикнул и отшатнулся.

Не бойся, ты со мной! - сказала ему она. Из огненной бездны, наполненной гадами, к ним, шипя и облизываясь жалом, с глазами, горевшими жадностью, поднималась, вставши на хвост, огромная змея. Поднималась, словно готовясь сделать скачок.

Ее горло раздувалось, как кузнечные мехи, и сверкало всеми переливами радуги. Изо рта ее вылетало дыхание, знойное, как полуденные лучи солнца,- и Ясону казалось, что ее вьющееся и сверкающее, как молния, жало вот-вот лизнет его по ногам. По глазам, вселяющим ужас, по взгляду, от которого костенеют и лишаются движения руки и ноги человека, Ясон узнал, увидел во сне, в змее дочь царя Эоса, Медею. А грозный Плутон сидел на костре и смотрел, как сын его, отвратительное чудовище с козлиной бородкой, превращал грешников в скорпионов, жаб, змей, прочих нечистых животных. Каких, каких гадов не выходило из его рук, и при каждом новом своем превращении, он восклицал: - О горе!

И долго будут мучиться так эти несчастные? - спросил Ясон, указывая на гадов.

До тех пор, пока силой раскаяния не искупят своих преступлений и смертью не купят покоя небытия,-

отвечала вещая богиня и снова взмахнула мечом.

Ясон лежал в густом лесу, у самого края маленького озерца, с водой чистой и прозрачной, как кристалл, под тенью огромного дерева, а над его головой склонялся росший возле озера огромный фиолетовый цветок. Он лил ему в лицо благоухание из своей чаши и шептал:

Я была верной и любящей женой своего мужа. Я заботливо нянчила только его детей. Мои глаза смущали многих,- это правда, но никогда ни золотые монеты, ни самоцветные камни, которые мне, как богине, приносили они,- ничто не заставило меня ласкать другого. Мне тоже хотелось сверкающими кольцами украсить пальцы своих ног и продеть блестящие серьги в уши, и шелковой тканью крепко обвить стан, надеть сандалии,- но я довольствовалась куском белой грубой ткани, чтобы прикрыть себя от жадных грешных взглядов. Никогда муж мой не слышал от меня грубого слова, и всегда ласка ждала его на пороге его дома. Я была женой бедного, и превращена в лучший из цветов. Сорви меня и возложи на жертвенник богине Афродите. Мой аромат, как благоуханная молитва, понесется к ней и насладится покоем.

Мы были молодыми девушками, скромными и не знавшими грешных ласк! - говорили жасмины на кустах,- сорви нас, чтобы мы тоже могли унестись к Афродите, пусть наше благоухание доносится до нее.

И вскочил от изумления Ясон. В чистом прозрачном озере расцветал огромный, невиданной красоты цветок. «Так вот он, голубой цветок, что протягивала мне в детстве мать, на дне которого Золотое Руно»,- вспомнилось ему.

Я душа могущественной повелительницы, чьи подданные всегда олицетворяли мир и покой. Слово «кровь» и слово «смерть» никогда не слетало с моих уст. Предупреждаю тебя об этом, Ясон!

Весь лес был полон шепота. Среди высоких, стройных пальм и могучих деревьев, пышно разросся бамбук. Молодые побеги бамбука шелестели и рассказывали волшебные сказки. Огромный бамбук посылал с узловатых ветвей побеги, которые касались земли и жадно пили ее влагу. Веерные пальмы, словно распущенные хвосты гигантских павлинов, тихо качались, как опахала.

А в чаще резвились, бегали насекомые, горя, словно самоцветные камни. Огромные бабочки порхали с ветки на ветку и, когда раскрывали свои крылья, сверкали всеми цветами радуги. Обезьяны с криками цеплялись за лианы, которые, словно толстые канаты, перекидывались с пальмы на пальму. Бегали проворные ящерицы, мелькнул, меняясь из синего в ярко-красный цвет, хамелеон. Огромный, мохнатый, словно поросший черными волосами паук раскинул между деревьями свои сети, крепкие, как проволоки, и, притаившись, поджидал крошечных птичек, которые беззаботно чирикали, перескакивая с одного куста на другой. Скорпион, извиваясь, промелькнул около ног Ясона, не сделав ему никакого вреда.

И все это шептало, все говорило на человеческом языке.

Будь проклята, моя прошлая жизнь! - ворчал мохнатый паук,- много мне принесли мои сокровища, был я знатным вельможей, приехал сюда из далекой страны, с острова, где вечный холод и туман! Сколько героев начало кашлять кровью от моих побоев, сколько их жен, дочерей и сестер я купил! И вот теперь принужден сосать кровь из маленьких птичек, как пил ее когда-то из людей! Лучше бы меня убил кто!

А мы были бедными! - говорили пальмы и тростники,- но у нас не осталось детей, и вот почему мы в дремучем лесу, а если бы не зарезали наших потомков, мы выросли бы у их домиков, заботились бы о них, давали бы им цветы и плоды, лакомства и пищу.

Я всегда стремился к небу! - говорил один из рабов, превращенный в пальму.

А я хоть думал больше о земном, но никогда не сделал зла, не пролил крови! - весело говорил обремененный плодами банан.

А веерная пальма покачивалась, как огромное опахало, и шелестела своими листами:

Взгляни на меня, путник, как я красива. Всю жизнь я помогала нуждающимся. И меня все эллины зовут «пальмой путешественников». Ты умираешь от жажды и зноя, сломай один из моих листьев, внутри таится такая чистая, прозрачная, как кристалл, как лед, холодная вода.

Взгляни в мои глаза! - шептала та самая змея, в которой Ясон позже узнает свою будущую жену, Медею,- взгляни! Тебе я не сделаю зла. Взгляни в мои глаза: сколько чар в них, от них нельзя оторваться. Таковы же они были и тогда, когда я была женщиной. Мы еще встретимся. Я любила песни и пляски, огонь и кровь, я умела многое. И вот теперь от меня все бегут, я страшнейшая из гадин, и должна, должна искать человеческой крови, доставляя на колеснице ее своей повелительнице. Нет крови в сердце моей повелительницы, бледная, как покойница, посиневшая, лежит она. И я отыщу спящего и ужалю его, и подползу к своей повелительнице и жалом лизну ее по губам. Тогда подымется страшный, бледный, синий вампир, и на крыльях летучей мыши полетит к трупу, и вопьется в те ранки, что я сделаю зубами, и капля по капле станет пить кровь. И нальется кровью сердце моей повелительницы, богини Гекаты, и грешный румянец, как зарево пожара, который загорится в крови, вспыхнет на бледных щеках. И страсть омрачит ее рассудок, и помчится она в колеснице к своему повелителю и осыпет его отвратительнейшими из ласк. Ласки, от которых родятся скорпионы и женщины-вампиры. Словно два желтых огня сверкнули в темноте чащи, черная пантера, щелкнула зубами, завыла и кинулась искать человеческого мяса. В ней жила душа убийцы.

О боги! К чему я питался мясом, приносимых в жертву животных, чтоб жить! - вздыхал полу человек- полу кабан, с треском раздвигая кусты.- Вот за что я превращен в гнуснейшее из четвероногих.

А я была невестой, но умерла до брака! - прошептала мимоза и стыдливо закрыла свои листики. Прекрасный голубой цветок, в котором сияло Золотое Руно, душистым венком обвил голову Ясона...

И Ясон вскочил, получив сильный удар головой о палубу. «Арго» качало на волнах.

«Странный, какой странный сон я видел»,- подумал Ясон, но у него не было времени и возможности, чтобы хорошенько обдумать и проанализировать все, свершившееся с ним в этом удивительном сне, поскольку аргонавтам, всем вместе, пришлось дружно налечь на весла, чтобы преодолеть встречное течение.

Когда же с этой бедой было покончено, Ясон успел многое забыть из увиденного, потому что команда наперебой стала рассказывать всякие курьезные истории, которые только могли прийти на ум каждому. Пока ничего не предвещало никакой опасности. И Ясон забыл о своем недавнем вещем сне. Сняв хитон и отряхнув его от брызг, он слушал веселый рассказ Лаэрта.

Это было в позапрошлый год. Отплыл я на корабле из гавани; вышел корабль в открытое море, а куда плыть - не знаю. Но подумал я: к чему мне жить, если не достигну я цели всех моих помыслов? Пусть же плывет корабль по воле ветра, куда понесут волны. Смерть - так смерть, но, если суждено мне жить, то, верно, уж где-нибудь встретится мне этот чудесный остров! Унесло мой корабль в неведомые просторы океана, далеко от родной страны. Много бед встретили мы на своем пути. Порою волны так вздувались и бушевали, что, казалось, вот-вот поглотит нас морская пучина. Иной раз корабль прибивало волнами к берегам неизвестной земли, нападали на нас страшные, похожие на демонов, существа, угрожая пожрать живьем. Бывало и так, что теряли мы направление, не понимая, откуда и в какую сторону плывем, и становились игрушкой волн. Когда кончались запасы пищи, собирали мы съедобные травы и коренья на берегах безвестных островов, лишь бы только не умереть с голоду. А однажды, вдруг, откуда ни возьмись, появилось чудовище, не описать словами его ужасного вида,- и, разинув пасть, напало на меня и моих спутников. Случалось, мы поддерживали свою жизнь только морскими ракушками. Сколько тяжких недугов перенесли мы в пути под открытым небом, там, где не от кого ждать помощи. Не знали, куда плывем, жутко было на душе... Так неслись мы на корабле по воле морских течений, и вот на пятисотый день пути... Да, как раз на пятисотый день, утром, вдруг в морской дали показалась гора! Все мы на корабле сгрудились вместе и смотрели на нее, не отводя глаз. Большая гора. Нет ей равных на свете, можно без конца ею любоваться,- уверял Лаэрт,- и вот, как только сорвали мы одну ветку с дерева, растущего на горе, подул попутный ветер, и спустя четыре сотни дней с небольшим мы уже увидели родной берег... Боги послали мне благополучное возвращение на родину в ответ на мои горячие мольбы. А потом, даже не сбросив с себя одежды, еще влажной от соленой морской воды, я поспешил сюда, к вам на корабль. И вот я здесь! - закончил Лаэрт.

- Правду говорят мудрые люди, что из всех живых существ человек, пожалуй, беззаботнее всех: воистину, никто не бывает столь беспечным перед лицом грозящей опасности,- сказал Полидевк.- И вот знаю я в подтверждение этого суждения одну историю.

Однажды в Греции в спокойную и солнечную погоду на море внезапно показалась ослепительно сверкающая всеми бликами земных цветов большая лодка, в которой плыло множество каких-то людей. А посередине на торжественном возвышении восседал величественный и важный витязь. На его плечах алела длинная накидка.

От спутников витязя исходил явственный запах моря, но выглядели они очень странно: у иных вместо головы торчал рыбий хвост, у других - раковина. Третьи были сплошь покрыты серебристой чешуей.

Их предводитель дал приказ причалить к берегу, и удивительное судно пристало. Там моряки закупили всякую всячину и собрались, было, уже уходить, как вдруг витязь промолвил:

А я решил поехать в Колхиду. Эх, отрок, как искусны в любви тамошние бабенки. Поедем со мной.

Разве это возможно? - приступили к нему с вопросом.

Отчего же? - отвечал тот.- Это в вашей воле.

Тут все наперебой стали проситься с ним ехать,

приговаривая:

Я больше всех с ним дружил!

Нет, это я был его лучшим другом!

В конце концов, после долгих споров и пререканий порешили, что поедут семеро. Те же, кого не взяли, очень об этом сокрушались, но остальные не обращали на их сетования никакого внимания. Когда уже садились в ту самую сверкающую красотой лодку, у одного все же хватило ума сказать:

Я вспомнил, у меня есть чрезвычайно важное дело, из-за которого никак не могу поехать! - и он остался.

Прочие же едва успели вымолвить «до свидания!», как вместе с лодкой погрузились в пучину и были таковы.

С тех пор более десяти лет миновало, а никаких вестей от них не пришло. Так это дело и позабылось, осталась только песенка: «Чтобы пляски посмотреть...» Можно представить себе, как горевали несчастные вдовы. А тот единственный, который не поехал, и посейчас здравствует, а на пропитание зарабатывает тем, что учит неграмотных. Право, ему есть, чем поделиться.

А еще,- вспомнил он вдруг.- При дворе богини Геры служила кошка, которая была удостоена ею почтительного титула. Ну, вот, она была прелестна, и Гера велела особенно ее беречь.

Однажды, когда кошка разлеглась на веранде, приставленная к ней богиня Аму, прикрикнула на нее: «Ах, ты, негодница! Сейчас же домой!» Но кошка продолжала дремать на солнышке. Тогда Аму решила припугнуть ее: «Пилисей, где ты? Укуси-ка проказницу!»

Глупый пес набросился на кошку, а она в смертельном страхе кинулась прямо в покои Зевса. Бог в это время находился в зале утренней трапезы. Он был немало удивлен и спрятал кошку у себя за пазухой. На зов бога явились два его сына - Гефест и Арей.

Побить Пилисея! Сослать его на собачий остров сей же час! - повелел Зевс.

Собрались слуги и с шумом погнались за собакой, не избежала кары и богиня Аму.

-- Отстранить ее от должности, она нерадива,- приказал Зевс, и Аму больше не смела появляться перед высочайшими очами.

Стражники прогнали бедного пса. Увы, давно ли сам великий бог вел его, горделиво шествуя в процессии. Кто бы мог подумать, что Пилисею грозит такая злосчастная судьба.

Во время утренней трапезы,- вздыхали богини,- он всегда был возле Геры. Как теперь его не хватает.

Через три или четыре дня все услышали жалобный вой собаки.

Что за собака воет без умолку? - спрашивали друг друга боги.

Псы со всего двора стаей помчались на шум. Скоро служанка, которая убирает нечистоты, доложила:

Ах, какой ужас! Двое мужчин насмерть избивают бедного пса. Говорят, он был сослан на собачий остров и вернулся, вот его и наказывают за ослушание.

Сердце у всех защемило, даже Гера воскликнула:

Это, наверное, Пилисей.

Его бьют Гефест и Арей,- добавила служанка.

Только богиня послала гонца с приказом прекратить

побои, как вдруг жалобный вой затих. Посланный вернулся с известием: «Издох. Труп выбросили за ворота.» Все очень опечалились, но вечером, прямо к ногам Геры подполз, дрожа всем телом, какой-то безобразнораспухший пес самого жалкого вида.

Верно, это наш Пилисей? Такой собаки мы здесь не видели,- заговорили слуги.

Пилисей! - позвали его, но он словно бы не понял. Все заспорили. Одни говорили: «Это он!», другие - «Нет, что вы!» Гера повелела:

Аму хорошо его знает, крикните ее.

Аму пришла и богиня спросила ее:

Неужели это Пилисей?

Пожалуй, похож на него, но уж очень страшен на вид и совсем не отзывается. Притом, ведь я слышала, что его забили насмерть.

Гера была огорчена. Настали сумерки. Собаку пробовали накормить, но она ничего не ела, и все окончательно решили, что это приблудный пес.

На другое утро служанка богини увидела, что собака лежит под лестницей:

Наш Пилисей, наверное, все-таки сдох. Его так вчера избили.

При этих словах пес задрожал, и слезы у него так и потекли-побежали. Все воскликнули:

Значит, это ты, Пилисей!

Пилисей! - позвала собаку служанка.

Животное подползло и громко залаяло. Гера улыбнулась. И все вдруг начали смеяться. Сам Зевс пожаловал, узнав, что случилось.

Невероятно! У бессмысленного пса такие глубокие чувства! - шутливо заметил он.

Вскоре Пилисей был прощен Зевсом и занял свое прежнее место при дворце. Но и теперь боги с невыразимым волнением вспоминают, как стонал и плакал бедный пес, когда его пожалели. Так плачет человек, услышав слова сердечного сочувствия. А ведь это была просто собака... Разве не удивительно?

Расскажи еще что-нибудь, Полидевк,- сказал Теламон,- уж очень силен ты на всякие такие штучки! - он громко прищелкнул языком. Все аргонавты дружно рассмеялись.

Плеснув из амфоры сладкого вина в чашу, Полидевк отхлебнул и начал рассказ.

В одном богатом и счастливом царстве всего было вдоволь. Народ всегда находил причину повеселиться, высокорожденные были щедры, а бедняки - никогда не унывали, довольствуясь малым. Правил в том царстве могущественный и мудрый царь - радость друзей и гроза врагов. Но больше богатств, всех сокровищ и достояний гордились люди царскими дочерьми,- так начал Полидевк, умолкая для нового глотка.

Мореходы, окружив рассказчика плотным кольцом, разочарованно заворчали:

Жили-были царь с царицей! Тоже мне, увлекательно! - вскричал один.

Полидевк утратил способность к увлекательному повествованию,- воскликнул другой.

Пусть корабельных крыс ублажает! Пусть уходит из нашего круга - его начало рассказа уже навевает тоску, а к завершению мы все удавимся на реях от скуки! - вопили мореходы.

Полидевк обиженно подливал себе вина, но помалкивал.

Тише! - призвал Ясон.- Вы нетерпеливы, как малые дети: дай немедля игрушку, а то расплачусь! Подождем, что случится далее, а потом уж решим, не стоит ли нам, чтобы не повеситься со скуки самим, повесить негодного рассказчика!

Мореходы, хотя и недовольные, спорить с Ясоном не стали: если никого не слушаться, добра не жди. В море ведь не плюнешь на приказ да не уйдешь к другому хозяину наниматься, а потому слушай того, который уже есть.

Так вот,- мстительно начал Полидевк рассказ заново.- Жили в одном царстве царь и царица. И было у них три прекрасные, как нимфы, дочери...

Сейчас я выдеру его козлиную бородку по волоску,- зашипел один из мореходов, но умолк под тяжелым взглядом Ясона.

Полидевк продолжил рассказ под шум бьющей в борта волны. Долог и скучен путь мореходов, тут любой забаве будешь рад. Постепенно все, кто был свободен от вахты, собрались вокруг Полидевка. Сказка увлекла.

...Хороши были старшие сестры,- рассказывал Полидевк,- но мало нашлось бы на земле девушек, хоть сколько-нибудь подобных прекрасной Психее, младшей дочери правителя. Луч солнца в погожий день, что затрепетал на молоденьком зеленом листочке, лепесток розы, только что развернувшийся в свежем бутоне, пение соловья в полнолуние, когда сердце и так трепещет в преддверии любви,- вот что было такое Психея. Но даже слов не придумали люди, чтобы выразить очарование девушки. Царь даже сердился, скрывая горделивую улыбку, когда со всех сторон, из чужих земель собирались к дворцу толпы, ловя краткий миг, когда девушка вдруг мелькнет в саду среди цветов или выглянет на балкон. И восторженные вопли влюбленного мула не сравнились бы с тем бедламом, что поднимали обожатели Психеи, не надеясь ни на ответную улыбку, ни даже на нечаянный взор девушки. И немало юношей, стройных, как кипарис, и прекрасных, как крылатые боги, кончали жизнь за Психею, прямо на городской площади пронзая себе грудь мечами во имя славы любимой.

Надо же,- пробормотал один из мореходов другому,- какие бывают странные люди: вместо того, чтобы, с красоткой уединившись, крепенькой пикой удовлетворить желание крови, эти глупцы обагрили своей собственной кровью булыжники мостовой! Нет, этого я не пойму!

И не надо! - прошипел тот в ответ.- Не мешай слушать: эти юноши хоть свою жизнь отдавали любимой Психее, а то есть и такие, что войну объявить готовы за бабу. То-то народу легло на поле брани за упругие ляжки да густую гриву!

Нет,- Полидевк услышал,- не глупость была смерть молодых, а воплощенный восторг! Люди даже говорили, что сама Венера, снизойдя до смертных, посетила землю, воплотившись в Психее! А разве богиня не заслужила достойной жертвы?

Психее нравились такие рассказы.

Венера! Царица! - крики толпы ласкали слух царевны, и она благосклонно внимала восторженным воплям.

Слух, что песок, рассыпается мириадами пылинок: вот и слух о прекрасной Психее растекся по землям и морям.

Более того, таковы люди, что придумают то, чего нет и в помине. Кто-то кому-то шепнул, что не только Психея прекрасна, а могучая сила дана ее чарующим глазкам, и калека вылечится, коснувшись края одежды царевны.

И еще более многочисленные толпы стекались к дворцу. Правда, среди молодых и прекрасных юношей все чаще попадались обездоленные и больные, в тщетной надежде бедняги простирали руки к далекой звезде-Психее, надеясь на исцеление.

Богиня! Небесная царица! Спаси! Помоги! Излечи!

Венера! Венера! Царица! Помоги!

Но Психея сквозь крики восторга даже не слышала мольбы просящих. Ей чудилось лишь:

Венера! Венера! Царица!

А если царевна ступала на улицы города, охапки цветов устилали ее путь, покрывая презренный булыжник душистым ковром.

Венера терпела долго, достаточно долго, пока в один ненастный день не разразилась буря. Небесная царица, взъярилась, ожесточенная всеобщим поклонением, которым люди окружили простую смертную, ей, а не Венере, посылая восхваления и принося дары.

Не позволю я, самая прекрасная из небесных богинь, чтобы моя слава освещала презренную смертную! Люди лишь оттого восхваляют Психею, что никогда не видели истинной красоты!

«Какое же наказание избрать для тщеславия и непомерной гордыни?» - задумалась Венера.

Но ненадолго. Мысль, мимолетно посетившая богиню, показалась заманчивой, и Венера тут же приступила к исполнению жестокого замысла. Призвала богиня бога любви, насмешника Аполлона, и молвила:

Сын мой! Красота и любовь неразлучны! У Психеи, слышишь, как к Олимпу рвутся приветственные крики, есть красота! Дай ей теперь любовь! Но пусть ее избранником будет самый презренный из всех живущих!

Но, моя блистательная мать! - вскричал Аполлон.- Я лишь в насмешку могу соединить узами любви старость и молодость, юность и дряхлость, красоту и уродство! Психея же предо мной ничем не провинилась!

Так-то ты слушаешь мать?-вскипела богиня. Вначале хотела обрушить на Аполлона свой гнев, но по-женски решила: проку юнцу от грозных окриков мало, лишь втихомолку посмеется, ибо чего бояться любви безоглядной?

Тогда Венера бросилась перед сыном на колени и залилась слезами.

Аполлон перетрусил: никогда он не видел мать плачущей. Бросился юноша к Венере, поднял, усадил. И сам присел рядом, держа руку матери в своей ладони.

Я сделаю все, чего ты потребуешь! - молвил, лишь бы иссяк соленый поток, струившийся по белоснежной коже Венеры.

Венера же, добившись своего, улыбнулась краешком губ и поспешила прочь, зная, что, несмотря на ветренность, Аполлон, уступив, сдержит слово.

О, наивные женщины! Когда это любовь не обманула!

Меж тем, знай Венера тайну Психеи, вряд ли бы была нужда в мести. Психея, чем больше лет проплывало, все больше и больше задумывалась: а что дальше? Слова хороши, но где же поступки? Окруженная всеобщей любовью и поклонением, Психея была одинока. Никто, надрывая глотку в толпе, не осмеливался наедине не только предложить брак Психее, но даже просто ни один юноша не осмеливался заговорить с царевной, боясь оскорбить ее нежные ушки, подобные морской раковине, грубыми звуками голоса. Никто, любуясь Психеей издалека, приблизиться не решался.

Уж просватаны сестры Психеи. Во дворце отзвенели свадьбы. Лишь прекрасная Психея не ведала любви, по любви тоскуя.

Что проку от восторженного взгляда, если телу нужны восторженные руки!

И Психея все больше замыкалась в себе, часами глядя в синюю прозрачность бассейна. Тревожить ее не решались, любуясь издали на склоненную к воде фигуру. Так и текли дни Психеи, но по-прежнему никто не осмеливался даже подумать сделать женою богиню.

Лишь отец понимал, отчего опухают глазки царевны, но за руку же никого не потащишь. Оставалось молиться богам.

И так продолжалось, пока однажды, а был ветреный вечер, Психея дремала у горящего камина, время от времени бросая в огонь поленья и глядя, как над пламенем поднимаются шустрые искорки, яркие, пока не погаснут. Тоска вечерами острее, но уже в сумерки у девушки было предчувствие, что нечто случится. Она, раздевшись донага, искупалась. Прислужницы умастили тело душистыми мазями и втираниями. Психея распустила волосы и теперь сушила у огня светлые локоны, которые от жаркого сквозняка трепетали, словно живые.

Предчувствия не сбывались: скоро время улечься в постель, чтобы было пристанище смятенной душе до утра.

Психея бросила в пламя сухое полено. Тотчас огонь лизнул дерево. Новый сноп искр метнулся вверх.

И вдруг одна из искорок отделилась, непослушная течению, изменила направление и упала на кисть Психеи. Девушка слегка вскрикнула: на месте ожога на нежной коже вздулся безобразный волдырек. Девушка хотела лизнуть обожженное место, но тут увидела, как искорка, вместо того, чтобы погаснуть, растет, увеличивается. И уже множество светящихся пылинок скачут по руке.

Психея рассмеялась, блеснув белоснежными зубами.

И из искр перед ней тоже улыбаясь, возник человечек, чуть побольше ногтя большого пальца. Был он одет в красный плащ, красненькие сандалии, и голову украшала круглая маленькая шапочка с пером.

- Привет! - церемонно поклонилось создание.

Ты кто? - все еще смеясь, спросила Психея.

А ты кто? - в свою очередь спросил человечек, с любопытством разглядывая девушку.- Что ты сидишь, когда жизнь коротка?

Что же я должна делать? - больше всего девушку удивило, что малыш не знает ее. Психее-то казалось, что весь мир прошел за эти годы у окон ее дворца, а кто не видел, тот слышал.

Ты должна танцевать,- серьезно разъяснил малыш.

Танцевать? Зачем?

А вот слушай!

И тотчас Психея услышала нежную мелодию, возникшую чуть ли не за гранью слышимого. Музыка нашептывала, смеялась, веселила кровь. Ноги Психеи, послушные медленным звукам, сами сделали несколько па. И девушка околдованная зовущей мелодией, закружилась по залу, чуть касаясь земли.

Не было ни замка, ни бесполезных лет, ни снедавшей сердце тоски. Самой Психеи не было. Лишь ее тень скользила в чуть различимом ритме, а душа лишь единственной нотой дополняла таинственную музыку. Психея ощущала легкость во всем теле, казалось сама себе лишь сгустком тумана или облаком, тающим на рассвете. Казалось, раскинуть руки - и взлетишь, повинуясь рисунку танца.

И вдруг все кончилось, так же неожиданно, как началось.

Это было прекрасно! -выдохнула Психея, сдерживая трепещущее сердце, которое никак не хотело отпускать мелодию.

А ты спрашиваешь, зачем танцевать!-самодовольно хмыкнул человечек.- Мы всегда танцуем и живем вечно!

Но к сожалению, у человека есть и другие заботы, мой маленький друг,- вздохнула Психея.- Спасибо за доставленную радость: мне кажется, я никогда не была так счастлива.- И добавила грустно: - И, пожалуй, не буду.

Человечек, свесив ножки с ладони Психеи, где удобно устроился, задумался, насупившись. Потом встряхнул кудрями:

Скажи же, чего тебе не достает? Ведь, судя по всему, ты богата, знатна, наверное, не самая уродливая из женщин!

Уродливая? -поразилась Психея.- Люди говорят, что я - само божество. Но проку мне от моей красоты - чуть! Ведь, и в танце лучше иметь пару, а тем более, в жизни!

Гном присмотрелся: как, однако, самолюбивы и тщеславны люди. Психея, конечно, не трехглавый дракон, но что хорошего в этих щеках, покрытых морщинами, словно поле проборонили? Эти волосинки на коже, в которых, словно в болотной траве, путаются ноги? Нос, как скала, нависший над пещерой рта с чудовищными зубами, каждый в половину роста гнома. Нет, может, есть и прочие страшилища, но, пожалуй, Психея чересчур заблуждается, а вместе с ней и остальные.

Что же представляют из себя остальные люди, если эта безобразная, поросшая волосами девушка считается среди них прекрасной? - пробормотал неслышно гном: обижать девушку, у которой и так грустные глаза и которая так славно пляшет, гном не хотел.

Послушай, а ведь я помогу тебе! - вдруг он воскликнул, радостно захлопав в ладоши и чуть не свалившись от восторга.

В чем? - наклонила голову Психея: ее забавляло, что этот малыш берется помочь там, где не справиться и всему человечеству. Как можно сделать человека счастливым?

Ты права: танцевать лучше парой. И я найду тебе партнера для танцев, а, заодно, и спутника жизни. Правда...- замялся гном.

Что?

Правда, он не такой уж прекрасный! Огромный, словно гора. Черный, весь покрыт шерстью, а как дохнет: десятки гномов не в силах устоять на ногах. Пальцы у него корявые, покрытые чудовищными складками кожи. На лице торчит здоровенный нос, а ноздри - словно заросшие густым кустарником бездонные норы. И ко всему прочему, у того чудища - два чудовищных крыла, которые трещат на ветру, словно сотня лесорубов рубят лес - оглохнуть можно от ужасного шума, который он поднимает, когда летит по небу. А когти!..- гном в ужасе закатил глаза,- да у него когти с меня ростом.

Тут гном спохватился и закусил губу:

Но, в общем-то, он неплохой парень. И тоже - всегда один.

Психея, воображение которой нарисовало одинокого монстра, головой упирающегося в небо, заколебалась: славного приятеля ей предлагают.

Но кто-то рядом - все лучше, чем никого. И Психея решилась:

Ну, что ж, пусть будет чудовище: моей красоты хватит на двоих! Веди же меня!

Идем! - радостно улыбнулся гном, взлетая. За его спиной затрепетали легкие прозрачные крылышки.

Ой,- спохватился малыш,- а как же ты полетишь? Ведь у людей противная привычка ходить, переставляя ноги!

Гном на минуту задумался.

А, впрочем, я знаю, что делать! Надеюсь, прождав столько лет, ты потерпишь единственную ночку. А утром, принарядившись, отправляйся на самую высокую гору. Стой и жди: чудовище явится за тобой.

И гном исчез. Исчез и тот, кто подслушивал неожиданный разговор. Аполлон, оставаясь невидимым, теперь знал, как исполнить приказ Венеры так, чтобы и ему кое-что перепало: девушка и впрямь была так хороша, что юному богу любви она полюбилась с первого взгляда.

Аполлон дождался, пока гном уберется: хоть и приятели они с маленьким человечком, но не все можно знать даже лучшим друзьям.

Однако,- покачал, подсмеиваясь, головой Аполлон,- вот уж не знал, что гном считает меня чудовищем. И ни разу же не проболтался, хитрец!

А Психея, лишь рассвело, отправилась на склон самой высокой горы и стала ждать того, кто, как и она, одинок и несчастлив в любви.

Вдруг порыв ветра коснулся лица девушки. Приноровившись, подхватил Психею и понес.

Сначала ей было страшно, и царевна зажмурилась. Но полет все продолжался и продолжался: и девушка рискнула приоткрыть глаза. Внизу простиралась прекрасная земля, сине-зеленая разлитая лужица морей и лесов.

Вдруг ветер ослаб, стал нежнее. И Психея увидела себя на цветущем лугу.

Впереди заманчиво сквозь ветви возвышался чудесный дворец из розового мрамора. К нему вела усыпанная розовыми лепестками тропинка.

Вдруг девушка услышала голос:

О, Психея! Оглянись: тут все твое - и эти луга, и рощи, и вся эта земля принадлежит тебе. Будь же властительницей, хозяйкой и моей женой.

Но кто ты? - удивленно воззрилась красавица.

А вот видеть меня - не дано тебе! - отвечал голос и добавил: - Еще испугаешься!

Психее почудилась насмешка. Но она промолчала, решив, однако, что обязана увидеть гостеприимного хозяина.

Весь день бродила Психея по дворцу, дивясь чудесам, наслаждаясь свежими фруктами и напитками, подобными нектару, слушала музыку.

А только ночь спустилась на сад и дворец, захлопали двери, словно аромат жасминовых лепестков овеял Психею - и она почувствовала, что ее подхватили крепкие мужские руки, жаркие губы впивали ее дыхание. Она чувствовала, что ее несут, бережно кладут на ложе.

Кто-то невидимый, но осязаемый, ласками возбудил страсть в Психее - и она вся отдалась необычным ощущениям, что были так прекрасны.

Когда, утомленная, еще вся в прекрасной неге, она открыла глаза, рядом с ней по-прежнему никого не было. Лишь сонное дыхание говорило: властелин и супруг Психеи - здесь, рядом.

Тогда царевна на цыпочках пробралась к светильнику и зажгла его: на ложе, безмятежно посапывая, спал сам бог любви Аполлон. Сияло белокожее лицо, чуть румяное во сне. Мускулистые руки покоились вдоль раскинувшегося на спине тела. Локоны, темные от природы, отсвечивали золотым сиянием. Крылья божества тоже спали, сложенные, словно крылья бабочки на цветке.

Ах, как он хорош! - воскликнула Психея.

Вдруг капля раскаленного жира из светильника

неосторожно упала на обнаженное плечо Аполлона.

Бог вскрикнул, проснулся и увидел, что опочивальня залита тусклым светом чадящей коптилки.

Так-то ты вняла моей просьбе! - суровым отчаянием звучал голос бога.- Мать приказала наказать тебя любовью к уродливому страшилищу - я отдал тебе свою любовь!

И ты не боишься гнева Венеры? -со страхом спросила Психея.- О, боги! Как ты смел и отважен!

Аполлон не стал раскрывать тайну, что он вовсе не нарушал приказа Венеры: просто для каждого существа, народа, человека - свое понятие красоты и прекрасного. И то, что кажется чудесным по ту сторону гор, по другую сторону - от этого же отвернутся с брезгливостью.

Г ном навел Аполлона на мысль, как исполнить материнскую просьбу, сумев при этом заполучить самому Психею: боги время от времени влюбляются!

Но не смог перенести Аполлон обиду, нанесенную ему женой: в первую брачную ночь ослушалась жена супруга. Что же будет, коли они проживут дольше вместе?

И разгневанный Аполлон исчез. А Психея, коря себя за неуемное любопытство, стеная и заливаясь слезами, тут же собралась в неблизкий путь: чем мука, снедавшая сердце, то лучше она погибнет, но найдет своего возлюбленного, даже если придется самой явиться на светлый Олимп.

Близко ли, далеко ли, а только пришла Психея к небесным вратам. А Венера уже поджидала.

Что, невестушка, пожаловала? Уж не думаешь ли ты, что такое страшилище я выдам за своего ненаглядного сына? - грозно молвила богиня, сгорая от ревности: не признать, что Психея чудо как хороша, богиня не могла. А каково одной женщине видеть и знать, что даже собственный сын предпочел восхвалять не родную мать и ее красоту, а эту девчонку, да, кажется, еще и с брюхом?!

Психея под градом оскорблений молчала: она так долго шла и теперь, когда муж ее где-то близко, Психея жила лишь мыслью, как его увидеть, равнодушная к оскорблениям и брани.

Думается мне,- продолжала насмешничать Венера,- что лишь в прислуги ты и годишься, а не в супруги к богу!

Психея готова быть поломойкой, лишь бы хоть краешком глаза увидеть Аполлона.

Откуда ей было знать, что Аполлон заперт в своих покоях по приказу Венеры, и так же, как его легкомысленная жена, страдает в разлуке?

Тогда вот тебе склянка! - насмешливо молвила богиня.- Отправляйся в царство мертвых - принесешь оттуда для меня красоты, а то, может, и впрямь я подурнела в заботах, которыми ты меня обременила!

Побледнела Психея, но ничем не выдала своего страха, хотя поняла, что пришел ее последний срок: никому не дано вернуться из царства Аида.

Но тут она услыхала голос, шедший из ниоткуда:

Послушай, красавица! Послушай, что ты должна сделать: сейчас перед тобой разверзнется скала - смело ступай в расселину. Только возьми две монетки и Две лепешки. Монетки - плата Харону за перевоз туда и обратно через Стикс. А лепешками ты усмиришь ярость трехглавого Кербера, пса, что сторожит вход в царство Аида!

Ты получишь то, о чем просила Венера! Но берегись открыть склянку, пока не передашь в руки богине.

Все сделала Психея, как велел доброжелательный голос. Но женщина любопытнее кошки: не утерпела, открыла Психея склянку. Тотчас вялость охватила ее члены. Дыхание пропало, черты заострились. Упала Психея в придорожную пыль, лежит, словно мертвая.

Тогда увидел ее бог богов и, плененный красотой Психеи, созвал сонм богов, молвив:

Разве не есть все сущее на земле - любовь? Эта женщина, что дремлет в ожидании смерти или пробуждения, как мы решим, одним своим видом воспламеняет это божественное чувство. Что же мы ей присудим?

И каждый, кто хоть мельком взглянул на Психею, молвил:

Пусть живет! И пусть любит!

Не посмела Венера воспротивиться воле всех, пришлось ей уступить и примириться.

Так Аполлон и Психея соединились. А в положенный срок у них родилась дочь, прекрасная, словно впитала красоту обоих родителей. И люди прозвали малышку Наслаждение!

На этом Полидевк закончил рассказ.

Мореходы помолчали, каждый думая о своем, но мысли большинства были одинаковы: сколь причудливы перипетии судьбы и как много зависит от случая.

Теперь мой черед рассказывать,- выступил новый рассказчик, желающий порадовать мореходов занимательным повествованием.

В стародавние времена жил человек по имени Биант. У него было много детей, младшему же исполнилось двадцать лет. Был он строен, красив, умен и чрезвычайно рассудителен. Звали его Асканий. И хотя в его родословной воинов не значилось, с юных лет отличался он мужеством, сноровкой и силой.

Родители очень любили младшего сына, надо полагать, не только потому, что Асканий был последним ребенком. Он безотлучно находился с ними и отвечал взаимностью на нежную привязанность родителей.

В ту пору элевсинским правителем был доблестный Керкион. Он имел дочь, красивую и добрую сердцем

Алопу, неполных двадцати лет отроду. Отец и мать невероятно любили девушку и никуда от себя не отпускали.

Биант не раз за дружеской беседой говаривал Кер- киону:

А не поженить ли нам моего сына и вашу дочь. По-моему, они не прочь соединить свои молодые жизни в одну, а?

Правитель и сам давно подметил, как краснеет Алопа при виде Аскания, и рад был, что Биант сам завел этот разговор. Родители быстро порешили на том, выбрали счастливый день и соединили молодых в брачном союзе.

Молодые, поселившиеся в доме у Бианта, крепко держались данных обетов, жили в мире и согласии. Но у Аскания была мечта - стать вельможей и жить при дворе. И поскольку юноша был горд и честен, он не стал прибегать к родственным связям, а, решив сам завоевать место под солнцем, снарядился и отправился в город. Жене же, без которой не мог провести даже короткого мига и ревностно скучал по которой и в самом сне, торжественно объявил, что она поедет вместе с ним. Так и отправились они милой семейной четой.

Плыть на корабле ненадежно, рассудил Асканий и положил ехать сушей. Совершили все нужные приготовления. Биант отобрал лучших воинов и слуг числом в двадцать человек. И вот путешественники тронулись в путь - множество пеших, множество лошадей с вьючной кладью.

Ехали они быстро, не различая дня и ночи, и так добрались до первой горной равнины. При подходе к ней наступали уже сумерки и подул сильный ветер. В это время со стороны северной горы показался немолодой уже жрец верхом на лошади. Он подъехал поближе и спешился.

Человек это был дородный, лет пятидесяти отроду, но с виду - настоящий жрец. На нем был темный хитон и сандалии. В руке он сжимал блестящий, великолепный меч. Могучая лошадь несла на себе седло, отделанное перламутром. Почтительно поклонясь путникам, жрец сказал, спустившись с лошади:

Многие годы я, недостойный, был преданным слугой прежнего господина, правителя Элевсина. Потом, отслужив верой и правдой, перебрался сюда, на север, и с тех пор проживаю в здешних местах. Южный ветер донес до меня весть о вашем путешествии в Элевсин, и вот я примчался сюда с просьбой оказать снисхождение моей убогой хижине. Согласитесь, прошу вас, хотя бы затем, чтобы доставить отдых ногам прекрасных ваших коней,- говорил он, и речь его, исполненная благожелательства и приятства, лилась, как песня.

Слуги и некоторые из воинов готовились уже сойти с коней, но Асканий, натянув поводья, ответил:

У нас весьма важное дело, мы очень спешим в Элевсин, не различая дня и ночи, но Вы проявили такое радушие к нам, что в будущем году на обратном пути мы обязательно навестим Вас.

Жрец же, удивляя небывалым искусством красноречия, продолжал упрашивать, и отделаться от него не было никакой возможности. Солнце тем временем приблизилось уже к самой вершине горы. Спутники Аскания в один голос сказали:

Ведь он так просит!

И рассудительный сын Бианта согласился:

Ну, что ж, ладно.

Вместо ответа жрец, рассыпаясь в изъявлениях благодарности, тут же вскочил в седло и помчался во весь опор, так что путешественники едва успевали догонять. И хотя жрец крикнул: «Это здесь, совсем недалеко», ехали очень и очень долго.

Наконец, они достигли множества домиков у самой горы, обнесенных высокой каменной оградой. Их уже ожидали. Аскания с женой проводили в большой и самый главный дом, где проживали сами хозяева. В дальнем конце поселения, в отдельном флигеле для слуг, было устроено пышное угощение. Измученным лошадям дали сена. Словом, не забыли никого и ничего.

В доме, куда поместили Алопу и Аскания, оказались еще две какие-то женщины. Сбросив одежды, супруги улеглись спать. И, хотя столы ломились от вина, снеди и фруктов, после перенесенных в дороге тягот, гости не могли даже смотреть на еду. И тотчас уснули.

Но вдруг мучительная бессонница напала на молодоженов, и они стали беседовать о разном. Тогда-то и поклялись Асканий и Алопа не падать духом, что бы ни случилось с ними в пути.

Тем временем наступила глубокая ночь. Вдруг в глубине дома послышались чьи-то шаги. Пока супруги терялись в догадках, шаги становились все ближе и ближе. Дверь тихонько открылась, и не успел еще Асканий подумать: «Кто это там такой?» - чья-то могучая рука ухватила его за волосы и сдернула с постели.

Асканий был силен, однако все это случилось до того внезапно, что он не успел даже схватиться за меч, лежавший в изголовье. Кто-то открыл настежь окно и выволок его наружу. Загремел страшный, грубый голос почти над самым ухом Аскания:

Эй, ты, Ифит, проклятый забулдыга и лентяй! Ты здесь? Делай свое дело!

Я готов! - раздался ответ, и в тот же миг гостя выволокли на улицу.

Тут, упреждая дальнейшие события, надобно сказать, что в стене в глухом углу дома с давних пор находилась потаенная клеть, закрытая двустворчатой дверцей, а внутри клети зияла огромная яма - точь-в-точь колодец, только дно было утыкано медными кольями.

Много лет заманивали сюда прохожих людей, приготовляли для них вино из дурманного зелья и, напоив, сбрасывали в эту самую яму. Слуг тоже напаивали до беспамятства, потом раздевали и, кого хотели убить, убивали, а кому хотели оставить жизнь - щадили и брали в свою шайку.

Вот в какое место, сами о том не ведая, угодили Алопа, Асканий, их воины и слуги!

Итак, человек по имени Ифит, выволок Аскания во двор и потащил к этой самой стене. Там он распахнул створки двери и принялся заталкивать пленника в клеть. Сын Бианта изо всех сил вцепился в створки и не поддавался. Тогда Ифит, не разжимая своих рук, шагнул внутрь и потянул Аскания к яме. Но едва только разбойник наклонился над колодцем, пленник вывернулся и со всего маху толкнул его. Он рухнул на колья головой вниз.

Победитель затворил дверцу, подошел к дому и спрятался у окна, возле которого его так позорно пленили. Усевшись на корточки, Асканий стал размышлять, что же ему теперь делать, но так ничего и не придумал. Хотел, было, пойти и разбудить воинов и слуг, но они были мертвецки пьяны. Да к тому же мостик, ведущий к их дому, куда-то исчез. Тогда он бесшумно прополз поглубже под самую опочивальню и прислушался.

Оказалось, что сладкоголосый жрец пришел к Алопе. И вот что он нежно распевал жене Аскания:

Я, верно, противен Вам, госпожа. Но сегодня днем ветер откинул завес Вашей дорожной одежды и, увидев Ваше лицо и Вашу фигуру, я не могу более ни о чем думать. Вина моя простительна, согласитесь? - с этими словами он прилег к ней.

У меня есть давний обет,- ответила Алопа,- когда я выступила в далекий путь с мужем, то поклялась сто дней блюсти сердце свое и тело в чистоте. Осталось только лишь три дня, не все ли Вам едино? Подождите немного, и я покорюсь Вашему желанию без сопротивления, обещаю.

Но,- возразил жрец,- со мною добродетели Вашей только прибавится.

Тот, кто был мне опорой и защитой, погиб у меня на глазах,- сказала жена Аскания.- Что ж, я вся в вашей власти и не смею Вам противиться. Но, ведь, Вы, кажется, не сделали еще никаких приготовлений. С Вашей стороны это невежливо.

Перестав домогаться ее, жрец сказал:

Вы правы,- и ушел вглубь дома.

Сидя внизу и слушая все это, Асканий досадывал на жену, а она размышляла: «Ведь не мог же мой муж умереть столь унизительной смертью». В полу возле ее постели оказалась большая щель. Сын бога нашарил возле себя щепку и просунул ее туда.

«Он жив!» - подумала жена, увидев щепку, и потянула ее к себе. Она быстро сообразила, в чем дело.

Жрец снова зашел в спальню и приступил с уговорами, но она придумала еще какую-то хитрую уловку, и он ушел. Тогда она тихонько открыла окно, и Асканий, выбравшись из-под дома, вошел, наконец, к ней и оба бесшумно расплакались.

Уж если пришла пора умирать, то умрем вместе! - решили они.

А что с моим мечом? -спросил муж.

Оказалось, что Алопа успела спрятать меч под кровать. Асканий очень обрадовался, накинул ей на плечи легкое платье, и они, крадучись, подошли к дому, где пировали их слуги и охранники. Заглянув внутрь, супруги увидели большой очаг, на нем не то семь, не то восемь подносов. Среди объедков многочисленных кушаний сидели люди, рядом с ними валялись луки, колчаны, полные стрел, мечи и ножи. На низком столике перед жрецом стояли миски белоснежного серебра с недоеденной едой, а сам он спал, опираясь на подлокотник и свесив голову.

О, Афродита, о, милосердная богиня, помоги мне! Дозволь хоть единый раз взглянуть на родителей,- взмолился Асканий и подумал: «Жрец спит и ни о чем не подозревает. Подбегу, отрублю ему голову, а там и приму свой конец вместе с женой. Все равно нам отсюда не выбраться!»

Подкрался он и изо всей силы рубанул мечом по обнаженной шее. Захрипел жрец, замахал руками, но Асканий ударил еще раз, и тот испустил дух. Подручные жреца, хоть и было их там немало, но воистину, здесь помогла Афродита! - видно, решили так: «Сюда внезапно ворвалась несметная толпа; нашего вожака убили.» А поскольку попали они в разбойники также не по своей воле, то и не думали сопротивляться. Все они в один голос твердили:

- Мы не виноваты, нас заставляли.

И они тотчас разбежались и попрятались, кто куда. Асканий же в ожидании рассвета, хоть и терпел страх, делал вид, будто с ним бог весть сколько людей.

Едва рассвело, он отправился будить своих слуг. Долго не могли они проснуться. Дурман никак не улетучивался, когда же, наконец, до них дошел смысл рассказа хозяина, они, протрезвев, сразу вскочили на ноги. Отправившись к колодцу, они отворили двери и видят: на утыканных по дну ямы кольях нанизаны трупы - давно истлевшие и совсем недавние.

Ифит оказался еще жив и изредка вздрагивал всем телом. «Вот и царство Аида таково»,- подумали слуги и кликнули подручных жреца. Те, увидев страшную яму, клялись, что, мол, долгие годы не ведали, что творили. Наказывать их путники не стали.

Асканий послал в Элевсин гонца, чтобы известить власти о происшедшем, и вздохнул облегченно: «Доброе дело свершил я!»

Наконец, супруги прибыли в Элевсин. Там сына Бианта охотно приняли на службу, не в последнюю очередь учитывая его недавние заслуги, и зажили Алопа и Асканий лучше прежнего.

Когда же вельможа рассказывал людям эту историю, он, должно быть, и плакал, и смеялся одновременно. Но, без сомнения, только умный и рассудительный человек способен совершить такое, при том, что ему и его жене помогла, конечно, милосердная Афродита. Навряд ли она в доброте своей хотела смерти этого жреца, но недовольство ее он, все же, вызвал. Предавать смерти дурных людей - дело богов. А я рассказал лишь то, что слышал от других.

Ну, а ты, Идион, что же ты все молчишь} Расскажи нам какую-нибудь веселую историю. Наверняка, ты их много знаешь? - обратился Ясон.

Идион улыбнулся в ответ:

Пожалуй, я лучше расскажу историю об одном художнике.

«Служил он как-то в храме бога Аполлона, звали его Хрис. Он славился как искусный художник. Причем, больше всего он любил изображать не людей и даже не богов, не горы и не реки, не цветы и не птиц, а рыб.

В дни, свободные от храмовой службы, отправлялся он на озеро, где рыбаки в лодках удили и ловили неводом рыбу. Хрис одаривал рыбаков мелкими монетами, выпускал пойманных рыб обратно в озеро, и, наблюдая, как они резвятся в воде, зарисовывал их.

С годами он достиг большого мастерства. Порой, работая над картиной, он засыпал от усталости, и ему снилось, что он погрузился в воду и плавает среди рыб. Проснувшись, он тут же зарисовывал то, что видел во сне, и вешал рисунки на стену. Он даже назвал себя «перевоплощенным в карпа».

Люди, восхищенные его искусством, выпрашивали у него эти картины. Хрис без сожаления отдавал картины, изображавшие горы и реки, цветы и птиц, но когда речь шла о картине, где были изображены карпы, он всегда отказывал, говоря в шутку:

Разве может жрец отдать воспитанную им рыбу мирянам, которые убивают и едят живое?

Эта его шутка, как и его картины, стала известна всему Олимпу. Однажды он заболел, и на седьмой день глаза его закрылись. Он перестал дышать. Собрались его ученики и друзья, огорченные его кончиной, но скоро они обнаружили, что грудь покойника теплая и не остывает. «Может быть, он еще жив?» - подумали они, сели вокруг и стали ждать.

Прошло три дня, на четвертый Хрис вдруг шевельнул руками и ногами, глубоко вздохнул и открыл глаза, словно человек, очнувшийся ото сна. Он сел на своем ложе и спросил:

Сколько дней миновало с тех пор, как я впал в забытье?

Ученики и друзья в один голос обрадованно ответили:

Вы перестали дышать три дня назад, учитель! Мы все, и служители храма, и Ваши добрые знакомые, собрались здесь и уже совещались, как устроить Ваши похороны, но вдруг обнаружили, что Ваша грудь еще хранит тепло. Тогда мы решили не класть Вас в гроб и поглядеть, что будет дальше и что же - Вы ожили! Как хорошо, что мы Вас не похоронили!

Хрис кивнул и произнес:

Пусть кто-нибудь отправится в дом нашего прихожанина, господина Ота, и скажет ему вот что: «Жрец чудесным образом ожил. Сейчас Вы изволите пить вино и ждать на закуску блюдо из свежей рыбы, не соблаговолите ли прервать на время Ваш пир и пожалуйте к нам в храм. Жрец хочет поведать Вам нечто интересное.» И пусть посланный поглядит, что делается в доме господина Ота. Он увидит, что господин Ота действительно пирует.

Посланный, недоумевая, отправился в указанный дом, передал слова Хриса и убедился, что в доме, как и говорил учитель, идет пир. Пировал сам хозяин, его брат, их домочадцы и садовник.

Выслушав посланного, они очень удивились и отставили чаши. Ота, взяв с собою брата и садовника, поспешил в храм.

Хрис поднялся ему навстречу и поблагодарил его за внимание, а Ота поздравил жреца с возвращением к жизни. Затем Хрис сказал:

Позвольте задать Вам вопрос, господин. Заказывали Вы рыбу рыбаку Адмету?

Удивленный Ота ответил:

Да, действительно заказывал, откуда Вы знаете?

Этот рыбак,- сказал Хрис,- явился к Вам с корзиной, в которой лежала большая рыбина. Вы и Ваш почтенный брат играли в комнате. Ваш садовник сидел рядом, наблюдая за игрой, и грыз большой персик. Когда рыбак показал Вам рыбу, Вы обрадовались, угостили его персиком из высокой вазы и трижды поднесли ему вино. А Ваш повар с гордым видом вытащил рыбу из корзины и тут же приготовил обед. Все было так, как я сейчас рассказал, не правда ли?

Ота и его люди пришли в замешательство и попросили Хриса объяснить, каким образом он все это узнал. И жрец рассказал следующее.

«Я ведь не знал, что я уже умер. Боль мучила меня нестерпимо. Я весь горел и, чтобы немного освежиться, взял посох и выбрался за ворота. Мне сразу стало легче, я почувствовал себя, как птица, которую выпустили из клетки в синее небо.

Шел я не то лесом, не то полем, пока не очутился на берегу озера. При виде бирюзовых вод мне захотелось испытать наслаждение, которое я раньше ощущал лишь в своих снах, когда превращался в рыбу.

Я сбросил одежду, нырнул и поплыл совершенно свободно, а между тем, я никогда не умел плавать. Конечно, это был всего только вздорный сон, и, все же, как бы хорошо не плавал человек, ему далеко до рыбы.

Я почувствовал зависть к рыбам за их недоступные мне радости. Вдруг возле меня появилась огромная рыба и сказала:

Жрец, выполнить твое желание нетрудно. Подожди здесь.

Она ушла в глубину и вскоре вернулась в сопровождении множества рыб, на ее спине восседал человек в короне и богатом одеянии. Обратившись ко мне, этот человек сказал:

Повеление морского бога Посейдона: старый жрец совершил многие добрые дела, спасая моих подданных, сейчас он желает испытать радости жизни под водой. Дарую ему одеяние золотистого карпа и предлагаю свое гостеприимство. Но пусть он будет осторожен, пусть не соблазнится ароматом корма и не попадется на крючок.

Сказав это, человек в короне исчез. Я оглядел себя и с изумлением увидел, что превратился в карпа, чешуя на мне отливала золотом. Сам не зная, как, я задвигал плавниками, ударил хвостом и весело поплыл, куда глаза глядят.

Сначала волны, поднятые ветром с гор, принесли меня к берегу, но здесь, у самой воды, ходили люди. Я испугался и нырнул в глубину, куда падала тень утеса. Вдруг я увидел огни на рыбачьих лодках и меня против воли потянуло к ним.

Ночь была ясная, чистый месяц сиял над серебристыми вершинами гор, озаряя водную гладь. Я был заворожен этой красотой, когда надо мной прошел корабль, гонимый попутным ветром, и я метнулся в сторону.

Все меня пугало в воде: и шест в опытных руках кормчего, и шаги на мосту. Я плавал у поверхности, только когда было тепло. В холодные, ветреные дни я резвился над самым дном.

Вскоре я проголодался и заметался по озеру в поисках пищи- И тут я увидел крючок с наживкой, заброшенный рыбаком Адметом. Наживка пахла необыкновенно вкусно, но мне вспомнилось предупреждение Посейдона. Не к лицу мне, умудренному жизнью жрецу, набрасываться на рыбий корм только потому, что я немного голоден! И я отплыл прочь.

Прошло некоторое время, голод все усиливался, и больше терпеть я не мог. «Да неужели я настолько глуп, что попадусь на крючок, если схвачу наживку?» - думал самонадеянно я. И я решил, что стесняться нечего, тем более, что добряк Адмет - мой старый знакомый, и я все-таки схватил аппетитный корм. Адмет немедленно потянул леску и вытащил меня из воды.

Да что ты делаешь?! -возопил я.

Однако, рыбак сделал вид, что ничего не слышит. Он пропустил мне под жабры веревку, причалил к берегу, впихнул меня в корзину и поспешно направился к Вам.

Вы с Вашим почтенным братом, как было уже сказано, развлекались в комнате, садовник сидел возле Вас и жевал фрукты. Увидев огромную рыбу, которую принес Адмет, вы все очень обрадовались.

Тогда я, что есть мочи, закричал:

Вы что, не узнаете Хриса? Отпустите меня! Дайте мне вернуться в храм!

Однако, вы тоже делали вид, что ничего не слышите, и только обрадованно хлопали в ладоши. Повар выхватил меня из корзины, бросил на кухонную доску и, сильно сдавив мне пальцами глаза, занес надо мной отточенный нож.

В смертельной тоске я забился и стал кричать:

Разве можно убивать жреца? Спасите! Спасите!

Тут нож вонзился в меня и я проснулся.»

Слушавшие были удивлены необычайно.

А, ведь, и верно,- сказал Ота.- Я видел, как рыба разевает рот, но не слыхал ни слова. Подумать только, что я своими глазами видел такие удивительные вещи!

Он ту же отправил домой слугу с приказом выбросить в озеро остатки рыбного блюда. Вскоре Хрис выздоровел и прожил еще много лет, и умер, когда окончился срок, определенный для него богами.

Перед кончиной он опустил в озеро свои картины, изображающие карпов и другую рыбу. Нарисованные карпы, окуни и щуки отделились от бумаги и, весело играя и плескаясь, исчезли в глубине.

Вот почему картины жреца Хриса не сохранились до нашего времени. Прославились и ученики художника, овладевшие всеми тайнами его мастерства. Старцы рассказывают, что один живописец изобразил на стене дворца петуха, и что петух, увидев этот рисунок, набросился на него.

Вот так чудеса бывают на свете!-воскликнул удивленный Полидевк.- Пока Идион рассказывал, я тоже вспомнил пару необычных случаев.

Ты сегодня в ударе! -пошутил Идион.

Ну, так слушайте, пока не забыл.

«В далекие времена на земле высоких гор и цветущих равнин Арголиды, в округе древнего города Микены в небольшом селении жил человек. У него была одна- единственная дочь, совсем маленькая.

Как-то ползала она по двору, собирая блестящие камешки, и ее увидел орел. Камнем свалился он вниз, схватил ребенка и улетел в сторону восхода. Горько заплакали осиротевшие родители, бросившись, было, вслед, но разве птицу догонишь?

Так, в постоянной тоске и печали прошло десять лет. Не было дня, чтобы не проливали слезы безутешные родители. И как ни высматривали они летящих над селением птиц, как ни выспрашивали проходящих через Микены путников, не видали ли они где-нибудь их дочь,- все было тщетно.

И вот однажды выпало отцу похищенного ребенка отправиться по делам в Аргос. Там он остановился в одном небольшом, но очень опрятном доме. А в том доме жила юная девушка лет, верно, двенадцати или тринадцати. Она была очень работящая, добрая и заботливая, в доме ее любили. И особенно нежен к ней был отец, хозяин дома.

Вот как-то пошла она по воду к уличному колодцу, и вышло так, что и наш путник пришел туда, чтобы омыть себе ноги. Возле колодца было множество молоденьких девиц. И вот одна из них принялась отнимать кувшин у девушки. А той было жаль расставаться с кувшином, она заспорила, а все, знай, в один голос бранят ее:

Ах, ты, орлиный объедок!

Девушка выпустила кувшин и в слезах воротилась домой. Следом пришел и постоялец.

Хозяин дома спрашивает девушку:

Отчего ты плачешь?

А она все плачет и не говорит ничего. Тогда постоялец подробно рассказал обо все, что видел и спросил:

А почему они так кричали: «Орлиный объедок!»?

Хозяин поведал:

В таком-то году, в такой-то день поднялся я в горы половить птиц. Вдруг с запада прилетает орел с маленькой девочкой и бросает ее в свое гнездо. Девочка от страха плачет в голос. А птенцы сами испугались и не стали ее клевать. Тут я подкрался, схватил ее и бегом вниз. С тех пор я ее воспитываю. Об этом проведали здешние девчонки, вот и стали обзывать,- так отвечал он.

А меж тем, гость наш задумался: «А, ведь, у меня в том же году орел утащил дитя. Да, ведь, и точно, это моя дочь.» Тогда он спрашивает:

Про отца девочки вы ничего не слыхали?

Хозяин на это:

Нет.

Тут постоялец и поведал, как орел утащил его маленькую дочь. Взглянул хозяин на того человека и на девочку и ахнул:

Это, и правда, его дочь, одно лицо. Видно, сама богиня связует их судьбы.

И без сожаления отпустил девушку с родным отцом. Однако же напутствовал счастливцев такими словами:

Хоть я и не отец девочке, а воспитывал ее долгие годы. Отныне буду воспитывать ее вместе с вами, словно бы всегда был ее отцом.- И дал в том крепкий обет.

Девушка с вновь обретенным родителем отправилась в дом, где она родилась. А приемный отец, воспитавший ее, сдержал слово.

Воистину удивительная повесть! Орел не пожирает своей добычи, девушка невредимая падает в орлиное гнездо. Такова, верно, была им награда за благие дела, дарованная богиней Герой. Да восславим же ее! Такова была связь судеб у девушки и ее отца.»

А вторая история, Полидевк? - спросил Ясон.

А вторая история о любви,- смущенно ответил тот.

«Однажды, когда весна хозяйничала полноправно и приветливо, молодая и прекрасная Като встретила в глухом лесу юношу по имени Зней и страстно полюбила его. Вскоре они решили стать мужем и женой.

Но вот, ранним утром, когда счастливая невеста шла искупаться в озере, по пути ей встретилась юная охотница в коротком хитоне с колчаном за спиной и с бредущей рядом с девушкой священной ланью.

Като узнала охотницу, то была Артемида, которая открыла влюбленной страшную тайну:

Юноша, за которого ты собираешься выйти замуж, через год умрет. Стоит ли тебе, такой цветущей и прекрасной, став женой, сразу овдоветь? Найдется много мужчин, с радостью пожелавших ввести тебя в свой дом. И ты будешь счастлива всю жизнь. Я советую тебе оставить Знея.

Нет, я полюбила,- отвечала кроткая Като,- и никогда не променяю свою любовь на предательство. Мы поженимся.

Артемида закусила губу и не произнесла ни слова. Она перестала бы уважать себя, если бы открыла простой смертной, что ее мучит безответная любовь к Знею. Конечно, она бы могла уничтожить девчонку в два счета, но ей доставляла удовольствие мысль о страданиях, которые выпадут на долю Като. Ведь юноша все равно попадет в руки богини, живой или мертвый, а девушка никогда не изменит веление богов.

А поженившиеся Зней и Като продолжали жить в лесу. Их счастье было так велико, что бесившаяся от ревности Артемида не знала куда деваться. «Скорей бы уже пришел тебе конец, милый Зней. Тогда ты будешь мой, только мой»,- думала разгневанная богиня.

Но время неумолимо летело, и пришел день, когда должно было исполниться предсказанное. С утра Като ни на шаг не оставляла своего супруга. Она ходила за ним, как тень, и увидев, что он собирается в лес за кореньями и плодами, похолодела от ужаса.

Бледная, она сказала:

Я иду с тобой. Ты будешь рвать плоды, а я собирать коренья.

Долго бродили они среди деревьев. Не отрывавшая глаз от Знея, жена видела, как усталы были его движения, и взгляд потухал с каждой минутой, словно тлеющий огарок свечи.

Зней остановился:

Я что-то плохо себя чувствую. Приляжем-ка на траву, дорогая.

Юноша лег у подножия дерева и смежил глаза. И не успела Като опуститься рядом с ним, как увидела, что кровь отхлынула от щек возлюбленного, и что около

Знея уже стоит кто-то, одетый в красные одежды с двузубцем в руке.

Это был сам бог смерти Аид. Быстро и ловко извлек он душу из тела умершего. Легкокрылая и грустная душа взмолилась, было, но, послушно сложив крылья, отдалась богу. Не говоря ни слова, Аид отправился в путь.

Понурив голову, как душа Знея, Като последовала за могущественным владыкой царства мертвых. Она переступала так бесшумно, что Аид не заметил бредущую за ним скорбную и тихую вдову.

Что ты идешь за мной, Като? - спросил, повернувшийся на хруст сломанной ветки, бог.

Девушка смиренно отвечала:

Я - жена и дала слово, что повсюду буду следовать за своим мужем.

Аид ничего не сказал и продолжил свой путь. Так брели грозный Плутон и печальная дева много часов. Наконец, бог спросил:

Знаешь ли ты, куда я направляюсь и что ждет тебя впереди?

Да,- отвечала Като,- ты идешь в Тартар, подземное царство.

Но последовать туда за душой твоего мужа может только твоя душа. А для этого ты должна будешь умереть тоже.

Я знаю,- отвечала девушка, нисколько не смутившись ни духом, ни лицом.

И путники снова молча пошли вперед. Так шли они несколько дней. Позади были крутые холмы и безбрежные равнины, тернистые леса и скалистые горы, но ни разу не пожаловалась Като на мучивший ее голод. Лишь, боясь не отстать от Аида, черпала она на ходу воду из ручьев и озер. Ни разу не взмолилась, чтобы владыка смерти шел чуть медленнее. И хотя платье девушки разорвалось в клочья об иголки кустарников, раны на руках и ногах кровоточили, в глазах стоял туман и силы покидали тело, дух ее был крепок, как и прежде, и она молча следовала по стопам Плутона.

Наконец, изменившим себе голосом, остановившийся бог произнес:

Като, мы скоро придем. Еще раз подумай о том, что делаешь. Ведь хода назад из моего подземного царства нет, и ты никогда не выйдешь из Тартара. Души умерших людей, ставших в подземелье прозрачными тенями, стережет мои верный слуга - трехглавое чудовище Кербер. Он бдительно следит за выходом, и, если ты захочешь выйти, ты рискуешь быть растерзанной Кербером. Одумайся, невинное создание. Тебе осталось жить всего несколько часов.

О, беспощадный,- взвыла не выдержавшая девушка.- Ты разъединил наши тела, позволь же нашим душам остаться вместе!

И тогда воскликнул ужасным, возмутившим ветер, голосом Аид:

Ты тронула мое сердце, мужественная женщина! Не было случая, чтобы я отпускал кого-либо из смертных, попавших в мою сеть. Но на этот раз пусть будет так! Ты победила, Като!

Вдруг он исчез, а Като вновь очутилась в знакомом лесу около дерева, у подножия которого на траве лежал ее муж. И едва только она опустилась перед ним на колени, как кровь прилила к его бледным щекам, он раскрыл глаза и произнес:

Как долго я спал! Почему ты не разбудила меня? Уже вечер.

Прости меня,- кротко сказала жена.- Ты прав, мне надо было разбудить тебя раньше, в лесу просыпаются хищники. Поспешим.

Она помогла мужу подняться и они отправились домой, и жили вместе много лет, до глубокой старости. А несчастная Артемида, никак не ожидавшая такого исхода дела, не помня себя от злости, разломала свой лук и стрелы и взмолилась:

О, боги, никогда не посылайте мне земной любви. Она лишь заставляет страдать. Прощай, Зней, навсегда!»

Глава 16

СИМПЛЕГАДЫ

«Арго», мощно раскидывая носом белую пену, приближался к Симплегадам.

- Вижу белое облако,- сказал наблюдающий за горизонтом ясновидец Идион.

Действительно, над горизонтом зависло маленькое беленькое облачко, похожее на цыпленка. Но вскоре подул ветер. Он становился все сильней и сильней, пока облачко на глазах изумленных аргонавтов не превратилось в огромную темную тучу, затянувшую все небо. Пошел дождь. Завыл ветер. И в мгновение темное небо смешалось с морем. Все исчезло во мраке.

Руби снасти, Идион! Руби! - кричал стоящий рядом Ясон.

Действительно, корабль на наполненных ветром парусах несло на близлежащие скалы. Волны перекатывались через борт «Арго». Еще мгновение - и от «Арго» остались бы щепки. Тогда Идион схватил меч и вместе с другими аргонавтами стал яростно рубить снасти.

Яростная рубка продолжалась до тех пор, пока ветер не сорвал паруса и вместе с мачтой не умчал их в открытое море. Но опасность на этом не миновала. Издали доносился грохот, напоминавший удары гигантского молота.

Симплегады! -стараясь перекричать грохот, крикнул Ясон.

Орфей с голубкой в руках взошел на нос корабля, произнося слова страстной молитвы, обращенной к богине Гере. Остальные же спустились к скамьям, чтобы взяться за весла.

Вокруг «Арго» вздымались смерчи. Издали они казались недвижными черными колоннами невидимого глазу храма. Вверх же они расширялись, поддерживая низкий мрачный свод бури.

Вот и они, Симплегады, окруженные гигантским пенистым водоворотом, отделенные друг от друга расстоянием в сорок локтей. Словно по велению злого рока, скалы сталкивались друг с другом, разрезая пополам все живое. Вода кишела от сотен раздавленных скалами рыб.

Сердце аргонавтов сжалось от предстоящего испытания.

Голубку! Выпускай голубку!-крикнул Ясон.

Орфей разжал руку и птица понеслась между скалами.

Они, словно гигантские ножи, сошлись, оглушая грохотом аргонавтов. Но все увидели, что голубка пролетела.

Теперь за весла! - отдал команду Ясон.

И аргонавты яростно налегли на весла. Корабль понесся со скоростью пущенного сильной рукой копья. Снова послышался треск, но уже позади. Оглянувшись, Орфей увидел, как оторвался край кормы. Корабль стал медленно затягивать образовавшийся от удара водоворот.

Гребите! Гребите, что есть сил! - кричал Ясон.

Но никто из аргонавтов не слышал его голоса. «Арго»

стал медленно тонуть. И тут произошло чудо!!! Словно невидимой рукой, «Арго» был поднят в воздух и перенесен в безопасное место.

Мы спасены! Мы спасены! - кричали аргонавты, вытирая мокрые от пота и моря лица.

И не без помощи покровительницы «Арго» всесильной Геры! - добавил Орфей.

Это она помогла строить «Арго». А теперь спасла нас от неминуемой гибели.

Не успел Орфей произнести этих слов, как на руку ему опустилась бесхвостая голубка. Г розные скалы все же задели ее.

Соорудив на близлежащих берегах алтарь и возложив на нем жертву, команда оправлялась от последствий плавания через Симплегады.

Правил в этих местах Мариандин, один из сыновей Финея. Мариандин, узнав о помощи, какую оказали Фи- него аргонавты, закатил такой пир, что ни о каком продолжении путешествия не могло быть и речи.

Пир за пиром, чаша за чашей, тост за тостом. Так продолжалось до тех пор, пока Мариандин не уговорил прорицателя Идмона поведать ему о своей судьбе и о будущем своих потомков.

«Я вижу множество кораблей,- в полной тишине начал свое предсказание Идион.- Множество кораблей... множество огней... Корабли причаливают к берегу, и из них появляются воины. Они несут священные сосуды, полные благовоний. Затем... затем, принеся в жертву Аполлону пятьдесят огненно-красных лошадей, они начинают молиться.

Озера крови, алтарь, истекающий кровью, ступени, ведущие к алтарю - все в крови, все перенасыщено запахом смерти... Кто-то играет на флейте.

В клубах дыма на землю спускается сам бог Аполлон. Он подходит к треножнику, на котором установлен котел, украшенный золотыми пластинами с барельефами... На одной из них изображена Афродита, а на другой надпись: «Гераклея Понтийская».

Идион открыл глаза. Наступила такая тишина, когда язык прирастает к гортани. Одним лишь бессмертным богам известно, чего стоит такая тишина, каждое недосказанное слово, когда в твоих руках судьба города либо всей страны.

И Идион смалодушничал, промолчал, не поведал Мариандину, что кровь на ступеньках алтаря - это не кровь священных животных, принесенных в жертву богу Аполлону, а его кровь, кровь его народа, порабощенного завоевателями.

Здесь будет город под названием Гераклея Понтийская.

Его слова потонули в громких криках собравшихся.

Аполлон жестоко наказал провидца. На следующее утро во время охоты откуда ни возьмись появился вепрь, мощными клыками разорвал тело Идиона. Идиону устроили пышные похороны.

И много лет спустя, когда действительно появился великий город Гераклея Понтийская, погребальный холм Идиона был виден издалека в море.

Но на этом потери в рядах аргонавтов не закончились. Богиня Ирида все же отомстила им за то, что они беспрепятственно миновали Симплегады. В день отплытия от внезапной болезни ушел в дом Аида кормчий Тифис. На его место у кормового весла встал самосец Анкей.

И как только рано утром корабль вышел в открытое море, он поведал аргонавтам историю, услышанную накануне в порту.

Друзья мои, вам всем, наверное, будет интересно узнать кое-что новое о Геракле,- тачал Анкей.- Вот что рассказали мне путешественники, прибывшие из Аргоса.

Из Аргоса? - Теламон бросил весла.

Сядь, Теламон,- сказал Анкей,- лучше послушай, о чем говорят люди.

«Далеко от Фессалии, в той стороне, где вечером солнце пылающим, как огонь, кругом спускается в синие волны моря, лежит среди вечно ропщущих вод пустынный остров Эритея. Он дик и необитаем, этот остров; только время от времени раздаются на нем гулкие, тяжелые шаги.

То огромный, как сама туча, трехголовый великан Герион приходит сюда осматривать стада своих могучих быков. В полной безопасности и покое пасутся они на лугах Эритеи, ведь остров необитаем. Лениво пощипывают сочные, тугие травы, жуя хрустящие стебли, мирно бродят по безлюдной земле эти быки, огромные, как самый большой слон на свете, кроваво-красные, как те облака, что загораются по вечерам на закате.

Никто, ни один зверь, ни один человек не может добраться до них через бурные воды заповедного моря. Но, боясь за свои стада, Герион все же приставил охранять и пасти их другого великана, Эвритиона.

Эвритион был столь же могуч и громоподобен, как и его хозяин Герион, но не был трехголовым. Зато в помощь пастуху-гиганту был дан хозяином страшный пес Орт. Этот пес одним глотком мог бы проглотить сразу десять огромных львов или тигров.

Так вот, за этими чудо-быками и отправил своего могучего слугу Геракла трусливый и жадный Эврисфей, когда пришла пора тому совершить еще один свой подвиг.

Выслушав царский приказ, герой покорно отправился выполнять задание Эврисфея. Очень долго шел Геракл, путь его лежал на запад через высокие скалистые горы и поросшие диким кустарником холмы, через кипучие реки и бурливые водопады.

Наконец, преодолев трудную дорогу, он достиг места, поразившего его своим грозным видом. Одна земля от другой отделялась там необычайно узким и глубоким проливом. Через этот опасный пролив и предстояло перебраться Гераклу.

Хоть и с великим трудом, но одолел-таки мужественный герой и эту преграду. А в память о своем путешествии Геракл поставил на обоих берегах по высокой, похожей на взмывший столб, скале. Скалы эти находятся так далеко, что только напыщенные хвастуны и лгуны осмеливаются уверять, будто и они, как Геракл, способны дойти до их подножий.

Миновав то мрачное место, Геракл вышел на крутой берег бурного моря. Пустынно и холодно было здесь: так пустынно, что казалось, земля кончается на этом краю, и от этого ощущения становилось жутко. Соленый морской ветер рвал клубящиеся гребни непокорных волн, свистел, как пойманный, в покинутых улитками сухих раковинах, что одиноко валялись на прибрежном песке, жестоко трепал влажные космы водорослей, выброшенных на берег прибоем, и скулил и выл, как всеми брошенный и раненый зверь. Небо было серо и мокро и дышало какой-то густой и тяжелой влагой.

И лишь изредка, поражая слух неожиданно тоскливым голосом, кричали кружившиеся над морем неспокойные чайки. И только видно было, как далеко, за открытым простором моря, лежал серым камнем остров Эритея.

Но, как ни вглядывался Геракл вдаль, ни одного, даже маленького паруса, не было видно. Ничего, ни следа от челна на сыром песке, ни даже выброшенных морем бревен, пригодных для плота, не замечал напряженный взгляд героя. Сел он на львиную шкуру, положил рядом с собой тяжелую палицу и верный лук, и, обхватив колени могучими руками, стал смотреть на пенные гребни морских волн.

Взгляд Геракла был мрачен, как южная ночь, и, если бы кто-нибудь попался ему на глаза и стал досаждать своим досужим вниманием, то, наверное, разорвал бы того Геракл на части. Но время шло и погасший день клонился к вечеру.

Вдруг увидел он, как высоко в небе, восседающий в своей лучезарной колеснице, начал спускаться Гелиос - солнце - по небесному пути на запад, приближаясь к Гераклу с каждым мигом все быстрее и быстрее.

Ослепленный ярким сиянием и блеском, разгневался герой на солнечного бога. Схватив свой лук, он нацелился острой стрелой прямо в светозарного Гелиоса. Удивился бог-солнце такой ошеломляющей смелости, но не рассердился на сына великого Зевса. Он лишь молча отвел руку героя и, солнечно улыбаясь, спросил его, в чем дело.

Узнав же, что делает Геракл в этом диком краю и какой подвиг предстоит совершить ему, Гелиос с радостью уступил ему на время свой челн, на котором сам каждую ночь переезжал через моря, чтобы ранним утром снова подняться над восточным краем земли.

Повеселевший Геракл поблагодарил от всего сердца ослепительного бога и, сев в ладью солнца, переплыл море, очутившись на нетронутом людьми, диком острове. Еще издалека, плывя в челне Гелиоса, герой слышал доносившиеся до него по бурлящим волнам мычание пурпурных быков и предвкушал скорую победу.

Но, едва ступил он на берег, как страшный пес Орт с хриплым лаем и рычанием кинулся на него. Готовый к борьбе, сын Зевса одним взмахом палицы отшвырнул ужасного пса, вторым - убил исполинского пастуха Эвритиона, а пылающих, как огонь, красных быков собрал в стадо и погнал к привязанной у берега ладье.

Погрузив добычу, Геракл стремительно помчался прочь от проклятого острова, но уже на полпути к обратному берегу его настиг суровый хозяин быков, трехглавый великан Герион. Но тремя выпущенными из лука стрелами герой поразил чудовище и, спокойно переправив быков через море, возвратил челн Гелиосу-солнцу. Тот пожелал сыну Зевса счастливого пути, и оба расстались очень довольные друг другом.

Но быки еще не доставлены Эврисфею, подвиг не совершен, а впереди - трудный и далекий путь. Но неунывающий Геракл не боялся опасности, недаром он - сын Зевса.

Подгоняя огненно-красных быков стрекалом - длинной и заточенной вверху жердью - шел Геракл через выжженные, рыжие плоскогорья, через сменяющие друг друга, цветущие всеми цветами радуги долины и пышные луга, через гладкие, как полотно, поля. Проходил он и густые чащи и редкие леса, и неустанно следил за быками, чтобы ни один не споткнулся, не заболел и не пропал.

Наконец, великой и непроходной стеной встали на его пути горы. Они мрачными зубцами впивались, казалось, в самое небо и от их каменистых ступеней веяло холодом вечности.

Трудно было могучему пастуху провести свое огромное стадо через горные теснины и кручи. Двойные копыта благородных животных скользили по гладким скалам, тонули, как в болотной тине, в нетающем снегу горных вершин. Но, сам выбиваясь из сил, Геракл подгонял быков, помогал выползать им из опасных ущелий и выбираться из коварных каменных ям.

И горы остались позади, труднейшая часть пути была пройдена. Впереди зазеленели плодородные, до одури пахнущие всеми запахами луга, цветущие равнины. Казалось, опасности исчезли, а впереди только благоуханные поля и скорое возвращение с победой.

Пройдя уже много вперед, как-то вечером, когда с болота потянуло лихорадочной сыростью, утомленный Геракл согнал быков в узкую долину между лесистых гор, лег на землю, подложил под голову большой плоский камень и крепко заснул. Его охватил непробудный, тяжелый сон.

Должно быть злая, мстительная Гера, ненавидевшая незаконного сына Зевса всеми силами своей души, подослала к спящему Гераклу маленького сонного Морфея, сына Гипноса.

Томный бог опустился над спящим, хлопая тяжелыми ресницами, что-то нашептывал ему на ухо и, оторвав от своего колпачка лепесток снотворного мха, закружил его над героем. И Геракл спал долго и крепко, не слыша ничего, что происходило вокруг.

Не слышал он, как в густом буковом лесу затопали чьи-то грузные шаги, как кто-то огромный, шумно дыша и злобно фыркая, ходил по поляне, как жалобно и тоскливо мычали быки Гериона, сначала близко, потом все дальше и дальше... Он проснулся только утром и с гневом увидел, что долина» в которой паслись пурпурные быки, пуста. Лишь измятая трава блестела от предрассветной росы да грустно, как человеческое дитя, мычал единственный уцелевший теленок со звездочкой во лбу.

Вне себя от ярости герой тотчас бросился в погоню, точно взбешенный вепрь, метался он по влажным холмам и рощам в поисках хоть каких-то следов, но на каменистой почве их трудно было обнаружить. Все казалось безжизненным и пустынным вокруг.

Наконец, уже на склоне дня, измученный долгими поисками, Геракл в изнеможении приблизился к одиноко стоявшей в лесу горе. Достигнув ее подножия, он внезапно остановился: из самой глубины горы доносилось глухое мычание.

Удивленный и встревоженный, Геракл несколько раз обошел нагроможденные скалы, думая, не грезятся ли ему эти звуки. Но провидение не обмануло его. В одном месте он увидел густо заросший кустарником и забросанный множеством обломков утесов вход в пещеру. Все пространство перед пещерой было утоптано великим множеством бычьих следов.

Вглядевшись в вытоптанную копытами землю, Геракл увидел, что следы эти ведут не в пещеру, а в противоположную от нее сторону - в долину.

«Как это могло случиться?» - подумал пораженный Геракл.- Ведь мычание доносилось из пещеры...»

Но недаром ведь герой был и мужественным человеком и божьим сыном. Боги одарили его не только необычайной отвагой и исполинской силой, но и наградили догадливым; умом, хитростью и смекалкой. Геракл быстро сообразил, в чем тут дело.

«Наверное,- подумал он,- лукавый вор связал все стадо хвостами вместе и увел быков за собою, таща их за хвосты задом наперед».

- Вот почему следы получились обратные! - воскликнул вслух Геракл.

В гневе начал он раскидывать в стороны тяжелые камни завала. И, как только первые камни с грохотом разлетелись по окрестному лесу, из-за деревьев донесся громкий топот и яростный треск.

Это был злобный похититель, свирепый великан Кокос. Рыча, как разъяренный лев, спешил он на защиту своей добычи. Кокос ринулся на дерзкого Геракла, подняв свою мощную палицу выше вершины леса, изрыгая клубы огня и серного дыма, мотая чудовищной головой так, что огненные искры разлетались далеко за пределы леса.

Но, как ни устрашал Геракла низкий вор, похитивший чудо-быков, все напрасно. Подняв могучей рукой острую каменную глыбу, Зевсов сын метнул ее великану в висок. Тот покачнулся и, поверженный насмерть, свалился на землю.

Затем Геракл выгнал быков из пещеры, собрал свое стадо и погнал его в Аргос. Там прекрасное стадо было, наконец, вручено жадному Эврисфею. Царь славился не только чрезвычайной скупостью, но и беспримерной трусливостью.

Убоявшись оставить у себя прекрасных животных: уж чересчур великолепны были быки Гериона для смертного, Эврисфей заколол их, принеся в жертву ревнивой богине Гере. Так завершился этот воистину доблестный подвиг великого Геракла.

Однако, чем больше славных дел совершал Зевсов сын, тем опаснее и изощреннее становились уроки, которые задавал ему безжалостный правитель Эврисфей. И потому неудивительно, что не успело еще замолкнуть в аргосских стойлах глухое мычание пурпурных быков Гериона, как ничтожный царек вновь потребовал к себе своего великого слугу.

«Дошла до меня,- сказал он Гераклу,- удивительнейшая весть. Далеко-далеко от нас, где-то на самом краю земли, на берегах могучего моря есть чудесный сад, разбитый прямо на голых скалах великаном Атлантом.

По эту сторону того необыкновенного сада на много дней пути простираются необозримые, как само небо, пустыни, опаленные солнцем: злые скорпионы и ядовитые змеи обитают в них. По ту сторону, над безграничным морем, за которое заходит солнце, раскинулось синее таинственное царство богини ночи Никты.

Дочери ночи - прекрасные сестры-вечерницы - Геспериды вылетают по вечерам из его прохладных темно-лазурных просторов. Они спускаются, подобно падающим звездам, в сады Атланта и стерегут их от сластолюбивых похитителей.

Сказать по правде, там есть, конечно, что охранять, потому что, вряд ли на свете есть что-нибудь прекрасней и чарующей этих густолиственных садов. Блестящие, как самое чистейшее золото, большеглазые, томные птицы, нежно воркуя, порхают там с ветки на ветку в голубом вечернем тумане. Есть среди них и разноцветные, и пестрые. Одна алеет, как летняя заря, другая подобна малиновому вину, а третья полна светящегося изнутри белого света.

Тоненькими колокольными голосами звенят там хрустальные змеевидные ручейки, дно которых устлано золотистым песком, а вода - прозрачнее, чем слеза Афродиты. Есть такие уголки в том волшебном саду, где журчащие ручейки пронизывают землю сплошной переливающейся паутиной. А один лишь глоток этих звенящих ключей способен исцелить страждущее тело от всех недугов.

Неглубокие прозрачные водоемы и озера полны невиданных водорослей, манящих цветов и пестрых серебристых рыб. Розовые лотосы усыпают гладь воды и мерные круги расходятся от их жаркого дыхания повсеместно. Тонкие вытянутые стебли водорослей, путаясь в глубине озер, рождают прихотливый узор, навевающий буйные фантазии.

Есть в тамошних водах удивительнейшее растение. Полный целебных соков, сочный стебель раз в сутки поднимается высоко над водой, и из целомудренно сжатого бутона медленно раскрывается голубой с желтыми ниспадающими перьями цветок. Он источает изумительный аромат и, говорят, всякий, кто увидит это чудо, потеряет покой навсегда. Такой чарующей властью над созерцателями владеет этот цветок.

А по вечерам вытянутыми стайками выплывают из- под листьев пестрые рыбки, и по нежным стеблям трав стекают и капают вниз на землю благоуханные смолы. В самой же глуши девственного сада, в его зеленой и влажной тени, растет прекрасное дерево, ствол его тонок и строен, ветки гибки и упруги, и на них, сияя и солнечным днем, и лунной ночью, висят золотые яблоки, каких никогда не видели глаза человека. Эти плоды испускают такое ослепительное сияние, что способны, наверное, лишить зрения чересчур внимательного зрителя. Это сказочные яблоки и я хочу, Геракл, чтобы ты достал мне три таких яблока! Я знаю - ты смел и могуч, но предупреждаю: даже ты не надейся заранее на легкий исход дела. Знаешь ли ты, кто такой Атлант, хозяин этого сада и чудесной яблони? Так слушай же - я расскажу тебе, кто он.

На самом краю света, над черной и страшной бездной, широко расставив могучие ноги, стоит, нагнувшись, великан, огромный, как величайшая в мире гора. Исполинскими руками он уперся в небо и один, слышишь - один, поддерживает над нами весь небесный свод. И стоит ему хоть на минуту отпустить свою тяжелую ношу, небо тут же рухнет вниз на землю, тучи сорвутся с него, упадут луна и солнце, а яркие звезды посыплются вниз, как горох. Настанет конец всему и вся. Так вот, этот великан, держатель неба, и есть Атлант, ему же принадлежат золотые яблоки, но, понятное дело, самому ему некогда стеречь золотые плоды, но бережет он их больше, чем собственную жизнь. Поэтому, не полагаясь сполна на чары сестер Гесперид, он приставил к ним в помощь злого дракона Ладона. У этого чудища только один глаз в широком лбу, но зато этот глаз никогда, ни днем, ни ночью не закрывается. И горе тому, кого увидит бессонное око дракона.

Все это рассказали мне бывалые и мудрые люди. Так это или не так, я не знаю, но яблоки ты мне должен непременно добыть,- заключил Эврисфей свою длинную речь этими словами, и немного помолчав, добавил:

- Это мой приказ, Геракл. Слышал ли ты его?

Но вместо ответа, мужественный слуга царя, как всегда, возложил на широкие плечи повидавшую виды шкуру Немейского льва, застегнул ее лапы спереди на груди, сцепив когти с когтями, и, опираясь на свою страшную палицу, немедленно тронулся на поиски удивительного сада.

Очень долго блуждал Геракл по всей земле, углублялся в суровые и холодные области севера, бродил под палящим солнцем юга, заходил на дальний запад и на восток - все было тщетно. Никто не мог рассказать ему, где живут сестры-вечерницы, прекрасные хранительницы чудесного сада.

Однажды, придя на берег северной реки Эридан, услышал Геракл льющиеся из самых волн, нежные, как шелест струн, голоса. То были водяные нимфы - милые и кроткие создания. Живущие в глубине реки, они выплыли наверх, услышав тяжелую поступь. Геракл поведал прелестным ниядам свою беду и те, сочувственно глядя на героя, посоветовали ему побеседовать со старым отцом вод, косматым бородатым Нереем.

Выслушав просьбы бесстрашного путника, Нерей проникся к нему доверием и поделился сокровенной тайной. Оказалось, что сады могучего Атланта находились в страшном месте. Место это лежало далеко за желтыми, сухими песками пустынь, за дикими, нехоженными людьми степями, где бродят огнегривые львы и пресмыкаются коварные серые змеи. Тамошние земли кишат мелкими ползучими гадами, и огромные птицы так и высматривают себе добычу, предпочитая падали живых тварей.

Зловеще то место, но грознее всех змей и всех львов был в той далекой стороне ее повелитель, сын Посейдона и Геи, великан Антей. Боги приказали ему никого не пропускать через свои владения, и гигант неуклонно выполняет свой высший долг. Каждого, каждого,- повторил мудрый старец,- кто приблизится к нему, он заставляет помериться с ним силой. А ведь это совсем безнадежное занятие, подумай сам: голова Антея возвышается далеко над самыми высокими пальмами его края - в нем целых шестьдесят локтей роста. Но этого мало; любая борьба, любая победная борьба для пришельца во владения Антея бессмысленна, потому что этого великана невозможно утомить в бою. Ты спросишь, почему? Это очень просто. Ведь как только Антей чувствует усталость, он рукой, ногой или любой другой частью тела прикасается к земле, и бессилия, как не бывало, ведь прикасается он к своей матери, Земле. И именно она сообщает сыну живительные силы неодолимой мощи.

Вот потому-то Антей и убивает одного за другим всех своих противников, а костьми убиенных украшает храм своего отца, бога морей Посейдона.

Закончив свой рассказ, Нерей надеялся, что Геракл одумается и не пойдет на верную смерть, но страшные вести нисколько не смутили сына Зевса. Смело отправился он в путь, окрыленный новым знанием.

Вот уже и появились горячие пустынные земли, все чаще стали попадаться рыскающие в поисках добычи львы и злобно шипящие змеи, пронзительный зов огромных птиц способен был охладить пыл любого, но только не Геракла. Герой все шел и шел, не чувствуя усталости или старательно не замечая ее.

И вот вдали, сначала неясный, как мираж, затем все яснее и яснее, вырисовывался на фоне раскаленных песчаных холмов огромный торс Антея. Рассерженный гигант протяжным окриком остановил героя у границы своих владений и без лишних слов ринулся на него. Завязалась страшная битва.

Охватив друг друга могучими руками, кружились враги по знойной пустыни. Их цепкие объятия были так крепки, что можно было подумать, два любящих брата не в силах расстаться в предвкушении смертельной разлуки. Но то была борьба, настоящая борьба, неминуемо приближающая гибель одного из соперников. Время шло, и песчаные вихри вздымались от их ног и скоро совсем затмили солнечный свет. Но сила Антея все время росла- ведь он держался родимой земли,- а Геракл уже начал уставать, измученный долгой и жестокой схваткой. Неужели победа останется за сыном Посейдона, а доблестный сын Зевса должен погибнуть.

Но нет! Хвала богам, Геракл был ловок и хитер. Забывший в горячем противоборстве о том, что говорил ему седовласый старец Нерей, он вспомнил об этом сейчас. Собрав последние силы, он взревел, как раненый зверь, и поднял Антея высоко в воздух, оторвав его от матери Земли. И тотчас же могучий гигант стал слабеть. Тщетно тянулся он руками и ногами к своей матери, чтобы набраться от нее новой живительной силы. Напрасно старался задеть земельный покров хотя бы мизинцем. Геракл, дрожа от напряжения, держал на весу Антея и не давал даже прикоснуться к Земле. Герой помнил, что пока сын Посейдона и Геи оторван от своей матери, его можно победить, и эта мысль придавала ему уверенность в своих силах.

И скоро суровый великан стал слабее малого ребенка, легче куриного яйца. Геракл совсем не хотел зла Антею, но ему необходимо было во что бы то ни стало пройти через его владения, ведущие к саду Гесперид. И справедливый герой обратился к сыну Земли с примирительной просьбой:

Пропусти меня через пустыню, Антей,- сказал Геракл.

Нет,- ответил слабеющий великан.- Даже обессиленный и побежденный, я не могу нарушить ниспосланную мне волю богов. Я не пропускаю тебя, Геракл, лучше погибнуть.

Тогда сын Зевса понял, что единственный выход убедить Антея в своей правоте - убить его. Держа великана одной рукой, герой протянул другую к его горлу и без труда задушил своего врага. Так погиб могучий Антей.

С тех пор люди часто вспоминают его страшную гибель. Понимая, что кончина настигла великана в тот миг, когда он оторвался от своей матери Земли, они предсказывали:

- Подобно Антею погибнет всякий, кого какая-нибудь сила разлучит с матерью Землей, его породившей. И каждый, кто позабудет откуда идут его корни и где его родина, кто потеряет близость со своим народом и семьей, среди которых он вырос, которые вскормили и воспитали его, погибнет, как Антей...

И справедливы эти слова. Но продолжим наше повествование.

Победив Антея, Геракл устремился дальше, к заветной цели. Дикие звери больше не рычали на него, а подобострастно разбегались в стороны, уступая герою дорогу. Но пустыня была долгой и, казалось, куда ни погляди, она бескрайная. Уже жажда начала мучить путника, а вокруг ни ручейка, ни заброшенного колодца. Вдруг почудилось Гераклу, что он явственно слышит звонкий плеск воды, шепот говорливых волн. Взволнованный кидался он в разные стороны, надеясь увидеть долгожданный ручей. Но ничего не находил. И тогда понял Геракл, что его начинают преследовать кошмарные видения. Осознав всю опасность такой болезни, герой собрался с духом и решил продолжать свой путь, несмотря ни на что.

Но боги благословили сына Зевса и вдруг, почерневший от жажды, Геракл увидел неожиданно появившуюся прямо у его ног голубую змейку. Пройдя половину пустыни, он ни разу не видел такого существа. Все змеи, которые попадались ему, были бесцветные или серые, под цвет песка, а кожа от постоянного соприкосновения с сухой насыпью не блестела, а выглядела шершавой. Появившаяся нежданно змейка же скользила искристой голубой ленточкой, словно убегающий ручеек. Невесть откуда прилетел теплый, влажный ветер. Видно, Зефир возжелал помочь Гераклу. Завороженный этими волшебствами, посланник Эврисфея спешил за вьющейся змейкой, а освежающий ветерок, казалось, подгонял его. Наконец, он оказался на пике крутого холма, внизу которого расстилалась живописная долина. А голубая змейка, скользнув по отлогому склону, превратилась в переливчатый ручеек. Измученный Геракл с жадностью припал к холодной воде и выпил чуть не пол-ручья.

Как заново рожденный, герой двинулся в путь и скоро добрался до чудесного сада Гесперид. От прекрасных деревьев и невиданных цветов повеяло на него благоуханным ветром и пьянящим ароматом. Голубоглазые, тонкие и гибкие сестры-вечерницы приветливо встретили благородного героя. Но как ни умолял Геракл сорвать ему золотых яблок, на все увещевания сестры лишь отрицательно качали головами и томно моргали ресницами. Не в их власти было касаться чудесных плодов. Нарвать их мог только хозяин сада, могучий небодержатель Атлант.

Геракл отправился к титану и поведал ему задание, данное царем Арюса. Атлант ответил, что охотно подарил бы Гераклу золотые яблоки, но ни на миг нельзя выпустить из рук край неба, который ему велено держать. Ведь иначе наступит конец мира. Разве стоит жадное приказание Эврисфея гибели целого мира?

Как же быть? И в самом деле, картина, которую созерцал герой, была величественна. Согнувшись под тяжестью безмятежно дышащего неба, титан держал на своих плечах весь этот неизмеримый человеческими возможностями груз, поддерживая непомерную ношу лишь могучими руками. Глядя на это поразительное зрелище, не верилось, что существование целого мира зависит от титанических усилий этого великана, а не ведающие ни о чем птицы кружатся и не подозревают, что и их жизнь во власти Атланта. Велико было наказание богов, разгневанных участием титанов в борьбе против их полноправного господства, но велико было и предназначение.

И хотя представшая глазам Геракла картина была устрашающа и повергла в трепет всякого, созерцавшего ее, сын Зевса испытывал и неминуемую необходимость и даже соблазн подержать небо на своих плечах. И вот Геракл предложил Атланту сменить его, пока тот будет рвать с дерева золотые яблоки. С неописуемым словами восторгом согласился на это могучий титан. Радостно выпрямил он затекшие за многие тысячи лет плечи, полной грудью вздохнул в себя свежий вечерний воздух. Он, было, даже запрыгал от счастья, но улыбнувшийся Геракл остановил его, полагая, что громоподобный титан проломит своей огромной головой небо и тогда нечего будет держать. И Атлант, все еще не пришедший в себя от радости, немного остепенился и посерьезнел.

Совсем другое испытал взваливший на свои плечи могучую тяжесть Геракл. Страшная ноша чуть не подкосила его. Кости его затрещали, ноги по колено ушли в землю, жилы на лбу надулись, как подгоняемые ветром паруса, и чуть не удушие мучило героя. Тяжелый вздох вырвался-таки из его груди, и застонал Геракл под непомерным грузом так, что пронзительный звук его стона слышался далеко над землей, как небесный гул. Но могучее тело Зевсова сына выдержало. Он стоял, обливаясь потом, час, другой, третий. И хотя это не такое уж долгое время, ему казалось, что вечность прошла с той минуты, как он взвалил на себя небесный свод. Но несгибаемый герой не дрогнул. Стиснув зубы, держал он на плечах своих могучий груз, пока, наконец, Атлант не принес ему три сорванных в саду Гесперид яблока.

Но обрадованный, было, Геракл попал в новую уловку. Почувствовавший долгожданную свободу, титан не хотел терять вновь обретенное освобождение и решил перехитрить Геракла, дабы не становиться на свое вековечное место вновь. Но он был чрезвычайно простодушен, этот грозный с виду титан. Опустив глаза, чтобы не выдать себя, Атлант, медленно подбирая слова, сделал Гераклу следующее предложение.

Вот что, сын Зевса... Одним словом, давай сделаем так. Ты подержи еще немножко небо, а я, о доблестный герой, схожу за тебя в Арюс и брошу золотые яблоки прямо под ноги Эврисфею. О, ты можешь не беспокоиться, я все выполню правильно. А ты отдохни немножко. Не стоит тебе утомляться вновь, ведь ты так устал от вечных скитаний. Ну что, ты согласен? Я с гордостью выполню твое поручение.

Однако невозмутимый Геракл и бровью не повел. Он сразу разгадал неловкую хитрость Атланта, но чтобы не отпугнуть доверчивость титана, не подал даже виду о догадке.

Я согласен, о великий небодержатель,- отвечал он.- Пусть будет по-твоему. Но ты сам видишь, как непривычна и тяжела для меня сия ноша. Свод врезается мне в плечи, а бегущие облака больно давят мне шею. Позволь же мне сделать легкую подушку, чтобы я смог подложить ее под этот груз.

Добродушный великан, не привыкший иметь дело с обманщиками-людьми, довольный тем, что ему удалось провести Геракла, конечно же, поверил Зевсову сыну и покорно взвалил на себя небо, ожидая, что Геракл сдержит свое слово. Но на этот раз герой не был правдив. Подняв с земли свой верный лук, колчан и громадную дубину, он взял золотые яблоки, как величайшую драгоценность.

Прости меня, благородный Атлант! Я обманул тебя. Но ты ведь сам знаешь, что лучше тебя никто не может выполнять эту работу. Держать на себе небесный свод - это великий труд и ты не представляешь даже, как ты великолепен, небодержатель. Ты так же велик и могуч, как твой брат Прометей. Я же лишь на время могу сменить тебя. И спасибо тебе, я почувствовал, какая это ответственность - держать на своих плечах целое небо. Не сердись на меня, Атлант. Прощай и оставайся с миром.

Увы! - вздохнул в ответ опечаленный великан, и стоящие поблизости деревья закачались, как от бури.- Ты прав, Геракл. Я не сержусь на тебя. Ведь мы, титаны, проиграли в борьбе с олимпийцами. Справедливости ради скажу, что если бы не освобожденные из подземного Тартара киклопы и гекатонхейры, олимпийцы вряд ли одержали бы победу. Но они одолели нас, и мы вынуждены были подчиниться их воле. Меня же боги обязали держать на своих плечах небесный свод. А на тебя, Геракл, я не сержусь. Это я сделал нехорошо, когда хотел поступить с тобой бесчестно. Ступай и ты с миром, и да будет тебе легок твой долгий путь! - пожелал на прощание Атлант.

Так они расстались. Но не только смел и отважен был наш герой, он обладал также ценнейшим даром - благородством. Геракл решил ответить на добро добром. Вот что он сделал:

Ударив своим могучим мечом по скале, возвышающейся недалеко от местопребывания небодержателя Атланта, он несколькими сечениями выбил узкий и длинный проем, и в ту же секунду чистый, как хрусталь, источник хлынул из рассеченного надвое утеса - и мирной, благоуханной прохладой повеяло на бессонного держателя неба. Атлант благодарно улыбнулся сыну Зевса, и сказал на прощание редкие для суровых титанов слова:

Ты настоящий герой, Геракл, и ты добрый человек. Всегда, когда уныние будет находить на меня, я буду вспоминать тебя и твой царский для меня подарок. Прощай.

И умиротворенный титан остался стоять на своем вековечном месте, как и прежде, молчаливый и покорный.

А посланник Эврисфея, не успевший как следует разглядеть красоты чудесного сада, углубился в его роскошные чащи и искупался в целебных водах. Покой снизошел на его душу, и благотворный сон охватил его тело. Выспавшийся и отдохнувший, Геракл поспешил увидеть чудо-цветок, о котором так красноречиво поведал ему правитель Арюса. Время уже было к цветению растения, и Геспериды любезно согласились проводить Геракла к заветному озеру; и чудо наступило. Распустившийся цветок поразил воображение героя, и сердце, испытавшее столько страстей, успокоилось и оттаяло. Проникающий, казалось, в самые глубины души аромат, подарил герою неизъяснимые мгновения наслаждения. Нежно поблагодарив прелестных сестер-вечерниц, он попрощался с ними, быть может, навсегда и отправился в обратную дорогу. Но проходя через высокие скалы и пологие горы, через бывшие владения Антея и пышнозеленые долины, Геракл еще долго находился в плену чудесных воспоминаний, дарованных ему пленительным цветком и благоуханным садом.

Вернувшись в Арюс, Геракл отдал золотые яблоки жадному, изумленному отвагой Эврисфею.

Благородный и расчувствовавшийся Теламон крепко обнял Анкея, как только тот закончил свой рассказ.

Спасибо тебе,- произнес он,- это лучшее, что могли сделать для меня боги в ответ на мои мольбы о друге, сыне Зевса, Геракле. Спасибо,- еще раз повторил Теламон, обращаясь к Анкею с такой любовью и почтительностью, словно перед ним стоял не кормчий корабля «Арго», а сам громовержец Зевс.

Ты еще встретишься с Гераклом, Теламон,- проговорил вдруг Орфей, глядя в небо,- встретишься, но не теперь, не скоро,- добавил он,- только молись.

И сам Орфей, растроганный рассказом Анкея об удивительных подвигах Геракла, взял свою волшебную лиру и запел, догоняя звуком своего голоса парящих высоко в небе чаек, обращая в звук раскосые лучи полуденного солнца:

-- О, куда, о, куда ты уводишь меня?

Уплывает, светясь,

Уплывает твоя

Золотая ладья.

О, куда, незнакомка, куда?

Улыбаешься ты и молчишь...

Я тебя разгадать не могу.

О, скажи, на каком берегу

Ждет нас гавань? Куда мы пристанем?

...В мире тишь.

Мне в ответ Только свет и молчанье.

Ты рукой указала на запад, туда

Где волнуется море, рокочет вода,

Г де спускается солнце к вершинам немым.

Ты скажи мне, что там?

Для чего мы спешим туда?

О, ответь,- в этой дали твой дом?

Догорает там день погребальным костром

На краю нависающей ночи

И, роняя слезинки, за тучей крылатой

Исчезает богиня Заката.

Мы туда уплываем? В вечерний простор,

Где спаленное море дымится у гор,

У излуки багровой? В это царство огня?

Но... ты только с улыбкой глядишь на меня

И - ни звука, ни слова.

Шумно ветер вздохнул, глубоко, тяжело,

И взревевшее море до туч донесло пену.

Дышит, грозно вздымается темная грудь.

Берега потонули,- куда ни взглянуть,-

Всюду темно-лиловые стены.

Тьма и гул.

В бесконечном рыдании мир потонул,

Но спокойна твоя Золотая ладья

Разрезает сиянием тьму.

Почему улыбаешься ты? Почему?

Не могу я понять, почему ты светла,

Что в пустынном безмолвье нашла...

В день, когда ты явилась вдали,

Ясный мир был залит тишиною.

«Кто отправился в море со мною?» -

Ты спросила.

Глаза у тебя зацвели,

Чуть дрожал

На волнах золотой перелив,

И вступил в твою лодку я, тихо спросив:

«Что нас ждет?

Принесут ли мечты золотящийся плод

В жизни новой?

Уничтожится ль боль в той далекой стране?»

Поглядев мне в глаза, улыбнулась ты мне,

Не промолвив ни слова.

И потом на волнах пронеслось много дней

Среди солнца и туч, средь лучей и теней.

Становилась вода то прозрачней стекла,

То чернее, чем ночь.

А ладья все плыла,

Все плыла и плыла на закат.

И опять я спросил тебя с тихой тоской:

«Есть ли смерть и свобода,

О, есть ли покой

В том краю, где смыкается мгла?»

И ты снова

Улыбаясь, глаза на меня подняла

И в ответ не сказала ни слова.

Скоро темные крылья раскинет свои ночь

И не будет в волнах золотистой струи,- Отпылает закат.

Лишь останется в воздухе твой аромат,

Запах тела.

Пряди кос твоих ветер растреплет ночной,

Бормотанье воды... Вздохи ветра, покой,и ни проблеска света

И усталое сердце затихнет в груди,

И тогда я взмолюсь: «Покажись, подойди!

Где ты?»

За границею дня, там, за огненной гранью,

Ты улыбкой своею коснешься меня И обнимешь молчаньем.

Глава 17

ОСТРОВ АРЕТИАДА И ПРИБЫТИЕ В КОЛХИДУ

Долго плыли аргонавты вдоль берегов Эвксинского Понта. Много стран миновали они, много видели народов. Наконец, вдали показался остров. Недалек уж берег. Но вдруг аргонавты заметили птицу, которая стала крутиться над кораблем, сопровождая их.

Что надо этой птице? -спросил Ясон.- Уж не предвещает ли она нам новые беды?

Я пущу стрелу, и собью ее! - вызвался крылатый Зет.

Не следует этого делать,- возразил один из героев, Оилей.- Ведь это - царь ястребов. Когда-то он летал в паре со своим братом. Разве вы не слышали их историю?

И он рассказал аргонавтам о двух ястребах.

У ястребов, самых быстрых и смелых птиц, был свой царь, которого звали Динас. Он жил вместе с младшим братом, они оба очень любили друг друга и никогда не разлучались.

Надо сказать, что все птицы боятся смотреть на солнце, и только самым отважным и сильным дано это счастье. Динас и его брат очень гордились тем, что могут, не закрывая глаз, глядеть на дневное светило.

Но однажды Динас сказал:

О, брат мой! Меня терзает любопытство. Мы с тобой одни из немногих, кому боги дали волшебный дар смотреть на солнце. Но то, что видим мы, ничего не прибавляет к тому, что мы давно знали о божественном диске. Я думаю, что это происходит оттого, что мы смотрим издалека, а издалека даже самое прекрасное дерево кажется лишь темным пятном. Давай взлетим на небо и постараемся взглянуть на солнце вблизи.

Я всегда с тобой,- ответил младший брат, и две гордые птицы поднялись в воздух.

Сначала они кружили, поднимаясь все выше и выше, в воздухе теплом, напоенном ароматом цветущих лесов. Потом воздух стал прохладным, и только едва заметные запахи говорили о том, что теперь под ними поля, полные зеленых трав и посевов пшеницы. Затем он стал чистым и прозрачным, как родниковая вода, холодным, как лед, а солнечные лучи, пронзавшие его, стали подобны раскаленным иглам.

Все выше поднимались два ястреба, все нестерпимее становился солнечный жар.

Останься, я полечу дальше один! - сказал Динас.- Ты чувствуешь, как ранят огненные стрелы? Я лечу выше!

Я всегда с тобой! - отвечал брат.

Они поднялись еще выше, и земля внизу стала похожей на голубой океан, а снежные вершины гор стали казаться белыми зубчиками.

Брат мой, умоляю тебя, останься! - снова попросил Динас.

Они приблизились к солнцу и широко раскрытыми глазами взглянули на него. И тогда бог Гелиос, возмущенный их дерзостью, приказал солнцу вспыхнуть с утроенной силой. Поток обжигающих лучей хлынул навстречу птицам.

И младший брат сразу же почувствовал, как начинают тлеть его перья, и понял, что сейчас наступит гибель. И тогда, развернув крылья, он взлетел и заслонил Динаса от солнечных лучей. И огонь обрушился на него, воспламеняя крылья и хвост, обуглил перья на груди и выжег глаза, потом настиг Динаса, и обе птицы, кувыркаясь, полетели к земле.

Крылья, которые ценой жизни сберег ему брат, спасли Динаса. Он остался жив, но покинул своих подданных и стал птицей-отшельником, чтобы тоскуя, размышлять на досуге о силе братской любви и неистовом стремлении бога Гелиоса хранить свои тайны...

Так закончил Оилей свой рассказ, и все аргонавты, подняв лица, долго смотрели, как описывает в небе круги огромная птица. Тогда Орфей сказал:

Братья, нам нужно принести жертву и воздать молитву богу солнца Гелиосу, я только что услышал это, сейчас Оилей рассказал нам одну из его тайн, поведав нам о бесстрашных птицах. Поторопимся...

Но не успел Орфей закончить свою мысль, как большая птица пролетела прямо над «Арго» и уронила перо на Оилея. Подобно огненной стреле, вонзилось перо в плечо Оилея, кровь полилась из раны, и выпало весло из рук раненого героя. Товарищи Оилея вынули перо из его раны. С удивлением смотрят аргонавты на перо и видят, что оно медное и острое, как стрела.

И вдруг над морем взвилась другая птица и подлетела к «Арго», но ее ждал уже герой Клитий с луком в руках. Лишь только подлетела птица к «Арго», как Клитий пустил в нее стрелу, и убитая птица упала в море. Увидев эту птицу, покрытую медными перьями, поняли аргонавты, что эти ястребы - птицы-стимфалиды, а остров, где живут они - Аретиада. Амфидамант посоветовал героям надеть доспехи и прикрыться щитами. Прежде чем пристать к берегу, аргонавты стали кричать, ударять в щиты копьями и мечами.

Громадной стаей взвились над островом птицы, они высоко взлетели над «Арго», и посыпался на героев целый дождь перьев-стрел. От этих стрел аргонавты невольно расступились и вдруг увидели возникшего прямо у них на глазах, будто из-под земли, великана, глаза которого светились серебром.

Посмотри на это высокое небо и горы в последний раз! - проревел он, обращаясь к Ясону.- За ними мой дом, а здесь пока те, кому удалось спастись, но дни их сочтены.

Великан захохотал, и казалось, весь остров сотрясался от его смеха. Он тут же натянул лук и пустил стрелу, тяжелую, подобно стволу пальмы.

С ревом понеслась она к Ясону, но воин расколол ее в полете дождем своих стрел и обрушил этот дождь на испуганных птиц. И тогда сотряслись горы, грохот разнесся над землей, ему ответил гром с неба. Высеченные искры, как молнии, воспламенили землю.

Так, в дыму и грохоте, при кликах тысяч и тысяч птиц, при реве разбушевавшегося моря, началась великая битва. С утра до полудня сражались Ясон и великан. Стрелы их рассыпались, рождая в воздухе все новые и новые.

И вот в колчане великана кончились стрелы, и он стал метать в Ясона камни, каменные глыбы. Словно черные тучи, гонимые ветром, неслись они по небу, и каждый раз Ясон разбивал их или увертывался.

Тогда сто птиц принесли великану его любимое копье. Он метнул его. Словно молния вспыхнуло оно в небе, тревожный, тоскливый звон наполнил все поле. С ужасом смотрели аргонавты на это чудо. Летящее копье поднималось все выше и выше...

Что это за копье? Уж не сам ли бог смерти летит вместе с ним,- прошептал Ясон.

Тогда преданный крылатый бореад Зет, подобно сухому листу, увлекаемому ветром, взвился в воздух, догнал копье и увидел, что вместо наконечника у него сверкающий трезубец, а по бокам - медные колокола, ревущие от ветра.

Берегись, Ясон! - крикнул с неба Зет.- Оно сейчас обрушится на тебя! Торопись!

Поднял Ясон свой колчан и достал две стрелы. Первую, оперенную огнем, он пустил в небо, вторую, с наконечником, тяжелым, как лезвие топора, в великана.

Первая стрела догнала копье и вонзилась в него. Охваченное огнем, копье вспыхнуло и черным пеплом опустилось на землю. Вторая стрела ударила в каменный панцирь великана. Тот с глухим стоном лопнул и рухнул грудой камней на землю.

И тогда Ясон достал третью стрелу, стрелу, завещанную ему кентавром Хироном. На конце ее сверкал алмазный наконечник, тонкий, как змеиное жало. Ясон натянул лук. Прозвенела тетива. Подобно светлому лучу пронзила стрела воздух. Она впилась в грудь великана, нашла его сердце и ужалила его. Великан ахнул и повалился, подминая под себя кустарники и деревья.

Долгий стон, который он издал, перелетел море и сообщил богу солнца Гелиосу, что один из его сыновей великан Фало умер. Птицы-стимфалиды, описав круг над «Арго», скрылись далеко за горизонтом.

А в воздухе, оглашая остров победными криками, летел торжествующий бореад Зет, он уже видел, как навстречу аргонавтам вышли четыре юноши.

Юноши были страшно истощены, одежда лохмотьями висела на них, едва прикрывая тело. Это были сыновья Фрикса. Старший из них, обращаясь к Ясону, сказал:

Мы покинули Колхиду, чтобы вернуться в Орхомен, но потерпели бурной ночью кораблекрушение, и только благодаря счастливой случайности волны выбросили нас на Аретиаду. Мы искали прибежище в горах, взбирались на отвесные скалы, опускались в долины, белые облака клубились за нами по пятам, мешая разглядеть тропу под ногами, но ни следа, ни хотя бы тени человеческой не было видно. Никого не найдя в горах, мы расположились на морском берегу, здесь также никого не было, кроме чаек, усеявших прибрежный песок следами птичьих лапок, да куликов, щебетавших на белых песчаных отмелях в море...

А однажды утром на каменистом берегу появилось, шатаясь и с трудом передвигая ноги, какое-то существо,- продолжил другой из юношей,- оно было похоже на старца-богомола, волосы беспорядочно отросли и стояли вперемешку с сухими водорослями, так что казалось, будто на голове у него шапка, сшитая из колючек. Весь он был - кожа да кости, покрытые обрывками какой-то непонятно из чего сшитой одежды, а в руках он сжимал пучок съедобных водорослей и рыбу. Шел он еле-еле волоча ноги. Такого жалкого видеть нам еще ни разу не приходилось.

Мы пошли за ним и увидели пещеру, пол в ней был густо усеян водорослями. Некогда жрец одного из храмов в Колхиде, он был сослан на этот остров жестоким Эетом, убийцей нашего отца. Странно было видеть теперь этого человека в столь жалком и горестном положении.

И вот вчера, одна из налетевших на остров птиц- стимфалид пустила в него свою стрелу, и он упал с крутого горного обрыва прямо в море...- сказал младший из сыновей Фрикса,- а потом появился этот могучий демон, сын бога солнца. Чудом удалось нам скрыться в пещере у старца... и вот теперь мы встретились с вами.

Аргонавты обрадовались. Особенно был рад Ясон: ведь юноши были ему родными. Накормили аргонавты юношей, дали им новые одежды и рассказали, что они едут в царство Эета за Золотым Руном.

Старший из юношей, Аргос, обещал помогать аргонавтам, но предупредил их, что царь Эет, сын Гелиоса, могуч и жесток и никому не дает пощады.

Но ничто не могло удержать аргонавтов от решения добыть Золотое Руно.

На следующее утро аргонавты пустились в дальнейший путь. Долго плыли они. Наконец, вдали, подобно тучам, собравшимся на горизонте, засинели вершины Кавказа. Теперь недалеко было и до Колхиды.

Быстро несется, гонимый равномерными взмахами весел, «Арго». Уже скрывается солнце, опускаясь глубоко в море. Побежали по волнам вечерние тени.

Орфей сидел, чуть опустив голову, тихо перебирая воздух нежным дыханием своего голоса и струнами волшебной лиры... Он рассказывал аргонавтам историю Андромеды...

В обратный путь Персей пустился в прямом восточном направлении, следуя дуновению Зефира, имея полуденное солнце уже не сбоку, а прямо перед собой. Летел он над бурыми утесами, над выжженными нивами, через сухую поверхность которых изредка прорывались пучки зеленовато-серой, по-видимому очень жесткой травы. Незнакомые Персею звери оживляли местами эту немую пустыню, но от этого оживления становилось еще тоскливее на душе. «Здесь,- подумал Персей,- область гнева Матери-Земли». Было невыносимо жарко; если бы не сила, которую он добыл в гипорборейском саду, он бы изнемог в пути и стал бы добычею этих зверей, протяжный, голодный вой которых оглашал безотрадную страну.

Но вот пески кончились. Цепь обнаженных гор, затем спуск в новое, земное царство бесчисленных пальм и наконец - море. Море! Сладко затрепетало его эллинское сердце при виде этой родной стихии. Iеперь надо держать путь к северу, вдоль береговых утесов.

Но что это? На одном из них, у самого моря, какое-то дивное изваяние: образ женщины, девушки, прикованной к скале. Ему припомнился сад Медузы и его страшные статуи. Но нет, в этой ничего страшного не было. Спустившись осторожно на стороне, он подошел к мнимому изваянию.

Она подняла голову и посмотрела на него так жалостно, так умоляюще, что у него сердце дрогнуло.

Дева,- сказал он,- кто ты? И почему ты прикована к этой пустынной скале?

Зовут меня Андромедой,-- ответила дева,- я дочь Кефея, царя этой эфиопской страны. Моя мать Кассиопея похвалялась, что она красотой превосходит Не- рену. Разгневались резвые нимфы морских волн, вывели из глубины самое страшное из всех чудовищ, они наслали его на нашу страну. Много настрадались от него эфиопляне, царь послал вопросить оракул Зевса - Аммона в оазисе ливийской пустыни, и тот ответил, что чудовище успокоится не раньше, чем ему буду отдана на пожирание я. И вот меня приковали к этой скале. Царь обещал мою руку тому, кто сразится с чудовищем и убьет его, он надеялся, что его младший брат Финей, мой жених, исполнит этот подвиг. Но, видимо, и ему жизнь милее невесты, он скрывается, а чудовище вот-вот должно явиться за мной.

- И пусть скрывается,- весело крикнул Персей.- Для меня это не первое чудовище, и ты, дева, невеста моя, а не его.

Действительно, поодаль от скалы, к которой была прикована Андромеда, послышался шум разбивающихся о берег волн и глухой, зовущий рев, точно от целого стада разъяренных быков. Персей мгновенно поспешил туда. То, что он увидел, наполнило бы его душу страхом, если бы не та чудесная сила, которая в нее проникла в раю гиперборейцев. Огромная волна бросилась на скалистый берег, заливая его на далекое расстояние, когда она отхлынула, на берегу остался исполинский змей. Оглянувшись несколько раз кругом и набрав воздух через вздутые черные ноздри, он решительно повернул в сторону Андромеды. Но Персей столь же решительно преградил ему путь,- и начался бой не на жизнь, а на смерть. У витязя не было ничего, кроме его серпа, а для того, чтобы действовать им, надо было подойти совсем близко к чудовищу. А оно его не подпускало, грозя ему то своей страшной черной пастью с тройными рядами острых зубов, то своими могучими лапами, то своим извивающимся хвостом, удар которого способен был прошибить скалу, а не то что человека. Отчаявшись приблизиться к нему с земли, Персей на своих крылатых сандалиях поднялся на воздух, но и это ему не помогало. Сам он, правда, был вне опасности, но змея и оттуда поразить не мог: его спина была покрыта чешуей прочнее стали - герой скорее разбил бы свой серп, чем причинил бы ему малейшую царапину. Убедившись в бесплодности попыток своего противника, змей перестал обращать на него внимание и продолжал свой путь к скале.

Это-то и погубило его: не чувствуя боле его глаз, обращенных на себя, Персей подлетел и ловким ударом отсек ему лапу. Заревело чудовище от боли; забыв об опасности, оно подняло голову вверх, обнажая этим свое самое чувствительное место - мягкое горло. Этого и ждал Персей. Опустившись внезапно на землю, он в один миг перерезал ему гортань. Кровь хлынула и из раны, и из пасти, чудовище еще билось некоторое время, беспомощно ударяя хвостом об окружающие утесы, и затем испуганно испустило дух.

Оставив на песке бездыханное тело, Персей подошел к скале, освободил Андромеду и отвел ее домой, требуя, чтобы родители немедленно отпраздновали свадьбу. У тех чувства были смешанные. Радость по поводу спасения дочери была приправлена грустью, из-за предстоящей вечной разлуки с ней. Тем не менее Кефей, верный данному слову, созвал через гонцов гостей на свадебный пир.

Пришли все: вначале им не люб был заморский жених, но он был так прекрасен, так приветлив, что они стали уговаривать царя всеми мерами задержать его в стране, благо у него самого сыновей нет.

Пуще прежнего нахмурилась царица Кассиопея: она благоволила Финею и была недовольна, что пришелец отнимает у него не только невесту, но и царство. И вот, пока она молчала, пока сановники переговаривались, а Персей уже готов был уступить их желанию, предоставляя себе сначала отправиться в Сериф, чтобы вручить обещанное Полидекту и взять с собой мать, послышался шум, гам, и в свадебную хорому ворвался молодой вельможа во главе нескольких десятков юношей.

Случилось недостойное дело,- крикнул он,- пока я сражался со змеем, кто-то увел мою невесту, вероятно, присваивает себе честь победы. Да вот он, я вижу, уже сидит рядом с ней.

И быстро подойдя к Персею, он грубо схватил его за плечо.

Уходи, пока цел! А свадьбу продолжать можно - только с другим женихом.

Персей встал и презрительным движением стряхнул руку прибывшего.

Змея убил я,- заявил он спокойно.

Ты,- крикнул Финей,- а где твои приметы?

А где твои?

Вот они! - торжествующе объявил Финей.

С этими словами он бросил под ноги царю и царице длинный черный раздвоенный язык. Он был до того отвратителен, что все невольно отшатнулись.

У мертвого зверя не трудно было отрезать язык,- со смехом ответил Персей.

Но его слова заглушил крик юношей, пришедших с Финеем: «Уходи, пришелец!»

Он прав! - вмешалась вдруг царица Кассиопея.- Кто убил змея? Каждый говорит, что он; у одного приметы есть, у другого нет никаких; один - свой человек, вельможа, другой - заморский бродяга, нищий по его же словам! Какие же тут возможны сомнения.

И, поднявшись с места, она подошла к Финею, схватила его за руку, вызывающе глядя на гостя, на дочь, на ее слабовольного, но честного отца. Но гости за ней не последовали.

Оставь его, злая царица! - крикнул Персей.- Ты уже раз своей нечестивой похвальбой едва не погубила свою дочь; теперь ты отнимаешь ее у спасителя, избранного ею же жениха. Оставь Финея - не то ты разделишь его участь!

Но его слова еще больше разъярили Финея, царицу и юношей. Обнажив мечи, они бросились на него. Тогда Персей быстрым движением вынул из кожаного мешка, с которым он никогда не расставался, голову Медузы. Отвернувшись сам, он протянул ее навстречу надвигающейся ватаге. Мгновенно бешеные крики замолкли. Спрятав голову обратно в мешок, он посмотрел на своих врагов - они все застыли с раскрытыми ртами, с движениями гнева, с поднятыми мечами в руках. И Кассиопея стояла рядом с Финеем - недвижный камень, подобно ему, подобно всем.

Он посмотрел в другую сторону - там за столами сидел царь и его сановитые почтенные гости; они не жаловались, не обвиняли его; жаль ему стало их, но он понял, что среди них ему уже оставаться нельзя.

А Андромеда? - как решит сама. Он обратился к ней:

Ты видишь, я не виновен в смерти твоей матери, в одиночестве твоего отца, но если ты раскаиваешься в твоем слове, я возвращаю тебе его.

Она нежно подняла к нему свой взор.

Ты мой спаситель, мой жених, мой господин,- сказала она ему.- Невеста, подруга или раба, но я последую за тобой.

И он почувствовал, что это блаженство, пожалуй, поспорит с тем, которое он испытывал у гиперборейцев, в раю Аполлона. Он увел ее из хоромы, крепко обвил рукой ее стан - и они полетели вместе по влажному раздолью ночного воздуха туда, где на краю небосклона горели огни Большой Медведицы.

Орфей стих, задумчиво глядя в темное звездное небо. Ветер поднялся на море. Это громадный орел пролетел над «Арго» и унесся в сторону гор откуда донеслись до аргонавтов чьи-то тяжелые стоны.

Что это? - спросил юный Плексипп.

Это могучий титан Прометей,- ответил Орфей,- безотрадная, суровая местность... никогда не ступала здесь нога человека...- добавил он.- Сюда, на край земли привели слуги Зевса скованного титана Прометея, чтобы приковать его несокрушимыми цепями к вершине скалы. Слуги громовержца, Сила и Власть, ведут Прометея. Их громадные тела будто высечены из гранита. Не знают сердца их жалости, в их глазах никогда не светится страдание, их лица суровы, как скалы, которые стоят вокруг.

Печальный, низко склонив голову, идет за ними бог Гефест со своим тяжелым молотом. Ужасное дело предстоит ему. Он должен своими руками приковать друга своего Прометея. Глубокая скорбь за участь друга гнетет Гефеста, но не смеет он ослушаться громовержца Зевса. Он знает, как неумолимо карает Зевс за неповиновение.

Сила и Власть возвели Прометея на вершину скалы и торопят Гефеста приниматься за работу. Их жестокие речи заставляют Гефеста еще сильнее страдать за друга. Неохотно берется он за свой громадный молот, только необходимость заставляет его повиноваться. Но торопит его Сила:

Скорей, скорей бери оковы! Прикуй могучими ударами молота к скале Прометея. Напрасна твоя скорбь о нем: ведь ты скорбишь о враге Зевса.

Сила грозит гневом Зевса Гефесту, если он не прикует Прометея так, чтобы ничто не могло освободить его. Гефест приковывает к скале цепями руки и ноги Прометея. Как ненавидит он теперь свое искусство! Неумолимые служители Зевса все время следят за его работой.

Сильней бей молотом! Крепче стягивай оковы! Не смей их ослаблять! Хитер Прометей, искусно умеет он находить выход и из неодолимых препятствий,- говорит Сила,- крепче прикуй его, пусть здесь узнает он, каково обманывать Зевса.

-• О, как подходят жестокие слова ко всему твоему суровому облику!-восклицает Гефест.

Скала содрогается от тяжких ударов молота, и от края до края земли разносится грохот могучих ударов. Прикован, наконец, Прометей. Но это еще не все, нужно еще прибить его к скале, пронзив ему грудь несокрушимым острием. Медлит Гефест.

О, Прометей! - восклицает он.- Как скорблю я, видя твои муки!

Опять ты медлишь!-гневно говорит Гефесту Сила,- ты все еще скорбишь о враге Зевса! Смотри, как бы не пришлось тебе скорбеть о самом себе!

Наконец, все окончено. Все сделано так, как повелел Зевс. Прикован титан, а грудь его пронзило острие. Издеваясь над Прометеем, говорит ему Сила:

Ну вот, здесь ты можешь быть сколько хочешь надменным: будь горд по-прежнему! Давай теперь смертным дары богов, похищенные тобой. Посмотрим, в силах ли будут помочь тебе твои смертные. Придется тебе самому подумать о том, как освободиться из этих оков.

Прометей хранит гордое молчание. За все время, пока приковывал его Гефест к скале, он не проронил ни единого слова, даже тихий стон не вырвался у него, ничем не выдал он своих страданий.

Ушли слуги Зевса, Сила и Власть, а с ними ушел и печальный Гефест. Один остался Прометей, слышать его могли теперь лишь море да мрачные тучи. Только теперь тяжкий стон вырвался из пронзенной груди могучего титана, только теперь он стал сетовать на злую судьбу свою. Невыразимым страданием и скорбью звучали его сетования:

О, божественный Эфир, и вы, быстронесущиеся ветры, о, источник рек и несмолкающий рокот морских волн, о, земля, всеобщая праматерь, о, всевидящее солнце, обегающее весь круг земли,- всех вас зову я в свидетели! Смотрите, что терплю я! Вы видите, какой позор должен нести я неисчислимые годы! О, горе, горе! Стонать я буду от мук и теперь, и много, много веков! Как найти мне конец моим страданиям? Но что же говорю я! Ведь я же знал, что так будет. Муки эти не постигли меня неожиданно. Я знал, что неизбежны веления грозного рока. Я должен нести эти муки! За что же? За то, что я дал великие дары смертным, за это я должен страдать так невыносимо, и не избежать мне этих мук. О, горе, горе!

Но вот послышался тихий шум, как бы от взмахов крыльев, словно полет легких тел всколыхнул воздух.

С далеких берегов седого Океана, из прохладного грота, с легким дуновением ветерка примчались на колеснице к скале океаниды. Они слыхали удары молота Гефеста, донеслись до них и стоны Прометея. Слезы заволокли прекрасные очи океанид, когда увидели они прикованного к скале могучего титана. Родным был он океанидам. Отец его Яспет, был братом отца их, Океана, а жена Прометея, Гесиона, была их сестрой. Окружили скалу океаниды. Глубока их скорбь о Прометее. Но слова его, проклинающие Зевса и всех богов-олимпийцев, пугают океанид. Они боятся, что Зевс сделает еще более тяжкими страдания титана. За что постигла его такая кара, океаниды не знают. Полные сострадания, просят они Прометея поведать им, за что покарал его Зевс, чем прогневал его титан.

Прометей рассказывает им, как помог он Зевсу в борьбе с титанами, как убедил мать свою Фемиду и богиню земли Г ею стать на сторону Зевса. Зевс победил титанов и сверг их, по совету Прометея, в недра ужасного Тартара. Завладел Зевс властью над миром и разделил ее с новыми богами-олимпийцами, а тем титанам, которые помогали ему, не дал громовержец власти в мире. Зевс ненавидит титанов, боится их грозной силы. Не доверял Зевс и Прометею и ненавидел его. Еще сильнее разгорелась ненависть Зевса, когда Прометей стал защищать несчастных смертных людей, которые жили еще в то время, когда правил Крон, и которых Зевс хотел погубить. Но Прометей пожалел не обладавших еще разумом людей; он не хотел, чтобы сошли они несчастными в мрачное царство Аида. Он вдохнул им надежду, которой они не знали, и похитил для них божественный огонь, хотя и знал, какая кара постигнет его за это. Страх ужасной кары не удержал гордого, могучего титана от желания помочь людям. Не удержали его и предостережения его вещей матери Фемиды.

С трепетом слушали океаниды рассказ Прометея,- продолжил Орфей,- но вот на быстрокрылой колеснице принесся к скале сам вещий старец Океан. Океан пытается уговорить Прометея покориться власти Зевса. Ведь должен же он знать, что бесплодно бороться с победителем ужасного Тифона. Океан жалеет Прометея, он сам страдает, видя, какие муки терпит Прометей. Великий старец готов поспешить на Олимп, чтобы молить Зевса помиловать титана, хотя этими мольбами он может навлечь на себя гнев громовержца. Он верит, что мудрое слово защиты часто смягчает гнев. Но напрасны мольбы Океана, гордо отвечает ему Прометей:

Нет, старайся спасти самого себя. Боюсь я, что сострадание принесет вред тебе. До дна исчерпаю я все зло, которое послала мне судьба. Ты же, Океан, страшись вызвать гнев Зевса мольбою за меня.

О, вижу я,- грустно отвечал Океан Прометею,- что этими словами заставляешь ты меня вернуться назад, не достигнув ничего. Верь же мне, о Прометей, что привело меня сюда лишь забота о твоей судьбе и любовь к тебе.

Нет! Уходи! Скорей, скорей спеши отсюда! Оставь меня! - восклицает Прометей.

С болью в сердце покинул Океан Прометея. Он умчался на своей крылатой колеснице, а Прометей продолжил рассказ о том, что сделал он для людей, нарушив волю Зевса.

В горе Мосхе, на Лемносе, из горна своего друга Гефеста похитил Прометей огонь для людей. Он научил людей искусствам, дал им знания, научил их счету, чтению и письму. Он научил их различать металлы, смирил дикого быка и надел на него ярмо, чтобы могли пользоваться люди силою быков, впряг коня в колесницу и сделал его послушным человеку. Мудрый титан построил первый корабль, распустил на нем льняной парус, чтобы быстро нес человека корабль по безбрежному морю. Прометей открыл людям силу лекарств, он научил их всему, что облегчает горести жизни и делает ее счастливее и радостнее. Этим он и прогневал Зевса, за это и покарал его громовержец,- говорил Орфей.- Но не вечно будет страдать Прометей. Он знает, что злой рок постигнет и могучего громовержца. Не избегнет он своей судьбы. Прометей знает, что царство Зевса не вечно, будет он свергнут с высокого царственного Олимпа. Знает вещий титан и великую тайну, как избежать Зевсу злую судьбу, но не откроет этой тайны Зевсу. Никакая сила, никакие угрозы, никакие муки не исторгнут ее из уст гордого Прометея.

Кончил Прометей свой рассказ,- сказал Орфей,- с изумлением слушали его океаниды. Дивились они великой мудрости и несокрушимой силе духа могучего титана, осмелившегося восстать против громовержца Зевса. Опять овладел ими ужас, когда услышали они, какой судьбой грозит Зевсу Прометей. Они знали, что если эти угрозы достигнут Олимпа, то ни перед чем не остановится громовержец, лишь бы узнать роковую тайну. Полными слез глазами смотрят на Прометея океаниды, потрясенные мыслью о неизбежности велений сурового рока.

Вдруг вдали раздался чуть слышный, едва уловимый стон скорби и боли,- продолжил Орфей.- Вот опять донесся он до скалы. Все ближе и громче этот стон. Гонимая оводом, посланным Герой, вся в крови, покрытая пеной, несется в неистовом, безумном беге обращенная в корову несчастная Ио, дочь речного бога Инаха, первого царя Арголиды. Истомленная, обессиленная скитаниями, истерзанная жалом овода, остановилась Ио перед прикованным Прометеем. Громко стеная, рассказывает она, что пришлось вынести ей и молит вещего титана:

О, Прометей! Здесь, на этом пределе моих скитаний, открой же мне, молю тебя, когда же кончатся мои муки, когда же, наконец, найду я покой?

О, верь мне, Ио! - ответил Прометей.- Лучше не знать тебе этого, чем знать. Много еще стран пройдешь ты, много встретишь ужасов на своем пути. Твой тяжкий путь лежит через страну скифов, через высокий снежный Кавказ, через страну амазонок к проливу Босфор - так назовут его в честь тебя, когда ты переплывешь его. Долго ты будешь затем блуждать. Ты пройдешь мимо страны, где живут несущие смерть Горгоны; на их головах извиваются, шипя, змеи вместо волос. Остерегайся их! Остерегайся грифов и одиноких аримаспов; и их ты встретишь на своем пути. Наконец, достигнешь ты Библинских гор, с них низвергает свои благодатные воды Нил. Вот там-то, в стране, которую орошает Нил, у его устья найдешь ты, наконец, покой. Там вернет тебе Зевс твой прежний прекрасный образ, и родится у тебя сын Эпаф. Он будет властвовать над всем Египтом и будет родоначальником славного поколения героев. Из этого рода и произойдет тот смертный, который освободит меня из оков. Вот что, Ио, повещала мне о судьбе твоей мать моя, вещая Фемида.

Громко воскликнула Ио:

О, горе! Горе! О, сколько страданий сулит мне еще злой рок! Сердце трепещет в груди моей от ужаса! Вновь овладевает мной безумие, снова вонзилось огненное жало в мое истерзанное тело, опять лишилась я дара речи. О горе, горе!

Безумно вращая глазами, в бешеном беге понеслась она прочь от скалы. Словно подхваченная вихрем, мчалась она вдаль. С громким жужжанием несся за ней овод и огнем жгло его жало несчастную Ио, скрылась она в облаках пыли из глаз Прометея и океанид. Все тише, тише доносились до скалы вопли Ио, замерли они, наконец, вдали, подобно тихому стону скорби.

Молчали Прометей и океаниды, скорбя о несчастной Ио, но вот воскликнул гневно Прометей:

Как ни мучь ты меня, громовержец Зевс, но все же настанет день, когда и тебя повергнут в ничтожество. Лишишься ты царства и свергнут будешь во мрак. Исполнятся тогда проклятия отца твоего Крона! Никто из богов не знает, как предотвратить от тебя эту злую судьбу! Лишь я знаю! Вот сидишь ты теперь, могучий, на светлом Олимпе и мечешь громы и молнии, но они тебе не помогут, они бессильны против неизбежного рока. О, повергнутый во прах, узнаешь ты, какая разница между властью и рабством!

Страх затуманил очи океанид. Простирая к Прометею свои руки, белые, как морская пена, воскликнули они:

Безумный! Как не страшишься ты грозить царю богов и людей Зевсу? О, Прометей, еще более тяжкие муки пошлет он тебе! Подумай о судьбе своей, пожалей себя!

На все готов я!

Но ведь склоняется же мудрый пред неумолимым роком.

О, молите, просите вы пощады! Ползите на коленях к грозному владыке! А мне - что мне громовержец Зевс? Чего бояться мне его? Не суждена мне смерть! Пусть делает, что хочет Зевс. Недолго ему властвовать над богами!

Едва промолвил эти слова Прометей, как по воздуху быстро, словно падающая звезда, пронесся Гермес, и, грозный, предстал перед Прометеем. Его послал Зевс потребовать, чтобы титан открыл тайну: кто свергнет Зевса и как избегнуть веления судьбы? Гермес грозит ужасной карой Прометею за неповиновение, но могучий титан непреклонен, с насмешкой отвечает он Гермесу:

Мальчишкой был бы ты, и детским был бы ум твой, если бы ты надеялся узнать хоть что-нибудь. Знай, что я не променяю своих скорбей на рабское служение Зевсу. Мне лучше быть прикованным к этой скале, чем стать верным слугой тирана Зевса. Нет такой казни, таких мук, которыми мог бы Зевс устрашить меня и вырвать из уст моих хоть единое слово. Нет, не узнает он, как спастись ему от судьбы, никогда не узнает тиран Зевс, кто отнимет у него власть!

Так слушай же Прометей, что будет с тобой, если ты откажешься исполнить волю Зевса,- отвечает титану Гермес.- Ударом своей молнии он низвергнет эту скалу с тобой вместе в мрачную бездну. Там, в каменной темнице, много-много веков лишенный солнца, будешь терзаться ты в глубоком мраке. Пройдут века, и снова поднимет тебя Зевс на свет из бездны, но не на радость поднимет он тебя. Каждый день будет прилетать орел, которого пошлет Зевс, и острыми когтями и клювом будет он терзать твою печень. Вновь и вновь будет вырастать она, и все ужасней будут твои страдания. Так будешь ты висеть на скале до тех пор, пока другой не согласится добровольно сойти вместо тебя в мрачное царство Аида. Подумай, Прометей, не лучше ли покориться Зевсу! Ведь ты же знаешь, что Зевс никогда не грозит напрасно!

Непреклонным остался гордый титан. Разве могло что-нибудь устрашить его сердце? Вдруг задрожала земля, все кругом сотряслось: раздались оглушительные раскаты грома и сверкнула нестерпимым светом молния. Забушевал неистово черный вихрь. Словно громады гор, поднялись на море пенистые валы. Заколебалась скала. Среди рева бури, грома и грохота землетрясения раздался ужасный вопль Прометея:

О, какой удар направил против меня Зевс, чтобы вызвать ужас в моем сердце! О, высокочтимая мать Фемида, о, Эфир, струящий всем свет! Смотрите, как несправедливо карает меня Зевс!

Рухнула со страшным грохотом скала с прикованным к ней Прометеем в неизмерную бездну, в вековечный мрак. Прошло время и поднял Зевс на свет из тьмы Прометея. Но страдания его не кончились: еще тяжелее стали они. Опять лежит он, распростертый на высокой горе, пригвожденный к ней, опутанный оковами. Жгут его тело палящие лучи солнца, проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град. И этих мук мало! Каждый день огромный орел прилетает, шумя могучими крыльями, на скалу. Он садится на грудь Прометея и терзает ее острыми когтями. Орел рвет своим клювом печень титана. Потоками льется кровь, черными сгустками застывает она у подножия скал, разлагается на солнце и невыносимым смрадом заражает воздух. Каждое утро прилетает орел и вновь принимается за свою кровавую трапезу. За ночь заживают раны и вновь вырастает печень, чтобы днем дать пищу орлу. Годы, века длятся эти муки. Истомился могучий титан Прометей, но не сломлен его гордый дух страданиями,- закончил свой рассказ Орфей...- Вместо же Прометея в подземное царство душ умерших согласился сойти мудрый кентавр Хирон,- чуть слышно добавил он.

Золотые звезды то и дело всплывали на горизонте, падая одна за другой в темную бездну моря. Многие из них были знакомы Орфею, он видел их сотни раз, в их падениях и возвращениях без каких-либо перемен было что-то успокоительное, звезды утешали, пусть далекие, пусть холодные, глядели они с высоты, не излучая тепла, но они были надежные, стояли крепким строем, возвещали порядок, сулили надежность. Многие уже спали и едва ли кто-нибудь, кроме Орфея, наблюдал эти звезды. С виду такие чуждые, далекие и противоположные земной, людской жизни, такие равнодушные к ее теплу, трепету, ее страданиям и восторгам, полные в своем вечном холодном величии такого превосходства над ней, звезды были все же связаны с нами, все-таки руководили нами и правили. И когда приобреталось и сберегалось какое-либо нечеловеческое значение, какое-либо духовное достояние, какое-либо прочное превосходство духа над бренностью, достижения эти походили на звезды, сияли, как те, в холодном спокойствии, утешали холодным ливнем, глядели на нас вечно и немного насмешливо.

Так думал Орфей, так представлялось ему. И хотя со звездами у него отнюдь не было таких близких, волнующих, испытанных постоянными переменами и возвратами, отношений, как с Луной, большой, близкой, влажной, как с этой тучной волшебной рыбкой в небесном море, он все же глубоко чтил их и был связан с ними всяческими поверьями. Долго глядеть на них и поддаваться их воздействию, являть их холодно-тихим взорам свой ум, свою теплоту, свой страх было для него часто как омовение и целебный напиток.

И сегодня тоже они глядели как всегда, только казались очень яркими и точными в тугом, прозрачном воздухе, но он не находил в себе спокойствия, чтобы отдаться им, его тянула из неведомых далей какая-то сила, наполнявшая болью каждую пору, высасывавшая глаза, действовавшая тихо и непрерывно, какой-то ток, какой-то предостерегающий трепет.

Рядом на корабле текла маленькая теплая жизнь, слышался то возглас, то смех, то храп, то зевок, все дышало запахом человека. И это еще больше углубляло наступившую ночь, еще дальше отгоняло звезды в непостижимую вышину.

В оцепенении, хотя у него рябило в глазах, стал Орфей, задрав голову, глядя полным ужаса и все-таки ненасытным взглядом в изменившееся, околдованное небо, не веря своим глазам и все же нисколько не сомневаясь в оправданности своего страха.

Как все, кому предстало это ночное зрелище, он думал, что видит, как шатаются, срываются с места и падают те самые звезды, что были так хорошо знакомы ему, и ожидал, что скоро увидит небесную твердь, если ее не поглотит земля, опустошенной и черной. Затем, правда, он понял, что не способны были понять другие,- что знакомые звезды были и тут, и там, и везде еще на месте, что звездопад неистовствовал не среди старых, знакомых звезд, а в пространстве между землей и небом и что эти падающие или кем-то брошенные, новые, так быстро появляющиеся и так быстро исчезавшие светила пылали огнем несколько иного цвета, чем старые, настоящие звезды. Это утешило его и помогло ему прийти в себя, но даже если в воздухе и вихрились новые, преходящие, другие звезды, все равно это было ужасно и скверно, все равно это была беда и неурядица, все равно это исторгало из пересохшего горла Орфея глубокие вздохи. Он огляделся, прислушался, чтобы узнать, одному ли ему предстала эта призрачная картина или ее видели и другие. Вскоре он услышал с разных сторон корабля стоны, крики ужаса, другие тоже видели это, кричали об этом и тревожили тех, кто ни о чем не подозревал или спал; страх и паника должны были вот-вот охватить всю команду.

Глубоко вздохнув, Орфей принял удар. Его в первую очередь касалась эта беда, его, пророка и певца, его, который в известной мере отвечал за порядок в небе и в воздухе. До сих пор он всегда заранее распознавал или чувствовал великие катастрофы - он предупреждал и предостерегал. Почему же он на этот раз ничего не знал наперед и не уладил? Почему никому не сказал ни слова о темном предостерегающем предчувствии, которое у него, конечно, было.

Он подошел к Ясону и сказал:

- Не смей никого выпускать с корабля.- Он помедлил, не зная, до какой степени ему быть откровенным, выдавать свои мысли, а потом твердо добавил: - Ни с кем ничего не случится.

Ясон сразу поверил ему, хотя душа и лицо его еще не оправились от испуга.

Что это такое? - спросил Ясон, снова устремив взгляд мимо него в небо.- Это очень плохо?

Это плохо,- сказал Орфей мягко,- думаю даже, что очень плохо. Но это никого не касается, кроме тебя, Ясон. Пускай все остаются на корабле, закрепи хорошенько веревки. Мне надо пойти поговорить с людьми.

Орфей сделал несколько вздохов, стал лицом к продолжавшемуся звездному ливню, затем опустил голову, еще раз тяжело вздохнул и быстро пошел через весь корабль вперед. С глухим ропотом, в оцепенелом от страха и полуподавленном порыве отчаяния были аргонавты. Еще бы! Беда - с неба! От самих богов! Одни неподвижно стояли, как зачарованные, другие размахивали непослушными руками, один из аргонавтов с пеной на губах отплясывал в одиночестве какой-то отчаянный и в то же время непристойный танец, целыми клочьями вырывая у себя длинные волосы.

Орфей видел: все шло полным ходом, одурманенные и ослепленные падающими звездами, они все уже почти помешались, вот-вот могла начаться оргия безумия, ярости и самоуничтожения. Надо было немедленно собрать и поддержать тех немногих, кто сохранял мужество и не терял головы.

Вокруг Ясона и Орфея образовалась группа испуганных, но не обезумевших людей, которые готовы были повиноваться тому, кто их возглавит.

«Нет, разумными доводами и речами, как это прежде случалось, ничего здесь добиться нельзя»,- подумал Орфей. К счастью, существовали и другие средства. Если невозможно было уничтожить смертельный страх, пронзив его разумом, то можно было этот страх направить, организовать, придать ему форму и облик, сделать из безнадежного столпотворения сумасшедших твердое единство, из неуправляемых диких голосов - хор. Орфей сразу же пустил в ход это средство, и оно сразу же помогло.

Выйдя к людям, он стал выкрикивать знакомые всем слова молитвы, которыми обычно открывались церемонии общего траура и жертвоприношений, он ритмично выкрикивал эти слова, отбивая такт всплесками рук, и в том же ритме крича и всплескивая руками, сгибался почти до земли, выпрямлялся, снова сгибался, выпрямлялся и вот уже еще десять, вот уже двадцать человек повторяли его движения, а стоящий рядом Теламон, ритмично бормоча что-то, изображал ритуальные телодвижения маленькими поклонами. Все подчинялись ритму и духу церемонии, а совсем уж одержимые, либо падали, обессилев, и лежали, не шевелясь, либо их завораживало хоровое бормотание и они отдавались ритму поклонов этого моления. Дело было сделано. Много таинственных сил действует в таком обряде, сильнейшее его утешение - равномерность, удваивающее чувство общности, а вернейшее его лекарство - мера и лад, ритм и музыка,

В то время, как все ночное небо было еще покрыто полчищами звезд, падающих каскадом световых струй, который еще часа два расточал свои большие, красноватые капли огня, ужас аргонавтов превратился в покорность и преданность, в призыв и молитву, и разбушевавшимся небесам робость и слабость людские предстали порядком, гармонией культа. Не успел еще звездный дождь устать и уняться, как чудо уже свершилось и излучило свою целебную силу, а когда небо стало медленно успокаиваться и выздоравливать, у всех участников обряда было такое освободительное чувство, что своими молитвами они задобрили всех богов, и привели небо опять в порядок.

- Недалек уже берег,- сказал Орфей Ясону.

Аргонавты на веслах поднялись вверх по течению и стали на якорь в заливе реки, заросшей густым камышом. Ясон свершил благодарственное возлияние богам и призвал богов Колхиды и души умерших героев помочь ему в опасном деле. Спокойно уснули герои на «Арго». Цель их была достигнута, они в Колхиде, у столицы царя Эета, но много еще опасностей предстояло им впереди.

Глава 18

СОН ЯСОНА (ПРАЗДНИК ГЕЛИОСА)

Уснул и Ясон, встревоженный мрачным предсказанием Орфея о бедах, посылаемых ему свыше, уснул и словно пропал в золотом жертвенном пламени огня, которым чтили здесь, в Колхиде, великого бога плодородия, бога солнца - Гелиоса.

Солнце посылает свой первый теплый луч,- и земля просыпается.

Ясону радостно и весело.

Под лучами солнца зеленеет трава по холмам и лугам, зеленеют скаты гор, зеленеют долины. Вздувшиеся почки деревьев лопают от прикосновения луча, и изумрудом сверкают оттуда свежие молодые листочки.

И первые цветы раскрывают свои чашечки.

Земля улыбается солнцу цветами.

Все оживает.

И веселый шум идет по земле,- шум о чуде, совершенном великим божеством-солнцем.

Первым говорят об этом ручьи.

Где-то в горах таят снега, вздуваются горные речки и с шумом бегут к морю.

Они заливают свои засохшие русла и бегут, толкая встречающиеся на пути камни; без умолку говоря о том, что сделало солнце в горах, и славя его силу, власть и могущество.

Шепчет об этом ветер в зеленеющих рощах.

Поют птицы.

И в воздухе звенят гимны животворному богу-солнцу. И к этому гимну присоединяется человек.

Как и всегда, в священной процессии жрецы переносят из храма в долину статую великой богини животворного солнца - Г елиоса.

Приходят из гор пастухи, одетые в кожи.

Приходят воины с огромными луками, блистая оружием.

Приходят земледельцы, неся с собой плоды земли.

Приходят болтливые горожане, падкие до зрелищ.

Приходят пышно разодетые вельможи и приводят с собой коней, нагруженных дарами.

Приходят старики, в жилах которых весною сильнее бьется кровь.

Приходят дети прославлять бога Гелиоса, посылающего на землю любовь и зажигающего кровь юношей.

Приходят женщины возблагодарить бога, посылающего на землю плодородие,- с гордостью неся на руках своих детей.

Все собираются к подножью статуи всемогущего бога, дающего жизнь всему, существующему на земле,- бога Солнца и Золота.

Великого Солнца и великого Золота.

По дорогам тянутся караваны с дарами, идут стада жертвенных животных. Мычат тучные волы, блеют овцы, орут лошади,- и все это вместе с шумом весеннего ветерка и шепотом листьев, с веселым говором людей, с пением птиц,- сливается в один хвалебный гимн Ге- лиосу.

Ночь проходит в священном молчании. А когда из-за гор блеснут лучи золотого света, Гелиос видит перед собой ниц упавшую толпу, наполнившую долину от края и до края. Перед ним стоит только верховный жрец, священный старец, всю жизнь свою служивший богу пророк бога Гелиоса, предававший проклятию царей и народы.

Он один может стоять в этот священный час перед лицом Г елиоса. Никто не может видеть этого таинства, как вспыхивает с первыми лучами солнца огромный жертвенный костер из драгоценных деревьев и благоухающих трав.

И когда толпа поднимает свои головы, крик вырывается изо всех грудей и несется над долиною и эхом откликается в горах, возвещая славу Гелиоса.

Среди дыма костра и дрожащего над огнем воздуха словно оживает статуя великого бога. Это видят все. Словно он задрожал, великий Гелиос, от радости, опьяненный властью, могуществом над природой и ниц повергнутой толпой.

Жертва принята и приятна богу Гелиосу. И крик радости потрясает огромную равнину, эхом откликнувшись в горах.

Торжеством озаряется лицо верховного священного жреца, пророческий восторг загорается в очах, могуче разогнулся и выпрямился сгорбленный стан, словно отдаленные раскаты грома послышались в могучем голосе, и священный старец обратился к толпе.

Толпа с трепетом внимает ему, повторяя его пророческие слова для тех, кто за дальностью расстояния не может слышать.

Каждое его слово, как вихрь, облетает долину. И все, что говорит священный старец, слышат во всех ее углах.

Ниц падите на землю пред великим богом Ге- лиосом, величайшим из богов! - так говорит верховный жрец,- богом Солнца, богом Золота! Перед тем, кто посылает вам жизнь, свет и тепло, кто зажигает огонь в вашей крови, кому вы обязаны жизнью ваших детей и вашей собственной жизнью, кто заставляет землю приносить вам плоды, кто умножает ваше стадо, заставляя его плодиться, кто посылает вас на славные войны, на смелые путешествия, обогащая, окружая вас роскошью! Кому вы обязаны всем,- зеленью рощ и лаской ваших жен! Пред ним, великим, падите ниц, переполненные благодарностью за его щедроты, пред ним, посылающим на землю свои животворные лучи.

Солнечные лучи, что проникая в землю, застывают там и превращаются в золото. Великое, могучее золото! Таинственный металл, великий и святой, творящий чудеса, как солнечные лучи. Оно начало и причина всего великого на земле. Оно посылает людей на славные войны. Оно заставляет корабли рыскать по морям, открывать новые страны, приобретать новые сокровища. Оно заставляет трудиться, воевать, стремиться к знанию. Без него мир погиб бы, одряхлев от презрительного покоя. Оно творит чудеса. Несчастного превращает в счастливого, умирающего от голода может заставить умереть от пресыщения. Все делает золото, источник и начало всего великого на земле, золото, толкающее человека вперед. Эти солнечные лучи, застывшие в земле, но сохранившие блеск и животворную силу солнца.

Нет жертвы, достойной Гелиоса! Бога Солнца! Бога Золота! Все, что есть самого дорогого у вас, сносите ему, благодарные.

Все кидайте в священный огонь, возвращая ему только часть того, что он дал вам. Богу ли плодородия и избытка пожалеете вы чего-нибудь? Нет жертвы, достойной великого бога Гелиоса, дающего все!

И с каждым словом верховного жреца восторг благодарности все больше и больше охватывал толпу.

Жертвы, жертвы Гелиосу! - неслось над долиной.

И толпа теснилась, давила друг друга около костра, спеша принести жертву благодарности великому богу.

Земледельцы кидали в огонь лучшие дары их земли. Воины кидали драгоценное оружие, награбленную добычу, статуи чужих богов, принесенные ими из далеких покоренных стран, драгоценности, похищенные из разрушенных храмов! Торговцы бросали в огонь золото, драгоценные ткани, чудные вещи, приобретенные ими в новых далеких землях. Пастухи резали у ног Гелиоса лучшее, что было в их стадах.

Все выше и выше вздымались пламя и дым костра. Огонь охватывал своими цепкими когтями еще живые, трепещущие жертвы, расплавлял золото, в нем ярко блестела накаленная добела сталь мечей, и около него лилась на землю багряная кровь.

А когда ветер относил в сторону дым костра,- толпа видела статую великого Гелиоса с ее протянутыми вперед руками. Опьяненный торжеством, он жадно простирал руки, требуя новых и новых жертв благодарности.

Старому нищему было нечего бросить в костер и он, вырвав жертвенный нож из рук соседа, трижды погрузил его в свое тело.

Кровь, кровь свою отдаю тебе, великий бог, посылающий свет и тепло, и мне, лишенному всего, от которого отвернулись все Всесильные, я знаю, ты одним куском золота можешь совершить чудо и превратить меня, нищего, в могучего владыку. Я, не имеющий, что бросить в твой костер, буду покупать человеческие жизни и стану властителем над сотнями людей!

И, обессилев, он упал на землю, в экстазе глядя на кровь, которая струилась из его ран на землю в честь великого бога Гелиоса.

А какая-то женщина, пробившись вперед, высоко подняла и бросила в самую середину костра своего грудного ребенка. Она приносила Гелиосу своего первенца. Богу ли плодородия и избытка жалеть что-нибудь? И верховный жрец простер над нею свои благословляющие руки. Ее поступок вызвал восторг среди толпы, опьянил ее, и без того пьяную от благодарности великому богу избытка.

И десятки женщин пробивались сквозь толпу с дикими, безумными глазами, высоко поднимая своих детей и крича:

Пустите, мы хотим принести все, что у нас есть самого дорогого в жертву Гелиосу!

Дети пищали в огне,- а матери с восторгом, в священном экстазе, глядели на их корчи.

Воин, жена которого, обезумев от ужаса, не хотела отдать в жертву Гелиосу своего первенца, принес в жертву и мать, и ребенка.

Счастливая тем, что она отдает Гелиосу самое лучшее и дорогое, что у нее есть, толпа безумела от восторга. Люди, встретившиеся в первый раз, кидались на шею друг другу и душили друг друга в объятиях. Они казались друг другу братьями,- и между ними не было первенства положений.

Разве не все они дитя одного и того же великого бога Гелиоса, бога плодородия и избытка? Разве не всем одинаково посылает Гелиос свой свет, тепло, не все они живут, только благодаря лучам Гелиоса?

Поселянин обнимался с воином, богатый вельможа душил в своих объятиях бедняка, нищего.

Безумный восторг, переполнявший толпу, требовал от нее движения, пения, пляски, криков. Сплетались хороводы и в бешеной пляске неслись, исступленно прославляя Гелиоса.

И все эти яркие вопли, топот тысяч ног, стоны, словно человеческие крики жертвенных животных, слились в один гимн Гелиосу,- гимн, который еще больше исступлял и без того исступленную толпу.

А солнце, палившее землю и все залившее своим золотым светом, все сильнее и сильнее жгло толпу, распаляя ее и без того кипевшую кровь.

А Гелиос из-за дыма и пламени все еще жадно протягивал к безумной толпе свои руки, требуя новых и новых жертв.

Так длилось весь день... Костер не угасал. Казалось, что отдав Гелиосу все, что было при них, люди сами начнут бросаться в костер, чтобы отдать Гелиосу последнее, что у них есть - свою жизнь.

Безумие достигло своего апогея.

Но тут солнце, усталое и красное от крови, которой оно напиталось, тяжело опустилось за дальние горы. Стало прохладно,- и ночь поспешила задернуть черным полотном землю. На черном пологе ярко заблистали украшавшие его самоцветные звезды. И ветер, пробежав по земле, зашептал, что эта весенняя ночь коротка. Звезды сверкали с темного неба.

На месте костра догорала и тлела куча углей,- красным отблеском освещая Гелиоса, простиравшего руки и словно благословлявшего засыпающую долину Гелиоса, бога плодородия.

Глава 19

ГЕРА И АФИНА У АФРОДИТЫ

Когда аргонавты прибыли в Колхиду, богиня Гера и богиня Афина стали советоваться, как помочь Ясону добыть Золотое Руно.

Поедем,- сказала Афина,- к Афродите.

Почему именно к Афродите? - воспротивилась ревнивая Гера, но Афина смогла тотчас успокоить ее.

Не хочется вмешивать Ясона в кровавые битвы, а к кому, как не к ветреной Афродите, обратиться за помощью? Она будит в сердцах богов и смертных любовь. Благодаря этому, она царит над всем миром. Только мы с тобой да Артемида не подчинены ее могуществу.

Да, но кто не чтит златую Афродиту, кто отвергает дары ее, кто противится ее власти, того немилосердно карает богиня любви. Как было это с Нарциссом.

И Гера принялась горячо рассказывать Афине историю, которую накануне услышала от самого Зевса.

Покарала Афродита сына речного бога Кедиса и нимфы Лаврионы, прекрасного, но холодного, гордого Нарцисса. Никого он не любил, кроме самого себя, лишь себя считал достойным любви. Однажды, когда он заблудился в лесу во время охоты, увидала его нимфа Эхо. Нимфа не могла сама заговорить с Нарциссом. На ней тяготело мое наказание,- говорила Г ера,- молчать приказала я ей, а отвечать на вопросы она могла лишь тем, что повторяла их последние слова. С восторгом смотрела Эхо на стройного красавца юношу, скрытая от него лесной чащей. Нарцисс огляделся кругом, не зная, куда ему идти и громко крикнул:

Эй, кто здесь?

Здесь! - раздался громкий ответ Эхо.

Иди сюда! - крикнул Нарцисс.

Сюда! - ответила Эхо.

С изумлением смотрел прекрасный Нарцисс по сторонам. Никого нет. Удивленный этим, он громко воскликнул:

Сюда, скорей ко мне!

И радостно откликнулась Эхо:

Ко мне!

Протягивая руки, поспешила нимфа, но гневно оттолкнул ее прекрасный юноша. Ушел он поспешно от нимфы и скрылся в темном лесу. Спряталась в лесной непроходимой чаще и отвергнутая нимфа. Страдает от любви к Нарциссу, никому не показывается и только печально отзывается на всякий возглас несчастная Эхо.

А Нарцисс остался по-прежнему гордым, самовлюбленным. Он отвергал любовь всех и многих нимф сделал несчастными.

И раз одна из отвергнутых нимф воскликнула:

Полюби же и ты, Нарцисс! И пусть не отвечает тебе взаимностью человек, которого ты полюбишь!

Исполнилось пожелание нимфы. Разгневалась богиня любви Афродита на то, что Нарцисс отвергает ее дары, и наказала его. Однажды весной во время охоты Нарцисс подошел к ручью и захотел напиться студеной воды. Еще ни разу не касались вод этого ручья ни пастух, ни горные козы, ни разу не падала в ручей сломанная ветка, даже ветер не заносил в ручей лепестков пышных цветов. Вода его была чиста и прозрачна. Как в зеркале, отражалось в ней все вокруг: и кусты, разросшиеся по берегу, и стройные кипарисы, и голубое небо. Нагнулся Нарцисс к ручью, опершись руками на камень, выступавший из воды, и отразился в ручье весь, во всей своей красе. Тут-то и постигла его кара Афродиты. С изумлением смотрит он на свое отражение в воде, и сильная любовь овладевает им. Полными любви глазами смотрит он на свое изображение в воде, он манит его, зовет, простирает к нему руки. Наклоняется Нарцисс к зеркалу вод, чтобы поцеловать свое отражение, но целует только холодную прозрачную воду ручья. Все забыл Нарцисс; он не уходит от ручья; не отрываясь, любуется самим собой. Он не ест, не пьет, не спит. Наконец, полный отчаяния, восклицает Нарцисс, простирая руки к своему отражению:

О, кто страдал так жестоко! Нас разделяют не горы, не моря, а только полоска воды, и все же мы не можем быть с тобой вместе. Выйди же из ручья.

Задумался Нарцисс, глядя на свое отражение в воде. Вдруг страшная мысль пришла ему в голову, и тихо шепчет он своему отражению, наклоняясь к воде:

О, горе! Я боюсь, не полюбил ли я самого себя! Ведь ты - я сам. Я люблю самого себя. Я чувствую, что немного осталось мне жить. Едва расцветши, увяну я и сойду в мрачное царство теней. Смерть не страшит меня; смерть принесет конец мукам любви.

Покидают силы Нарцисса, бледнеет он и чувствует уже приближение смерти, но все-таки не может оторваться от своего отражения. Плачет Нарцисс. Падают его слезы в прозрачные воды ручья. По зеркальной поверхности воды пошли круги, и пропало прекрасное изображение. Со страхом воскликнул Нарцисс:

О, где ты! Вернись! Останься! Не покидай меня! Ведь это жестоко. О, дай хоть смотреть на тебя!

Но вот опять спокойна вода, опять появилось отражение, опять, не отрываясь, смотрит на него Нарцисс.

Тает он, как роса на цветах в лучах горячего солнца. Видит и несчастная нимфа Эхо, как страдает Нарцисс. Она по-прежнему любит его, страдания Нарцисса больно сжимает ей сердце.

О, горе! - восклицает Нарцисс.

Горе! - отвечает Эхо.

Наконец, измученный, слабеющим голосом воскликнул Нарцисс, глядя на свое изображение:

Прощай!

И еще тише, чуть слышно прозвучал отклик нимфы Эхо:

Прощай!

Склонилась голова Нарцисса на зеленую прибрежную траву, и мрак смерти покрыл его очи. Умер Нарцисс. Плакали в лесу молодые нимфы, и плакала Эхо. Приготовили юному Нарциссу могилу, но когда пришли за телом юноши, то не нашли его. На том месте, где склонилась на траву голова Нарцисса, вырос белый душистый цветок смерти, нарциссом зовут его,- закончила свой рассказ богиня Г ера.- И очень боюсь я, милая Афина,- добавила она,- что может Афродита, когда узнает, что я покровительствую Ясону, послать на него гибель от любви...

Афина задумалась.

Я не знала этой истории,- произнесла она, наконец,- я знаю лишь то, что Афродита дарит счастье тому, кто верно служит ей.

Так дала она счастье кипрскому художнику Пигмалиону. Пигмалион ненавидел женщин и жил уединенно, избегая брака. Однажды сделал он из блестящей белой слоновой кости статую девушки необычайной красоты. Как живая, стояла эта статуя в мастерской художника. Казалось, она дышит; казалось, вот-вот она задвигается и заговорит. Целыми часами любовался художник своим произведением и полюбил, наконец, созданную им самим статую. Он дарил ей драгоценные ожерелья, запястья и серьги, одевал в роскошные одежды, украшал голову венками из цветов. Как часто шептал Пигмалион:

О, если бы ты была живая, если бы могла отвечать на мои речи, о, как был бы я счастлив!

Но статуя была нема.

Наступили дни празднества в честь Афродиты. Пигмалион принес богине любви в жертву белую телку с вызолоченными рогами; он простер к богине руки и с мольбой прошептал:

О, вечные боги и ты, златая Афродита! Ты - олицетворение красоты и вечной юности. Когда ты идешь, в блеске своей красоты, в благоухающих одеждах, тогда ярче светит солнце, пышнее цветут цветы. Дикие лесные звери бегут к тебе из чащи леса, к тебе стаями слетаются птицы. Львы и пантеры, барсы и медведи кротко ласкаются к тебе. Спокойно идешь среди диких зверей ты, Афродита, гордая своей лучезарной красотой. Твои спутницы оры и хариты, богини красоты и грации, они прислуживают тебе. Они одевают тебя, о моя богиня, в роскошные одежды, причесывают твои золотые волосы, венчают твою голову сверкающей диадемой. О, дочь Урана, рожденная из белоснежной пены морских волн! Легкий ласкающий ветерок принес тебя на остров Кипр, там окружили тебя юные оры, вышедшую из морских волн богиню любви. Они облекли тебя в златотканую одежду и увенчали венком из благоухающих цветов. Если ты можешь, прекрасная из богинь, дать все молящему, то дай мне жену, столь же прекрасную, как та статуя девушки, которая сделана мною самим.

Пигмалион не решился просить богиню Афродиту оживить его статую, он боялся прогневать такой просьбой богов-олимпийцев. Ярко вспыхнуло жертвенное пламя перед изображением богини любви Афродиты: этим богиня как бы давала понять Пигмалиону, что боги услышали его мольбу.

Вернулся художник домой. Он подошел к статуе и - о, счастье, о, радость! Статуя ожила! Бьется ее сердце, в ее глазах светится жизнь. Так дала богиня Афродита красавицу-жену Пигмалиону,- сказала богиня Афина.

Долго еще спорили между собой две прекраснейшие богини, Афина и Гера, приводя в доказательство одна другой все новые и новые примеры, но, наконец, они решили идти к богине любви Афродите и просить ее, чтобы она повелела сыну своему Эроту пронзить золотой стрелой сердце Медеи, дочери Зета, и внушить ей любовь к Ясону. Знали богини, что одна лишь волшебная Медея может помочь Ясону.

Сооружение, в котором жила богиня Афродита, дворцом можно было назвать только условно. Это был как бы комплекс построек, группирующихся вокруг большого внутреннего двора. Расположены они были очень причудливо, на разных уровнях, соединяясь между собою лестницами, коридорами, некоторые уходили высоко вглубь сфер.

Это заставило богинь, Геру и Афину, вспомнить миф о лабиринте. Согласно мифу когда-то, во времена царствования на Крите царя Миноса, был такой подземный дворец Лабиринт, с такими запутанными ходами, что никто не мог оттуда выбраться. Там обитало чудовище Минотавр - полубык-получеловек. Афиняне платили дань Миносу - каждый год они посылали ему нескольких юношей и девушек, которых Минос отдавал на съедение Минотавру. Афинскому герою Тесею удалось убить Минотавра и самому выйти из Лабиринта с помощью клубка ниток, привязав кончик у входа и потом постепенно разматывая.

Стены дворца, в котором жила златокудрая богиня Афродита, были покрыты многочисленными фресками: на них, а так же на каменных и золотых сосудах встречались изображения быка, иногда мирно пасущегося, иногда разъяренного, летящего галопом, с которым не то играют, не то сражаются тореадоры. На одном из сосудов, хранящихся в огромной зале, были изображения множества женщин. Это были дамы в лиловом или голубом одеянии, возможно, жрецы, или заклинательницы змей, или богини. У них были осиные талии, платья с пышными кринолинами, затейливые прически, перевитые жемчугом, с локонами, выпущенными на лоб, холеные обнаженные руки, тонкие носы с горбинкой и маленькие ротики с застывшей полуулыбкой. Причудливая асимметрия царит во всем дворце-Лабиринте прекрасной Афродиты, ту же любовь к извилистым, прихотливым формам можно было найти в орнаменте и в прикладных изделиях.

Все здесь было соткано, словно из пены моря; лазурные и лиловые цвета, закругление спирали раковин, изгибы водорослей. Богиня Гера взяла в руки и начала разглядывать вазу с изображенным на ней осьминогом. Сама форма вазы ассиметрична: словно подчиняясь волнообразным движениям щупальцев осьминога, она как будто бы то расплывалась, то сокращалась, колыхалась и пульсировала.

Красиво? - улыбнулась богиня Афина.

Гера неопределенно пожала плечами.

Не знаю. Бархатные глаза всех здешних женщин- жриц чрезмерно велики, мне кажется. Талии их слишком узкие, голубые и красные краски росписей слишком ярки, орнаменты чересчур изысканны. Хотя по-своему это, наверное, красиво, но чувствуется, что все здесь движется к какой-то грани, за которой - гибель. А впрочем,- произнесла она, подумав, присмотрев в одном из углов залы стоящую на мраморном полу огромную золотую вазу с изображением богини Зари - Эос,- впрочем, в этом что-то есть,- сказала богиня Г ера и впервые, наконец, улыбнулась.

Медленно едет по небу в колеснице, запряженной черными конями, богиня-ночь - Нюкта. Своим темным покровом закрыла она землю. Тьма окутала все кругом. Вокруг колесницы богини Нюкты, изображение которой было почти стерто на вазе, толпятся звезды и льют на землю неверный, мерцающий свет. Это юные сыновья богини Зари - Эос и Астрея. Много их, они усеяли все ночное темное небо. Вот как бы легкое зарево показалось на востоке. Разгорается оно все сильнее и сильнее. Это восходит на небо богиня Луны - Селена. Круторогие быки медленно везут ее колесницу по небу. Спокойно, величественно едет богиня Луны в своей длинной белой одежде, с серпом луны на головном уборе. Она мирно светит на спящую землю, заливая все серебристым сиянием. Объехав небесный свод, богиня Луны спустится в глубокий грот горы Латма в Карии. Там лежит погруженный в вечную дремоту прекрасный Эндимион. Любит его Селена. Она склоняется над ним, ласкает его и шепчет ему слова любви. Но не слышит ее погруженный в дремоту Эндимион, потому так печальна Селена, и печален свет, который льет она на землю. Все ближе утро. Богиня Луны уже давно спустилась с небосклона. Чуть посветлел восток. Ярко загорелся на востоке предвестник зари Эос - Форос - утренняя звезда. Подул легкий ветерок. Все ярче разгорается восток. Вот открыла розоперстая богиня Зари - Эос ворота, из которых скоро выедет лучезарный бог Солнца - Гелиос. В ярко-шафранной одежде на розовых крыльях блистает богиня Зари на просветлевшем небе, залитом розовым светом. Льет богиня из золотого сосуда на землю росу, и роса осыпает траву и цветы сверкающими, как алмазы, каплями. Благоухает все на земле, всюду курятся ароматы. Проснувшаяся земля радостно приветствует бога Солнца - Гелиоса. Лучезарный бог выезжает на небо с берегов Океана в золотой колеснице, которую выковал бог Гефест, запряженной четверкой крылатых коней. Верхи гор озаряют лучи восходящего солнца, и кажется, что они залиты огнем. Звезды бегут с небосклона при виде бога солнца и одна за другой скрываются в лоне темной тучи. Все выше поднимается колесница Гелиоса. В лучезарном венце и в длинной сверкающей одежде едет он по небу и льет живительные лучи на землю, дает ей свет, тепло и жизнь. Совершив свой дневной путь, бог Солнца спускается к священным водам океана. Там ждет его золотой челн, в котором он плывет назад к востоку, в страну солнца, где находится его чудесный дворец. Бог Солнца ночью там отдыхает, чтобы взойти в прежнем блеске на следующий день.

Пока суровая богиня Гера была занята изучением вазы с изображением Зари, в руках у богини Афины оказался сосуд, несколько симметричнее по форме и рисунку, хотя, в общем, и здесь господствовал тот же стилевой принцип. Узор из мягко изгибающихся растений и звезд, напоминающий морскую флору, покрывает сплошь все туловище сосуда и ручки. В одном из полей - сюжетный мотив: похоронная процессия, но на первый взгляд, кажется, что тут просто разновидность того геометрического орнамента. Фигурки людей составлены из черных треугольников и палочек, все они одинаковые, расстояние между ними тоже одинаковое.

А кто этот юноша, изображение его встречается почти на всех амфорах? - спросила богиня Гера.

Это Адонис,- ответила Афина,- ведь наша Афродита, так жестоко покаравшая своего любимца Нарцисса, знала и сама муки любви, и ей пришлось оплакивать любимого ею Адониса.

Да? - удивилась Гера,- расскажи подробней.

Афродита любила сына царя Кипра Адониса. Никто из смертных не был равен ему красотой, он был даже прекрасней богов-олимпийцев. Забыла для него Афродита и Патмос, и цветущую Каферу. Адонис был ей милее даже светлого Олимпа. Все время проводила она с юным Адонисом. С ним охотилась Афродита в горах и лесах Кипра, подобно деве Артемиде. Забыла Афродита о своих золотых украшениях, о своей красоте. Под палящими лучами и в непогоду охотилась она на зайцев, пугливых оленей и серн, избегая охоты на грозных львов и кабанов. И Адониса просила она не охотиться на львов, медведей и кабанов, чтобы не случилось с ним несчастья. Редко покидала богиня царского сына, а покидая, каждый раз молила помнить ее просьбу.

Однажды собаки Адониса во время охоты напали на след громадного кабана. Они подняли зверя и с яростным лаем погнали его. Адонис радовался такой богатой добыче, он не предчувствовал, что это его последняя охота. Все ближе лай собак, вот уже мелькнул громадный кабан среди кустов, Адонис уже готовится пронзить разъяренного зверя копьем, как вдруг кинулся на него кабан и своими громадными клыками смертельно ранил любимца Афродиты. Умер Адонис от страшной раны. Афродита узнала о смерти Адониса и, полная невыразимого горя, пошла в горы Кипра искать тело любимого юноши. По крутым горным стремнинам среди мрачных ущелий, по краям глубоких пропастей шла Афродита. Острые камни и шипы терновника изранили нежные ноги богини. Капли ее крови падали на землю, оставляя след всюду, где проходила богиня. Наконец, нашла Афродита тело Адониса. Горько плакала она над рано погибшим прекрасным юношей. Чтобы навсегда сохранить память о нем, велела богиня вырасти из крови Адониса нежному анемону. А там, где падали из израненных ног богини капли крови, всюду выросли розы, алые, как кровь Афродиты. Сжалился Зевс-громовержец над горем богини любви. Велел он брату своему Аиду и жене его Персефоне отпускать каждый год Адониса на землю из печально царства теней умерших. С тех пор полгода остается Адонис в царстве Аида, а полгода живет на земле с богиней Афродитой. Вся природа ликует, когда возвращается на землю к ярким лучам солнца юный, прекрасный любимец Афродиты Адонис.

- Время разрушает, но оно и поэтизирует,- немного помолчав, сказала богиня Г ера,- но сколько я себя помню, только один раз был нарушен заведенный в мире порядок. Ни разу не возвращался из царства теней ни один смертный, и только один раз не въезжал бог солнца на небо, чтобы светить людям. Не знаю, как случилось так, что Афродите был вновь пожалован ее возлюбленный, не знаю, впрочем, что меня конечно не касается,- видимо, Зевс научился манерам у самого Гелиоса. Ты слышала эту историю.

Не совсем,- отозвалась богиня Афина,- расскажи, пожалуй,- ведь у нас еще есть немного времени до восхода солнца?

Гера улыбнулась.

Это случилось так. У Солнца-Гелиоса и Климены, дочери морской богини Фетиды, был сын Фаэтон. Однажды Эпаф, сын Зевса, насмехаясь над Фаэтоном сказал:

Не верю я, что ты - сын лучезарного Гелиоса. Мать твоя говорит неправду. Ты - сын простого смертного. Разгневался Фаэтон, краска стыда залила его лицо. Он побежал к матери, бросился к ней на грудь и со слезами жаловался на оскорбление. Но мать его, простерт» руки к лучезарному солнцу, воскликнула:

О сын! Клянусь тебе Гелиосом, который нас видит и слышит, которого и ты сам сейчас видишь, что он - твой отец! Пусть лишит он меня своего света, если я говорю неправду! Пойди сам к нему, дворец его недалеко от нас. Он повторит мои слова.

Фаэтон тотчас отправился к Гелиосу. Быстро достиг он дворца Гелиоса, сиявшего золотом, серебром и драгоценными камнями. Дворец искрился всеми цветами радуги, так дивно украсил его бог Гефест. Фаэтон вошел во дворец и увидал там Гелиоса, сидящего в пурпурной одежде на троне. Но Фаэтон не мог приблизиться к лучезарному богу, его глаза - глаза смертного - не выносили сияния исходящего от венца Гелиоса. Бог солнца увидал Фаэтона и спросил его:

Что привело тебя ко мне во дворец, сын мой?

О свет всего мира, о, отец Гелиос! Только смею ли я называть тебя отцом? - воскликнул Фаэтон.- Дай мне доказательство того, что ты - мой отец. Уничтожь, молю тебя, мое сомнение!

Гелиос снял лучезарный венец, подозвал к себе Фаэтона, обнял его и сказал:

Да, ты - мой сын, правду сказала тебе мать твоя, Климена. А чтобы ты не сомневался более, проси у меня, что хочешь, и, клянусь водами священной реки Стикса, я исполню твою просьбу.

Едва сказал это Гелиос, как Фаэтон стал просить позволить ему поехать по небу вместо Гелиоса в его золотой колеснице. В ужас пришел лучезарный бог.

Безумный, что ты просишь!-воскликнул Гелиос.- О, если бы мог я нарушить мою клятву! Ты просишь невозможное, Фаэтон. Это тебе не по силам. Ты же смертный, а разве это дело смертного? Даже бессмертные боги не в силах устоять на моей колеснице. Сам великий Зевс-громовержец не может править ею, а кто же могущественнее его! Подумай только: вначале дорога так крута, что даже мои крылатые кони едва взбираются по ней. Посередине она идет так высоко над землей, что даже мной овладевает страх, когда я смотрю вниз на расстилающиеся подо мной моря и земли. В конце же дорога так стремительно опускается к священным берегам океана, что без моего опытного управления колесница стремглав полетит вниз и разобьется. Ты думаешь, может быть, встретить в пути много прекрасного. Нет, среди опасностей, ужасов и диких зверей идет путь. Узок он: если же ты уклонишься в сторону, то ждут тебя там рога грозного тельца, грозит тебе лук кентавра, чудовищные скорпион и рак. Много ужасов на пути по небу. Поверь, не хочу я быть причиной твоей гибели. О, если бы ты мог взглядом своим проникнуть мне в сердце и увидать, как я боюсь за тебя! Посмотри вокруг себя, взгляни на мир, как много в нем прекрасного! Проси все, что хочешь, я ни в чем не откажу тебе, только не проси этого! Ведь ты просишь не награду, а страшное наказание.

Но Фаэтон ничего не хотел слушать: обвив руками шею Гелиоса, он просил исполнить его просьбу.

Хорошо, я исполню твою просьбу, потому что я поклялся водами Стикса. Ты получишь, что просишь, но я думал, что ты разумнее,- печально ответил Гелиос. Он повел Фаэтона туда, где стояла колесница. Залюбовался ею Фаэтон: она была вся золотая и сверкала разноцветными каменьями. Привели крылатых коней Гелиоса, накормленных амброзией и нектаром. Запрягли коней в колесницу. Розоперстая Эос открыла врата солнцу. Гелиос натер лицо Фаэтону священной мазью, чтобы не опалило его пламя солнечных лучей, и возложил ему на голову сверкающий венец. Со вздохом печали дает Гелиос последние наставления Фаэтону:

Сын мой, помни мои последние наставления, исполни их, если сможешь. Не гони лошадей, держи как можно тверже вожжи. Сами побегут мои кони. Трудно удерживать их. Дорогу же ты ясно увидишь по колее, она идет через все небо. Не поднимайся слишком высоко, чтобы не сжечь небо, но и низко не опускайся, не то ты спалишь всю землю. Не уклоняйся ни вправо, ни влево. Путь твой как раз посередине между змеей и жертвенником. Все остальное я поручаю судьбе, на нее одну я надеюсь. Но пора, ночь уже покинула небо и взошла розоперстая Эос. Бери крепче вожжи. Но может быть, ты изменишь еще свое решение - ведь оно грозит тебе гибелью. О, дай мне самому светить земле! Не губи себя!

Но Фаэтон быстро вскочил на колесницу и схватил вожжи. Он радуется, ликует, благодарит отца своего Гелиоса и торопится в путь. Кони бьют копытами, пламя пышет у них из ноздрей, легко подхватывают они колесницу и сквозь туман быстро несутся вперед по крутой дороге на небо. Непривычно легка для коней колесница. Вот кони мчатся уже по небу, они оставляют обычный путь Гелиоса и несутся без дороги. А Фаэтон не знает, где же дорога, не в силах он править конями. Взглянул он с вершин неба на землю и побледнел от страха - так далеко под ним была она. Колени его задрожали, тьма заволокла его очи. Он уже жалеет, что упросил отца дать ему править колесницей. Что ему делать? Уже много проехал он, но впереди еще длинный путь. Не может справиться с конями Фаэтон, он не знает их имен, а сдержать их вожжами нет у него силы. Кругом себя он видит страшных небесных зверей и пугается еще больше.

Есть место на небе, где раскинулся чудовищный грозный скорпион,- туда несут Фаэтона кони. Увидал несчастный юноша скорпиона, грозящего ему смертоносным жалом и, обезумев от страха, выпустил вожжи. Еще быстрее понеслись кони, почуяв свободу. То взвиваются они к звездам, то, опустившись несутся над самой землей. Сестра Гелиоса богиня луны Селена, с изумлением глядит, как мчатся кони его брата без дороги, никем не управляемые. Пламя от близко опустившейся колесницы охватывает землю. Гибнут города, гибнут целые племена. Горят горы, покрытые лесом: двуглавый Парнас, горы Кавказа, Пеллион, Осса. Дым захватывает все кругом: не видит Фаэтон в густом дыму, где он едет. Вода в реках и ручьях закипает. Нимфы плачут и прячутся в ужасе в глубоких гротах. Кипят Ефрат, Алфей и другие реки. От жара трескается земля, и луч солнца проникает в мрачное царство Аида. Моря начинают пересыхать, и страждут от зноя морские божества. Тогда поднялась богиня Гея-Земля и громко воскликнула:

- О величайший из богов, Зевс-громовержец! Неужели должна я погибнуть, неужели погибнуть должно царство твоего брата Посейдона, неужели погибнуть должно все живое? Смотри! Атлант едва выдерживает тяжесть неба. Ведь небо и дворцы богов могут рухнуть.

Неужели все вернется в первобытный Хаос? О спаси от огня то, что еще осталось!

Зевс услышал мольбу богини Г ей, грозно взмахнул он десницей, бросил свою сверкающую молнию и ее огнем потушил огонь. Зевс молнией разбил колесницу. Кони Гелиоса разбежались в разные стороны. По всему небу разбросаны осколки колесницы и упряжь коней Гелиоса.

А Фаэтон, с горящими на голове кудрями, пронесся по воздуху, подобно падающей звезде, и упал в волны реки Эридана, вдали от своей родины. Там гесерийские нимфы подняли его тело и предали земле.

В глубокой скорби отец Фаэтона, Гелиос, закрыл свой лик и целый день не появлялся на голубом небе. Только огонь пожара освещал землю.

Долго несчастная мать Фаэтона Климена искала тело своего погибшего сына. Наконец, нашла она на берегах Эридана не тело сына, а его гробницу. Горько плакала неутешная мать над гробницей сына, с ней оплакивали погибшего брата и дочери Климены - гемкиды. Скорбь их была безгранична. Плачущих гемкид бог Гелиос превратил в тополя.

Смотри, уже светает,- сказала богиня Афина,- я вижу большой продолговатый холм, на котором возвышается храм боги Афродиты.

Нужно поспешить,- ответила Гера.

Большой продолговатый холм, возвышающийся над морем с венчающим его храмом, посвященным богине Афродите, был тем местом, где каждый год перед восходом солнца собирались певцы и музыканты, двигались всадники на конях, шли государственные мужи, шли воины в доспехах и молодые атлеты. Сюда же, на холм, шли девушки и юноши, жрецы и жрицы, вели жертвенных животных, празднество обычно заканчивалось всеобщим пиром. Какие же картины развертывались перед глазами идущих?

Процессия поднималась по каменистой тропе к главно-' му западному входу. Весь комплекс дворца-кабириета был органически связан с окружающим ландшафтом. Он был необычайно изящен здесь, в сочетании с бескрайним простором моря и голубыми силуэтами снежных гор. Храм богини Афродиты был святилищем, и укреплением, здесь же помещались библиотека и картинная галерея.

По сторонам шестиколонного портика располагались два боковых крыла; одно более массивное с глухими сте-

нами, другое - в виде выступающего вперед высокого постамента, увенчанного маленьким изящным храмиком. Пройдя через повышающиеся уступами ступени, процессия оказывалась на большой площади. Здесь высилась восьмиметровая бронзовая статуя Афродиты - богини любви. Она была центром всего ансамбля. Блеск ее, отражавший солнечные лучи, виднелся издалека с моря и был первым приветственным сигналом кораблям, приближавшимся к порту. В глубине справа входящие видели самое большое главное сооружение дворца - лабиринт. Свод из светлого мрамора, в оперении сорока шести колонн, гармоничный по своим пропорциям, он кажется воплощением чистоты и строгости. Сразу же он воспринимался не фасадно, а как объемное пластическое целое: видны были две его стороны, короткая, увенчанная фронтоном со скульптурами, изображающими любовную историю Афродиты и Адониса, и длинная, уходящая наискось, увлекающая зрителей дальше, к восточному входу в храм, где находился главный алтарь Афродиты. Процессия двигалась вдоль длинной стены и сквозь колоннаду видела такую же процессию на рельефе внутреннего фриза целлы: там также скакали всадники, шли девушки, несущие дары. Этот фриз, как фронтоны и статуи, как и все скульптурное убранство комплекса, исполнялся по замыслу и под руководством Афродиты.

Приближаясь к главному святилищу, шествие проходило другой храм, стоящий ближе к северному склону холма. Он строился позже, но в полном согласии с общим замыслом и планировкой. По контрасту с простым и строгим первым храмом он казался почти причудливым. Каждый из четырех его фасадов оформлен по разному. На западном фасаде шесть тонких, стройных конических полуколонн стоят на высоком цоколе. Северный портик выдается далеко вперед, так что виден в профиль одновременно с западным; его колонны стоят прямо на земле. Длинная южная стена Храма гладкая, сложенная из мраморных квадратов, служит фоном для маленького, сдвинутого к западу, портика кариатид, где роль колонн выполняют женские фигуры. И, наконец, восточный фасад - портик обычного типа, с колоннами на трехступенчатом постаменте.

Таким образом, различные типы построек объединялись здесь во Дворце, очень свободно, сливаясь в своеобразное целое. По мере обхода участники шествия видели то четкие очертания колонн на фоне неба, то колонны как бы уходили в стену, то превращались в статуи женщин, то на месте сквозных колоннад возникала спокойная гладь стены, которая вела опять к новой, ритмически расчлененной колоннами композиции восточного входа. Апофеозом шествия было вступленье в главный алтарь Афродиты. Над восточным входом в храм, где помещался алтарь, скульптурная группа фронтона изображала историю рождения Афродиты.

Эта сцена трактовалась, как космическое событие. Его созерцают божества солнца и ночи и богини судьбы - Мойры. Прекрасна группа мойр! Все фигуры как круглые статуи, а не рельефы, хотя располагались они на плоском фоне фронтона. Открывалась дверь восточного входа, и солнечный свет, проникнув в полумрак храма, озарял большую статую богини Афродиты из слоновой кости и золота. Кроме того, Дворец был населен еще множеством скульптур, уподобляясь мраморному Олимпу. На метопах развертывались любовные и героические сцены. На балюстраде храма - рельефы другого характера: здесь девушки-жрицы богини любви, ликуя, приносят ей жертвоприношения. Движения их гибких фигур вольные и грациозные, складки полупрозрачных покрывал свободно струятся, следуя ритму движущегося тела, сквозь покровы мягко обрисовываются округлости плеч, бедер, груди, коленей. Теперь присмотримся ближе к самому зданию храма. Он как бы геометричен, а вместе с тем производит впечатление одушевленного организма.

- Откуда это ощущение живой телесности здания? - спросила ошеломленная богиня Гера.

Оказывается геометрическая правильность Дворца на каждом шагу сопровождается легкими отклонениями от правильности. Например, колонны по углам поставлены теснее, чем в середине, и, вообще, промежутки между ними не равны. Благодаря этому «шествие» колонн вокруг целлы напоминает шествие людей. Ведь как бы ни была размеренна процессия, расстояния между идущими всегда колеблются. Глубокие каннелюры стволов колонн напоминают о складках ниспадающей одежды. Примечательна форма стволов: кверху они сужаются, но сужение нарастает неравномерно, они имеют легкое утолщение посредине, то есть как бы напрягаются, неся антаблемент и кровлю, подобно тому, как напрягаются бицепсы у человека, держащего тяжесть на вытянутых кверху руках. Это ощущение мускульного напряжения есть и в других колоннах - их очертания не прямолинейные, а слегка выгнуты, они имеют вид упругих подушек, которые под давлением груза раздаются в стороны, пружиня. Горизонтальные линии храма тоже не столь горизонтальны, они имеют некоторую кривизну, волнообразно приподнимаясь к центру и понижаясь по сторонам. Вот такого рода отступления от правильной геометричности и уподобляли здание живущему организму. И здесь, как и во всем том, что окружало богиню Афродиту, было соединение тонкого расчета и чувственного жизнеподобия.

Живой ритм и единство в многообразии царят в скульптурных композициях. Многообразие обеспечивается неистощимой множественностью пластичных мотивов движения. На одной из частей фриза изображена процессия всадников. И люди так принадлежали к немногим обобщенным типам молодого атлета, и кони, в общем, похожи один на другого. Однако ни одна группа, ни одно движение не повторяются. В каждой группе положение ног скачущих коней иное, посадка всадников, их жесты - тоже. Каждый раз дается новый вариант главного пластичного мотива, а какое разнообразие и какая музыкальность в сближениях, разъединениях, касаниях движущихся фигур! Когда фигуры образуют замкнутую группу с акцентированным центром, они подчиняются сложному перекрестному ритму. Это значит, что позы фигур, расположенных по обе стороны от центра, ритмически соответствуют друг другу, но соответствия не буквальны и не совпадают с одинаковым положением фигур по отношению к центру.

Это можно проследить не только на фронтонных композициях. Обратимся к рисунку на вазе «Орфей, играющий на лире». Ведь сам Орфей ни единого раза не пропустил торжественного дня всеобщего шествия и восхождения на холм для поклонения златокудрой Афродите. И своими чудными песнями заслужил почет и уважение богини любви, саморучно запечатлевшей на вазе один из восхитительных моментов его игры. В этой композиции четверо воинов слушают музыку Орфея. Склоненная фигура справа от Орфея ритмически соответствует не той, которая находится на аналогичном месте слева, а крайней слева: здесь мы видим юношу, склонившегося к плечу соседа. В свою очередь, выпрямленный стан этого последнего перекликается с позой воина, стоящего с правого края. Возникает перекрестное чередование поз, тонкий ритм, не нарушающий естественности этой поэтической сцены. И такие же ненавязчивые, завуалированные ритмические созвучия находим в чередовании поворотов в профиль и в фас, в положении рук, в отношениях вертикалей и горизонталей. Можно долго вслушиваться в музыку линий этого рисунка, будут становиться ясными все новые и новые ассонансы, на которых он построен. Они не настолько замаскированы, чтобы их явно не заметили, но и не настолько явны, чтобы нарушить впечатление непринужденности группы. Как и во всем Дворце- Лабиринте, здесь тонкая и точная мера построенности и естественности.

Эту меру златокудрая Афродита постигла с рождения. В человеческом теле, в его движениях она чувствовала ритм и закономерность пропорций, и равновесие, возникающее в бесчисленных вариациях, свободно, без насилия над природой. Для нее человек был олицетворением всего сущего, прообразом всего созданного и создаваемого. Человеческий облик, возведенный к прекрасной норме, был почти единственной темой всего, что окружало ее. Язык тела был языком души.

Когда же шествие, тянущееся с подножья холма, исчезло, растворилось в лучах восходящего солнца, обе богини, Гера и Афина, пришли к Афродите. Она сидела на богатом золотом троне и золотым гребнем расчесывала свои пышные кудри. Увидев вошедших богинь, Афродита встала, пошла к ним навстречу и ласково приветствовала их. Усадив богинь на золотые скамьи, выкованные Гефестом, спросила их богиня любви о причине прихода. Богини рассказали ей, как хотят помочь герою Ясону, и просили Афродиту велеть Эросу пронзить сердце Медеи. Согласилась Афродита.

Чем мы можем отблагодарить тебя, прекраснейшая из богинь? - спросила Афина.

Златокудрая Афродита нежно улыбнулась и сказала:

Дерево-терпение - вот что нужно для моей молитвы. Цветок-благодарность - вот в чем нуждается моя душа.

И с трепетом первого утреннего луча восходящего солнца, простившись с Герой и Афиной, пошла искать своего шаловливого сына.

Эрос в это время играл с Ганимедом в кости. Обыграл хитрый Эрос простодушного Ганимеда и громко смеялся над ним. Но потом вдруг серьезно произнес:

Ганимед, послушай меня, тебе необходим опытный наставник.

Для обучения игре в кости? - спросил наивный юноша.

Нет, не только для этого,- сказал Эрос,- всем необходим учитель. В природе все можно познать, но не каждый настолько умен, чтобы постичь ее как следует. Например, почему ты делаешь вывод, что после смерти у человека ничего нет, кроме пустоты? Ведь природа не пуста, да и человеческая природа тоже, она разнообразна. Твое познание несовершенно, а знаешь почему? Ты сам из рода смертных. Природа не пуста, мы сидим здесь, окруженные разнообразием: разные цветы, разные листья, разные растения. Если ты говоришь, Ганимед, что она пуста, тогда, значит, ты несовершенен.

Наверное, я еще не понимаю всего этого,- смущенно отвечал Ганимед.

Это твое невежество, и ты не должен утверждать, что она пуста,- наступал пылкий Эрос.

Да, но я считаю... что мое...

Ты считаешь, а я нет!

Вот-вот готов был вспыхнуть Эрос, но в этот момент подошла к нему Афродита. Она обняла Эроса и сказала ему:

Послушай, шалун. Я хочу поручить тебе одно дело. Возьми скорее твой лук и стрелы и лети на землю. Там, в Колхиде, пронзи стрелой сердце дочери царя Зета, Медеи, пусть полюбит она героя Ясона. Если ты исполнишь это, я подарю тебе игрушку, которую некогда сделала Адрастея для юного Зевса. Только лети сейчас же, это нужно сделать скорее. Эрос попросил мать дать ему сейчас же игрушку, но мать, зная хитрого мальчика, не согласилась дать ему игрушку, раньше чем он исполнит ее поручение. Убедившись, что ему ничего не получить от матери до тех пор, пока он не выполнит ее поручение, Эрос схватил свой лук и стрелы и быстро помчался в Колхиду, сверкая в лучах восходящего солнца своими золотыми крыльями.

Глава 20

ОРФЕЙ

Нынешнюю ночь провел Орфей в обществе жриц богини любви, Афродиты на высоком холме.

Орфей был очень искусен в игре на лире, и все жрицы богини Афродиты были захвачены этими звуками, которые привлекали не только их, но и всех живых существ, слышавших их. Одна из жриц сказала своим подругам:

Высочайшее совершенство глаз - видеть Орфея, когда он входит в храм, играя на своей лире.

Другая жрица сказала:

Моя дорогая подруга, мне и подумать нельзя о его волшебной лире - какие же добродетельные поступки я должна совершить, чтобы сейчас наслаждаться нектаром его уст.

Украшенные цветами и бусами, они, окруженные друзьями и подругами, пели нежными голосами, вторя Орфею.

Иногда девушки говорили между собой:

Дорогие подруги, наш Орфей поет хвалу богине Афродите, он прославляет ее, златокудрую, и, услышав звуки его лиры, павлины тут же сходят с ума. Когда все животные, деревья и растения на вершине холма, где возвышается храм Афродиты и в долине видят танцующих павлинов, все они стоят неподвижно и слушают звуки его лиры с большим вниманием. Такой благодати не бывает и не может быть нигде.

Другая жрица сказала:

Мои дорогие подруги, посмотрите на ланей! Хотя они и глупые животные, но, проснувшись, они приходят к Орфею. Их привлекают не только его чудесные одежды,- как только лани заслышат игру на лире, они в почтении склоняются перед ним, глядя на него с великой любовью.

Еще одна жрица сказала:

Мои дорогие подружки, Орфей так нарядно одет, что женщины совершают ради него разные церемонии. Даже супруги богов, заслышав звуки его волшебной лиры, очаровываются им. Они путешествуют в поднебесье, наслаждаясь обществом своих супругов, но, заслышав звуки волшебной лиры Орфея сразу же приходят в волнение. Волосы их распускаются, туго облегающие платья приходят в беспорядок.

А одна из девушек говорила своим подругам:

Дорогие подружки, коровы также очаровываются, заслышав звуки лиры Орфея. Им кажется, что это льется нектар, и они тут же навостряют свои длинные уши, чтобы поймать его. Что же до телят, то видно, как они зажали во рту соски своих матерей, но не могут сосать молоко. Они поражены любовью и преданностью, и слезы текут из их глаз.

Одна юная жрица сказала своей матери:

Моя дорогая матушка, птицы, которые глядят на Орфея, играющего на лире, сидят на ветках деревьев и слушают очень внимательно. По их виду кажется, что они забыли о том, что вокруг ночь и заняты только тем, что слушают волшебную музыку.

Другая девушка начала восхвалять особенное положение холма, на котором был расположен Дворец богини любви:

Как счастлив этот холм, наслаждаясь общением с волшебником Орфеем, из года в год ходящего по нему. К этому холму всегда прикасаются его ноги, и поэтому он дает самые разные плоды, корни и травы, которыми умащивает свое тело сама златокудрая Афродита.

Другая жрица говорила, что все вокруг кажется чудесным, когда Орфей поднимается на холм, играя на своей лире и завязывая тесную дружбу со всякими движущимися и неподвижными живыми существами.

Когда он играет,- говорила она,- движущиеся существа замирают и прекращают свои дела, а неподвижные, такие, как деревья и растения,- начинают дрожать от восторга.

Хотя и разные слухи доносились сюда, на холм, о причине прибытия Орфея, но у всех жриц богини любви была только одна цель - всегда быть поглощенными музыкой волшебника лиры.

Когда же все жрицы богини любви собрались перед Орфеем, он обратился к ним, приветствуя их, но вместе с тем и обескураживая своими запутанными речами. Орфей превосходил всех в красноречии. Он мог говорить на самые возвышенные, философские, политические темы - на какие угодно. Так он обращался к жрицам, которые были ему очень дороги. Он хотел очаровывать

их своими запутанными речами и начал говорить так:

О девушки, пришедшие сюда, на праздник богини Афродиты, велико ваше счастье, и вы очень дороги мне Я очень доволен, что вы пришли сюда, и надеюсь, что все будет благополучно на этой земле. Теперь приказывайте, что могу я сделать для вас? Какова цель вашего прихода сюда среди ночи? Садитесь, пожалуйста и объясните мне, что я могу сделать для вас.

Девушки пришли к Орфею, чтобы насладиться его обществом, танцевать с ним, обнимать и целовать его, и когда Орфей принял их любовь так холодно, полностью соблюдая правила приличия, они были удивлены. Но, справившись с минутным волнением, они решили завести с Орфеем разговор о музыке.

Скажи, Орфей,- обратилась к нему одна из юных жриц,- могут ли некоторые виды музыки вызывать в нас печаль и изменять наше духовное состояние?

Да,- ответил Орфей,- есть музыка поистине разрушительная по отношению к нашей внутренней сущности. Это не божественная музыка. Она пытается бросить нас в мир страстей. Музыка имеет страшную силу. Огнем мы можем обжечься, но мы можем использовать его для жертвенных благовоний и воскурений и делать из него много хорошего. То же с музыкой. Божественная музыка немедленно поднимает наше сознание, тогда как небожественная музыка понижает его и пытается разрушить наш искренний внутренний зов о лучшей, духовной жизни. Небожественная музыка снижает наше сознание. В течение немногих быстротечных моментов или часов мы получаем удовольствие, но затем это удовольствие погружает нас в низшее сознание, где велик соблазн. Из мира соблазна мы попадаем в мир- разочарование, а из него вступаем в мир-разрушение.

Другая жрица спросила:

Орфей, можем ли мы использовать волшебную музыку, как помощь в нашей духовной жизни, в нашем служении богине любви?

Орфей сказал:

Конечно, милые девушки, музыка и служение любви - это братья-близнецы. Мы не можем разделить их. Как мы можем разделить два пальца, два глаза? Они существуют бок о бок. Если один глаз видит плохо, мы чувствуем, что наше зрение несовершенно. Музыка и служение богине любви легко могут идти вместе; одно дополняет другое. Музыка помогает идти вместе; одно дополняет другое. Музыка помогает духовно ищущему идти вглубь, чтобы получить предельное удовлетворение от жизни, от истины, от действительности. Духовное служение богине любви помогает музыке предложить всему миру свои возможности и силу, которые являются светом души.

Орфей, что значит: наполненная душой музыка? - спросила одна из девушек, пристально наблюдавшая за Орфеем, не сводившая с него своих очарованных глаз.

Что понимаю я под наполненной душой музыкой,- говорил Орфей,- это свет, который хочет выразить себя божественным образом. Точно так же, как тьма хочет доказать свою власть на земле, так и свет хочет проявить свою реальность и божественность особым способом. Свет - душа всего. Свет - душа музыки, душа любви и душа всех искусств. Когда свет божественно проявляет себя в виде музыки, он - музыка души. Наполненная душой музыка - это музыка, которая немедленно поднимает наше сознание к высочайшему. Наполненная душой музыка вводит нас в мир устремленности. Из мира устремленности мы вступаем в мир реализации, где наше внутреннее существо наполняется светом и восторгом,- добавил он,- а еще - это одна из глубочайших тайн богини Афродиты: наполненнаядушой музыка - это музыка, которая стремится в конечном счете переделать наше сознание. Она дает нам почувствовать Гармонию, Целостность с самым отдаленным, с самым глубоким. Она дает нам почувствовать, что сама богиня Афродита - высший музыкант. Когда мы исполняем наполненную душой музыку, мы осознаем, что мы не музыканты, а всего лишь инструменты. Мы подобны вот этой лире, а тот, кто постоянно играет на нас,- златокудрая Афродита.

Когда мы слушаем наполненную душой музыку, или когда мы сами исполняем наполненную душой музыку, наше внутреннее существо немедленно поднимается вверх, выше, еще выше. Оно поднимается и входит в запредельное, которое постоянно пытается помочь нам, ведет нас, формирует нас. Когда мы слышим наполненную душой музыку или исполняем ее, мы ощущаем трепет во всем нашем существе. От кончиков пальцев ног до макушки мы чувствуем, что через нас протекает река, река светлой любви.

Вы, возможно, никогда не учились музыке, но если вы молитесь прекрасной богине любви с душой, то в вашей молитве, по ее милости, сила музыки будет расти.

А как же узнать,- удивились девушки,- является ли музыка духовной и музыкант волшебным?

Вам до этого нет дела,- оборвал их Орфей,- это касается лишь богини любви. Когда вы слушаете музыку, то, если она поднимает вас, вы будете знать, что это духовная музыка. И лучший способ стать одним целым с наполненной душой музыкой, одним целым с прекрасной Афродитой: иметь твердое убеждение, что когда вы дышите, слушая музыку, ее дыхание входит в вашу душу. А все покровы невежества приподняты и отброшены. Если вы сможете это себе вообразить, тогда вы станете одним целым с наполненной душой музыкой, одним целым с богиней любви.

Музыка - это мечта Афродиты. Не надо знать, как она выглядит и как действует. Само ее существование поддерживает в нас жизнь.

Орфей снова прикоснулся к своей волшебной лире и, улыбнувшись, сказал:

Мои дорогие подруги, вы должны знать, что сейчас глубокая ночь, и в лесу очень опасно. В это же время все свирепые силы - тигры, медведи, шакалы и волки, бродят по лесу. Поэтому мне кажется, вы очень рисковали, придя сюда глубокой ночью. Пожалуйста, без промедления возвращайтесь назад. Златокудрая Афродита уже давно приняла ваши дары.

Когда он увидел, что девушки улыбаются, он сказал:

Ваша красота восхищает меня. У всех у вас прекрасный тонкий стан. Все вы необычайно красивы. Неприлично молодым девушкам и юношам быть вместе глубокой ночью. Я думаю, что ваши матери, отцы, старшие братья или даже ваши сыновья, что уже говорить о ваших супругах, должны испытывать горячее желание найти вас. Пока вы здесь, они, должно быть, повсюду ищут вас и, наверное, очень беспокоятся. Так что не мешкайте. Пожалуйста, отправляйтесь назад и успокойте их.

Но девушки-жрицы прекрасной богини любви, были слегка встревожены и рассержены непрошенным советом Орфея и перенесли свое внимание на красоту леса, окружавшего холм. В тот момент весь лес освещался ярким светом луны. Воздух тихо плыл над распустившимися цветами, а зеленые листья на деревьях шевелились от ветра.

Орфей воспользовался тем, что они смотрели на лес, чтобы посоветовать им:

Мне кажется, вы пришли сюда ночью, чтобы посмотреть на прекрасный лес златокудрой богини, но теперь вы, должно быть, уже удовлетворены. Так что без промедления возвращайтесь к себе домой. Я понимаю, что все вы -целомудренные женщины, поэтому теперь, насладившись прекрасной сенью лесов Афродиты, возвращайтесь домой, прошу вас, и преданно служите своим мужьям. У некоторых из вас, должно быть, есть дети, хотя вы так юны. Вы, наверное, оставили ваших маленьких детей дома, и, должно быть, они плачут. Прошу, немедля возвращайтесь домой и накормите их молоком. Я понимаю тоже, что вы испытываете большую любовь ко мне, и что из-за этой любви вы пришли сюда, заслышав, как я играю на лире. Ваше чувство любви и привязанности ко мне очень понятно, но теперь возвращайтесь по домам. Еще я должен вам объяснить, что для целомудренной женщины честно служить своему мужу - наилучшее правило. Женщина должна быть не только целомудренной и верной своему мужу, но должна любить его друзей, быть послушной его отцу и матери, и быть нежной с его младшими братьями. И, что самое важное, женщина должна заботиться о своих детях.

Так Орфей объяснил, в чем состоит долг женщины.

- Если вы думаете что очень привязаны ко мне, и желаете общения со мной, я советую вам не пытаться лично насладиться мной. Лучше для вас отправиться домой и просто говорить и думать обо мне. Прошу вас, отправляйтесь домой!

Услышав от Орфея такие обескураживающие слова, жрицы богини Афродиты в великой печали тяжело задышали. Они склонили головы и смотрели в землю, а затем стали пальцами ног рисовать на земле какие-то извилистые линии. Они проливали горючие слезы, которые смыли с их лиц всю косметику. Влага их глаз капала на землю. Они ничего не могли сказать Орфею, и только молча стояли так. Своим молчанием они показывали, что их сердца тяжело ранены.

Орфей,- наконец, заговорили они,- ты очень жесток. Ты не должен говорить так. Мы всецело преданы только тебе. Мы пришли сюда ради тебя. Не отвергай нас! Наши мужья, друзья, члены семьи и дети дороги нам, но без тебя жить мы не можем! Пожалуйста, не отговаривай нас от столь долго лелеемого желания

иметь тебя супругом. Богиня любви позволяет это.

Дорогой Орфей,- говорили они,- как женщины, мы, безусловно, чувствуем удовлетворение, когда сердца наши заняты семейными делами, но они, наши сердца, уже украдены тобой. Мы уже не можем отдавать их нашим семейным заботам. Кроме того, ты все время просишь нас вернуться домой, и это очень правильный совет, но, к несчастью, мы прикованы к этому месту. Не в наших силах отойти от тебя. Что нам делать? Вместо того, чтобы посвящать свои сердца семейным делам, как подобает женщинам, мы испытываем теперь другой вид вожделения, постоянно горящего в наших сердцах. Теперь мы просим тебя, дорогой Орфей, потуши этот огонь своей прекрасной улыбкой, звуками твоего голоса. Если ты не согласишься оказать нам эту милость, мы непременно сгорим в огне разлуки.

Услышав страстные мольбы жриц богини Афродиты, Орфей улыбнулся и стал обнимать и целовать их, как они того желали. Когда Орфей, улыбаясь, смотрел в лица девушек, красота их возрастала в сотни раз. Когда он наслаждался ими, стоя среди них, он казался в точности как полная луна, окруженная миллионами сияющих звезд. Затем он стал прогуливаться по лесу Афродиты, иногда напевая сам, иногда - вместе с девушками. Иногда он клал свою руку на голову или грудь девушки, или обвивал рукой ее стан. Так они наслаждались, обмениваясь шутками и глядя друг на друга. Когда Орфей прикасался к телам девушек, их страстное желание обнимать его только становилось сильней.

Рано поутру жрицы богини Афродиты отправились на берег моря, чтобы совершить омовение. Они собрались вместе, громко пели и смеялись. Орфей принял желание девушек иметь его своим супругом. Он собрал все их одежды, взобрался на близстоящее дерево и, улыбаясь, обратился к ним:

Мои милые девы,- сказал он,- подходите ко мне одна за другой, просите ваши одежды и тогда забирайте их. Я не шучу с вами. Я говорю чистую правду. Мне не хочется шутить с вами, ибо вы целую ночь поклонялись богине любви. Только прошу вас, не подходите ко мне все сразу. Подходите по одной. Я хочу увидеть каждую из вас во всей красе, ибо у всех у вас тонкий стан. Я прошу вас подходить по одной. Исполните же теперь мою просьбу.

Когда девушки, стоявшие в воде, услыхали шутливые слова Орфея, они стали глядеть друг на друга и улыбаться. Они были все до единой влюблены в Орфея. Одна за другой они выходили из воды, но поскольку были совершенно обнажены, они пытались прикрыть свою наготу левой рукой. В такой позе стояли они, все дрожа. Они были сейчас ранним утром, так просты и чисты, что Орфей пришел в восхищение. Все незамужние жрицы, молившие в эту ночь Афродиту дать им Орфея в супруги, нашли удовлетворение. Довольный ими Орфей сложил их одежды себе на плечо и стал говорить такие слова:

Мои милые девушки, вы совершили ужасное кощунство, купаясь нагими в море. По этой причине бог Посейдон рассердился на вас. Поэтому прошу вас, поднесите ко лбу руки и склонитесь перед Посейдоном, чтобы он простил вас за это оскорбление.

Все юные жрицы были простодушны, и что бы Орфей ни сказал, они принимали за истину. Чтобы избежать гнева Посейдона, а также чтобы достичь желанной цели своих обетов, они тут же повиновались. Так они стали самыми возвышенными возлюбленными Орфея.

Орфей был доволен ими, и поскольку все они хотели получить его в супруги, он сказал им:

Мои дорогие послушные девы, я знаю, что ваше желание обращено на меня, я знаю, почему вы поклоняетесь богине Афродите. И я полностью одобряю ваш поступок. Это желание исполнилось, потому что на следующий год мы встретимся и вы вкусите со мной снова супружеских наслаждений.

Укрывшись в тени деревьев, Орфей почувствовал себя очень счастливым. Возвращаясь к своим товарищам, оставшимся ночевать на борту «Арго», он обратился к златокудрой Афродите с такими словами:

Моя дорогая златокудрая богиня! Посмотри только на эти деревья, которым выпало такое счастье. Они отдали свою жизнь на благо других. Сами они испытывают разнообразные бедствия, посылаемые Зевсом, однако они стараются облегчить нашу усталость и дать нам укрытие. Они стремятся дать убежище другим, которые никогда не отказывают в милостыне тому, кто обращается к ним. Они никому не отказывают в убежище, эти деревья. Они - наилучший пример твоей благородной жизни.

Так пел Орфей, прикасаясь к листьям деревьев и их плодам, цветам и веткам, восхваляя славную богиню Афродиту, богиню любви и процветания:

Я в веках бесконечных в бесчисленных формах любил

Твой образ, единый на свете,

Я чувство к тебе проношу через тысячелетья.

А сердца влюбленного пыл

Гирлянды сплетал из моих словословий,

желаний и грез...

Ты в обликах разных моей украшалась любовью,

Которую я через тысячелетья пронес,

Когда я внимаю легендам, где душно от слез,

Где страсти, разлуки и встречи,

Когда я смотрю в глубину старины отошедшей

И вижу столетий безжизненный сон,-

Оттуда является мне, сквозь века проступая,

Улыбка твоя золотая,-

И словно звездою любви через бездну времен

Я светом твоим озарен.

Теперь нас обоих в простор без конца и без края

Уносит потоком любви,

Афродита, богиня моя золотая,

Которая в сердце предвечном и в нашей крови,

Куда-то с тобою вдвоем

Среди миллионов таких же влюбленных плывем.

Печаль - ликований предтеча

И горечь разлуки сменяет сладчайшая встреча...

Любовь беспредельна в богатстве своем.

Сегодня любви этой вечной бессчетные звенья -

В последнем своем завершенье

Слагаю к ногам твоим страсти таинственный клад.

Все счастья людей, все желанья, надежды, печали.

Влюбленность, которую смертные не утолят,

И все, что еще не сбылось, но о чем тосковали

Поэты, пророки в веках бесконечно давно

Сегодня в любви моей воплощено!

Глава 21  СОН У ЗЕТА

Рано утром проснулись аргонавты. На совете решили они, что Ясон должен идти с сыновьями Фрикса к царю Зету и просить его отдать руно аргонавтам, если же откажет гордый царь, то только тогда прибегнуть к силе. С посохом мира отправился Ясон во дворец к Эету. Густым облаком покрыла Ясона и его спутников богиня Гера, чтобы не оскорбили жители Колхиды героев. Когда герои подошли ко дворцу Зета, расступилось облако. Величествен был дворец Зета. Высоки были его стены с множеством башен, уходящих в небо. Широкие ворота, украшенные мрамором, вели во дворец. Ряды белых колонн сверкали на солнце, образуя портик. Все, что было во дворце царя Зета, все богатое убранство сделал ему Гефест в благодарность за то, что отец Зета, бог Солнца Гелиос, умчал изнемогавшего в битве с гигантами Гефеста с Флегрейских полей в своей золотой колеснице. Много чертогов окружало двор. В самом роскошном жил царь Зет с женой, в другом - его сын - Абсирт, за красоту прозвали колхидцы Абсирта Фаэтоном (сияющим). В остальных же чертогах жила дочь Зета Халкио- па, обреченная на раннее вдовство с тех пор, как от руки Зета пал предательски умерщвленный ее муж Фрике. С тех пор Халкиопа уже не выходила из своего затвора. Но в тот день царь Зет убедился, что и младшая дочь, Медея, ему непокорна. Она отвергла жениха, которого он ей приискал в Колхиде. А заставить ее он не мог: Зет боялся Медею. Любимица своей покойной матери, она еще девочкой была введена ею во все тайны ведовской науки: и луна по ее приказанию покидала свои небесные пути, и ветры усмиряли свою ярость, и покойники вставали из своих могил. Была Медея великой волшебницей, служительницей богини Гекаты.

Зевс с братьями так поделили мир, что ему достались небеса, Посейдону - море и Аиду-Плутону - подземное царство; землею же они постановили владеть сообща. Нерадостна была доля владыки царства теней и ни одна богиня не пожелала быть его царицей. Тогда он обратился к Зевсу и потребовал, чтобы он выдал за него свою дочь Кору. Не мог Зевс обидеть родного брата: он разрешил ему ее похитить. Любимым городом Деметры был Элевсин, по ту сторону Киферона, на побережьи Аттики, здесь она охотнее всего пребывала среди его благочестивого населения - пастухов, охотников, рыбаков; здесь ее дочь любила играть со своими подругами, местными нимфами. И вот, когда она собирала цветы на приморском лугу со своей подругой нимфой Гекатой. Мать-Земля по просьбе Аида произвела нарцисс неописуемой красоты. Сорвала его Кора, и мгновенно почва разверзлась широкой пещерой, и из пещеры на колеснице, запряженной черными конями, появился Аид. Вскрикнула Кора, и Деметра услышала ее крик: но Аид ее быстро схватил и повернул обратно своих коней. Геката бросилась защищать свою подругу, но Аид и ее увлек, чтобы она не могла рассказать про ее похищение, оставляя ее, однако, в преддверии своего мрачного царства. Прибежала Деметра на крик своей дочери, но было уже поздно; только покрывало ее она нашла на мураве цветистого луга. Грустно пошла она расспрашивать всех богов о постигшей ее участи, под конец даже поднялась в сияющий дворец всевидящего Солнца: но никто не мог или не пожелал ей что-либо сказать. Убитая горем, она вернулась в Элевсин. И в то время, когда она здесь горевала на том же лугу, который был свидетелем последних забав ее дочери, из пещеры к ней прибежала Геката. Ей удалось вырваться из подземного царства, но его ужасов она уже не могла позабыть: бледная, с широко открытыми глазами, она осталась богиней привидений и ночных страхов на земле.

Когда Ясон со своими спутниками вошел во двор у дворца Зета, из своих чертогов с сияющим лиловым цветком в руках вышла Медея. Она шла навестить Халкиопу. Вскрикнула Медея, увидав чужеземца. Вздрогнул Ясон, увидев в ее руках лиловый цветок. На крик вышла Халкиопа и увидала своих сыновей.

- Родные мои! Родные! - радовалась их возвращению Халкиопа.

Она обнимает, целует сыновей, с которыми не думала больше увидеться. На шум вышел и Зет. Он зовет к себе во дворец чужеземцев и велит слугам приготовить роскошный пир.

В то время, когда Ясон обменивался приветствиями с Зетом, опустился на своих золотых крыльях Эрос. Спрятавшись за колонной, натянул он тетиву лука и вынул золотую стрелу. Затем, невидимый для всех, Эрос встал за спиной Ясона и пустил стрелу прямо в сердце Медеи. Пронзила стрела ее сердце, и сразу почувствовала она любовь к Ясону. Ясон пошел со своими спутниками во дворец Зета. Там пригласил их царь Колхиды возлечь за пиршественный стол. Во время пира Аргос рассказал Зету о том, как потерпел он со своими братьями кораблекрушение, и как спасли их аргонавты.

Зет молчал, и только стук разносимых блюд да плеск вина в кубке царя прерывал эту жуткую тишину.

Молнией сверкали черные глаза Медеи. Сначала она подумала, что сын Тучи воскрес из мертвых, затем она по жезлу со змейками приняла Ясона за Гермеса, про которого тот ей при жизни рассказывал. Но внимание юноши было направлено сейчас исключительно на царя.

У нас в Колхиде всегда было принято падать ниц перед царем,- наконец, неласково заговорил Зет,- но вам, строптивым эллинам, это невмоготу, я знаю. Итак, чего же тебе надо от варвара, Ясон?

Ясон скромно и учтиво изложил поручение Пелия, не забыв указать на эллинское происхождение золотого руна, и затем, видя, что, несмотря на это, гневная жила наливается над седыми бровями царя, прибавил:

Мы, аргонавты, не разбойники, не нищие, мы не желаем ни ограбить тебя, ни просить у тебя милостыни. Руно мы согласны выслужить, нас пятьдесят сильных и смелых юношей, если тебя беспокоят соседи, или тебе нужен другой подвиг - приказывай - мы исполним все.

Сердце тревожно забилось у царя при этих словах. «Пятьдесят юношей да еще эллинов да еще таких же, как и он сам! Нет, это сила!» Но он не выдал своей тревоги и ответил, стараясь придать своему голосу милостивый тон:

Мои соседи живут со мною в мире, а если мне нужен подвиг, то к моим услугам пять тысяч молодых колхидян. Ваша помощь мне не нужна. То руно я мог бы тебе подарить и так, из уважения к твоей славной родине, но, чтобы тебе не было обидно, я поставлю тебе одно маленькое условие. Есть в моих стойлах пара быков. Запряги их в плуг и вспаши ими полосу нови, которую я тебе завтра укажу. Это - работа одного дня, а послезавтра можешь пойти за руном.

Ясон не ожидал такой милости: смущенный, он принялся благодарить царя; если бы он хоть краем глаза взглянул на Медею - он заметил бы, что та побледнела от страха. Но сейчас он видел только своего собеседника.

Ты нас еще не знаешь,- ответил тот двусмысленно, с притворным добродушием.- А теперь назови-ка мне своих товарищей и отведаем по-настоящему хлеба- соли.

Медея сама налила вина в кубок Ясону; кувшин дрожал в ее руках. Царь расспрашивал о его приключениях, он прямодушно рассказывал ему все, не замечая, что с каждым рассказанным подвигом он становится ему ненавистнее. Наконец, настала ночь, и все разошлись. Товарищи Ясона ушли к своему кораблю, но ему самому была приготовлена комната в гостином доме вне дворцовой ограды.

Наступила ночь. Погрузилась в сон столица Зета.

На корабле друзья Ясона обсуждали недавние события. Им было ясно, что Ясон не откажется от предложения Зета. Но нет ли здесь какой-нибудь ловушки? Каким богам приносить жертвы? У кого спрашивать совета?

Нет ли здесь какого-нибудь оракула? - спросил Орфей.- Лучше всего - владычица Гера. Ведь она покровительствует Ясону?

Геру здесь не почитают,- ответил Китисор.- В нашем положении может помочь среброногая Афродита.

Афродита, я думаю, уже помогла,- улыбнулся Орфей.

Что ты имеешь в виду? - спросил Китисор.

Насколько я понимаю, стрела Эроса уже не дала промаха. Пока Ясон вел словесный поединок с Зетом, я наблюдал за его дочерью, Медеей, не спускавшей с него глаз. Уверен, что она попала в сети Афродиты.

Это сулит нам всем большую пользу! - закричал Китисор.- Ведь Медея-служительница Гекеты, все об этом здесь говорят. Она знает пути небесных светил и умеет возвращать к жизни мертвых.

Что ты предлагаешь? -спросил Теламон.

Принести жертву Афродите, и, если богиня ее примет, нам всем идти во дворец, или нет, лучше мне одному идти, а вам оставаться на местах. Я сам поговорю с Медеей.

И пока аргонавты спокойно спали, совершив все приготовления для завтрашнего жертвоприношения богине любви Афродите, не было покоя в чертогах Медеи. Снились ей сны один тревожнее другого. То снится ей, что Ясон борется с быками, а наградой за победу герою должна служить сама Медея. То снится ей, что она сама вступает в борьбу с дышащими пламенем быками и легко побеждает их. То видит, как отказывают родители отдать ее в жены Ясону: ведь не он победил быков. Разгорается спор между Ясоном и Зетом, сама Медея должна решить этот спор, когда же решила она спор в пользу Ясона, приснилось Медее, что изгнана она и пережидает дождь под широкими воротами. Кроме нее, не было никого. Только на толстом круглом столбе сидел сверчок. Вдруг откуда-то собралось несчетное множество ворон. Они описали круг над Медеей и принялись что-то клевать. Прошло несколько минут. Медея, съежившись, как кошка, и затаив дыхание, заглянула в окно огромного дворца. Вдруг она заметила широкую лестницу, ведущую во дворец. Поднявшись на две-три ступеньки, она обнаружила, что там, во дворце, наверху, кто-то есть с зажженным светом, к тому же свет двигался то в одну сторону, то в другую. Это сразу бросилось Медее в глаза. Неслышно, как ящерица, почти ползком добралась она до верхней ступени. И затем, насколько возможно прижавшись всем телом к лестнице, вытянув шею, она заглянула внутрь. Во дворце, в беспорядке валялось множество трупов, но так как свет позволял видеть меньшее пространство, чем хотелось, то, сколько их, Медея не могла разобрать. Единственное, что хоть и смутно, но удавалось ей разглядеть, это - что были среди них трупы голые и трупы одетые. Трупы женщин и мужчин валялись вперемежку. Все они валялись на полу как попало, с раскрытыми ртами, с раскинутыми руками, словно глиняные куклы, так что можно было даже усомниться, были ли они когда-нибудь живыми людьми. Освещенные тусклым светом, падавшим на выступающие части тела - плечи или груди, отчего тени во впадинах казались еще черней, они молчали, как немые, вечным молчанием.

От трупного запаха Медея невольно зажала нос. Но в следующее мгновение она забыла о том, что нужно зажимать нос: то, что увидела Медея, почти совершенно лишило ее обоняния. Только в тот миг глаза ее различили фигурку, сидевшую на корточках среди трупов. Это была низенькая, тощая, седая старуха, похожая на обезьяну, в платье ярко-лилового цвета. Держа в правой руке зажженную кедровую лучину, она пристально вглядывалась в лица двух трупов. Судя по кудрявым волосам и маленьким тельцам, это были трупы двух детей. Медея, казалось, перестала даже дышать. Между тем старуха, воткнув лучину в щель между досками пола, протянула обе руки к головкам трупов, на которые она до сих пор смотрела, и, совсем как обезьяна, ищущая вшей у детенышей, принялась волосок за волоском выдергивать волосы. Они, по-видимому, легко поддавались ее усилиям. По мере того, как она вырывала один волос за другим, страх в сердце Медеи понемногу проходил. И в то же время в ней поднималась сильнейшая ненависть к старухе. В ней с каждой минутой усиливалось отвращение ко всякому злу вообще.

Она, разумеется, не понимала, почему старуха выдергивала волосы у трупов. И вот, напружинив ноги, Медея одним скачком бросилась с лестницы внутрь. И взявшись за рукоятку кинжала, большими шагами подошла к старухе.

Как только взгляд старухи упал на Медею, она тотчас вскочила:

Стой! Куда? - закричала Медея, заступая ей дорогу, когда старуха, спотыкаясь о трупы, растерянно кинулась, было, бежать. Медея толкнула ее обратно. Некоторое время они в полном молчании боролись среди трупов, вцепившись друг в друга. Но кто одолеет - было ясно с самого начала. В конце концов Медея скрутила старухе руки и повалила ее на пол. Руки ее были кости да кожа, точь в точь куриные лапки.

Что ты делала? Говори. Если не скажешь, пожалеешь.- И, оттолкнув старуху, Медея выхватила кинжал и поднесла его к ее глазам. Но старуха молчала. С трясущимися руками, задыхаясь, раскрыв глаза так, что они чуть не вылезали из орбит, она упорно, как немая, молчала...

Только тогда Медея осознала, что старуха полностью в ее власти. Это сознание как-то незаметно охладило пылавшую в ней злобу. Остались только обычные чувства покоя и удовлетворения. Глядя на старуху сверху вниз, она уже мягче сказала:

Скажи, что ты делала сейчас здесь?

Старуха еще шире раскрыла и без того широко раскрытые глаза с покрасневшими веками и уставилась в лицо Медеи. Уставилась острым взглядом хищной птицы. Потом, как будто жуя что-то, зашевелила сморщенными губами, из-за морщин, почти слившихся с носом. Было видно, как на ее тонкой шее двигается острый кадык. И из ее горла до ушей Медеи донесся прерывистый глухой голос, похожий на карканье вороны:

Рвала волосы... рвала волосы... Тем и живу... Я не думаю, что я делаю худо, нет! Ведь я без этого помру с голоду. И богиня Геката, меня, наверное бы, не осудила.

Вот значит как? - едва поборов страх и отвращение, проговорила Медея. И вдруг, в тот самый миг, она увидела, что у старухи - ее лицо. Сунув под мышку сорванное со старухи платье ярко-лилового цвета, она в мгновение ока сбежала по крутой лестнице в ночную тьму. А старуха, сначала лежавшая неподвижно, как мертвая, поднялась с трупов, голая, и поползла за ней следом, не то плача, не то ворча, нагнувшись так, что короткие седые волосы спутанными космами свешивались ей на лоб. Вокруг была только черная глубокая ночь.

Затем приснилось Медее, что она вместе с другими терпит лютые мучения в Озере крови, то всплывая наверх, то погружаясь в пучину. Повсюду, куда ни взглянь, царила кромешная тьма. Лишь изредка что-то смутно светилось во мраке. Это было царство Аида. Кругом тихо, как в могиле. Лишь шипя, слышались чьи-то глухие вздохи. Здесь были души, низверженные после многих мук в самые глубины, не находившие сил стонать и плакать. И Медея, захлебываясь кровью, лишь беззвучно корчилась, как сдыхающая лягушка. Но вдруг она подняла голову и начала вглядываться в темноту, нависшую над Озером крови. Из этой пустынной мглы, с далекого-далекого неба, прямо к ней, поблескивая тонким лучиком, плавно спускалась серебряная нить, словно опасаясь, как бы ее не приметили другие. Медее надо только уцепиться за эту нить и взбираться все выше и выше. Подбодренная этой надеждой, она крепко ухватилась за нить обеими руками и начала изо всех сил карабкаться вверх. Но как она ни старалась, нелегко это было. И ее одолела усталость. Висит Медея на полдороге, отдыхает, и вдруг поглядела вниз, в глубокую пропасть. Озеро крови, где она только что терпела лютые муки, скрылось в непроглядной тьме. Крепко цепляясь за нить, Медея с хохотом крикнула:

Спасена! Спасена!

Но тут же внезапно заметила, что другие тоже без числа и счета облепили паутинку и ползут вслед за ней все выше и выше. При этом зрелище Медея от испуга и удивления не могла вымолвить ни слова. Эта тоненькая нить и ее-то одну с трудом выдерживала, где же ей выдержать такое множество людей! Если нить лопнет, тогда и она сама, уже забравшаяся так высоко, полетит вверх тормашками вниз, в царство теней, в мрачный Аид. Прощай надежда на спасение! А пока Медея говорила это себе, тени из преисподней целыми роями выползали из самых темных глубин озера. Сотни, тысячи утопающих в Озере крови, растянувшись длинной цепочкой, торопливо лезли по сверкающей, как тонкий луч, нити. «Надо что-то скорей предпринять, или нить порвется, и я опять полечу в бездну»,- думала Медея. И она закричала во весь голос: - «Эй, вы! Это моя нить! Кто вам позволил взбираться по ней! Слезайте, слезайте вниз!»

Но что случилось в тот же миг! Нить, до той поры целая и невредимая, с треском лопнула, как раз там, где за нее цеплялась Медея. Не успела она и ахнуть, как вертясь волчком, со свистом разрезая ветер, полетела вверх тормашками все ниже и ниже, в самую глубь непроглядной тьмы. И только короткий обрывок нити продолжал висеть, поблескивая, как узкий луч, в беззвездном, безлунном небе преисподней.

Проснулась вся в слезах Медея, хочет бежать к Халкиопе, но стыдится идти к ней. Три раза уже бралась она за ручку двери, но каждый раз возвращалась назад. Упала на ложе Медея и зарыдала. Услыхала одна из рабынь Медеи ее рыдания и сказала об этом Халкиопе. Спешит Халкиопа к сестре и видит, что лежит, рыдая, Медея на своем ложе.

О, сестра моя,- говорит Халкиопа,- о чем плачешь ты? Уж не участи моих сыновей льешь ты слезы? Не узнала ли ты, что хочет погубить их наш отец?

Ни слова не промолвила Медея в ответ Халкиопе: ведь не о ее сыновьях плакала она. Наконец, Медея сказала:

Зловещие сны снились мне, сестра. Гибель грозит твоим сыновьям и чужестранцу, с которым они вернулись. О, если бы боги дали мне силы помочь им!

Содрогнулась Халкиопа от ужаса, услыхав слова Медеи; обняв ее, молит она о помощи. Знает Халкиопа, что может Медея помочь Ясону. И сказала Медея:

Слушай, сестра, я помогу чужестранцу. Пусть придет он на рассвете в храм Гекаты, я дам ему талисман, который поможет ему совершить подвиг. Только обещай хранить все в тайне, иначе погубит всех нас отец. Ушла Халкиопа. Медея осталась одна. Противоположные чувства боролись в ее груди. Она достала рукой ларец и вынула ракушку, наполненную коричневой мазью. Не отводя от нее взгляда, девушка вспоминала тот солнечный день, когда она, карабкаясь по отвесным скалам, увидела то, зачем шла, что искала: растение на высоком стебле, напоминавшее узкими листьями и цветами шафран, но имевшее не синеватый, а ярко-лиловый цветок. Такого растения не было нигде в мире, кроме той части Кавказа, над которой пролетает орел, терзавший печень Прометея. Этих цветов, выросших из запекшейся крови титана, алых и ярко-лиловых, страшились птицы и звери. И девушке также было страшно прикоснуться к нему. Закрыв глаза, она провела по стеблю ножом. И в это же мгновение что-то над ней задвигалось, послышался стон, многократно повторенный эхом. С величайшим трудом, боясь оступиться и повредить драгоценную добычу, Медея с трудом спустилась в долину и дождалась ночи, опасаясь, что кто-нибудь в городе или во дворце может увидеть ее с цветком. Месяц спустя, когда цветок высох, она растолкла его лепестки в ступе, и порошок смешала с целебным змеиным ядом. Потом она опробовала действие мази на себе. Намазала ею руку по локоть и сунула в пылающий очаг. Она не почувствовала жара. Мазь обладала удивительным свойством защищать от ожога. Но хватит ли этой ракушки на могучее тело Ясона?

Медея отложила ракушку в сторону и вдруг почувствовала, что на лбу проступает испарина. «Я проверяла действие мази в чистом пламени очага,- подумала она с ужасом.- Но Ясона обожжет пламя волшебных быков. Не погибнет ли он жалкой смертью на пашне Ареса? И его потеряю навсегда!» Медея снова бросилась на постель и призвала к себе послушный ей сон. Но сон противился ее воле. Она, умевшая одним взглядом усыплять других, не могла забыться сама. Тело сжигало огнем. Отчаяние сменилось ослепительной радостью, а радость - жгучим стыдом. Неудержимо хлынули слезы. «Что со мной?» - думала девушка, не находя себе места.- «Кто мне этот чужеземец, явившийся за сокровищем отца? Пусть он погибнет на ниве Ареса, если так распорядилась судьба. Нет! Нет! Пусть уезжает подальше от моих глаз. Но как мне без него жить! Не лучше ли принять яд и положить конец мучениям?

Она вскочила и, подбежав к ларцу с зельями, стала искать яд, дарующий мгновенную смерть. Но вдруг ее охватил страх. Затряслись руки, стеснилось дыхание. В памяти всплыли лица милых подруг, луг в весенних цветах, силуэт далеких гор. Она явственно увидела себя в погребальном саване, услышала притворные вопли плакальщиц у открытой могилы. Нет! Нет! Она рванулась к двери, приняв бледный свет Селены за рассвет. Служанки, не ведая тревог, мирно похрапывали в прихожей. Было еще темно, но стало светло в душе при одной мысли, что вскоре она будет ощущать дыхание чужеземца, видеть блеск его красоты.

Дед мой Гелиос! - воскликнула она, вздымая вверх руки.- Что ты не гонишь своих коней? По тебе соскучились деревья и травы, птицы, мотыльки, чей век так короток. Но более всех истосковалась я. Помнишь, как я на круче срывала волшебный цветок, и ты один поддерживал меня взглядом? Теперь в этом цветке, превращенном в мазь, спасение для того, кому имя Ясон. Ослепи его врагов, Гелиос! Повергни их к его ногам, как красота чужеземца повергла меня, заставив забыть девичий стыд, мать и отца, брата.

Не знала Медея, что богиня Гера в этот миг внушила ей неудержимую жажду жизни.

В этот миг в покоях Ясона послышался тихий стук, и женский голос тихо позвал: «Ясон!» Он проснулся, луна через открытые ставни заливала комнату своим призрачным светом. Стук повторился, и опять: «Ясон!»

«Странные порядки в этом доме!» - подумал он, но все же ответил:

Коли с добром, то войди.

Дверь тихо отворилась, и вошла старушка.

Царевна тебя зовет в рощу Гекаты, немедленно одевайся, я тебя сведу. Дело касается жизни твоей и твоей дружины.

Ясон повиновался. Роща Гекаты находилась на холме, что возвышался над городом. Под двумя огромными тополями стоял ее страшный кумир, перед ним алтарь, на котором еще тлели остатки жертвоприношения.

У бревенчатого строения, от древности наполовину ушедшего в землю, Медея остановила мулов и сошла на замощенную камнем площадку рядом с алтарем. Она направилась к Ясону, прекрасному, и такому же губительному, как возникший из океана Сириус. У Медеи замерло сердце, щеки зажглись горячим румянцем, колени охватила слабость. Когда Ясон приблизился, она не смогла ни раскрыть рта, чтобы ответить ему приветствием, ни протянуть руки. Ладони прилипли к бедрам. Наконец, она вымолвила:

Здравствуй гость, и не удивляйся: твоя крайняя опасность заставила меня выйти из пределов девичьей стыдливости. Что ты думаешь о поставленном тебе царем условии?

Я был поражен его милостью. Я боялся, что он или откажет мне, или, в лучшем случае, пошлет меня воевать с пятитысячной ратью.

-- Если бы он послал тебя воевать с пятитысячной ратью - это было бы милостью, в сравнении с тем, что он от тебя требует.

Помилуй, царевна! Впрячь быков в ярмо и вспахать поле? Да это у нас, спасибо Деметре, всякий крестьянин умеет!

Да? Даже если это - быки Солнца? Если копыта у них медные, и яркое пламя пышет из медных ноздрей?

Ясон опустил голову.

Будь что будет,- сказал он тихо.- Я взялся исполнить- дело - трусом быть не хочу.

Медея участливо посмотрела на него. Он был так прекрасен в своей скромной стойкой решимости.

Послушай, что я тебе скажу. Недалеко от нас, над песчаным морским берегом, нависла та скала Кавказа, к которой, по велению Зевса, Гефест приковал Прометея. Каждое утро исполинский орел прилетает пожирать печень титана: что он пожирает днем, дорастает ночью. Кровь струится из его раны, обагряет скалу и сохнет на ней, но иногда - очень редко - ветер пронесет каплю милю, она упадет в приморский песок. И тогда, Мать- Земля из этой капли крови своего внука выращивает дивную лозу. Поднимаясь на локоть от почвы, она расцветает ярко-лиловым или багряным цветком, а ее корень подобен свежеотрезанной, живой, содрогающейся плоти. В семи водах омывшись, семижды призвав Гекату, должен смельчак вырвать чудесное растение, выждав черную безлунную ночь. Ревет Земля, стонет титан - кому страшно, тот уже не вернется живым. А кто, не дрогнув, вырвет корень, и, высушив и истерши его, приготовит из него волшебную мазь, того она охраняет от любого огня.

Чудесна ваша страна,- грустно ответил Ясон - да что пользы. Не могу я ждать до новолуния, не добыть мне волшебного зелья!

Медея протянула ему руку.

Вот оно.

Ясон с восторгом посмотрел на свою спасительницу: добрая улыбка играла на ее строгих губах. Только теперь он заметил, как она была прекрасна.

Ты совершишь подвиг и добудешь руно,- продолжала она.- А теперь прощай: уже близок рассвет. С руном торопись на свой корабль, а доедешь домой - вспоминай иногда Медею. Медея - это я...

Она готовилась уйти, но Ясон бросился к ее ногам.

Нет, царевна, нет! Я уеду, но с тобою! Ты не можешь долее оставаться здесь, среди этих диких и злых людей, твое место отныне в Элладе. Там улыбки, там счастье, и, верь мне, только там люди умеют любить!

Ночной ветер шумел в ветвях тополей; листья звенели, и через их тихий звон пробивался чей-то, как будто детский голос: никогда! Никогда!

Ясон в одно мгновение вспомнил все сны, которые видел он в своей жизни и которые считал вещими или пророческими, но ярче всех вспомнил он вдруг свой сегодняшний сон. Снились ему синие волны, и зеленый берег. И багровое зарево на далекой горе. И прекрасная женщина сидит на зеленом берегу, сидит в траве, окруженная цветами. Но ярче цветов сияют две златокудрые детские головки, пылают две пары детских губок в той же траве, у ног прекрасной женщины. И кажется ему, что эти губки его зовут, ему хочется погладить эти головки, но кто-то отстраняет его руку, и губки жалостно шепчут: никогда, никогда.

Медея стояла как завороженная.

Я знаю, я обречена,- сказала она.- Мой отец не простит мне помощи, которую я оказала тебе.

Она еще некоторое время боролась сама с собой, вперяя свои взоры в догоравшие на алтаре остатки жертвоприношения - затем решительно схватила Ясона за руку и подошла с ним к священному пламени.

Именем этой страшной богини поклянись мне, что ты будешь иметь меня в Элладе законной женой и матерью твоих законных детей и не бросишь меня, что бы ни случилось.

Ясон поклялся.

Отныне мы - муж и жена: помни же клятву! Теперь краткая разлука, а затем соединение навсегда.

Глава 22  МЕДЕЯ ПОМОГАЕТ ЯСОНУ ПОХИТИТЬ ЗОЛОТОЕ РУНО

Когда Ясон на следующий день вошел в царскую палату, Зет его уже ждал.

Поздненько поднялся ты, витязь,- сказал он ему.- Надеюсь, никто не тревожил твоего сна. Пойдем, однако.

Он показал ему участок, который надлежало вспахать, и стоящий наготове плуг, а затем провел его к стойлам. Они были каменные, а огромные двери из чистой меди. Он передал Ясону ключ.

Все, что надо, найдешь сам, мне некогда. Итак, до вечера? - прибавил он с недоброй улыбкой и ушел.

Не без труда открыл Ясон тяжелые двери; один их лязг мог наполнить страхом сердце неподготовленного человека. В стойле было темно, только в одном углу горели точно две жаровни. Ясон понял, что это были морды чудовищ. Он подошел к ним. Послышался двойной глухой рев, и жар стал еще явственнее. При этом багровом свете заметил он и медную цепь, свешивавшуюся с гвоздя, он схватил ее левой рукой и подошел еще ближе. Тогда быки, до тех пор лежавшие, поднялись, бросились на него и пустили в него каждый по снопу пламени. Но пламя не коснулось его кожи, оно, двоясь, расходилось перед ним и опять воссоединялось за его спиной. Кто бы на него посмотрел со стороны, невольно бы залюбовался, видя его окруженным как бы водометом огненных брызг, среди глубокого мрака стойл. У Ясона сознание, что чары Медеи действуют, удвоило бодрость. Схватив первого быка за рога, он старался связать его медной цепью. Долго ему это не удавалось: бык вырывался, становился на дыбы, силясь ударить его своим медным копытом, обдавая его целым фонтаном огня - Ясон уступал ему, где надо было, желая сберечь свои силы и дожидаясь, пока противник не израсходует своих; наконец, чудовище присмирело, истощив запас сил и огня. С другим работы меньше было: видно, он был удручен примером товарища. Связав обоих, витязь подвел их под ярмо плуга; укрощенные, они более не сопротивлялись и исполнили требуемую работу.

Отведя быков обратно, Ясон вернулся в царскую палату.

Зет едва не упал со стула, когда витязь, живой и невредимый, предстал перед ним с ключом в руках.

Задача исполнена,- сказал он ему спокойно.- Значит, завтра я могу отправиться за руном в змееву рощу?

Конечно, завтра,- ответил царь, бросая гневный взгляд на сидящую тут же дочь,- а теперь подкрепись - и на покой.

По выражению лица родителя Медея догадалась о его подозрениях и решила немедленно покинуть дворец. Еще издали она увидела на берегу Фазиса пламя зажженного чужеземцами костра и побежала к аргонавтам.

Торопись,- сказала она Ясону.- Идем добывать руно.

Это будет завтра,- ответил Ясон.

Не завтра, а сейчас: одна только ночь в нашем распоряжении. Видел ли ты огненный сигнал?

Ясон вспомнил, что, действительно, был свидетелем странного зрелища. Было темно, луна еще не успела взойти, и вдруг, с вышки у стены дворцовой ограды увидел он ослепительный столб пламени, который простоял несколько мгновений, рассыпаясь мириадами искр, и столь же внезапно потух. Но что это могло значить, Ясон не догадался.

Эет созвал на совет знатнейших жителей Колхиды,- сказала Медея,- далеко за полночь советовался с ними о том, как погубить тебя и твоих друзей. Он хочет сжечь корабль и перебить всю вашу дружину, тебя же отправить рабом в каменоломни.

В глубоком молчании дошли они до нагорной рощи. В свете еще полной луны, Ясон вдруг заметил, что черты Медеи, как бы исказились. Куда девалась вчерашняя красота?

Медея,- спросил он,- что это у тебя за красная капля под правой бровью?

Где? Где? - испуганно спросила она и принялась усиленно тереть указанное место.- Сошла теперь?

Нет, еще ярче стала.

Ее рука опустилась вниз, она опять умолкла.

В роще царил мрак. Ее образовывали вековые дубы, но тот, что возвышался посредине был вдвое выше остальных. Возле его ствола виднелись два маленьких ярко- багровых огонька.

Это - огненные зеницы неусыпного змея! - пояснила Медея,- а внизу, это бледное зарево - это и есть золотое руно.

Посмотрел Ясон и, вдруг, какой-то безотчетный страх сжал ему сердце, страх, подобного которому он с детских лет не испытывал. Какие-то образы выглядывали из-за деревьев, то грозные, то умоляющие, какие-то голоса хрипло перекликались, не то людей, не то чудовищ:

Похоже, ты боишься смерти? А?

Я боюсь смерти.

Почему же ты не умираешь?

Я не могу. Я страдаю. Мне больно.

Ты презирал любовь?

Лжешь!

Ты не жалеешь своей жены и детей?

Я примиряюсь с судьбой.

Ты готов оправдать все, что сделал?

Я думаю, кто я?

Ты погибнешь.

Глупости какие-то ты говоришь...

Угу.

Это моя могила?

Это могила последа!

Могила последа?

Камни, чтобы знать, где похоронен послед.

Чья, скажи, чья это могила?

Если рождаются с последом...

Скажи! Скажи!

То это все равно, что щенок, а?

Ясон остановился и осенил глаза рукой.

Полно, витязь! - укоризненно шепнула ему Медея, передав его состояние,- быкам Солнца стыдно будет своей вчерашней покорности, если они увидят своего укротителя таким робким.

Ясон ей не ответил: он не хотел признаваться ей и себе в том, что как ни страшны были и змей и призраки рощи, но еще страшнее была для него его спасительница и жена. Все же он поборол свою робость и пошел дальше. Змей, стороживший золотое руно, их сразу заметил: он поднял голову, и, устремляя вперед свой огненный взор, громко зашипел.

Пусти меня вперед,- сказала Медея,- он можетподнять такой оглушительный рев, что его услышит и Прометей на вершине Кавказа.

Вскинув руки в молитвенном жесте, призвала Медея бога сна Гипноса. Опустившись на корточки, она вывалила из захваченных глиняных баночек волшебное зелье, произнося при этом заклятия. Дракон остановился и завертел плоской головой на длинной гибкой шее; на мгновение она замерла и стала медленно склоняться. Закрылись огромные налитые кровью глаза, и вскоре туша опрокинулась, подминая росшие за белым кругом деревья. Не теряя мгновения, Ясон оказался на спине чудовища, сорвал с сука золотое руно, и, продев его под пояс, ловко спрыгнул на землю.

Он заснул,- сказала Медея,- но ненадолго. Идем.

Лесными тропинками, задыхаясь от бега, последовали они к взморью, где, готовый к отплытию, стоял «Арго». Товарищи были уже на местах и несказанно обрадовались, увидев Ясона.

Мы уже готовились к приступу,- сказал Полидевк,- огненный сигнал был виден и отсюда, и не сулил ничего хорошего. Ждали только тебя, да Линкея.

А где же Линкей? -спросил Ясон.

Пошел на разведку, скоро ли нагрянет рать. Да вот и он.

Ясон посмотрел на Медею. Она стояла спокойная, но бледная, как труп, и капля крови под ее бровью становилась все ярче. Аргонавты вопросительно глядели на Ясона, они ждали, что Медея уйдет, и что им можно будет отправиться. Ясон заметил их недоумение.

Мы можем уплыть тотчас,- сказал он,- все на лицо, руно у нас, а свою жену Медею, разумеется, беру с собой.

Твою жену? - переспросил Пелей,- когда же ты успел жениться?

В прошлую ночь у алтаря Гекаты.

Гекаты,- задумчиво повторил Орфей. Он легко представил себе зловещую, змееволосую, трехликую богиню, появляющуюся на поверхности земли лишь при лунном, а не солнечном свете, с двумя пылающими факелами в руках, в сопровождении черных, как ночь, собак и чудовищ подземного мира, принимающую в жертву щенков, которых закапывают ночью в глубокие ямы,- ну что ж, поздравляю... чем не богиня? - добавил Орфей.

Поздравляю,- сказал за ним Полидевк, а потом и остальные, как бы нехотя.- Только, если ей ехать с нами, то нужно спустить сходни; пойду распорядиться.

И ухватившись за борт «Арго», он поднялся на палубу, за ним последовали и товарищи, оставляя Ясона и Медею одних. Оба молчали. Но вместо ожидаемых сходней, к ним спустился другой товарищ - Теламон. Ближайший друг отставшего Геракла, он, подобно ему, был прям и крут, и Ясон его особенно любил за его откровенность.

Ясон, на пару слов...

Ясон к нему подошел.

Ясон, ты и сам замечаешь, что мы, твои друзья, очень не одобряем этого твоего скороспелого брака. Последуй нашему совету, пока не поздно, отпусти варварку к ее отцу.

Это было бы варварской неблагодарностью с моей стороны,- с горечью возразил Ясон,- без ее помощи я не добыл бы руно.

Это то же самое, что совсем его не добыть. Отдай волшебнице роковое золото, и пусть с ним возвращается в палаты Эета.

Нельзя: я дал клятву.

Не отвечая ни слова, Теламон вернулся на палубу; через несколько мгновений сходни были спущены, Медея по ним поднялась, за нею Ясон с золотым руном.

Глава 23 БИТВА С АБСИРТОМ

Брат Медеи, Абсирт, подговоренный Эетом, разъярился на Ясона за то, что он увозил его сестру. Собрав войско, схватив свои луки и стрелы, он пустился в погоню за Ясоном на своих колесницах, не дав кораблю отплыть из гавани. Аргонавты смело вышли навстречу. Между противниками завязалась жестокая битва. Царевичей, сражавшихся против Ясона, возглавлял сам Абсирт, и все они были опытны в военной науке. Они стали выпускать свои стрелы, подобно тому, как туча поливает склоны гор потоками дождя. Они были полны решимости победить Ясона и вырвать из его рук Медею и золотое руно, и сражались с ним со всей яростью, на какую были способны. Медея, стоявшая рядом с Ясоном, заглянула ему в лицо, выражая благодарность за то, что он пустился на такой великий риск лишь ради нее. Ясон ободрил ее:

Не беспокойся. Будь уверена, что аргонавты быстро победят своих противников.

Через очень короткое время огромное количество воинов Абсирта упали на поле битвы. Руки воинов отрубались вместе с их луками, стрелами и палицами; голова валилась на голову, и лошадь - на лошадь. Все пешие воины пали с отсеченными головами. Когда воины Абсирта обнаружили, что их постепенно одолевали воины Ясона, они решили, что было бы глупо идти на риск быть побежденными в битве ради Медеи и отца ее Эета, стремящегося всеми средствами вернуть золотое руно, что Абсирт не обладает достаточной силой и умением, чтобы сразиться с Ясоном, они решили напрасно не терять свои силы, поэтому прекратили биться и разбежались. Чтобы не ударить в грязь лицом, Абсирт, попавшийся в сети, расставленные Эетом, стал хвалиться перед оставшимися своими воинами:

Я не позволю Медее выйти замуж за чужеземца! Я не позволю увезти ее! Я проучу Ясона! Если я не убью Ясона в сражении и не возьму назад свою сестру, не вырвав ее из его рук, я больше не вернусь в мой родной город. Я приношу эту клятву перед всеми вами, и вы увидите, что я исполню ее.

Произнося такие слова:

Я хочу немедленно сразиться с ним! Этот чужеземец слишком возгордился своей ловкостью в сражениях, но сегодня я хорошенько проучу его. Он имел дерзость похитить мою сестру, и я своими острыми стрелами уж точно преподам ему хороший урок,- царевич Абсирт вскоре предстал перед Ясоном.

Остановись на минутку и сразись со мной! - закричал он. Сказав это, он натянул тетиву и с силой выпустил три стрелы прямо в Ясона. Затем он стал оскорблять его, называя самым отвратительным из смертных, и попросил его встать перед ним хоть на минуту, чтобы он мог преподать ему хороший урок.

Ты увозишь мою сестру, словно ворон, крадущий топленое масло, предназначенное для жертвоприношения. Ты гордишься своей военной мощью, но не можешь сражаться по правилам. Ты украл мою сестру, и теперь я освобожу тебя от ложной гордости. Ты можешь владеть моей сестрой только до тех пор, пока я навсегда не пригвозжу тебя к земле своими стрелами!

Ясон, услышав безумные речи Абсирта, тут же выпустил стрелу и перерезал тетиву на его луке, чтобы он не смог пустить другую стрелу. Абсирт тут же схватил другой лук и выпустил еще пять стрел в Ясона. Когда Абсирт во второй раз напал на Ясона, Ясон вновь перерезал тетиву на его луке. Абсирт схватил третий лук, но Ясон перерезал тетиву и на нем. На этот раз, чтобы проучить Абсирта, Ясон сам выпустил в него шесть стрел, а потом еще восемь, четырьмя стрелами убив четырех лошадей, возничего колесницы поразив пятой стрелой и снеся верхнюю часть колесницы Абсирта вместе со знаменем тремя оставшимися стрелами. У Абсирта вышли все стрелы, и тогда он стал хвататься за мечи, щиты, трезубцы, копья и другое оружие, которое используют в рукопашной схватке, но Ясон тут же разрубал их все на куски; когда все попытки Абсирта потерпели поражение, он схватил меч и налетел на Ясона, подобно тому, как муха летит на огонь. Как только Абсирт приблизился к Ясону, Ясон разрубил его оружие на куски. Затем Ясон выхватил свой острый меч и уже совсем собрался убить его, но Медея, понимая, что на этот раз Ясон не простит ее брата, с горестным стоном, дрожа от страха, стала умолять Ясона не наносить последнего удара. Она очень любила своего брата. Когда она молила Ясона сохранить ему жизнь, она вся дрожала, волнение, казалось, высушило ее лицо, она задыхалась от этой дрожи, сотрясавшей ее, украшения на ее теле расстегнулись и рассыпались по земле. Ясон тут же проникся сочувствием и согласился не убивать глупого Абсирта, но в то же время он хотел слегка наказать его. И потому связал его куском ткани и подрезал ему усы, бороду и волосы, оставляя там и здесь клочки волос. И отпустил во дворец к Эету, взяв слово больше не встречаться с ним на поле битвы.

Вскоре «Арго» двинулся в обратный путь по залитым луной зеленым волнам Евксина. Ночь была тиха. Ясон с Медеей расположились на палубе. Но заснуть долго не могли. Под плеск опускаемых весел слышался то плач, доносившийся из дворца Эета, где рыдали о погибших воинах матери и жены, то проклятья, издали несущиеся вслед «Арго». Ветер в снастях явственно нашептывал грустные слова: никогда, никогда... Затем, чтобы успокоить Ясона и Медею, Орфей сказал:

Мой дорогой Ясон! Родственник, даже если он виновен в прегрешении, в каком бы то ни было заблуждении, должен быть прощен, поэтому нет нужды убивать его. Друг он наш или враг, обычно объясняется и берется во внимание людьми недалекими, чье представление о жизни остается на земном уровне. Послушай, Ясон! Душа пребывает в своем чистом состоянии, в какое бы тело она ни была заключена, но те, кто не обладает достаточным умом, видят лишь телесные различия, между животными и людьми, образованными и необразованными, богатыми и бедными. Такие различия подобны различиям между разными видами пламени, в зависимости от того, кто его питает. К кому из богов или богинь направлена твоя молитва? На небе не существует различий, Ясон. Особенно, на утреннем небе. Нет различий в размере и очертаниях,- так Орфей успокаивал Ясона своими нравоучениями.

Он говорил:

Это тело часть проявления матери-земли. Живое существо, душа твоя, Ясон, соприкасаясь с материей, переселяется ради иллюзорного наслаждения, из одного тела в другое. То, что даруют нам боги, это не слияние, не распад. Нет. Твоя душа, Ясон, точно так же, как солнце, является причиной солнечного света, зрения и проявления. Утром солнце всходит, и жар его и свет постепенно распространяются в течение всего дня. Солнце и бог Солнца - Гелиос причина всех материальных очертаний и форм, потому что благодаря ему происходит соединение и распад. Но как только солнце заходит, все проявление больше уже не связано с ним, перешедшим из одного места в другое. Так и человек принимает или производит различные образы, тела или создает различные отношения в определенных обстоятельствах, но как только он оставляет свое тело, он теряет всякую связь с ним. Он всегда свободен, Ясон! Точно так же, как прибывание и убывание луны не имеют ничего общего с самой луной. Когда луна прибывает, мы ошибочно полагаем, что она увеличивается в размерах, а когда луна идет на ущерб, мы думаем, что она уменьшается. В действительности же луна, Селена, как она есть, всегда остается той же самой, она не имеет никакой связи с этими видимыми прибыванием и убыванием. Твое сознание, Ясон, теперь можно сравнить с сонным состоянием и снами. Когда ты спишь, тебе снится, что происходят разные события, которые на самом деле не имеют места, и во сне ты испытываешь страдание и счастье. Также и теперь, когда ты погружен в сны своего сознания, ты страдаешь от последствий того, что принимает тело и оставляет его вновь на земном уровне. Когда ты снова, Ясон, возвысишься до божественного сознания, ты освободишься от твоего теперешнего представления о жизни.

Услышав такие просветляющие наставления Орфея, Ясон почувствовал душевное равновесие, нарушенное битвой с Абсиртом. Что же касается самого Абсирта, то он пришел во дворец со своими воинами и был страшно унижен и расстроен. Он шел в бой, чтобы победить Ясона и освободить сестру, но вместо этого растерял всех своих воинов и военные силы. Но боги милостиво оставили его жить до определенного срока.

Глава 24  ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Тяжелые волны Понта били о борт корабля. Ветер наполнял паруса, слева, по левому борту, тянулся берег. На палубе, которой еще не касалась нога смертной женщины, слышался окрыленный женский смех. И никто на корабле, даже прорицатель Мопс не ведал, что флотилия Эета, несмотря на неудачный для него исход боя Абсирта с Ясоном, уже послана в погоню за беглецами. И пройдя не вдоль знакомого аргонавтам берега, а на прямую, уже находится на противоположном берегу Понта, около устья великой реки Истра. Когда же «Арго» приблизился к Истру, стало ясно, что обе стороны реки и острова заняты кораблями и бесчисленным войском кол- хов. Поняли аргонавты, что им такого воинства не одолеть и помрачнели. Посоветовавшись, решили вступить в разговоры с колхами, чтобы отдать им беглянку Медею в обмен на беспрепятственное возвращение на родину. Но совершенно неожиданный оборот приняли события, когда Медея, так нежно умолявшая в недавнем бою Ясона пощадить ее брата, с негодованием закричала:

Никогда я не думала, что мужи могут быть такими трусами! Отдать меня, вашу спасительницу, на расправу отцу? Где ваша совесть?

А что нам делать? -смутился Ясон.

У нас нет другого выхода,- подтвердил Орфей.

Отец простит тебя, но не нас,- проговорил Теламон.

Вступайте в переговоры, как решили,- посоветовала Медея.- Но не для того, чтобы выторговать уступки. Надо заманить моего брата Абсирта. Я вижу, что он ничего не понял из происшедшей битвы, если привел флот.

Что это даст? - спросил Анкей.

Надо его убить, разрезать тело на части и бросить в море. Пока будут вылавливать труп, мы уйдем далеко.

С ужасом посмотрел Ясон на свою спасительницу. Послышались возмущенные голоса:

Лучше погибнуть самим, чем жить с клеймом предателей!

Пусть она сама убивает своего брата!

Я это сделаю! - твердо сказала Медея. И, обратившись к Ясону, добавила: - А ты мне поможешь.

Послал Ясон Абсирту, как бы от Медеи, богатые дары и просил его прийти в уединенный храм, но лишь показался он в дверях храма, как бросился на него с обнаженным мечом Ясон, и пал Абсирт на землю, пораженный насмерть.

Ужасное злодеяние мы совершили,- прошептал Ясон.- Слышишь, Медея! Мы убили безоружного Абсирта в храме.

Но Медея ничего не ответила, лишь теснее сжала рукоятку своего меча. Тело Абсирта бросил Ясон в волны Истра. В ужас пришли колхидцы, узнав о гибели своего предводителя. Аргонавты же быстро поплыли вверх по Истру.

В тот день, к вечеру с «Арго» сорвало все палубное оснащение, и он под голой мачтой должен был бороться со свирепым штормом, налетевшим на него прямо с носа. Подступила тьма, и море вместе с небом ревело и раскалывалось от грома и вспыхивало от молний, освещавших опаленную мачту с трепещущими обрывками паруса, которые буря в порыве первой злобы оставила себе же на забаву.

Ясон, уцепившись за носовое крепление, при каждой вспышке молнии высоко задирал голову, чтобы увидеть, какой еще урон нанесен сплетению снастей, а Кастор и Полидевк командовали в трюме. Но все усилия были тщетны. Огромная волна взметнулась, разбившись о крутой борт накренившегося «Арго», накрыла собой аргонавтов, а потом снова ушла, оставив их истекать водой.

Клянусь Зевсом,- сказал Полидевк,- дело принимает крутой оборот.

Да,- ответил Кастор.- Да ведь морю не укажешь. С ним ладу нет. Ведь Посейдон на нас в обиде.

Вот смотри. Волна опять берет большой разбег, прежде, чем прыгнет. Словно от побережья Колхиды.

А мне, чтобы встретить ее, только и есть разбегу, что поперек палубы,- откликнулся Кастор.- Но что за беда! Это все забавы ради, как говорится в песне, которую пел Орфей.

Вот так славный и забавный, вот игривый, шаловливый, вот шутник и озорник, бог Посейдон - океан, хей-хо!... Хей-хо!

Посейдон и Вакх пьют вино,

Корабли же все идут на дно.

Хей-хо!

Он же, крякнув, пьет вино,

Да причмокнет заодно.

Вот так славный и забавный, вот игривый, шаловливый, вот шутник и озорник, бог Посейдон - океан, хей-хо!...

Замолчи, Кастор! - вскричал Полидевк.- Не оскорбляй своим ужасным пением Посейдона! Пусть буря поет и ударяет по нашим снастям, точно по струнам своей арфы!

А я вторю завыванию этой бури. И клянусь тебе, нет на свете способа заставить меня прекратить пение, разве что пойти ко дну. Но даже и тогда я пропою напоследок хвалебный гимн.

Безумец! Погляди моими глазами, если нет у тебя своих.

Как? Разве ты видишь темной ночью лучше, чем кто-нибудь?

Молчи! - вскричал Полидевк, схватив Кастора за плечо и вытянув руку в ту сторону, откуда дул ветер.- Замечаешь ли ты, что шторм с юга, со стороны, куда мы должны мчаться вместе с «Арго» и Золотым Руном?

Я что-то плохо понимаю тебя, о чем ты?

О том, что мы разгневали бога. И этот самый шторм ревет сейчас и готов разбить в щепки только потому, что мы совершили преступление. Там, в наветренной стороне, тьма неотвратимой гибели, но с подветра, позади нас, развиднелось; я вижу там свет, и это не блеск молний.

В это мгновение, как раз когда между двумя вспышками молний особенно непроглядной казалась тьма, чей- то голос прозвучал подле них, и тут же во след ему взрыв громовых раскатов обрушился сверху.

Кто тут?

Я, Ясон,- ответил им голос из тьмы.

Ясон ощупью пробирался вдоль палубы, как вдруг изломанные пики дождя осветили ему дорогу. Вся мачта была увенчана бледными огнями, а на верху горело пламя, словно гигантская свеча перед алтарем.

Посейдон, смилуйся над нами! - раздалось с палубы. Охваченные ужасом аргонавты сгрудились в кучу, и в бледном свечении глаза у всех блестели, точно далекие созвездия.

Святой Посейдон, смилуйся над нами! - снова воскликнули аргонавты.

О, Зевс, Громовержец! Я признаю твою безмолвную, неуловимую мощь! Прошу тебя, яви свой голос. Явись в любви, и я коленопреклоненно приму все.

Внезапно огонь на мачте разгорается с невероятной силой, в три раза выше, чем прежде.

Ясон, как и все остальные аргонавты, стоит с закрытыми глазами, крепко прижав к векам правую ладонь.

Я признаю твою мощь, разве я не сказал этого? Но я буду двигаться к берегам Эллады. Ты можешь ослепить меня, но и тогда я буду двигаться ощупью.

Тогда раздался голос с кормы корабля. Он исходил из вставленного в корму «Арго» куска священного дуба, росшего в Додоне.

Ясон! От имени Громовержца Зевса я объявляю, что не вернуться тебе и твоей дружине в Иолк, если не очиститесь вы от совершенного преступления у волшебницы Кирки, дочери Гелиха, сестры Эета!

Поняли аргонавты волю богов. Но чтобы попасть к Кирке, аргонавтам пришлось подняться на север по Эридему, соединяющемуся с Роданом, а по Родану спуститься к озерам, соединяющимся с Перенским морем. Обогнув огромный залив, берега которого заселены лигу- рами, «Арго» сделал первую стоянку у острова Эфалии, над которым поднимался дым медеплавилен. Починив весла и набрав воду, аргонавты поплыли на юг, к острову волшебницы Кирки, умеющей превращать людей в животных. Причалив, Ясон приказал никому не спускаться на берег, а сам с Медеей отправился в глубь берега. При виде людей животные, наполняющие лес, подбегали к ним, сопровождали их до дворца. В другое время Медея, может быть, и побеседовала бы с какой-нибудь свиньей или собакой, чтобы расспросить о ее человеческом прошлом, но теперь было не до того.

Кирка приняла Медею и ее спутника как желанных гостей. Ведь девушка обращалась к волшебнице на родном для нее колхском языке, сразу же сообщив, что она ее племянница, внучка Гелиоса! Затем она рассказала историю своей любви, поведала о бегстве из Колхиды и преследовании колхским флотом. Но, дойдя до убийства брата, разрыдалась и не могла больше говорить.

Поняла Кирка, что перед нею великие преступники. Это не помешало ей очистить Ясона и Медею от пролитой крови. Но она приказала им немедленно покинуть остров, чтобы не осквернять его землю.

Между тем солнце поднялось высоко над горизонтом, подул жаркий, сухой ветер и постепенно море становилось все темнее и темнее. Оно шумело, как закрутившийся осенний вихрь в лесу, и дышало влажно и глубоко. Синяя вода походила на тяжелое, взволнованное полотно. И вот впереди аргонавты разглядели неясные очертания земли. Подойдя ближе, увидели остров, не очень большой, но цветущий и зеленый.

- Спуститесь на берег, бореады,- сказал Ясон,- разведайте хорошенько, что это за земля, есть ли кто-нибудь живой там, можно ли добыть там пищу и тотчас поспешите доложить мне. Если же к вечеру вас не будет, мы отплывем; вы догоните нас по дороге. Вам это не составит труда, ведь вы дети Борея и движения ваши быстрее самого сильного ветра. Идите же, братья. Мы вас ждем.

Сойдя с корабля, Коланд и Зет отправились исследовать остров. С первого взгляда он казался диким и запущенным; некошеная трава вилась по земле, как змеевидные кустарники, девственные деревья пышно разрослись и раскинулись ветвями, подобно распустившемуся цветку, и все кругом поражало безмолвием и непоколебимым покоем. Однако, от зоркого взгляда бореадов не ускользнуло, что среди желтой полосы злаковых полей, особенно четко выделялась одна, огороженная редкими деревьями, будто нарочно, площадка, а сразу за ней виднелась частокольная гряда елового леса. Туда они и устремились. Лишь к вечеру достигли бореады ельника и каково же было их удивление, когда из глубины чащи, навстречу им вышел глубокий старец. Еще больше поразились братья, когда незнакомец, склонившись в приветствии, произнес:

Я ждал вас, Зет и Коланд. Пойдемте в мою хижину.

То был знаменитый мудрец и прорицатель Калхант. Много лет прожил он в лесной глуши, питаясь кореньями и плодами, размышляя о смысле жизни и назначении человека. Старец ввел усталых путников в свою хижину, сплетенную из древесных прутьев и покрытую соломой.

Когда бореады отдохнули и разделили с ним его скудную трапезу, Калхант обратился к Зету со словами, поразившими обоих братьев.

Боги поручили мне открыть твое предназначение, о доблестный Зет. Да будет известно тебе и твоему брату, что прежде, чем ты родился на свет, было время, когда глубокая печаль объяла нашу землю и повергла в мучительное раздумье самих богов. Причиной был демон Танатос. Вы, конечно, знаете о могучем и злобном племени керов. Дети Никты, они в отличие от людей, совершающих свои плохие и добрые дела днем, при свете солнца, творят зло, сея смерть только, когда лучезарное светило, бог-Гелиос, скроется в своей лучистой колеснице за горизонтом. Они выходят, как низкие воры, из темных, непролазных лесов и спрятанных в глубине гор, ущелий и, бродя в темноте, оскверняют святые места, пьют кровь спящих животных, похищают людских жен, чтобы надругаться над ними, и убивают застигнутых в дороге воинов и случайных путников. Но керы смертны, и исстари обиженные демонами люди, звери, а также боги, охраняющие земной мир, боролись с ними и побеждали. Но вот много лет назад среди керов родились два брата - Танатос и Гипнос. И хотя, они были очень разные и один не стоил другого, зло они чинили одинаково всем, кто им не был по нраву. Танатос был ростом с громадную гору, имел две головы и был необычайно свиреп. Но самое страшное, не было никого, кто мог бы сравниться с ним в метании копья или стрельбы из лука. Быстрота движений и беспощадность Танатоса были удивительными даже для керов. Гипнос же вовсе не был велик, но ловок и хитер. Он мог принимать различные облики, и его власти подчинялись даже боги. Сила его заключалась в том, что он мог усыпить любого на то время, которое ему хотелось. Люди и боги часто обманывались насчет Гип- носа, ведь любимым его превращением было превращение в юношу, в руках у которого был небольшой рог, а на голове шапочка из мака. Только знающие все хитрости Гипноса люди могли различить его среди толпы. А еще он был чрезвычайно прожорлив и, конечно же, обожал поспать. Когда же Гипноса охватывал неутолимый аппетит, боги, взиравшие с высот Олимпа на опустошения, которые он причинял полям и стадам, часто задумывались: не обречет ли Гипнос в конце концов на голод всю страну. И однажды решили боги испытать силу братьев, приказав им уничтожить легион злых духов, передвинуть семь гор и углубить ложа двух морей. Догадливые демоны, чтобы не терять времени даром, распределили свою работу пополам. Гипносу предстояло заняться злыми духами, а Танатосу - морями и горами. Очень просто справился с заданием богов лукавый Гипнос. Не долго думая, он просто усыпил духов навечно. Пришлось, конечно, потрудиться; ведь к каждому нужен свой подход. Но по скорости выполнения Гипнос опередил своего брата, который усиленно перекраивал землю. Чтобы углубить ложа морей, Танатос одной ногой ступал на дно моря, вода выкатывалась на берег, а удерживая второй ногой опору, демон вычерпывал морской песок обеими руками, как лопатами. С горами дело обстояло еще легче. Танатосу всего навсего надо было пройтись среди гор, чтобы свернуть тысячелетние вершины, как плодовые семечки. И хотя в этот миг земля тряслась так, что в городах рушились дома и гибли люди - это нисколько не смущало великана: он переносил сваленные им глыбы и устанавливал их там, куда указывали ему боги. Узнав, что братья все сделали, как было приказано, пораженные боги сообщили через посланца, что в награду готовы исполнить любые их желания. Трудно сказать почему олимпийцы решились на такую опасную щедрость, но нечего делать, случилось именно так.

Первым отозвался на милость богов Гипнос. Зевая, он сказал:

Я не боюсь никого и ничего на этом свете, единственное, чего я желаю, так это покоя. Пусть боги не мешают мне спать самому и усыплять других сколько угодно времени.

Хорошо,- отозвались вершители судеб, успокоенные просьбой Гипноса. Они уже начинали беспокоиться, что же предпочтет суровый Танатос. Но великан был настолько чванлив и самонадеян, что не хотел вначале даже разговаривать с богами. Но немного подумав, сказал следующее:

- Мне нечего страшиться и нечего желать. Я всемогущ и без вашей воли. Единственное, что вы можете мне дать - вечное противоядие от грозящей мне смерти. Будь это боги или когтистые звери. Люди же мне не опасны вовсе.

Что делать, боги согласились. И с тех самых пор Танатос стал могущественнейшим из керов, Гипнос сделался всесильным божеством, навсегда олицетворявшим глубокий сон и долгое забытье. Бывало, он сам, засыпая надолго, завораживал вокруг целые селения на пять, а то и больше лет. Местом своего жительства братья выбрали этот ранее необитаемый остров.

Не удивляйтесь тому, что вы видите здесь меня, мирно живущего старца и не видите злых чудовищ. Керы владеют магией, их логово расположено на западе этой земли, но эта протяженность, благодаря демонскому таинству не видна без знания волшебного заклинания. Вы его не знаете, поэтому и не видите островное ответвление с расположенной на нем скале-крепости. Меня же братья не трогают, во-первых, потому, что я божий посланник, а затем - я им просто не опасен. И хотя мое вещее предназначение им не ведомо, они не смеют даже расспросить меня о чем-либо. Однако с тех пор, как Гипнос и Танатос поселились в этом безлюдном и вольготном для них месте, не стало никому спасения от свирепого Танатоса: он носится, как вихрь по земле, сея повсюду смерть, разорение и ужас. Ни могучие звери, ни даже сами боги не могут защитить людей от злого демона.

И вот собрались тогда боги на совет: что делать с безжалостным кером? Долго думали они, обвиняли даже друг друга в потворстве дьяволу и вдруг вспомнили, что прося волшебного дара, Танатос не упреждал смерть свою от руки человека. И решили они, что пора родиться герою, который избавил бы мир от злого великана.

И вот тогда у Борея и Орифеи родился ты, Зет,- первенец и избранник богов. Родители ничего не знают о твоем предназначении, но ты его сейчас узнаешь. Ты, Зет, призван для того, чтобы убить проклятого Танатоса. Живи же, не страшась ничего, и знай о своем героическом призвании. Я сказал все! - и Калхант, утомленный долгой беседой, отпил из кувшина холодной воды.

Долго молчали пораженные братья, а потом Коланд

воскликнул:

Так вот для какого великого подвига ты рожден, брат! И все-таки берегись кера, Зет, он может убить тебя. Будь осторожен.

Но ни тени беспокойства или ликования не пробежало по лицу бореада. Казалось, услышанное для него было не открытием, а подтверждением давно известной истины. Помедлив с ответом, задумчиво произнес Зет:

Я не питаю против Танатоса зла и не ищу его смерти. Все, к чему устремлены мои помыслы, о мудрый Калхант, это найти в глубине леса место, где мы могли бы с братом жить, не опасаясь внезапного нападения злодея и зверей.

Старец доверительно кивнул головой в знак согласия и ответил спокойному Зету, в то время, как Коланд заметно недоумевал:

Я укажу вам такое место. Оно давно уже подготовлено и ждет своих хозяев. Идти нужно около суток; дорогу укажет вот эта клюка. А для того, чтобы избежать нечаянных опасностей: ведь даже в самую глубину лесов и чащ проникают хищные звери и демоны - я дарю тебе этот волшебный колчан. В нем никогда не иссякают стрелы! Стрелы эти долго и бережно хранил я годы и годы, ожидая вашего прихода. Однажды, собирая съедобные коренья и грибы, увидел я на пути своем этот колчан и очень удивился, ведь не было тут никаких охотников, но скоро догадался, что колчан этот - знак богов.- С этими словами мудрец снял со стены и протянул Зету колчан.

Вот вам клюка - ив дорогу,- сказал он.

Зет низко поклонился прорицателю, а нетерпеливый Коланд тут же вытащил одну из стрел из колчана, но тотчас на ее месте появилась новая. Изумленные и в то же время остепененные бореады сказали в один голос:

Благодарим тебя, мудрый Калхант! Наши сердца всегда с тобой.

После этого все трое вышли на лесную тропу, проторенную старцем за долгие годы, и Калхант указал бо- реадам первоначальный путь. А показав на клюку, сказал:

Как пройдете лес, дальше вас поведет она. Про-

К Ясону братья, желая выполнить волю богов, решили не возвращаться.

Зет и Коланд, одолев еловый лес, вышли на усеянную цветами огромную равнину. Вокруг было бескрайнее море полей и даже ни намека на какую-нибудь тропинку Но в этот миг, находящаяся в руках Зета, клюка сама стала двигаться, указывая путникам дорогу. Братья поспешили за ней.

Наконец они достигли большой поляны, раскинувшейся на берегу прозрачной реки. С трех сторон поляну окружал разнолиственный лес. С первого взгляда было заметно, что лес этот - благодатное место для животных: бесчисленных стад кабанов и оленей, диких зайцев и лисиц. Слышно было, как наперебой пели лесные птицы. А в издающей влажные пары реке плескалась многочисленная рыба. Здесь братья увидели заготовленные бревна и оттесанное дерево для домашней утвари. Коланд было опять смутился, но Зет остался невозмутим и тут же принялся за работу.

Скоро уже была готова добротная хижина и сделаны необходимые для жилья вещи: лежанки, стол и стулья. Так бореады и стали жить, словно отшельник Калхант. Каждый день, по очереди, они уходили в лес и приносили добычу, а на берегу реки братья разбили огород, посадив немного пшеницы и бобов. Но надо сказать, что порой Коланд навязывался Зету в охотники, когда тому приходил свой черед. Избранник богов же настаивал на том, чтобы братья никогда не уходили в лес вдвоем. Он уверял, что если ему придется встретиться с Танатосом, то вокруг никого не должно быть. И еще, что если полет стрелы ограничен силой стрелка и ветром, то нет предела, до которого может распространиться слух о чужом несчастье.

А что же делал в это самое время злой демон Тана- тос? Он по-прежнему чинил повсеместно зло и был бессмертен. Но любимым занятием кера было похищать невинных девушек и нимф.

И случилось ему как-то пролетать над горой Пелион, славившейся своими целебными травами и прелестными ореадами. И надо же было увидеть ему легкий, искристый хоровод пелиад, резвившихся с каким-то безусым юношей, как с малым ребенком. Но особое внимание Танатоса привлекла одна, самая молодая из сестер, нимфа. Она кружилась так изящно, радуясь каждому своему движению, так радостно смеялась, что безжалостному керу захотелось непременно похитить ее.

Не долго думая, он налетел, как смерч и, схватив пелиаду в железные объятия, улетел прочь, оставляя после себя лишь дымящийся, голубоватый след.

Испуганные нимфы не поняли вначале, что произошло, но когда не досчитались младшей сестры, горю их не было предела.

А летящий высоко над землей демон ликовал и не находил выхода своему восторгу. Предвкушая неизъяснимые наслаждения, он жадно оглядел пелиаду и заметил, что на ней лица нет. Вся бледная, с холодным ужасом в глазах, она не могла даже плакать, так испугана и растеряна была она. Танатос подумал, что если он будет лететь с такой же скоростью, то, пожалуй, нимфа скончается у него на руках от страха. И великан решил сделать передышку. Опустившись на землю, призывным звуком подозвал он к себе слуг и приказал им немедленно доставить украшенную драгоценными камнями колесницу. Прислуживающие Танатосу карлики-керкопы сей же миг приволокли дорогую колесницу. Усадив очаровательную пленницу, кер стегнул крылатых коней золотым хлыстом и повозка взвилась в небеса, плавно передвигаясь по облачной дорожке.

Наконец достигли они земли керов. До жилища Гип- носа и Танатоса оставалось совсем немного, но измученная приключениями ореада попросила воды: колесница остановилась неподалеку от хижины бореадов, в близлежащем лесу.

В этот день охотился Зет и, услышав странный, дребезжащий шум, стал искать место, откуда этот звук исходил. Выбежав на небольшую круглую поляну, воин увидал запряженную зелеными лошадьми дорогую, всю сплошь усыпанную драгоценными камнями, колесницу. Никого не было вокруг, а в колеснице сидела устало приникшая к сиденью нимфа, которую бореад сразу узнал. Это была та юная и нежная пелиада, которая поила обессиленного Зета нектаром на горе Пелион, куда он отправлялся за целебной травой раненому Коланду. Бореад воскликнул:

Что ты делаешь здесь, прелестное создание? Как ты оказалась тут и что это за чудная повозка?

О, не спрашивай меня ни о чем, мужественный бореад, лучше беги отсюда, скоро вернется страшнейший из керов - Танатос. Он похитил меня прямо на нашем Пелионе, когда мы баловались и веселились. Уходи же скорей.

Но Зет понял только то, что настала минута главного испытания его жизни...

Пришел мой час,- подумал он.

И вдруг невидимая сила сняла с него одежду охотника, и Зет облачился в воинское убранство. Спрятавшись за деревья, он притих, растворился в тишине лесного дыхания, внимательно ожидая прихода Танатоса. И когда затряслась земля и задрожало небо, вышел из низины и сам коварный демон.

Усевшись в свою колесницу, он подал ореаде принесенную из озера воду. Но в этот миг внимание его привлек громкий шум. Это посланная богами колесница с запряженными в нее конями цвета утренней зари прилетела на подмогу Зету. Береад был в воинском облачении и доблестно восседал в повозке.

От неожиданности кер выронил воду. Зеленые кони его колесницы нервно затрепетали:

Кто ты и что тебе нужно? - взревел, как вселенский гром, кер.

Я Зет, сын Борея и Корифеи. Я послан богами, чтобы убить тебя. Знай же, коварный Танатос, что пришла твоя смерть.

Ха-ха-ха,- залилось раскатистым смехом чудовище,- сейчас мы увидим, чья это смерть сегодня скосит голову, твоя или моя!

Не успел еще бореад опомниться, как могучая колесница, дрожавшая под ним, увлекаемая нетерпеливыми конями, рассыпалась, словно хрустальная, и обратилась в стеклянную пыль. Прекрасные же кони исчезли и вместо них заползали по земле маленькие, розовые змейки.

И в этот самый миг Танатос нанес свой первый удар. Но Зет уже был готов к бою, он взмыл высоко в небо и, целясь с высоты, осыпал гиганта свистящим потоком стрел. Но они отлетали от кера, как от медной брони, не нанося ему никакого вреда. Тогда взмолился смелый воин к своему отцу-богу северного ветра Борею:

Помоги мне, отец, преврати меня в стремительного в полете, как сама молния, ястреба и тогда я справлюсь с Танатосом!

Тотчас исполнил просьбу сына могучий Борей.

Приняв облик птицы, с яростным рвением бросился в сражение Зет. Он бил крыльями по лицу злодея, рвал когтями его грудь и терзал в кровь руки. Он снова и снова поднимался в небо и камнем обрушивался на великана. Немало сокрушил он злодея, исклевал до основания его палец, изорвал в клочья ухо, но не устрашим оставался Танатос; лишь хохотал и придерживал одной рукой, обомлевшую от ужаса, ореаду.

Долго еще длилась эта неравная битва. Кер осыпал Зета неиссякаемым ливнем стрел, они впивались в тело бореада так, что тот стал похож на дикобраза. В последний раз, тяжело двигая крыльями, поднялся израненный, истекающий кровью воин, в черное от дымчатых туч небо и свалился, подобно упавшей звезде, на колесницу Танатоса. Он ударился о нее с такой силой, что куски дорогих украшений отлетели и сверкающим огнем рассыпались по всей земле, утонули в морях и реках.

Выхватил тогда великан тяжелый меч и на лету отрубил Зету крыло. Тоскливо крикнул бореад и, кувыркаясь, полетел вниз.

Увидев это, пелиада воскликнула, что есть силы:

О, сестры мои дорогие! Да услышьте вы мой голос! Принесите сюда целебный нектар-напиток богов, дарующий бессмертие и исцеление. Молю вас!

И в миг просветлело небо, и, подобно лучу Гелиоса, прорезала темноту узкая полоса, по которой скользили одна за одной, след в след, прекрасные нимфы. Их окружал яркий ореол, который и защищал ореад от нападения.

Приблизившись к месту сражения, услыхали они вновь тревожный зов сестры:

Напоите нектаром мужественного Зета, спасите его от верной гибели.

И ореады, опустившись к израненному воину, стали истово кружить над ним, образовав живой купол. Танатос пытался прогнать нимф, но его грубые попытки наталкивались на невидимую стену, надежно защищавшую целительниц. И вот хоровод расступился и, изумленному взору великана, предстал, не истыканный сплошным ковром стрел, ястреб, но клубящийся вихрь со змеиным хвостом.

Но слаб еще был воин, силы не восстановились его сполна, и пелиада взмолилась опять:

О вы, люди, живущие в городах и селениях, и их враги - хищные звери! Вы, птицы, поющие в рощах и вьющие гнезда свои на скалах! Вы, деревья, покрытые цветами, и, вы, травы Пелиона, по которым я так любила ступать! О, олени, часто приходящие ко мне, слизывающие соль, которую я сыпала для вас на землю! Помогите доблестному герою Зету справиться с подступающей смертью. Боги, возьмите мою жизнь, но спасите бореада! Придите сюда, мудрец Калхант и верный Коланд, молю вас!

И грянул страшный гром и небо пронзила алая молния. Услышали боги нимфу и вдохнули новые силы в истерзанное тело героя.

Появились лесной житель Калхант и брат Зета Коланд. И подал прорицатель бореаду чашу с амброзией - пищей олимпийских богов - вернулись к нему прежние и пришли новые силы. А Коланд отдал брату свою силу ветра, чтобы ускорить стремительность брата. Взлетел Зет вновь в небеса, и сила его была не победима. Закружил он Танатоса вместе с колесницей так, что только дым вился, поднял высоко над землей и с самого размаха бросил злодея оземь. Великан ахнул, изо рта хлынула кровавая, бурлящая пена,- и он раскололся на тысячи маленьких керов, испарившихся тут же в землю, как утренняя роса.

Праздновали победу друзья, ликовали все: нежные ореады и мужественная их сестра, суровый Калхант и пылкий Коланд.

Молвил Зет:

- В ознаменование нашей удачи мы остаемся жить здесь, на этом, освобожденном от злых сил, острове, сделаем его богатым и плодородным. Тебя, прелестная пелиада, зову остаться со мной и быть мне такой же помощницей в жизни, какой была ты в бою. Лети, брат, догони аргонавтов, расскажи им о нашей победе и о решении поселиться на этом острове.

Так и сделал бореад. Вернувшись с согласием аргонавтов, присоединился он к пирующим друзьям.

Глава 25

ПОДВИГИ МЕДЕИ

После опасности и переживаний прибыли аргонавты к острову феакийцев. Но еще издали почувствовали они что-то неладное, творящееся на острове.

- Что-то нерадушно встречает нас царь Алкиной,- сказал Ясон.

Подплыв ближе к берегу, Ясон увидел, что протекавшая раньше здесь река, образовала озеро, в котором поселился черный змей Кали, известный теперь всем феакийцам своей силой и беспощадностью. Выбравшись из мрачного царства Аида, он поселился в этом озере и отравлял своим ядом все вокруг настолько, что от воды постоянно поднимались ядовитые испарения. Если над этим местом пролетала птица, она тут же падала в воду, мертвая. Из-за ядовитых испарений Кали все деревья и трава вблизи берега высохли.

Ясон подозвал Медею и она увидела, каково действие яда этого огромного змея: река, протекавшая через остров и, расположенный на нем город, несла с собой смерть.

Медея, явившаяся в мир для того, чтобы уничтожить всех, чье присутствие в этом мире было нежелательно, тут же взобралась на большое дерево, стоявшее на берегу. Забравшись на верхушку дерева, она потуже затянула пояс, взмахнула в воздухе руками и, подобно огромной птице, прыгнула в самую середину ядовитого озера. Дерево, с которого спрыгнула Медея, было единственным, которое не умерло.

Когда она прыгнула в воду, река вышла из берегов, как будто что-то огромное упало в нее. Когда Медея плыла, подобно огромной мощной львице, она производила ужасный шум, ведь сама богиня Геката вселилась в нее.

Этот шум заслышал змей Кали. Он понял, что готовилось нападение на его жилище. Поэтому он тотчас же появился перед Медеей. Чувствуя страшную злобу в сердце, схватил он Медею своими мощными кольцами.

Увидев Медею в таком ужасном положении, охваченную кольцами змея, Ясон и аргонавты, а также жители этого города окаменели от страха. Многие из них упали на землю. От страха они могли только горько рыдать. Неподвижно стояли они на берегу, не в силах помочь Медее.

Эта суета, происходившая на берегу озера, сопровождалась различными зловещими знамениями. Земля содрогалась, метеоры падали с неба, у мужчин по левой стороне тела пробегала дрожь. Все это были признаки непосредственной и очень большой опасности. Видя эти недобрые знамения, жители города преисполнились тревоги и страха.

Аргонавты же думали: «Сегодня Медея, наверняка, погибнет». Ясон хотел сначала броситься в реку, но его, однако, удержали, и он упал без чувств.

Ясон лежал без движения, как будто мертвый, потому что его сознание целиком было поглощено открывшимся ему ужасным свирепым ликом богини Гекаты.

Целых два часа оставалась Медея в кольцах Кали, ее тело стало увеличиваться в размерах, и, когда змей попытался удержать ее, он почувствовал страшное напряжение. От этого давления кольца его ослабели, и ему ничего не оставалось делать, как отпустить Медею, разжав их. Тогда Кали обозлился, и все его огромные клобуки раздулись. Он начал изрыгать из ноздрей ядовитый дым, его глаза засверкали огнем и из его пасти стали вылетать языки пламени. Огромный змей некоторое время неподвижно глядел на Медею, высунув свои раздвоенные языки и раздув свои клобуки, он смотрел глазами, полными яду.

Но тут Медея набросилась на него, подобно тому, как сама богиня Геката набрасывается на своих принесенных ей в жертву щенков. Медея искала случая ужалить его, но змей изворачивался. Так Медея и Кали двигались по кругу, и постепенно змей устал и ослабел. Медея тогда ловко пригнула змеиные головы и вспрыгнула на них. Ее стопы тотчас приобрели красноватый оттенок - то был отблеск драгоценных камней на клобуках змея. Тогда Медея, владея искусством танца, стала танцевать на клобуках змея, хотя они двигались взад и вперед.

Увидев это, жители города стали бросать в озеро цветы, бить в барабаны, играть на флейтах и петь молитвы и песни.

Когда Медея танцевала на клобуках Кали, тот попытался столкнуть ее вниз с помощью других своих голов. У Кали было около ста голов, но жрица Гекаты справилась с ними со всеми. Она начала топтать Кали своими ногами, и это было больше, чем змей мог вынести. Мало- помалу дело дошло до того, что Кали пришлось бороться за самую свою жизнь. Он изрыгал из себя всяческие отбросы и дышал пламенем. Извергая из себя разную отраву, змей в какой-то мере очистился от своих грехов.

Моя дорогая богиня Геката, я знаю, что ты топчешь меня своими стопами! Я родился в образе змея, и оттого по природе своей я очень злобен! Как же я могу побороть присущую мне природу? Яви свою доброту и прости меня за мои неизбежные дурные наклонности. Теперь же наказывай меня или спасай, как тебе будет угодно! - заголосил он.

Услышав это, Медея приказала змею:

Ты должен немедленно оставить это место и отправиться к океану. Уходи без промедления. Ты можешь забрать с собой все свое потомство и жен. Не отравляй здешние воды. Пусть жители города пьют ее беспрепятственно.

Затем Ясон объявил, что приказание, отданное змею Кали, следует передать всем, чтобы все услышали и больше не боялись змея.

Царь Алкиной же объявил:

Тот, кто совершит омовение в этом озере, предложит богам и предкам воду из этого озера, освободится от всех последствий греховных поступков.

Также Алкиной заверил Ясона:

Я знаю, ты пришел сюда из страха перед Эетом, который хотел бы убить тебя. Но теперь же, даю тебе слово богов, он не станет тревожить тебя.

Жители города сразу же стали выражать свое благословение Ясону и Медее, поднося им красивые одежды, цветы, гирлянды, драгоценности, украшения, чудесные сочные плоды. Так они ублаготворили и богиню Гекату, которую очень сильно боялись. Затем, послушные приказу Алкиноя, все оставили озеро.

Могли отдохнуть от опасностей пути аргонавты, но не пробыли они и дня у феакийцев, как появился у острова флот колхидцев, и потребовали они выдать Медею. Начался бы кровавый бой, если бы Алкиной не рознял врагов. Алкиной решил, что Медея должна быть выдана колхидцам, если она не жена Ясона.

Той же ночью Ясон и Медея совершили свадебные обряды, и на следующий день Ясон дал перед собравшимися феакийцами и колхидцами торжественную клятву, что Медея - его жена. Решил тогда Алкиной, что Медея должна остаться с мужем, и пришлось колхидцам вернуться к Эету, не завладев Медеей.

Все жители города очень радовались свадьбе Ясона с Медеей. Еще бы, ведь если бы не они, кто бы помог феакийцам очистить воду от смертельного змеиного яда? Жители острова были так довольны, что нарядились в самые красивые свои одежды, надели самые красивые украшения и отправились преподнести подарки - кто какие мог - новобрачным Ясону и Медее. Все дома были украшены флагами, гирляндами и цветами. У каждого дома по этому случаю была выстроена арка, и на каждом конце арки стояли большие кувшины с водой. Весь остров был наполнен ароматом самых лучших благовоний, а ночью его освещали тысячи светильников, зажигавшихся в каждом доме. Весь остров веселился по случаю свадьбы Ясона с Медеей.

Остров украшало множество банановых деревьев и пальм. Они, как и священные деревья, считались очень благоприятными в церемониях по случаю каких-либо радостных событий.

Еще там собралось большое количество слонов, привезших на себе царей из дружественных государств. Слоны, по характеру своему животные игривые и склонные к развлечениям, имеют привычку, как только увидят какие-нибудь небольшие растения или деревья, выдергивать их и разбрасывать повсюду. Слоны, оказавшиеся там из-за свадьбы, тоже дурачились, разбрасывая деревья, и весь остров с рассеянными по нему деревьями выглядел очень нарядно.

Вначале история с похищением Медеи и золотого руна, вызвала некоторое охлаждение в отношениях между царем Алкиноем и аргонавтами, но уговоры многих оракулов, присутствовавших на поединке Медеи со змеем, склонили царя Алкиноя на сторону Ясона.

Отдохнув у гостеприимных феакийцев, отправились дальше аргонавты. На одном из удаленных от всех остальных островов аргонавты, утомленные после долгого и тяжелого пути, решили передохнуть. Орфей, сопровождаемый множеством телят, быков и коров, прославлял в песнях лучезарную Афродиту и проводил время в обществе нимф. На острове было множество водопадов, и их приятный шум перекрывал стрекот кузнечиков. И поскольку повсюду текла вода, лес казался зеленым и прекрасным. Аргонавтов не беспокоил испепеляющий жар солнца и летний зной. Озера там были окружены зеленой травой, там цвели огромные лилии, а ветер взволнованно разносил их ароматную цветочную пыльцу. Когда мелкие капельки воды из озер и водопадов касались тел аргонавтов, они чувствовали прохладу. Так зной почти не беспокоил их.

Чудесное место! - то и дело восклицали они.

Наверно, это сама богиня Афродита сжалилась над нашими мучениями,- говорил Теламон.

И, действительно, на этом удивительном острове было так все чудесно, везде росли и цвели цветы, расхаживали олени, пели птицы, кричали павлины и жужжали пчелы.

Орфей, играя на своей кифаре, в сопровождении юных нимф вошел в прекрасный лес, чтобы насладиться его сенью. Они гуляли среди деревьев, покрытых молодой листвой, чьи цветы походили на павлиньи перья. Их украшали гирлянды из этих цветов и узоры, нанесенные мелом шафранного цвета. Иногда они танцевали и пели. Вскоре все аргонавты тоже разбрелись по лесу и весело играли с прекрасными нимфами.

Как ты чудесно танцуешь!

Как ты красива! - то и дело слышалось то из одного, то из другого уголка леса.

Нимфы играли с аргонавтами, перекидываясь вместо мяча плодами, сорванными с деревьев. Они играли в жмурки, бросая друг другу любовный вызов и потом нащупывая друг друга. Иногда они подражали голосами лесным оленям и разным птицам. Они шутили друг с другом, передразнивая кваканье лягушек, и с удовольствием качались на качелях под деревьями.

Так развлекались после долгого, печального пути аргонавты, наслаждаясь умиротворяющей атмосферой острова, богатого реками, озерами, ручейками, прекрасными деревьями, чудесными плодами, цветами и беззаботными нимфами.

Но пока они были погружены в свои развлечения, ужасный демон по имени Асон, подосланный самим царем Эетом, решил похитить Медею. И вместе с ней золотое руно. Но Медея, будучи волшебницей, как только страшный демон приблизился к острову, приняв облик прелестной нимфы, сразу стала обдумывать, как его убить. Внешне она приняла его дружески, обращаясь, как и ко всем, окружавшим ее нимфам:

О, моя дорогая подруга, как прекрасно, что ты тоже пришла принять участие в наших играх!

Затем Медея позвала всех нимф и аргонавтов и сказала им:

Давайте будем играть, разбившись на пары и состязаясь друг с другом!

Нимфы захлопали в ладоши, аргонавты усадили каждую из них к себе на спины и несли так через весь лес.

Демон, обернувшийся прелестной нимфой, не отходил от Медеи, он играл с ней, как играют сестры друг с другом. Но опасаясь, чтобы его не настиг Ясон или кто-либо другой из аргонавтов, он схватил Медею и понес ее далеко в сторону.

Без сомнения, демон был очень силен и могущественен, но на его спине сидела Медея, которая обладала не меньшей силой.

Обращаясь мысленно к богине Гекате, Медея приняла ее облик. И когда демон, тоже вырастая в своих размерах, почувствовал на своей спине невероятно тяжелый груз, было поздно. Повернув свою голову, он увидел, что на нем сидит сама богиня Геката, глаза ее сверкали, словно пламя, а во рту блестели остро отточенные зубы. Сначала демон удивился:

Как произошло, что эта женщина так изменилась?

Но обладая ясным умом, он понял, что эта женщина - сама богиня Геката, и сейчас она погубит его.

Медея ударила демона по голове своим кулаком, подобно тому, как ударяет молния в гору. От этого удара, нанесенного самой Гекатой, демон упал замертво, как змея с размозженной головой, и кровь хлынула из его рта. От его падения раздался оглушительный грохот. Казалось , что огромная гора развалилась от удара самой Гекаты.

Все аргонавты вместе со своими подругами бросились к этому месту. Изумленные страшным зрелищем, они стали восхвалять Медею:

Молодец! Молодец!

Обнимали и Ясона с большой нежностью, думая, что и он едва избежал смерти, благословляли и поздравляли его.

Нимфы тоже очень обрадовались и стали осыпать Цветами Медею и Ясона, благословляя и поздравляя с победой над демоном.

Ясон стоял молча. Он наблюдал, как на глазах у него Медея вновь приняла свой обычный облик, но впечатление, полученное при одном взгляде на облик страшной Гекаты, казалось, испепелило его душу. Наконец, он тоже вымолвил:

Молодец.

Обнял Медею и, в сопровождении других аргонавтов, провел ее на корабль.

Прощайте! Прощайте! -доносилось со всех сторон острова. Это юные нимфы бросали свои цветочные венки в воду вслед уходящему от берега «Арго».

И только теперь заметил Ясон между оставшимися на острове нимфами фигуру Орфея, который обнимал стоящую рядом с ним прекрасную златокудрую девушку. Вскоре до уплывающих аргонавтов донеслись прощальные звуки его волшебной лиры.

Ты смеющейся волною

Возникаешь надо мною,

Проникаешь в сердце мне.

В пору юности бурливым

Поднимаешься приливом

При сияющей луне!

Нескончаемою сменой

Волн, кипящих белой пеной,

Берег сердца постепенно

Заливаешь, серебрясь.

Теша музыкой и танцем,

Ты приходишь, чтоб расстаться,

Расстаешься, чтоб явиться

Вновь и вновь, в несчетный раз.

Ты смеющейся волною

Возникаешь надо мною,

Проникаешь в сердце мне.

Ты - мгновенье пробужденья.

Я твое прикосновенье

Сразу чувствую во сне.

Ты в последний час дремоты

Входишь в блеске позолоты,

Тихой поступью своей.

Входишь, нежностью сияя,

Шелком прядей осеняя,

Появляешься, пленяя

Алой краскою ступней.

Даже небо голубое

Переполнено тобою,

Даже дерево любое

Молодеет и цветет.

Ты - мгновенье пробужденья,

Ты одним прикосновеньем

Тронешь лоб - и сон уйдет.

Все ты к жизни пробуждаешь,

Ты мне к сердцу припадаешь

Дуновением цветка.

Ты прохладою незримой,

Свежестью невыразимой,

Как роса, душе сладка!

За мгновением мгновенье

Наполняет душу ленью,

Счастье видит в сновиденьях

Одинокая душа.

Сладкий запах твой ловлю я,

Глубоко, спокойно сплю я,

И на теле поцелуи

Чувствую, легко дыша.

Ты несешь покой желанный,

Как цветок благоуханный,

Ты в груди моей свежа.

Так оставил друзей-аргонавтов кудесник Орфей.

Глава 26

БОГИНЯ ГЕКАТА

Долго плыли аргонавты. Но вот вдали показались очертания долгожданной земли.

- Вижу остров! - закричал Полидевк.

И пока друзья Ясона были заняты всеми необходимыми приготовлениями для того, чтобы в час заходящего солнца - Гелиоса, принести богине Гере в жертву какое- либо животное, Ясон и Медея углубились в глубь леса, в самую отдаленную его часть. Этот лес был полон зеленой травы, и это привлекло их. Однако, когда они вошли туда, они увидели, что там бушевал пожар.

На другом краю леса аргонавты, не находя Ясона и Медею, очень огорчились. Они отправились на поиски, идя по оставленным ими следам. Бродя по лесу в поисках Ясона и Медеи, они сами очень устали и сильная жажда томила их.

Вскоре, однако, они услышали доносившиеся откуда- то голоса. Это Медея громко призывала из горящей чащи леса напуганных донельзя разбушевавшимся пожаром животных. Коровы тут же радостно замычали в ответ.

К тому времени, однако, пожар окружил всех аргонавтов, и положение их казалось очень опасным. Из-за сильного ветра языки пламени становились все выше, и казалось, что все, движущееся и неподвижное, будет пожрано огнем. Все очень испугались и посмотрели на Медею, словно чувствуя, что только она сможет сделать нечто, что спасет всех.

Теламон сказал:

Медея, я знаю, что только ты можешь защитить нас от этой страшной опасности. Мы - близкие друзья твоего мужа. Несправедливо, если мы будем так страдать. Сейчас мы зависим только от тебя.

Услышав голоса взывающих к ней аргонавтов, бросив на них успокаивающий взгляд, Медея ответила, говоря глазами:

Нет причины для страха!

Затем она, взметнув вверх ладони и издав какие-то звуки, немедленно проглотила все пламя пожара. Так были спасены от неминуемой гибели и звери, и аргонавты.

Ясон был изумлен тем, что совершенно избавились они от напасти испепеляющего пожара, и что звери тоже были спасены.

Вечером, в час захода солнца, как и было условлено, герои принесли в жертву богам одно из спасенных животных и после произнесенных молитв и обрядов обратились к Медее:

Говорят, что твоя покровительница, богиня Геката, ужасна?

Конечно, бывает,- отвечала Медея,- но с теми, кого она приняла, она добра и кротка.

Как же она проявляет свою доброту? - поинтересовался Полидевк.

Она защищает.

А как она защищает?

Ее можно держать при себе, и она будет следить за тем, чтобы с тобой ничего не случилось.

А как ее держать при себе?

В мешочке, который привязывают под мышкой или на шею.

У тебя такой есть?

Нет, но у меня есть трава... и что-то еще.

Чему учит Геката? -спросил Китисор.

Правильной жизни.

Как она этому учит?

Она показывает разные вещи и объясняет, что есть что.

Как? Как?

Это надо видеть самому. Все живое,- сказала она помолчав,- наделено внутренним движением. Поэтому Геката легко распознает мертвое и умирающее, чье внутреннее движение прекращается или замедляется. Точно также она распознает слишком быстрое движение и движение естественное, соразмерное.

Что значит «слишком быстрое?»

Это значит, что она знает, чего ей следует избегать и что искать. Когда внутренне движение чрезмерно, значит, это существо вот-вот взорвется гневом или нападет и Геката избегает его. Когда же внутренне движение соразмерно, Гекате такое существо нравится.

В камнях тоже есть внутренне движение?

Нет. Ни в камнях, ни в мертвых животных, ни в сухих деревьях... Зато смотреть на них приятно. Вот почему богиня Геката кружит над падалью своих жертвоприношений - свет неподвижен, и она любуется им.

Но когда тело разлагается, разве свет не меняется?

Да, но это движение совсем иное. В это время Геката видит мириады крошечных светлячков, движущихся внутри тела,- именно это ей и нравится. Незабываемое зрелище!

Ты сама это видела, Медея? -воскликнул Ясон.

Каждый, кто служит Гекате, это видит. И ты увидишь,- тихо добавила она.

Полидевк настойчивостью уговорил Медею совершить сегодня же ночью на глазах у всех те обряды, которые полагаются для того, чтобы сослужить милость богине Гекате. Неохотно согласилась Медея.

Наступила ночь. Взошла на небо бледная Луна- Селена. Аргонавты, укрывшись под огромными, раскидистыми кронами, растущих неподалеку от установленного для жертвоприношения места, затаили дыхание. Их встретил неожиданно поднявшийся ветер и голос жрицы - Медеи, которая здесь распоряжалась еще до их прихода. Она распоряжалась без умолку, распоряжалась хвастливо, самовластно и грубо, и в ее похвальбу, доносясь у выбеленной луной сердцевины леса, вторгались то вой шакалов, а то и далекий, глухо-раскатистый рык рыскающего льва.

Ветер дул с запада, с моря, с берега мертвых и его гор, оттуда, из мрачного Аидова царства надвигался ветер. Медея, до пояса голая, с растрепанными волосами, которые трепал ветер, опоясанная ниже грудей козьей шкурой, кричала: - Я веду речь! Я вела ее здесь, я владычествовала как жрица и до вашего прихода. А теперь я продолжу ее, громко и не стесняясь нужно все называть по имени... Где жертвенник? Он стоит там, напротив очага, надлежаще украшенный листьями и ветками, плющем и злаками, злаками, которые любит она, званая и уже близкая, злаками, скрывающими в темноте лущины мучнистые зерна. Потому-то они и венчают жертвенник и украшают подставки, где заманчиво смердит угощение... Приставлено ли гнилое кормило к жертвеннику?.. Приставлено, да... Неужели тебя, моя дорогая покровительница, сегодня никто не попотчевал, неужели не усладили ни кусочком, ни пальчиком, ни ушком от умерших? Погляди, между двумя прекрасными кусками смолы лежат, украшая твой стол, гниющая лапа и хрящеватое ухо, покрытое запекшейся кровью, как раз по твоему вкусу, чудовище, тебе в приманку... А эти клоки волос на алтаре, блестящие, похожие друг на друга по цвету, нет, это не человек, это всего лишь животное... Это шерсть... Ты сейчас будешь довольна! Теперь тишина, ни звука!

От увиденного аргонавты не могли издать не только что звука, но и дышать, кажется, тоже перестали.

Помоги мне, ночная богиня, которую я зову! - закричала Медея и волосы у нее на голове вдруг зашевелились.- Где наш двуострый нож?.. Вот он... А наша собака?.. Она еще лежит на земле, похожая на молодую гиену, со связанными лапами и обмотанной тряпкой мордой, влажной мордой... Сначала смолу! Черными кусками бросаю ее в твой огонь, чтобы его свинцовый дым устремился к тебе, дальняя моя госпожа, жертвенным чадом! А теперь - возлияние. Я лью коровье молоко и воду, я лью, я подливаю. Я правлю обряд! В этом пойле, в этой смеси, в этой пузырящейся луже стоят мои черные ноги, и теперь я должна принести в жертву собаку, это очень мерзкая жертва, но не мы, люди, ее придумали, мы знаем только, что она тебе милее любой другой. Смотри! Я перерезаю ей глотку. Вот так. А теперь вспарываю брюхо и окунаю руки в теплые внутренности, от которых, благодаря свежести лунной ночи, устремляется пар к тебе, владычица! Вымазанные кровью, облепленные требухой мои руки, поднимаются к тебе, Геката, ибо я стала твоим подобием! С этим приветствием я смиренно и скромно призываю тебя отведать жертвенных явств, предводительница ночной нечисти! Согласна ли ты исполнить мою просьбу?

Выскочи из удавки или явись окровавленная - угробив ли роженицу, поболтав ли с самоубийцами, бредя ли со свалки мертвецов, где ты, как призрак, глодала тела! Или же приди сюда, вымаравшись в грязи, с глухого распутья! Где ты? Где ты? Узнаешь ли ты себя, слушая мою речь? Ты видишь, мне прекрасно известны твои повадки, твои неописуемые привычки, твои несказанные явства и напитки и все твои невероятные услады? Я тебя поняла, назвала, ты - страшилище, не имеющее себе равных. Я тебя привела?.. Да что она! Она улучила миг, когда луну затмила полоска облака! Ее приход подтверждается громким лаем адских псов! Из очага с силой вырывается пламя! В какую сторону глядят ее выпученные глаза? В какую сторону они глядят, оттуда богиня и приближается.

При этих, произнесенных Медеей словах, всех аргонавтов охватил неописуемый страх, потому что со стороны освещенного бледной луной леса, увидели они явление самой богини Гекаты на колеснице, сопровождаемой двумя псами. Но не сам облик чудовищной богини поразил Ясона и его друзей, более всего жутким показалось им необъяснимое сходство жрицы и ее идола.

- Мы приветствуем тебя, госпожа! - продолжала Медея.- Не взыщи! Мы одариваем тебя по своему разумению. Помоги, если тебе по сердцу это нечистое угощение и эти беспорочно мерзкие дары! Помоги нам! Помоги!

И если бы в этот миг покровительница Ясона, богиня Гера, не вмешалась в безобразный ритуал, творимый Медеей, не послала бы забытье Ясону и его друзьям, кто знает, каких бы еще новых жертв потребовала бы в эту ночь богиня Геката у своей обезумевшей, опьяневшей жрицы.

Глава 27

ХИМЕРЫ

На рассвете аргонавты двинулись дальше в путь. У Медеи в руках были три разных цветка, сорванных на острове. Она объяснила, что они - составные части курительной смеси и что собирают их всегда в один и тот же день. Цветки раскладывают по глиняным горшкам, закрывают и сушат в темноте. Она добавила, что листья и цветы нужны для того, чтобы придать куреву аромат!

Аргонавты сидели молча. Они слушали рассказ Медеи о грибах - главной части курительной смеси. Говорила Медея редко, поэтому на судне царила необычайная, напряженная тишина:

Весь секрет курева в грибах, собрать грибы труднее всего. Добраться до тех мест, где они растут нелегко и опасно, а найти нужные грибы еще труднее. Дело в том, что вместе с ними растут другие грибы, очень похожие на них. Если высушить их вместе, то курево никуда не годится. Нужно научиться безошибочно распознавать грибы, иначе причинишь огромный вред себе и трубке. Я знаю людей, которые умерли на месте, когда курили негодную смесь.

Собранные грибы кладут в тыквенную бутыль. Проверить, те ли это грибы, уже не удается. Чтобы протолкнуть их в узкое горлышко бутылки, грибы приходиться ломать на мелкие части.

Сколько времени хранить их в бутыли?

В течение года. Остальные составные части тоже. Затем берут все, кроме грибов, поровну, и размалывают по отдельности, как можно мельче. Грибы толочь не нужно, за год они сами превратятся в пыль, достаточно размять комки. На четыре части грибов берется одна часть прочих составляющих. Все как следует перемешивают и кладут в мешочек. После чего отправляются собирать все составные части заново. Убрав их сушиться, можно курить только что приготовленную смесь. Вновь собранную смесь курят на следующий год.

Напряженно слушали аргонавты рассказ Медеи о снадобьях, приготовленных для богини Гекаты.

Да, странно все это,- только и смог произнести Теламон, взглянув в сторону Ясона, который сидел, отрешенно глядя себе под ноги.

А моя покровительница - богиня Афина,- сказал вдруг тихо Полидевк.- Хотите, я расскажу вам о ней то, что рассказывал мне отец.

Расскажи, Полидевк,- попросил Ясон, словно очнувшись от какого-то страшного наваждения.

Ну вот,- начал Полидевк уже смелей,- самим Зевсом рождена была богиня Афина-Паллада. Зевс-Громовержец знал, что у богини разума Метис, будет двое детей: дочь Афина и сын необычайного ума и силы. Мойры, богини судьбы, открыли Зевсу тайну, что сын богини Метис свергнет его с престола и отнимет у него власть над миром. Испугался Зевс. Чтобы избежать грозной судьбы, которую сулили ему мойры, он, усыпив богиню Метис ласковыми речами, проглотил ее прежде, чем у нее родилась дочь, богиня Афина. Через некоторое время почувствовал Зевс страшную головную боль. Тогда он призвал сына своего Гефеста и приказал разрубить себе голову, чтобы избавиться от невыносимой боли и шума в голове. Взмахнул Гефест топором, мощным ударом расколол череп Зевсу и вышла на свет из головы Громовержца могучая воительница, богиня Афина-Паллада. В полном вооружении, в блестящем шлеме, с копьем и щитом предстала она перед изумленными очами богов-олимпийцев. Г розно потрясла Афина своим сверкающим копьем. Воинственный клич ее раскатился далеко по небу, и до самого основания потряс Олимп. Прекрасная, величественная, стояла она перед богами. Голубые глаза Афины горели мудростью, вся она сияла дивной, небесной, мощной красотой. Славили боги рожденную из головы отца-Зевса любимую дочь его, защитницу городов, богиню мудрости и знания, непобедимую воительницу Афину-Палладу.

Нет, слушай, Полидевк,- перебил его вдруг Теламон,- я вспомнил один случай, рассказать?

Давай! - согласился Полидевк.

На всю Лидию славилась Арахна своим искусством. Часто собирались нимфы со склонов Тмоля и с берегов златоносного Пактоля любоваться ее работой. Арахна пряла из нитей, подобных туману, ткани, прозрачные, как воздух. Гордилась она, что нет ей равных на свете в искусстве ткать. Однажды воскликнула Арахна:

Пусть приходит сама Афина-Паллада состязаться со мной! Не победить ей меня, не боюсь я этого.

И вот под видом седой, сгорбленной старухи, опершейся на посох, предстала перед Арахной богиня Афина и сказала ей:

Не одно зло несет с собой, Арахна, старость! Годы несут с собой опыт. Послушайся моего совета: стремись превзойти лишь смертных своим искусством. Не вызывай богиню на состязание. Смиренно моли ее простить тебя за надменные слова. Молящих прощает богиня.

Арахна выпустила из рук тонкую пряжу, гневом сверкнули ее очи, и смело ответила она:

Ты неразумна, старуха. Старость лишила тебя разума. Читай такие наставления твоим невесткам и дочерям, меня же оставь в покое. Я сумею сама дать себе совет. Что я сказала, то пусть и будет. Что же не идет Афина, отчего не хочет она состязаться со мной?

Я здесь, Арахна! - воскликнула богиня, приняв свой настоящий образ.

Нимфы и лидийские женщины низко склонились перед любимой дочерью Зевса и славили ее. Одна лишь Арахна молчала. Подобно тому, как алым светом загорается ранним утром небосклон, когда взлетает на небо на сверкающих крыльях розоперстая заря - Эос, так зарделось краской гнева лицо Афины. Стоит на своем Арахна, по-прежнему желает она состязаться с Афиной. Она не чувствует, что грозит ей скорая гибель.

Началось состязание. Афина выткала на своем покрывале величественный Афинский акрополь и изобразила свой спор с Посейдоном за власть над Аттикой.

Двенадцать богов и среди них отец ее, Зевс, решали этот спор. Поднял Посейдон свой трезубец, ударил им в скалу, и хлынул из бесплодной скалы соленый напиток. А Афина, в шлеме со щитом и в эгиде, потрясла своим копьем и вонзила его в землю. Из земли выросла священная олива.

Боги присудили победу Афине, признав ее дар Аттике более бесценным. По углам покрывала изобразила богиня, как карают боги людей за непокорность, а вокруг выткала венок из листвы оливы.

Арахна же изобразила на своем покрывале сцены из жизни богов, в которых боги являются слабыми, одержимыми человеческими страстями. Кругом же выткала Арахна венок из цветов, перевитых плющом. Верхом совершенства была работа Арахны, но в изображениях ее видно было неуважение к богам, даже презрение.

Страшно разгневалась Афина, она разорвала работу Арахны и ударила ее челноком. Несчастная Арахна не перенесла позора, она свила веревку, сделала петлю и повесилась.

Афина освободила ее из петли и сказала:

Живи, непокорная. Но ты будешь вечно висеть и вечно ткать, и будет длиться это наказание и в твоем потомстве.

Афина окропила Арахну соком волшебной травы, и тотчас тело ее сжалось, густые волосы упали с головы, и обратилась она в паука. С той поры висит паук-Арахна в своей паутине и вечно ткет ее.

Эх, давненько уже не был я в гавани Аргоса,- вдруг неожиданно для всех заговорил Китисор,- ныне уже, говорят, она не та, что в былые времена, когда ее воспевали в стихах, теперь, говорят, там обитает много народу, рядами протянулись рыбные лавки.

Жил там когда-то один человек, изо дня в день закалявший свою плоть, не терпевший даже запаха рыбы, что доносил ветерок с побережья. Постоянно погруженный в размышления и молитвы, достиг он тридцати лет, однако, все еще женат не был, и хоть в общении с людьми соблюдал обычаи вельмож, но в глубине души помышлял лишь о том, чтобы уйти от людей и не участвовал ни в каких развлечениях. В глубине своего сада, заросшего многолетними соснами и кипарисами и похожего на глухую горную чащу, построил он себе уединенное жилище, и целыми днями сидел за столиком для письма, и проводил время, переписывая сочинения древних поэтов.

Как -то раз, погруженный в свои думы, услышал он вдруг, как у одинокого его окошка раздался чей-то ласковый голосок, окликнувший его по имени. Никак не ожидая, чтобы сюда могла зайти женщина, он, удивленный, выглянул и видит - перед ним дева в лиловых шелках, с распущенными волосами, перехваченными золотым шнурком. И была она так прекрасна, что и описать невозможно! - сказал Китисор и быстро взглянул на Ясона. Тот по-прежнему сидел молча и неподвижно, словно окаменевший.

Так вот, увидев деву, позабыл он многолетние свои благие стремления и, точно в каком-то сне, взирал на нее, всецело очарованный ее красотой. Она же вытащила из одежды какую-то побрякушку и стала ее подбрасывать.

Что это вы себе позволяете? - опомнился вдруг он.- Чего доброго, пойдет обо мне дурная слава!

У меня еще нет мужа! - с этими словами она отворила боковую дверь в комнату и проворно вбежала, затем улеглась в самой небрежной позе, воскликнув: - Не троньте меня, а то буду щипаться!

Пояс ее, завязанный еле-еле, сам собой распустился, так, что стало видно алое нижнее одеяние.

Ах, мне нужно изголовье! - проговорила она с полузакрытыми глазами.- А ежели ничего у вас нет, то хоть на колени к человеку с чувствительным сердцем голову приклонить - кругом ни души, никто нас не увидит... Уже глухая полночь!

Вельможа не мог отказать ей, кровь в нем внезапно взыграла, и даже не спросив, кто она и откуда, он предался любви со всей силой молодой страсти. Не успел он оглянуться, как наступил рассвет, и его охватило сожаление, что надобно с ней расстаться.

Прощай! - сказала она и исчезла, подобно видению. Он же, томясь от тоски, с нетерпением ожидал наступления следующей ночи.

Ни слова никому про то не сказав, ночь за ночью встречался он с ней в любовном согласии, и не прошло и двадцати суток, как незаметно для себя исхудал чрезвычайно. Это заметил знакомый врач, проверил его пульс и убедился, что не ошибается в своих предположениях: болезнь эта - истощение от излишеств в любовных утехах.

Смерть нависла над вами... Раньше я полагал вас человеком строгого поведения, однако же, выходит, у вас есть тайная любовница? -спросил он.

Что вы, что вы, никого у меня нет!

Напрасно вы от меня таитесь,- предостерег его врач.- Ваши дни уже сочтены! Мне же будет чрезвычайно неприятно, если скажут, что я пренебрег нашей старой дружбой и не лечил вас, ведь это равносильно убийству! Лучше уж отныне совсем перестану вас навещать!

И он уже хотел удалиться, но испуганный вельможа остановил его, воскликнув:

Хорошо, я расскажу вам все без утайки! - поведал ему обо всем, что с ним приключилось,

Врач после некоторого раздумья, промолвил:

Это, должно быть, та самая Дева в лиловом, молва о которой давно уже ходит по свету. Злой рок привел вас прилепиться к ней сердцем! Случалось даже, что она выпивала всю кровь из человека, доводила до смерти. Чтобы там ни было, а женщину ту непременно убейте! В противном случае она вас не оставит в покое, и надежды на исцеление не будет.

Ясону в этот момент показалось, что устами Китисора говорит с ним сейчас тень убитого Фрикса.

Услышав совет врача, вельможа испугался.

Да, да, вы правы! - вскричал он.- Ночные посещения неизвестной красотки наводят на меня ужас! Сегодня же вечером я зарублю ее насмерть!

Он приготовился и стал ожидать. Дева явилась и, утирая слезы, сказала:

Так вот что? Вместо прежней любви вы теперь вознамерились предать меня смерти? О, как это горько! - и она хотела к нему приблизиться, но он, обнажив меч, стал наносить удары, и она тотчас обратилась в бегство. Он погнался за ней и преследовал, покуда она не скрылась в глубокой пещере, в дальней лесной чаще, за морем.

Но и после Дева в лиловом по-прежнему появлялась, пылая жаждой мести и постоянно меняя облик. Но вельможа благополучно спасся от безвременной смерти, вознося молитвы своей покровительнице, богине Гере,- закончил Китисор.

А вот что я расскажу,- перебил Китисора Мопс.- Как вы знаете, существа, то есть птицы, которых мы зовем воронами, служат богам подземного царства и обладают удивительным свойством читать все мысли, приходящие на ум человеку.

На одном из островов, при храме богини Деметры, жил некий ремесленник, приготовлявший из дерева чашки и другую утварь. Однажды, когда он, выгибая тонкие деревянные пластинки, как обычно, мастерил посуду, откуда ни возьмись, появилась перед ним красивая девица лет двенадцати-тринадцати.

Удивленный ее появлением, ибо пределы храма на том острове были для женщин закрыты, он устремил на нее пристальный взор и видит: подошла она к его лавке и стала перебирать опилки и стружки, приговаривая:

Ах, бедная сосна, сломали тебя, срубили!- так сокрушаясь о дереве, она всячески мешала ремесленнику работать.

Ремесленник гнал ее прочь, бранил, однако, она не обращала на его слова никакого внимания. Тогда, рассерженный не на шутку, решил он тихонько подкрасться к ней и стукнуть ее разок-другой деревянным молоточком, но не успел он о том подумать, как она, сразу угадав его мысли, сказала вдруг:

Ах, вот как, вы хотите меня ударить? Напрасно, у меня быстрые ноги, убегу прежде, чем вы успеете на меня замахнуться!

Тогда он надумал бросить в нее точильным кругом, но она засмеялась:

Нет, нет, терпеть не могу, когда в меня чем-то кидают!

Пока он размышлял, что ему делать, со стены случайно свалились зажимки для деревянных пластинок и задели девицу за кончик носа. От неожиданности она очень перепугалась, в тот же миг приняла истинное обличье, обернулась вороной и улетела в горы.

Там собрала она множество сородичей богини Деметры и сказала:

Ой-ой, на свете нет ничего страшнее ремесленника, изготовляющего посуду! Ни в коем случае туда не ходите. Гнев разбирает меня, как вспомню, какого страха я натерпелась! Нужно этой же ночью спалить храм и пустить его по миру голым.

Затем вороны, служительницы мрачной богини Деметры, договорились, в каких местах подожгут они храм Геры, и назначили время.

В тот же день один из жрецов храма, задремав перед обедом, был разбужен гомоном налетевших неизвестно откуда ворон. Скорбь охватила его при мысли, что сгорит святая обитель.

«Пожертвую собой,- решил он,- отправлюсь в царство Аида, уговорю богиню Деметру не предавать сожжению храм».

В тот же день он умер, покончив с собой.

А в храме Деметры случилось вскоре после этого чудо! Однажды ночью кто-то снял тяжелый навес с огромных главных ворот, который несколько сот людей и то не могли бы сдвинуть с места, и бросил его на дорожку, ведущую к храму. С тех пор местные люди покинули этот храм, он стал необитаем, и до сих пор там не ступает нога человека.

А в одной из наших провинций,- нервно сказала вдруг Медея,- не так давно жил один человек. Он был богат и ни в чем не знал недостатка. Проводил он все свое время в чтении книг. Набравшись кое-каких познаний, он возомнил себя великим мудрецом и стал задирать нос не только перед людьми несведущими, но даже и перед теми, кто избран самими богами. Всячески хулил он многих жриц и жрецов, не верил в жертвоприношения, кару, смеялся над богиней Гекатой и даже над самим Аидом. Словом, не признавал ничего и никого, кроме самого себя.

Он говорил, что для того, чтобы узнать, что такое мрачное царство Аида, достаточно побывать в тюрьме - преступников там вяжут, рубят им головы, дробят кости, сжигают живьем. А тех, кто слушает рассказы колхских жрецов и жриц, он попросту называл шулерами. Многие от него старались держаться подальше.

Но вот однажды вышел он из дома по какой-то надобности, дело было как раз к ночи, дороги обезлюдели и найти себе ночлег было не так просто. Вышел он к морю, глядит - берег усеян трупами, жалобно плещутся волны, а тут еще сгустилась ночная тьма, из-за гор надвинулись тучи и нигде не видно человеческого жилья. Растерялся он, не знает, куда податься.

Наконец, приметил у северного склона горы сосновую рощицу, зашел туда и прилег, было, отдохнуть под деревом, но тут вдруг послышалось зловещее уханье совы, вокруг замерцали призрачные огни, затрещали ветви под порывами пронзительного ветра. Не по себе стало ему, оглянулся по сторонам и увидел невдалеке от себя семерых, а может быть и восьмерых мертвецов - они лежали головами кто к западу, кто к югу.

Тем временем стал накрапывать дождь, блеснула молния, и послышались раскаты грома. Мертвецы разом поднялись на ноги и стали приближаться к нему. В ужасе забрался он на дерево, а те, стоя внизу, завопили:

- Нынешней ночью ты станешь нашей добычей!

Неожиданно дождь прекратился, небо расчистилось и на нем ярко засияла луна.

Тут неведомо откуда примчалась сама богиня Геката! Тело у нее было сине-зеленое, пасть огромная, на голове торчали рога, волосы дыбились клочьями. Стала она хватать мертвецов, и, отрывая у них головы, руки и ноги, отправлять к себе в пасть, точно ломти дыни.

Насытившись, легла она под деревом, на котором сидел этот человек, и уснула. От дыхания Гекаты земля содрогалась.

«Если она проснется,- думал человек,- мне несдобровать, она сбросит меня с дерева и сожрет. Надо удирать поскорее». Он потихоньку слез с дерева и пустился наутек.

Тем временем богиня Геката проснулась и бросилась за ним вдогонку.

У подножия горы стоял старый, заброшенный храм. Крыша его прохудилась, алтарь развалился, жрецов не было и в помине. Посреди храма возвышалась огромная статуя богини Деметры. Вбежал человек в храм и, обращаясь к статуе, взмолился:

Помоги мне!

В спине статуи было отверстие, он быстро влез в него и затаил дыхание.

Геката ворвалась в храм, обшарила все углы, но, не сообразив, что жертва его сохранилась внутри статуи Деметры, помчалась дальше.

Только успел беглец перевести дух, как статуя принялась приплясывать, напевать, похлопывая себя по животу:

Ха, Геката добычу свою упустила, а ко мне она сама явилась. Славное перепало мне нынче угощение!

Радостно хихикая, статуя Деметра двинулась вон из храма, но, как на беду, споткнулась о камень и грянулась на землю. Руки и ноги у нее отвалились и рассыпались на мелкие кусочки.

Человек выбрался наружу и закричал:

Эх ты, чудовище! Наровила меня слопать, а сама попала в беду.

Зашагал он прочь. Через некоторое время дошел он до поля, смотрит, там горят огни и сидит множество людей. Обрадовался он, поспешил к ним. Но вот незадача: это были не люди, а чудовища - кто без головы, кто без рук, кто без ног, и притом совершенно нагие. А пригляделся ближе - мертвецы. Он похолодел от страха и бросился от них со всех ног. Но не тут-то было, рассвирепели они, кричат:

Как ты посмел отвлекать нас во время пира, наглец? Съедим мы тебя на закуску.

Вскочили мертвецы и кинулись за ним следом.

Долго бежал от них человек, вдруг видит - впереди река. Кое-как перебрался он на тот берег, насилу избавился от погони. Побрел дальше. В ушах его все еще стояли леденящие душу вопли преследователей, по коже бегали мурашки, никак не мог он опомниться.

Наконец, очутился он в ущелье среди густых зарослей травы. Луна уже склонилась к западу и подернулась облаками. В темноте человек споткнулся и провалился в какую-то яму. Не успел опамятоваться, как в нос ему ударил тошнотворный запах. Почувствовал он, как страх пробирает его до мозга костей. Вдруг ни с того ни с сего сделалось светло. Он огляделся и понял, что угодил в царство Аида.

Каких чудовищ тут только не было! У одних на голове торчала красная грива, рога вздымались кверху, как языки пламени. У других космы были голубые, а по бокам виднелись крылья. У третьих был клюв наподобие птичьего, у четвертых из пасти выступали длинные клыки. Были там чудовища с бычьими головами и со звериными мордами. У одних кожа была красная, словно выкрашенная суриком, будто вспышки молнии, изо рта валил огонь.

Увидев человека, приближающегося к ним, чудовища завопили в один голос:

Вот он, негодяй, который не дает нам жить спокойно!

Так просто мы его не отпустим!

Вяжите его скорее!

Схватили они человека, надели на шею железные колодки, защелкнули на руках медные кандалы и в таком виде привели к своему царю, мрачному Аиду.

Разгневался царь великим гневом и сказал:

Так вот он, этот болтун с длинным языком, который обманывал людей, бессовестно лгал, будто нет на свете нашего царства.

Он выставлял нас на посмешище!-раздались голоса.

Отвечай, зачем тебе это нужно?

Схватили чудовища его и принялись тянуть за голову, пока не уподобился он длинному бамбуковому шесту. Чудища хохотали во все горло, поставили его на ноги и велели идти, но, шатаясь, он сделал несколько шагов и повалился наземь.

Тогда Аид отдал новый приказ:

Теперь сделайте его коротышкой!

Снова набросились чудища на бедолагу, принялись мять и катать его, как лепешку. После этого стал он поперек шире, а когда попробовал шагнуть, то пополз, точно краб. Чудовища так и покатились со смеху.

Тут один из них, самый старый, сказал:

Ты все время разглагольствовал, что нашей власти нет, насмехался над нашим царством, но вот пришло время, и сам сделался для нас посмешищем.

Ну, довольно, жаль беднягу, не будем его больше мучить,- вмешался Аид.

Поднял Аид беглеца на руки и кинул наземь, и в тот же миг принял он свой прежний облик.

А теперь пусть отправляется восвояси,- пробурчал Аид.

Нельзя отпускать его с пустыми руками,- загомонили остальные.- Надо наградить его чем-нибудь на прощание!

Один из чудищ сказал:

Дарю ему рога, рассекающие облака! - И с этими словами налепил на лоб человека два рога.

А я жалую ему клюв, в котором свищет ветер!

И в тот же миг у рта человека вырос железный клюв.

А от меня пусть останется у него красная грива!

И плеснули ему на голову красную краску.

- А я, так и быть, жертвую ему зеленые, сверкающие зрачки!

После этого чудовища проводили человека до самой дыры, через которую он попал в их царство.

Не успел он выйти на дорогу, ведущую в родные места, как рога накрепко приросли у него ко лбу, клюв прилип к губам так, что не отодрать, выкрашенные в красный цвет волосы вздыбились кверху, словно языки пламени, зеленые зрачки свирепо засверкали. Так превратился он в жреца бога подземного царства. И вскоре скончался! - торжественно произнесла Медея последние слова.

Ясон заметил, что на губах у нее дрожит едва заметная улыбка, точь в точь, как он видел когда-то во сне.

Дева в лиловом,- произнес он тихо-тихо.

Но те слова словно потонули в каком-то вечном мраке. Никто их не услышал. Да и сам Ясон не успел вымолвить их, как Теламон оглушил всех аргонавтов своим громким голосом:

В одном городе, невдалеке от моря, в восточном направлении от Фив, жил богач по имени Дарет; было у него две прекрасные дочери. Род его был знатен и издревле славился благородными деяниями. Такой был и Дарет, справедливый муж и добрый отец. И жил по соседству с ним бывший приближенный аргосского правителя Адраста, престарелый Аний.

Давно уже он оставил ратное поприще, занимался торговлей и жил в достатке и благополучии. Его единственный сын Полидор был одних лет со старшей дочерью Дарета. Маленькими, беззаботными детьми они часто играли вместе, да так хорошо понимали друг друга, что Аний решил, не дожидаясь, пока они повзраслеют, помолвить малышей, чтобы потом они поженились, и заслал к соседу свата.

Дарет ответил согласием, по этому случаю родители обменялись подарками - вином и угощением, а своей будущей невестке Аний преподнес алый плетеный пояс.

Однако, как видно, богини человеческих судеб - Мойры - готовили серьезные испытания невинным детям.

В то время сыновья фиванского царя - Полиник и Этеокл, проклятые отцом за недостойное к себе отношение, враждовали друг с другом, оспаривая право единоличного правления в Фивах. Изгнанный Этиоклом, Полиник нашел прибежище у Аргосского царя Адраста и женился на его дочери Аргее. По настоянию Полиника Адраст решил выступить против Фив, чтобы вернуть изгнаннику утраченную власть. Так начался поход Семерых против Фив.

Теперь мы знаем, что в единоборстве оба сына Эдипа погибли под стенами Фив. Но тогда, в то время, о котором расскажу, исход кровавой борьбы не был ясен. И Аний со своим семейством, доводившийся Аргее, жене Полиника, близким родственником, оставаясь на виду у врагов Полиника, подвергал себя и домочадцев смертельной опасности. Заперев дом и собрав пожитки, он укрылся в надежном и глухом месте, бесследно исчезнув на целых девятнадцать лет.

Между тем старшей дочери Дарета исполнилось девятнадцать лет, стала она красавицей, и от женихов не было отбоя. Но девушка и слышать не хотела о замужестве.

- Я была еще ребенком,- говорила она отцу,- когда вы просватали меня за Полидора. Пусть даже он меня позабыл, разве могу я стать женой другого человека? Если он жив и вернется, мне не смыть позора.

Целыми днями не выходила она из своих покоев, вспоминала, как неразумными детьми шалили они с Полидором, как дружно и ладно играли, тосковала по нареченному и втуне лила слезы. Не в силах отвлечься от горьких дум, угасала девушка с каждым днем все больше и больше, и в конце концов сильно занемогла и, спустя полгода, покинула бренный мир. Похоронить ее решили близ храма богини Афродиты, покровительницы любви.

Безмерным и ужасным было горе родителей. Взяв поясок, подаренный дочери отцом Полидора Анием, матушка склонилась над усопшей и, глядя ей в лицо, причитая, приговаривала:

Это -- подарок твоего жениха, возьми же его с собой, пусть он будет утешением в ином мире.- Повязала матушка поясок на талии умершей и с тем предали ее земле.

Минул месяц с небольшим, и тут нежданно-негаданно воротился Полидор. Повзрослевший и видный стал жених безвременно почившей девушки. И когда увидали юношу Дарет с женою, горько печалились они о том, что не дожила их дочь до возвращения суженого. Позвали они его к себе и стали расспрашивать, где тот был и отчего так долго не возвращался.

Полидор поведал им следующую историю:

Когда несметное войско Адраста, по настоянию Полиника, предприняло поход на Фивы с целью захвата утраченной Полиником власти, отец решил, что жизнь наша в опасности, ведь мы в родстве с Аргосским царем и его дочерью, ставшей женой Полиника. Посему не мешкая, мы снялись с места и, бросив все, бежали, чтобы скрыться в доме верного человека. Отец и мать покинули сей бренный мир. А я вот вернулся, памятуя о том, что нас с вашей дочерью связывает свадебный уговор.

Выслушав рассказ юноши, бедные родители залились слезами.

После вашего внезапного отъезда,- сказали они,- дочь наша не переставала тосковать о вас, сильно занедужила и в начале прошлого месяца скончалась, несчастная. До чего же ей горько было за все эти годы не получить от вас единой весточки! Вот, взгляните,- С этими словами старики подали Полидору шкатулку, на крышке которой покойная написала стихотворение:

Смотри, там смерть поглотила кого-то,

Погибли надежды, мечты, заботы.

Исчезла жизнь без следа,

Как павшая в ночь звезда,-

Еще и еще, без конца, без счета...

Прочитал юноша стихотворение и охватило его невыразимое горе и раскаяние. Отправился он на могилу своей нареченной, положил цветы, возжег благовонное курение и произнес молитву.

Стоя за его спиной, родители покойной молвили:

Взгляни, доченька, это Полидор, твой возлюбленный. Прими же его подношения.

С этими словами в великом горе припали они к могильному холму и зарыдали. Вслед за ними заплакал и юноша. После этого старики обратились к Полидору с такими словами:

Вы лишились родителей, тяжела ваша сиротская доля. Хоть наша дочь и умерла, вы для нас не чужой. Оставайтесь с нами, найдите себе достойное поприще и живите по своему разумению.

Позади своего дома Дарет выстроил отдельный флигель. Там и поселился Полидор. Миновали дни траура, и семья покойной отправилась на могилу дочери. Полидор же остался присмотреть за домом. Воротились они уже в сумерки, и юноша вышел за ворота им навстречу. Когда сестра покойной - а ей исполнилось уже шестнадцать лет - выходила из колесницы, Полидору почудилось, будто она что-то обронила. Он незаметно приблизился и поднял с земли алый плетеный поясок. Спрятав его за пазуху, Полидор поспешил в свой флигель. Там при свете фонаря он глядел на поясок и предавался воспоминаниям детства.

Наступила ночь, все вокруг стихло. Неожиданно послышался какой-то стук. Полидор отворил дверь - на пороге стояла сестра покойной. Проскользнув в комнату, девушка прошептала:

Смерть отняла у меня сестрицу, и горе мое безутешно. Давеча я обронила алый поясок. Не вы ли его подняли? Коли так, знайте: наш союз предопределен свыше. Потому-то я и пришла к вам. Давайте же поклянемся друг другу в вечной любви.

Юноша ушам своим не поверил:

Как вы можете такое говорить? Ваши родители пожалели и приютили меня. Если им станет известно о нашей встрече, разве смогу я смотреть им в глаза? Прошу вас, уходите сейчас же!

Да батюшка потому и дал вам кров,- обиженно проговорила девушка,- что прочит вас в зятья. Коли вы не желаете ответить на мою любовь, я утоплюсь, и пусть вас мучают угрызения совести. Так и знайте: мой мстительный дух, подобно Мегере, станет преследовать вас не только в земной, но и загробной жизни!

Что было делать Полидору? Пришлось ему уступить желанию девушки. Провел он с ней ночь, да какую счастливую, будто со своей умершей возлюбленной был наедине. А на рассвете девушка исчезла.

После этого младшая дочь Дарета стала приходить к юноше каждую ночь, а с наступлением утра потихоньку уходила. Полидор до того прилепился к ней сердцем, что возненавидел рассвет.

Однажды, месяц спустя, девушка по обыкновению пришла к нему и повела такую речь:

До сих пор о наших свиданиях никто не знает, но рано или поздно тайное становится явным. Если наша тайна откроется, нам несдобровать. Увезите меня отсюда. Тогда нам не придется скрывать от людей свою любовь.

Послушал Полидор свою возлюбленную и бежал с нею в далекие края, где жил бывший подданный его отца. Узнав от наследника доблестного Ания, в чем дело, тот приютил влюбленных у себя в доме.

Миновал год. Как-то раз девушка говорит:

Убоявшись родительского гнева, мы бежали из дома. Но вот уже прошел год, и отец с матушкой, должно быть, тоскуют обо мне. Я думаю, теперь, спустя столько времени, они простили нас. Давайте вернемся домой..

Сели они на корабль и вернулись в родной город. Оставив девушку на корабле, Полидор пошел к ее родителям:

Хотя ничего, кроме добра, я от вас не видел,- сказал он,- я совершил недостойный честного человека поступок. Я знаю, грех мой велик, и все-таки тешу себя надеждой, что спустя столько времени гнев ваш немного остыл. Поэтому мы с вашей дочерью и решили вернуться. Умоляю, простите нас.

Изумлению Хамады не было предела, а когда Полидор показал старику алый поясок, тот и вовсе обомлел:

Этот поясок,- молвил он,- ваш покойный отец преподнес моей старшей дочери по случаю помолвки. Когда она умерла, мы положили его в гроб. Что же до младшей дочери, то вот уже год, как она захворала и не встает с постели. В таком положении она никак не могла бежать с вами из дома.

Послал тогда Полидор слугу на корабль с приказом привести девушку, однако тот, вернувшись, доложил, что никого, кроме кормчего, там не нашел.

И вдруг старшая дочь поднялась с постели и заговорила:

По уговору должна была я стать женою Полидора, но раньше времени покинула сей мир, и домом моим стал могильный холм. Однако, узы, связывающие меня с Полидором, все еще не прервались, и посему дух мой нынче предстал перед вами. Прошу вас, выдайте, сестрицу за Полидора. Коли сделаете, как я прошу, она тотчас исцелится. Таково мое искреннее желание. Если же поступите противно моей воле, она умрет.

С этими словами дух умершей взял за руку Полидора и, заливаясь слезами, простился с ним, затем поклонился отцу и матери, после чего обратился к младшей сестре:

Став женою, свято блюди свой дочерний долг, заботься о родителях. А теперь мне пора. Прощайте...

Не успел дух произнести эти слова, как по телу младшей сестры прошла судорога. Она рухнула на пол и, казалось, испустила дух. Но вдруг девушка очнулась, а недуга ее как не бывало. О том, что было с нею перед этим, она не помнила.

Дарет выдал ее замуж за Полидора, и зажили молодые счастливой и долгой жизнью.

Медея, услышав последнюю фразу Теламона, улыбнулась, и начала свой рассказ:

Трое паломников направлялись к огнедышащей горе Хорай. Один был горожанином, другой - жрецом, третий - сельчанином. Случилось им заночевать в местном храме богини Персефоны. Жрец попробовал погрузить палец в «кипящую котловину».

Не так уж и горячо,- удивленно вымолвил он.

Но, вытащив палец, он почувствовал нестерпимое

жжение. Пришлось ему снова погрузить в воду свой палец. Так он проделал несколько раз, и с каждым разом погружал руку все глубже, пока она не скрылась целиком. Вскоре над поверхностью воды осталась лишь его голова.

Что-то с непреодолимой силой тянет меня вниз,- выкатив глаза жаловался он.

Ему было страшно и горестно. В конце концов двое его спутников со слезами на глазах вынуждены были оставить его и пуститься в обратный путь.

От них то я и услышала рассказ о том, что случилось со жрецом.

Есть в Арголиде «кипящая котловина». Некий Инах, живущий неподалеку от источника, собирался пойти в горы за хворостом, но завтрак запаздывал, и он боялся, что отстанет от своих спутников. Разозлившись на мать, он пнул ее так сильно, что она упала.

Проходя мимо котловины, он - неожиданно для всех - свалился в нее. Подоспевшие спутники схватили его за голову, пытались удержать, но тщетно - он весь ушел в котловину.

И теперь еще то место называют «Преисподняя Инаха». Если там произнести имя Инаха, котловина тотчас забурлит барашками.

Глаза Медеи горели, щеки раскраснелись, морской ветер расплескал во все стороны пышные волосы.

«Почему я раньше не замечал, как она красива,- думал в это время Кастор,- почему?»

Медея,- произнес он,- расскажи что-нибудь еще, расскажи...

Нет, уже теперь, пожалуй, мой черед,- вступил в разговор Амфиарай, аргосский пророк и витязь,- вспомнил я несколько случаев, тебе, тоже, Кастор, будет их полезно послушать.

Кастор смущенно умолк. И посмотрел на Ясона.

В маленькой деревеньке поблизости от Аргоса был староста по имени Миртил,- заговорил Амфиарай.- Жена его умерла девятнадцати лет при тяжелых родах. После смерти она сделалась призраком, стала блуждать вокруг дома. Пришлось родственникам обратиться в храм богини Геры, и преподобный Зномай, совершив заупокойную службу, укротил ее дух.

В северной Фессалии жил некто Гилл. Мать его была на редкость простодушная женщина, и злая невестка, надевая маску Гекаты, часто пугала ее. Женщина, случалось, часто предостерегала невестку:

За каждое наше дело, доброе или дурное, непременно следует воздаяние. Смотри, как бы тебя не постигла беда. Вскоре мать Гилла умерла, а у молодой женщины родилась дочь с длинными-предлинными клыками. Она пыталась скрыть это от мужа, да разве такое утаишь.

Есть в Аркадии храм богини Гекаты. Когда на могиле некоей умершей женщины ставили поминальную дощечку, жрец храма неверно написал одну букву, и старец Алет вынужден был поправить его начертание. Возмущенные невежеством жреца люди изгнали его. Новым жрецом стал Алет.

Однажды к нему явился призрак усопшей.

Я попала в преисподнюю, терплю поистине невероятные муки,- сказала она.- Вызволите меня отсюда!

Все начинается и кончается озарением. И где же, по-твоему, царство Аида?

А ты взгляни на меня и поймешь.

Я вижу: ты воплотила в себе сокровенную суть смерти.

Нареки же меня!

Я нарекаю тебя жрицей Гекаты, богини ночных страхов и призраков.

Выслушав последние слова жреца, дух усопшей исчез.

Поведал мне об этом сам старец Алет,- сказал Амфиарай.

А вот я знаю,- сказал могучий Идас,- что гавань Аргоса славится не только крупными карпами отменного вкуса, даже мелкая рыбешка водоема, образованного прибрежным заливом, куда вкуснее! Эх! Расскажу вам одну интересную историю, что пришла мне на ум.

Жил у самой плотины рыбак, не было у него ни жены, ни детей, день-деньской плавал он, отталкиваясь шестом, в маленькой лодке и тем кормился. Среди карпов, которых он ловил постоянно, попалась ему однажды рыба с ясно видимой отметиной на чешуе. Рыба та была самка, но тем не менее оказалась весьма смышленой. Рыбак не стал ее продавать, оставив у себя, и вот постепенно образовался у нее на чешуе знак, похожий на голову Химеры.

Той самой, что сразил Беллерофонт? - спросил Кастор.

Именно. Иногда, бывало, окликнет ее по имени, она, совсем, как человек, понимала его.

Мало-помалу стала она совсем ручная, со временем научилась даже есть то, что едят люди, и рыбак нередко оставлял ее ночевать без воды у себя в доме, после чего опять выпускал поплавать.

Время бежало быстро, и когда прошло восемнадцать лет, стала она от головы до хвоста ростом с девицу лет четырнадцати-пятнадцати.

Однажды к рыбаку явились друзья и решили женить его на подходящей женщине его же возраста. И вот как-то ночью, когда рыбак уехал на рыбную ловлю, в его отсутствие в дом вбежала красавица в ярко-лиловом платье с узором, изображавшем кипящие волны, и закричала:

Много лет состою я с хозяином в любовной связи и уже ношу в чреве его ребенка, а он, несмотря на это, взял тебя в жены! Нет предела моей обиде и гневу! Немедленно убирайся обратно в родительский дом, откуда явилась! А не то, не пройдет и трех дней, как я подниму здесь такие волны, что дом этот погрузится на дно морское!

И бросив эти слова, она исчезла.

Жена, едва дождавшись возвращения рыбака, рассказала ему о страшной гостье.

Поистине, клянусь Зевсом, ни сном, ни духом не ведаю ни о чем подобном! - ответил рыбак.- Да и сама посуди, возможно ли, чтобы подобная красавица вступила в связь с таким простаком, как я? Тебе, наверное все это померещилось, да и только!

Вечером он снова сел в лодку и поехал на рыбную ловлю. Вдруг взметнулись грозные волны и из зарослей плавучих водорослей в лодку прыгнул огромный карп с головой, похожей на голову Химеры, выплюнул изо рта нечто, очертаниями напоминающее ребенка, и исчез.

Рыбак едва живой добрался до дому - глянул, а того карпа уже и нет!

Не следует чрезмерно привязываться душой ни к каким живым тварям,- вдруг, совсем неожиданно для всех, отозвалась Медея. И тут же смолкла.

Но это еще не все,- сказал Кастор,- в том же мной излюбленном Аргосе произошла еще одна удивительная история. Все местные жители до сих пор вспоминают ее с ужасом.

Жила женщина, родом из семьи некогда знатной, лицом и фигурой превосходившая многих, так, что о ней даже песню сложили, в которой сравнивали ее с самой Афродитой. Неизвестно, почему случилось, что она одиннадцать раз выходила замуж, но всякий раз мужья ее умирали, исчезая, как ветер в море. Оттого-то местные жители, поначалу страстно о ней вздыхавшие, со временем стали ее бояться, так что никто и заговорить-то с ней не решался. Восемнадцати лет она овдовела, и так, во вдовстве, дошла до восьмидесяти восьми лет. Горькая это доля - слишком долго зажиться на свете!

От былой красоты ее и следа не осталось, волосы поседели, и стала она таким страшилищем, что боязно и взглянуть. Но так уж устроена жизнь человеческая, что и хотел бы смерти, да ведь сам собой никак не умрешь. Вот она и добывала себе пропитание тем, что пряла хлопчатую пряжу. Денег на покупку масла у нее не было, а потому она воровала его из светильника в храме богини Геры. Таким образом, зажигая свой светильник, пряла она пряжу.

Как-то собрались жители окрестных мест и завели такой разговор.

Очень странно, что ночь за ночью перед изваянием богини Геры гаснет светильник! Иссякает масло - какая-то тварь тому причиной. Нынешней же ночью, во чтобы то ни стало, выведаем, в чем тут дело!

Так они тайно между собой договорились, вооружившись копьями и луками, оделись, как надобно, незаметно подкрались во внутреннее помещение храма и стали ждать, что будет дальше.

И вот ровно в полночь перед алтарем появилось чудовище, будто сама богиня Деметра, такое страшное, что от страха все лишились сознания.

Случился тут среди них человек, особенно искусный в стрельбе из лука. Вложил он в свой лук раздвоенную в хвосте стрелу, прицелился поточнее, спустил тетеву, и стрела, угодив точно в цель, насквозь пронзила худую шею старухи, так что голова отскочила. И вдруг голова эта стала изрыгать пламя и взмыла к небу.

Когда рассвело, и труп как следует рассмотрели, оказалось, что эта та самая известная всей округе старуха. И не нашлось тут ни единого человека, кто бы ее пожалел.

С тех пор голова старухи появлялась каждую ночь, пугая путников на дорогах, так что они от страха лишались чувств. А из тех, кого настигал огонь, извергаемый этой головой, никто не проживал более трех лет. Огонь этот и сейчас часто появляется и летит с такой скоростью, что и глазом моргнуть не успеешь. Любопытно только, что стоит лишь призвать на помощь богиню Геру или совершить ей жертвоприношение, или молитву, огонь тотчас гаснет.

Ну, это уже проделки самой Деметры,- сказал Теламон и взглянул в сторону Медеи,- что скажешь, Медея? Или это богини Гекаты шутки?

Но Медея молчала, да и из аргонавтов не нашлось никого, кто бы смог улыбнуться в ответ на шутку Теламона.

Медея подошла к Ясону и тихо села рядом с ним.

Скажи,- робко спросила она,- а кто такая та самая Химера, отметину которой нашли на чешуе рыбы? У нас в Колхиде ничего о ней не говорят.

Ясон безжизненно молчал. Казалось, будто не слышит он ее вопроса, не видит Медеи, не хочет ни золотого руна, ни друзей своих аргонавтов, ни подвигов, ни путешествий.

«Никогда... никогда»,- прошумело у него в голове. И опять увидел он перед собой две детские головки с золотыми кудряшками, склоненные к самой земле...

Ясон вздрогнул.

Расскажи лучше ты, Кастор,- произнес он,- что-то я сегодня очень устал...

Морская болезнь,- улыбнулся смущенный Кастор. И обращаясь к Медее, повел свой рассказ.

Тем родственником, на которого намекал Гермес, предостерегая Персея от преизбыточной силы, был Прет, брат и вместе с тем злейший враг Акрисия. Он от души радовался, видя его без мужского потомства, и даже - после несомненной, как казалось, гибели Данаи - бездетным; не желая ему со своей стороны доставить того же удовольствия, он развелся со своей женой, от которой у него были только дочери, и уже на старости лет женился на молоденькой и красивой Сфенебее. Сына от нее он, действительно, получил, но в остальном радости испытал мало.

Случилось, однажды, что в его дом завернул сын его коринфского приятеля по имени Беллерофонт. Этот юноша имел у себя на родине несчастье нечаянно убить близкого родственника. Пролитая кровь вопияла о мщении. И Беллерофонту пришлось покинуть Коринф. Но это еще было не все: пролитие родственной крови оскверняло человека, призывая божий гнев на его голову. Оскверняло не только его, но и всякого, кто вступал в общение с ним. Его поэтому всячески сторонились.

Чтобы вновь стать человеком между людьми, ему надлежало очиститься. Но каким образом? Единственное средство очищения указал Аполлон: принести в жертву благочестивое животное, кровью которого и смоется нечестивая кровь убийства. А чтобы очиститься, убийце надлежало, покинув место преступления, искать убежища в каком-нибудь зажиточном доме и, припав к домашнему алтарю, с масляничной веткой в руках просить искупления. Такой проситель ставил себя под покровительство Зевса, и было грешно отвергнуть его благочестивую просьбу. Зато по ее исполнении между убийцей и очистителем возникали отношения, как между сыном и отцом: очиститель становился покровителем убийцы, давал ему корм и кров, но имея также право требовать от него известных услуг.

Беллерофонт явился просителем в дом Прета,- продолжал свой рассказ Кастор.- Послушный заветам

Зевса и Аполлона, Прет очистил его, и тот с тех пор зажил в его доме, помогая ему во всех делах, как сын отцу. Он нравился Прету, но на беду еще более нравился его молодой жене, Сфенебее.

«Ах! - думала она.- Как было бы хорошо, если бы мой старый муж умер. Тогда бы я унаследовала его царство именем его малолетнего сына. А мужем бы назвала Беллерофонта!»

Все сильнее и сильнее мучала любовь Сфенебею. А Прет и не думал умирать. И вот однажды Сфенебея позвала свою няню, которой во всем доверяла, и сказала:

Как ты думаешь, няня, если мы... если мы вместе с Беллерофонтом убьем Прета, будет ли это преступлением?

Засмеялась старуха и ответила так:

Ради такого красавца можно пойти на все. Любовь будет тебе наградой.

Но согласится ли он? - спросила Сфенебея.

Как не согласится,- отвечала старуха.- Ведь в придачу к красавице-жене он получает трон и царство.

И вот пошла няня уговаривать Беллерофонта. У того кровь застыла, когда он услышал ее нечестивое предложение.

Как? Убить человека? Мало того, хозяина? Мало того, очистителя? А долг? А правда? А боги?-вопрошал Беллерофонт старуху.

Боги! - засмеялась она.- Да разве есть боги? Ешь, пей, веселись, а о богах не думай: их хитрые люди выдумали, чтобы пугать глупцов.

Уйди, старуха! - крикнул Беллерофонт.

Уйти - уйду, а пожалеешь, что не согласился,- сказала перед уходом старуха.

Что было делать? Рассказать обо всем Прету? Но это грозило гибелью и без того шаткому браку между Претом и Сфенебеей. И Беллерофонт решил молчать.

А Сфенебея места себе не находила.

«Сказал или не сказал о ее замысле Беллерофонт?» - думала она. И по счастливому лицу мужа поняла - не сказал.

И тогда ее осенило, она притворилась несказанно обрадованной возвращению мужа: и смеялась и плакала; никогда еще она с ним так не была.

Что с тобой? - спрашивал ее Прет.

О, я так рада, что ты остался невредим,- отвечала Сфенебея. Да разве мне угрожала опасность?

Не спрашивай!

Нет, говори, что знаешь! - допытывался Прет.

И после многих принуждений Сфенебея выдала мужу

мнимую тайну:

Беллерофонт хотел убить тебя, а потом жениться на мне.

После этих слов Сфенебея разрыдалась. Прет верил ей. Он души не чаял в своей молодой жене и не сомневался в вероломстве своего гостя. Но казнить гостя, и при том им же очищенного, Эллинский закон ему не позволял; и он придумал другое.

Призвав Беллерофонта, Прет передал ему запечатанное письмо к своему тестю Иобату, отцу Сфенебеи, царю далекой Ликии в Малой Азии. Беллерофонт немедленно отправился туда, в душе обрадованный, что покидает дом Прета.

Иобат прочел письмо. Прочел и вздохнул. Прет излагал в нем мнимое преступление Беллерофонта и поручил Иобату его казнить.

«Сам,- подумал Иобат,- не хочет совершить греха и требует греха от меня, ведь теперь его обидчик - мой гость».

Однако не выдал своих чувств и, подумав немного, сказал следующее:

Я просил моего зятя прислать мне одного из своих воинов для борьбы с чудовищем, наводящим ужас на нашу страну.

Что это за чудовище? - спросил Беллерофонт.

Это чудовище зовут Химерой.

Беллерофонт рассмеялся. Ведь по-гречески «химера» - означает козу!

Да, видно, слабый народ - ликийцы, раз коза наводит на вас ужас.

Я рад твоей смелости, но ты не знаешь этого страшилища. У него только туловище, как у козы - правда, исполинское. Голова же львиная, и багровое пламя пробивается через его медную пасть, а хвост - как у змея. К тому же оно умеет летать и сверху бросается на людей. Кого изомнет копытами, кого зашибет хвостом, кого спалит огнем, кого загрызет зубами. Но ваша Эллада - родина воинов, у меня же,- закончил Иобат с улыбкой,- еще дочь-красавица осталась: сыновей у меня нет и я стар.

Так говорил он, соблазняя Беллерофонта, и сам

«Погубит тебя Химера».

На следующий день Беллерофонт на рыбацкой лодке отправился к лесистой горе Крагу, месту пребывания Химеры. Бродит он, бродит - вдруг слышит позади себя топот коня, но такой звонкий и легкий, какого нигде не слыхал. Оглядывается - да, конь, да не простой, а крылатый.

«А что, если я вскочу ему на спину?» - подумал и сделал так Беллерофонт.

А коню только того и нужно. Понес его по лугам вдоль опушки леса, да вдруг как расправит свои могучие крылья, как поднимется на небеса - дух захватило у Беллерофонта.

- Ну и хорошо же, так хорошо!

Вот уже и лысая вершина горы: вся Аикия, как на ладони, и беспредельная гладь моря, и корабли на нем, точно пчелы.

Вдруг послышался рев. Беллерофонт обернулся. Прямо на него неслась Химера. Тогда его конь рванул в сторону, и чудовище пронеслось мимо. Взглянул конь косым взглядом на своего седока. И во взгляде был укор за то, что тот не поразил своим копьем Химеру. А та уже повернула и снова устремилась на него. Но конь и на этот раз спас Беллерофонта, спустившись на несколько локтей вниз. Чудовище пронеслось сверху, сверкая своими медными копытами. А при третьей встрече с Химерой конь, взмахнув крыльями, поднялся немного вверх, пропуская под собой чудовище. Беллерофонт размахнулся и со всего маху вонзил Химере копье глубоко в затылок.

Тщетно извивала Химера свой хвост, стараясь достать всадника. Силы оставляли ее, все слабее и слабее становились взмахи ее крыльев, все ниже и ниже спускалась она. Наконец, рухнула Химера вниз на нагорный луг Крага. Туда же спустился и Беллерофонт. Удивительное зрелище открылось ему. Медная пасть, очи Химеры, голова льва, крылья орла, ноги козла - соединение несоединимого.

С тех пор все несбыточные мечты мы называем химерами. И нам бывает очень жаль, когда они умирают под безжалостными ударами судьбы.

Беллерофонт вынул свое копье из раны Химеры и, в доказательство содеянного, вышиб два нижних клыка из пасти чудовища. Конь весело заржал и понес его воздушными путями в столицу ликийского царя.

Неужели боги защищают и награждают преступников? - удивился Иобат.

Но делать нечего: верный своему обещанию, он выдал за Беллерофонта свою младшую дочь Филоною и объявил его наследником своего царства.

После этого подвига началась для Беллерофонта новая счастливая жизнь: и семья, и государство, и сражения, и дела мира. И возомнил он себя выше богов, и считал все эти подвиги своими, за которые он никому ни в чем не обязан.

О, если бы конь мог говорить, он поведал бы Беллерофонту, что его, рожденного из крови Медузы, сама Паллада к нему послала, чтобы он на нем сразил Химеру. Но Беллерофонт этого не знал. И все чаще вспоминались ему слова старухи, что богов нет вообще. Он не мог понимать голос коня, но зато конь прекрасно понимал его голос.

После того первого подвига с Химерой, он стал требовать от него других. Конь соглашался, но каждый раз менее охотно: приходилось его упрашивать, он точно грустил о прежней воле и не одобрял ненасытности своего хозяина.

Незадолго до своей смерти Иобат призвал своего зятя и потребовал от него, чтобы он ему рассказал откровенно про свои отношения к Сфенебее. Беллерофонт исполнил его волю. Легче стало старику.

Да,- сказал он,- теперь я вижу, что боги есть. И он показал ему письмо Прета. Вздрогнул витязь, краска гнева залила его щеки.

«Нет,- подумал он,- теперь я убедился, что богов нет. За мое благочестие я стал жертвой клеветы, меня отправили на верную смерть и если бы не мой подвиг - мои кости тлели бы теперь на вершине Крага!»

Похоронив царя, он вернулся к своим мрачным мыслям.

Есть боги? Их нет,- исступленно твердил он,- скольким добрым живется худо, сколько злодеев осыпано дарами счастья!

И все же он не находил конца своим думам.

«Сверкают храмы, пылают алтари, с дымом фимиама возносятся и молитвы смертных к небесам; разве это было бы возможно, если бы не было богов? О, кто разрешит мои сомнения? Никто, как они. Если бы отправиться к ним, на их Олимп. Но, увы, это выше человеческих сил».

Он радостно вздрогнул. Выше сил? Человеческих - да, но не его! Ему доступна заоблачная обитель, ему служит крылатый конь, сила выше сил. Он отправился к нему.

«Еще одну последнюю службу потребую я от тебя, верный товарищ!»

Нехотя вышел к нему добрый конь. Он вскочил на него: вверх! Конь взмахнул несколько раз крыльями - и затем повис в воздухе: его косой взгляд был вопросительно устремлен на седока.

На Олимп! - крикнул Беллерофонт.

Конь угрожающе заржал.

Да, на Олимп! - исступленно продолжал несчастный.- В их заоблачную обитель! Я хочу знать, подлинно ли они есть или нас тешат детскими сказками!

И с этими словами он в первый раз впился своими шпорами в его благородное тело. Тогда конь круто, стремглав, понесся к земле. Не усидел Беллерофонт; вышибленный, он беспомощно распростер руки - ив следующее мгновение уже лежал на мураве своего луга.

Разбитого, хромого, его внесли в его палаты; молодая жена, малолетние дети с плачем окружили умирающего.

Молись богам! - кротко упрашивала Филоноя.

Но Беллерофонт тихо отвечал:

Я был благочестив...

Молись богам! - настойчиво повторяла она. Но он оставался при своем.

Я был благочестив... всю жизнь...

С этими словами он и умер.

О, будь к нему милостива,- прошептала Филоноя,- царица блаженных полян.

Так и закончилась эта история, Медея,- с улыбкой сказал Кастор.

Медея слушала рассказ о Химере с безотрывным вниманием, казалось, что она впитывает его в себя каждой клеточкой своей души. И Кастор, польщенный таким вниманием, воспользовавшись затянувшейся паузой, начал свой новый рассказ о Ниобее, стоящей каменным изваянием на горе Сипипе.

Да,- вздохнул глубоко Кастор,- были счастливые времена. Из двух юношей, чуть было не ставших по оплошности матереубийцами, первый Амфион, был тих и мечтателен, другой, Зет, деятелен и ретив, они постановили, чтобы первый правил в мире, второй - на войне. Амфион всех очаровывал своей игрой на лире: не только люди, но и звери, даже деревья, даже камни чувствовали ее волшебную силу.

Как наш Орфей,- отозвался Полидевк,- где-то он теперь.

Да,- продолжал Кастор,- а под Кадмеей к тому времени вырос большой посад; необходимо было и его окружить стеной. Но для этого, рассказывают, не понадобилось ни каменщиков, ни плотников: Амфион играл - и камни следовали его зову, сами собою слагались стены; Амфион играл - и сосны срывались со своих корней и, смыкаясь брусьями, образовывали тяжелые ворота. Семеро таких ворот - по числу прозвище «семивратного». Назвали его братья Фивами.

Пришлось братьям подумать о невестах. Зет быстро решил этот вопрос: он женился на Фиве, сказав себе, что лучше жены ему не найти. Что с ним дальше случилось, я расскажу в другой раз. Но Амфион узнал, что далеко за морем, в богатой Лидии, у царя Тантала, есть дочь неописуемой красоты по имени Ниобея: он решил к ней присвататься. Собственно, это было безумием: ему ли, царю маленького греческого городка, было мечтать о такой невесте! И Ниобея была не только самой богатой царевной Света - ее отец Тантал был любимцем богов, и сама она пользовалась дружбой одной из богинь, Латоны.

Но Амфион надеялся на волшебную силу своей лиры - и не ошибся. Ниобея, сначала высокомерно встретившая этого никому неизвестного царя каких-то Фив, была тронута его игрой и радостно последовала за ним в его нероскошное царство.

Нероскошное, но все же в нем было одно сокровище, подобно которому не имелось даже в казне царя Тантала- ожерелье Гармонии. Правда, на нем тяготело проклятие старинного змея, но Амфион надеялся, что он был уже умилостивлен телом растерзанной жены Лика, и не пожелал отказать своей молодой жене в единственном драгоценном подарке, который она могла от него получить.

Как бы то ни было, Ниобея надела ожерелье Гармонии, но вместе с тем ее обуяла и гордость Агавы и Дирцеи.

Прошло много лет, полных самого безоблачного счастья. Сами боги, казалось, благословили Ниобею свыше всякой меры. Семь могучих сыновей, семь красавиц дочерей родила она своему мужу. Ее же красота не только не увядала, но еще расцветала. И кто видел ее, окруженную этой толпой детей, тому она казалась уже не смертной, а богиней.

Но вот исполнилось время великого пришествия: вторично раздался в Фивах пророческий голос уже состарившегося Пиресия.

Радуйтесь, смертные! Дело обновления, начатое Диоником, завершается теперь. Зевс тронул богиню Латону лучами своей любви, на блуждающем острове Делосе родила она двух божественных близнецов, Аполлона и Артемиду.

Артемиде отец даровал власть над лесами и над зверями лесными, она его оберегает, и ей должны молиться охотники, чтобы безнаказанно вынести из леса свою добычу.

Аполлону же лук и стрелы пригодились для другого великого дела: он отправился на Парнас, сразил вещего змея Тифона и принял от Матери-Земли ее чудесное знание. Отныне Аполлон пророчествует на Парнасе в святой ограде дельфов; и он всеведущ, и через него его отец, владыка Зевс. И не будет конца его царству, как не будет разлада между ними и Матерью-Землей,- разгорячился Кастор под взглядом красавицы Медеи.

И чем дольше смотрела на него красавица, тем больше и больше хотелось Кастору нравиться ей, не знал он, отчего и почему, только пустил в ход все свое красноречие, опьяневший от ее, горящих огнем, глаз.

Есть Зевс, будет и был он! - кричал возбужденный Кастор,- воистину молвлю, велик Зевс! Я возвещаю вам время великого пришествия: сооружайте алтари, воскуряйте фимиам, закалывайте жертвы в честь божественных близнецов, Аполлона и Артемиды и их благословенной матери Латоны!

И народ высыпал на улицы, послушный пророческому зову; быстро выросли алтари, благовонный туман фимиама вознесся к небесам, жертвенная кровь полилась струями, и благословенные песни огласили город.

Но одна душа осталась чужда всеобщей радости. Это была душа гордой царицы Ниобеи.

«Как? В честь ее бывшей подруги Латоны воздвигают алтари? За что? За то, что она двоих детей родила? Двоих - велика заслуга! Она, Ниобея, не двоих, а две седмицы подарила своей новой родине!»

Не помня себя от гнева, она позвала свою свиту и быстро спустилась к ликующему народу. Ее появление расстроило благоговейную радость толпы, песни умолкли, все гадали, что скажет царица.

Безумные, ослепленные! - кричала она.- Стоит ли воздвигать алтари какой-то матери двух жалких близнецов? Уж если кому, то мне их надлежит воздвигать, мне, окруженной таким роскошным цветом прекрасных и могучих детей!

И не дожидаясь ответа толпы, она своим царским посохом опрокинула ближайший, наскоро возведенный из дерна алтарь.

Народ обомлел, никто не решался последовать дерзновенному примеру, но никто и не отважился прекословить гневной царице, которую все привыкли слушаться. Наступило гробовое молчание.

И вот послышался сначала тихий, потом все громче и громче протяжный, раздвигающий плач, он доносился со стороны того здания - палестры, в котором сыновья Ниобеи упражнялись в беге, борьбе и других, приличествующих их возрасту, играх.

Все громче и громче - и вот стали приносить их самих, одного за другим, от старшего юноши с русым пухом на щеках до младшего, нежного мальчика, за которым, убиваясь, следовал его верный пестун. Все были бездыханными, и у каждого зияла рана в груди, и из раны, окруженная запекшейся кровью, выдавалась стрела - золотая стрела.

Крик пронесся по толпе:

Аполлон, помилуй нас, Аполлон!

Ниобея, пораженная своим горем, уже не возражала толпе, мрачно понурив голову, она медленным шагом последовала за теми, которые несли ее сыновей к ее дворцу в Кадмее.

Прошли через царские ворота, положили убитых на мураву внутреннего дворца. Растворились двери женской хоромы, выбежали юные сестры, бросились с громким плачем обнимать то того, то другого из дорогих покойников:

Что случилось? Кто убил их?

Аполлон убил их! - ответили жалобные голоса.

Нет! - строго сказала старшая из свиты,- ваша мать их убила своим нечестивым высокомерием.

Эти слова заставили очнуться погруженную в грустные раздумья царицу. Она подняла голову, окинула взором дочерей, обряжавших своих убитых братьев: в своем горе они были еще прекрасней, чем раньше в своей радости. Опять гордая улыбка заиграла на ее бледных губах.

О, не ликуй жестокая,- крикнула она угрожающе подняв руку к небесам.- Я все еще благословенная мать в сравнении с тобой. После стольких смертей я все еще побеждаю!

Прозвучало слово и умолкло - и все умолкли. Тишина - жуткая, зловещая тишина.

Вдруг послышался странный свист - и вслед за тем одна из девушек со стоном упала на грудь распростертого у ее ног брата. За ней вторая, третья, еще другая. Осталась одна, младшая совсем еще девочка, с громким криком бросилась она к матери.

Тут уже всякая гордость оставила царицу, она обвила своим плащом свое последнее дитя.

О, пощади! - взмолилась она.- Хоть одну, хоть эту маленькую мне оставь!

Но было уже поздно. Сверкнула золотая стрела - и головка, и нежные руки беспощадно свесились с бездыханного тела.

И опять воцарилось молчание - в этот раз надолго. Ниобея застыла в немом горе, склонившись над телом своей девочки, но из остальных никто не хотел звуком или движением нарушить гробовую тишину - не хотел, а вскоре и не мог. Все застыли. Застыл и Амфион, когда он, вернувшись, увидел, во что превратился его недавно еще цветущий дом.

Прошло несколько дней. Никто из фиванцев не решался навестить царский дворец, обратившийся в настоящее царство смерти. Тела убитых лежали, каждое с золотой стрелой в пронзенной груди, и окружали их не люди, нет, а каменные подобия людей.

И снова, как в славный день подвига Кадма, разверзлись небеса, снова с них спустились боги, на этот раз для печального дела, чтобы предать земле обе седмицы Ниобеиных детей. Г роб окружили телами скорбящих - только Ниобею Зевс приказал отделить от тех, кого она убила своим греховным высокомерием. Западный ветер, Зефир, охватил ее своими могучими руками и унес обратно в Лидию. Там она поныне стоит каменным изваянием на горе Сипале: ее рот раскрыт, как бы для жалобы и вечная влага льется из ее недвижных очей,- произнес Кастор и еще раз взглянул на Медею.

Г лаза ее горели и были послушны его глазам. Как бы невзначай, он коснулся рукой ее щеки. Коснулся и словно обжегся. Вздрогнул Кастор. Сильней забилось в его груди сердце. Только сейчас, во время своего долгого рассказа, он как будто бы разглядел, как красива была эта удивительная женщина.

Медея выдержала его пылкий взор и, тихо улыбнувшись, потупила глаза.

Время еще не пришло,- словно шепнул ей кто-то.

Солнце уже клонилось к закату, когда аргонавты

сидели и слушали рассказы прорицателя Мопса. Вспомнили царицу Ино и ее нечестивую хитрость с сушеным зерном, от которой и потянулись нити их путешествия.

Это было великим грехом против Деметры,- сказал Мопс,- ведь это она научила людей возделывать ниву.

Не для того научила,- добавил Ясон.

А как это было, Мопс? -спросил один из аргонавтов.

Мы все едим хлеб и знаем, что это ее дар, но как и зачем она нам дала его, никто нам этого не говорил,- сказал Полидевк.

Деметра, дочь Кропоса и Реи, была сестрой Зевса и вместе с тем его супругой, и была у них дочь по имени Кора.

Супругой? - прервал Полидевк.- А я слышал, что супруга Зевса богиня Гера? А?

Так что же,- вставил Теламон,- ведь и Латона была супругой Зевса, и их дети - Аполлон и Артемида. А Семела, даже смертная, а тоже была его супругой, и от нее он имел сына Диониса.

Это еще более странно,- сказал Полидевк,- ведь у нас, у людей, не исключая даже рабов, полагается единобрачие. А между тем, вы, жрецы и прорицатели, говорите нам, что мы, люди, пользуемся законами богов.

Мопс призадумался, ложащееся солнце играло его губами.

Бог и един, и мног,- тихо ответил он,- и мы не можем постигнуть его нашим смертным умом. Смотри, Полидевк,- и он показал ему цветные переливы волн,- солнечный луч тоже один, а сколькими цветами он разливается, проходя через воду! Смотреть прямо в солнце, мы будем там,- и он показал под землю,- в раю Деметры, где оно светит во время наших ночей. То, что мы видим Теперь, лишь разноцветная радуга. И то, что я вам теперь скажу, лишь один цвет этой пестрой радуги божества.

Когда от Гекаты Деметра узнала, что ее дочь Кора была похищена Аидом, она догадалась, что не без разрешения ее брата, Зевса. И с тех пор ей стал ненавистен Олимп, высокая обитель богов.

Приняв на себя вид почтенной старушки, она села у царского колодца, того самого, который вы, может быть, когда-либо видели в Эливсине. Сидит она, сидит и вдруг видит, три девушки мчатся к ней. Были то три дочери Элевсинского царя Келея и его жены Метаниры.

Понравилась им старушка, они заговорили с ней:

Кто? Откуда?

Она им ответила на все не то, чтобы неправду, но и не выдавая себя.

Останься у нас,- сказали ей под конец царевны,- у наших родителей родился сынок, ты будешь его няней.

Деметра согласилась, и Метанира, которой она тоже понравилась, охотно поручила ей маленького Триптолема, обещав ей богатую награду, если она хорошо воспитает его.

Деметра, потерявшая дочь, всей душой привязалась к своему новому питомцу, и ей стало страшно при мысли, что и он - смертный, что и он исполнит свой век, умрет и опять она останется одинока. И она постановила сделать его бессмертным.

Ночью, когда все спали, она вынимала ребенка из постельки, брала его в главную хорому, разводила на очаге чудесный огонь и держала в нем дитя под шепот таинственных причитаний, чтобы он остался цел, и только его смертность была выжжена животворящим пламенем. Так она поступала с ним несколько ночей подряд, но до полного успеха было еще далеко.

Все же шум и возня в доме не остались скрытыми от зорких глаз и бдительного слуха Метаниры. Когда Деметра опять была занята своим делом, она подкралась к ней и вскрикнула от ужаса, видя свое дитя в огне.

О горе, мой Триптолем! Губит тебя черная!

Деметра выпрямилась, дитя она бережно положила

на пол и посмотрела на разгневанную царицу глазами, полными грустного участья.

Несчастные земнородные мои,- тихо сказала она ей,- не способные отличить добро от зла! Бессмертным хотела я сделать твоего сына, и ты разрушила мои чары. Теперь он останется смертным, но своей милостью я его все-таки не оставлю!

И мгновенно она сбросила с себя смертную оболочку, неземные благовония наполнили хорому, и огонь очага померк перед блеском ее божественных рук. Грустно кивнув головой, она ушла.

Примчавшиеся сестры подняли плачущего ребенка, но он долго не мог успокоиться - после ласки такой няни ему был не по сердцу уход сестер.

Всю ночь молилась Метанира и ее дочери богине, она же пошла, куда глаза глядят. И села у скалы близ Элевсипа.

И вот пока она здесь сидела, приходит к ней Гермес, вестник богов: пусть она вернется на Олимп - так требует ее мать, древнепрестольная Рея. Не пожелала Деметра ослушаться своей матери, зашла на Олимп, и никого из богов не приветствуя, села у ее ног.

По желанию Реи Зевс сказал ей слово утешения: «Мы виноваты перед тобой, но дело и теперь отчасти поправимо, пусть Кора только третью часть года проводит у своего мужа, другую треть она будет проводить с тобой, а третью, где захочет сама».

Сладко затрепетало сердце у скорбящей матери: опять Кора будет с нею и, конечно же, она не сомневалась в том, что она пожелает проводить с нею и третью часть.

И так оно и вышло. Четыре месяца в году ее дочь - Персефона, царица теней, а восемь месяцев - прежняя Кора, ныне же и могучая владычица Элевсинских таинств.

Мопс умолк. Тени становились длиннее и длиннее, но заходящее солнце по-прежнему преломлялось в волнах.

А что такое, эти таинства? - спросила Медея.

Если ты в них посвящен, скажи! - подхватил Полидевк.

Я посвящен,- сказал Мопс,- но именно поэтому вам всего сказать не могу. Узнаете лишь часть.

Когда Триптолем подрос, богиня вспомнила, что обещала его матери не оставлять его своей милостью. И она спустилась с Олимпа с густым венком колосьев на своей божественной голове.

Я вам сказал уже, что люди были тогда охотниками, рыбаками и пастухами, возделывать землю они не могли. Деметра научила их этому теперь. Взяв искривленный сук, она провела им глубокую борозду в земле, после чего опустила в нее зерна из колосьев своего венка. Дивились люди:

- Они ведь погибнут в сырой земле! - говорили они.

Они и должны погибнуть,- ответила богиня,- лишь тот, кто погибнет, взойдет!

С этими загадочными словами она их отпустила и ушла.

С любопытством следили люди за бороздой богини. Вскоре она зазеленела нежной травкой - те пожимали плечами: ну, что же, известное дело, сорная трава, мало ли ее у нас! Но когда трава выросла, выколосилась, зацвела, когда колосья налились, пожелтели, склонились отягченные к земле, тогда они почувствовали, что совершилось чудо.

И опять богиня спустилась к ним, этот раз с серпом в руке. Она срезала колосья, положила их на каменных плитах, велела пастухам позвать быков, чтобы они их вымолотили своими копытами и, отложив часть для следующего посева, высушила над огнем, смолола плоскими камнями, из муки же замесила тесто на квашне и на ближайшем очаге испекла первый хлеб. Отведали его элевсинцы - и показалось им, что они не ели никогда ничего такого вкусного.

Это было только начало. Для следующего посева Гефест изготовил Деметре плуг, для следующего размола Афина - ручную мельницу.

Вскоре была уже обсеменена целая нива - Рарийская нива в Элевсине, мать всех нив.

И тогда Деметра призвала к себе Триптолема, подарила ему воздушную колесницу, запряженную змеями, и велела ему разъезжать повсюду и учить людей хлебопашеству.

И Триптолем исполнил ее завет. Сначала научил он нас, эллинов, а затем отправился к варварам и теперь, слышим мы, все живущие вокруг голубого моря народы возделывают землю и кормятся хлебом.

Да,- прибавил Мопс,- это дар Деметры.- Но и это было только начало. Когда опять зазеленела Рарийская нива, Деметра призвала царскую семью и весь элевсинский народ и сказала им:

Внемлите, Келей и Метанира, внемлите вы все, элевсинский народ! Еще одну великую науку имею я вам передать, чтобы вы научили ей других, чтобы эллины и варвары находили утешение в храме таинств моего Элевсина. Я сказала вам однажды: -Лишь тот, кто погибнет, взойдет! Теперь вы меня поймете. Вы опускаете в землю зерно, оно истлевает в ней, но погибая само, оно дает свежий росток, и этот росток восходит. Вы и тела ваших покойников опускаете в землю и они истлевают, но они выделяют из себя росток для новой жизни, и этот росток - душа. Душа не умирает вместе с телом - душа бессмертна. Вот та великая наука, которой я учу вас, и которой вы должны научить все человечество. Приди, дочь моя, расскажи им, что ты видела там, в подземном царстве.

И перед удивленным народом предстала Кора.

Когда человек умирает,- сказала она,- его душа покидает его тело легким облачком при последнем дыхании. Но она продолжает пребывать в близости с ним и мало-помалу дорастает до его полного подобия, оставаясь, однако, незримой для людей. Но когда тело хоронят, она отрывается от него, Гермес ее берет и уносит по воздушным путям в обитель утомленных. Там у входа - Белая скала: пролетая мимо нее, душа теряет память о том, что она испытала на земле! Отныне она живет в бессветных пропастях подземного царства тихо тлеющей тенью, без горя, но и без радости. Так было до сих пор.

Но я хочу, чтобы мой приход в подземное царство ознаменовался великой радостью. По ту сторону бездны есть выход на отвращенную от нас поверхность земли, ее освещает солнце в то время, когда здесь царит мрак. Там зеленые рощи и журчащие ручьи, там теплые ветерки и благовония цветов, там Мать-Земля производит такие плоды, каких не знают здешние люди. Эти рощи я избрала обителью блаженных душ, а преддверием блаженства будет посвящение моей матери и в моем храме таинств в нашем Элевсине.

Так были основаны обеими богинями Элевсинские таинства. Сказав это, Мопс прибавил тихим певучим голосом:

Счастлив, кто видеть сподобился их, из людей земнородных! Тот же, кто их приобщиться не мог, и за смерти порогом доли его не разделит в туманной обители мертвых.

После этого он умолк. Солнце садилось. Тень заволакивала «Арго».

И это все, Мопс, что ты хотел рассказать об этих таинствах? - спросила Медея.

Два условия поставила царица тайн для достижения обетованного блаженства: посвящение и праведную жизнь. Первое без второго бесплодно, и напрасно думает грешник, что дав себя посвятить, он удостоится причисления к сонму блаженных, не спасение, а гибель обретет он в таинствах Богини.

Весною, в праздник Малых Эливсиний, происходит посвящение новых членов. Посвященный надевает чистое белое платье, которое потом снимает и бережет до своей женитьбы, из него он делает пеленки для своего ребенка, чтобы его с первых же дней окружала благодать богини. Само посвящение производится окроплением кровью зарезанного поросенка, но это не важно, важнее другие обряды, о которых я не волен вам рассказать.

Главный праздник - осенний, Великие Эливсинии. Уже накануне тянется длинное шествие посвященных по дороге, ведущей из Афин в город Деметры, и по другим. К вечеру все собираются на светозарном лугу перед храмом обеих богинь. Всю ночь происходят хороводы, не умолкает благоговейная песнь, люди уже здесь, на земле, предвкушают блаженство, предстоящее им на том свете, под сенью вечнозеленых рощ. На следующий день - отдых: они ведь утомлены долгим странствием и ночной пляскою. А третий день - день таинств. Иерофант - так зовут главного жреца - обращается к посвященным со словами наставления, которым исключаются все, кто запятнал себя грехом, особенно нечестным или жестоким отношением к чужестранцам или к маленьким людям. Не послушаются - им же хуже: жреца обмануть можно, богиню же не обманешь. А затем посвященные вступают в святую ограду, в храм таинств. А там...

И что же там? - спросила Медея.

Этого я вам сказать не могу. Скажу одно: я видел их самих, великих богинь, в блеске их небесного величия, я видел всю вереницу их мук, тоску дочери и скитания матери, я видел подвиг любви, поборовший смерть, я познал, что душа наша бессмертна и что праведных ждет вечная награда на блаженных полянах царицы преисподней. И между людьми: свободный и раб, эллин и варвар - перед Деметрой все равны. Но помните также: посвящение бесплодно без праведной жизни.

А хотите, я расскажу чудную историю, которую как-то слышал от Орфея? - вдруг спросил Полидевк.

Хотим!

Конечно!

Еще бы! - наперебой оживленно заговорили аргонавты, вспомнив улыбающегося Орфея, оставшегося на далеком берегу со своей синеокой любовью.

Не помню, в какой из бухт,- начал Полидевк,- на исходе весны, когда рыбаки тянут сети, ловят карпов розоватого цвета, ищут ракушки, розовые, как жемчуг, а торговцы рыбой спешат пораньше распродать свой товар, случилось вот что.

Однажды дойдя до одной небольшой улицы, рыбаки увидели впереди красивую женщину - гибкая, тонкая, с веткой увядшей мимозы в руке, шла она одна-одинешенька, без провожатых, без слуг. Рыбаки, все молодые парни в расцвете сил, уже на что дерзки и лихи, а при виде одинокой красавицы пришли в великое изумление, заговорить с ней не посмели. Словно в каком-то наваждении молча шли они за женщиной следом: она же сперва постояла у ворот лавки, потом остановилась возле другой и, казалось, с досадой взирала на закрытые двери.

И тут молодым парням пришли в голову неразумные мысли - решили они, что красавица эта не иначе, как девица легкого поведения, а коли так...

Ха-ха-ха! - весело расхохотались рыбаки. И обступив ее всей ватагой, стали они говорить на перебой:

Ночью одной небезопасно! Где ваш дом? Где бы он ни был, мы вас туда проводим! Подарите нам на память этот цветочек!

Она же ответила: - Вот из-за этих-то цветов я и страдаю. Даже легкий весенний ветерок или дождик причиняет боль цветущей мимозе, и уж тем более нетерпимую муку испытывает она, когда человек грубо ломает ее ветви! Даже взоры людские в дневную пору ранят нежные гроздья цветов. Как же ненавистны мне женщины, ради которых люди сломали и унесли мои цветущие ветви! Вот я и отправилась в путь, чтобы отобрать эти сорванные цветы и вернуть их обратно! - и не успела она вымолвить эти слова, как бесследно исчезла.

«Ну и чудеса» - подумали парни, рассказали о случившемся обитателям тех мест, и они ответили:

А ведь есть предание, схожее с тем, о чем вы говорите.

В давние времена, услыхал сам царь, что при здешнем храме богини Афродиты растет прекрасная мимоза, цветущая гроздьями несказанной красоты. Принесли эту мимозу во дворец, но наступила весна, а мимоза не цвела, что его весьма огорчило. И вот однажды, когда царь уснул, внезапно предстала пред ним во сне сама златокудрая Афродита и отчетливо, ясно произнесла: - Верни цветок в храм! И тогда царь снова возвратил цветок на прежнее место.

Когда рассвело, все отправились к храму Афродиты и увидели: так и есть, цветы, сорванные и унесенные накануне теми, кто приходил любоваться цветущим деревом, все до одного снова цветут, свисая с решетки, подпирающей ветви.

С тех пор никто никогда не сорвал у той мимозы ни единого листочка.

Когда Полидевк закончил свой рассказ, почудилось аргонавтам, что долетает до них вместе с брызгами ветра, доносится издалека щемящая душу волшебная лира избранника Афродиты кудесника Орфея:

- Открылось утром сердце ненароком.

И влился мир в него живым потоком.

Недоуменно я следил глазами

За золотыми стрелами-лучами.

И Афродиты показалась колесница,

И утренняя пробудилась птица,

Приветствуя зарю, защебетала

И все вокруг еще прекрасней стало.

Как брат, мне небо крикнуло: «Приди!»

И я припал, прильнул к его груди.

Я по лучу поднялся к небу, ввысь

Щедроты солнца в душу пролились.

Возьми меня, о солнечный поток!

Направь ладью богини на восток

И в океан безбрежный, голубой

Возьми меня, возьми меня с собой!

Тихо журчала вода, тьма превращалась в легкую влажность, и хотя в остальном все оставалось недвижно, немота спадала с немого и оцепенение с оцепенелого Ясона. Все вновь в нем смягчалось, и оживало время, освобожденное от призрачно-мертвой лунной холодности. Слева, открытый движению, он вновь смог медленно, пусть и с превеликим трудом подняться, чуть вытянув вперед склоненную между высоко поднятых плеч, слегка трясущуюся от напряжения разгоряченную голову, он вслушивался в тихий плеск весел, в голоса друзей, звучащих где-то близко-близко. Слух его был обращен к потоку жизни, вновь обретшему ласковую мягкость, он прислушивался, прислушивался к голосу из сна, который повелевал ему уничтожить Золотое Руно, чтобы обрести спасение: неисполним был сокровенный приказ, как бы ни желал Ясон внять и последовать ему, неисполним до тех пор, пока все еще его обступали призраки молчания, призраки, пришедшие из подземного царства Гекаты вместе с Медеей. Но они не были уже угрозой, просто еще длился испуг, но это был испуг без страха, бесстрашие внутри испуга, что верит он не в прежний порядок, в котором двигался, который более не существовал и никогда не будет существовать, и знал, что едва ли здесь, среди призраков, откроется ему единство красоты, единство тающей в мерцаньи красоты миров, нет, не оно открывалось ему! А, скорее, единство потока, стекающего в ночь, истекающего из ночи, это было единство, присущее первозданному одиночеству. И то, что улавливал Ясон, вслушиваясь, было заключено в этом томительном потоке, шло из самого мрака и вместе с тем звучало в самой глубине его слуха, в глубине его сердца, его души...

Медея - требовательная, сокрушительная, покой- но-величественная. Это она, она поддерживала его и наполняла, чем глубже он в нее вслушивался.

Однако очень скоро это был уже не лепет и не шепот, а скорее чудовищный гул. Правда, доносился он сквозь такое множество пластов мрака, что не достигал и силы шепота... Это было созвучье всех божественных голосов, ужасное в своей нежности, неумолимое, неопровержимо низменное! Оно становилось все повелительней, заманчивей, чем смиренней становился Ясон. Он сумел, наконец, уловить то, что давно знал, давно выстрадал, давно понял, и оно вырвалось у него мелкой, недостаточной фразой, вырвалось одним вздохом, одним всхлипом, одним криком:

Сжечь Золотое Руно!

Никто из аргонавтов не услышал этих слов, никто не удивился, никто не ответил. И только звук нежно-знакомого голоса, почти родной, непостижимо-близкий, непостижимо-далекий:

Ты звал ?!

Подошла Медея, села тихо рядом, положила голову ему на руку и прикрыла глаза: - Не прогоняй меня. Я знаю, у нас скоро будет сын.

Глава 28

МИРАЖ

Унесло корабль «Арго» в неведомые морские просторы, далеко от чужой земли, еще дальше от родной страны. Много бед встречали аргонавты на своем пути. Четыреста с лишним дней шли они на корабле по воле морских течений, и вот на пятисотый день пути, утром, вдруг в морской дали показалась гора. Показались в голубой дали моря берега Пелопоннеса.

Но вдруг поднялся страшный вихрь и помчал «Арго» в море. Долго нес вихрь «Арго» по безбрежному морю и, наконец, выкинул его на пустынный берег. Глубоко завяз «Арго» в тине залива, сплошь покрытого водорослями. Отчаяние охватило аргонавтов.

Кормчий Линкей, опустив голову, сидел на корме, потеряв надежду на возвращение в Грецию. Аргонавты, печальные, бродили по берегу, словно утратив все силы, все мужество. Казалось, гибель грозит им всем. Но на помощь Ясону пришли нимфы.

Ясон! Ясон! - звали они,- послушай и сделай, как скажем тебе! Вихрь занес твой корабль в Ливию, ты со своими друзьями должен на плечах перенести «Арго» через Ливийскую пустыню.

Должен перенести корабль?

Да. Подняв его из ила тогда, когда Амфитрита выпрягает из колесницы своих коней.

Но когда же она выпрягает своих коней? - растерянно спросил Ясон.

Глубоко в пучине моря стоит чудесный дворец брата громовержца Зевса, колебателя земли Посейдона. Властвует над морями Посейдон, и волны моря послушны малейшему движению его руки, вооруженной грозным трезубцем, он отец белого небесного коня Пегаса, унаследовавшего дар высекать из земли источники. Моли, Ясон, Амфитриту, дочь Нерея, супругу Посейдона, она поможет тебе,- прощай! Прощай!

И скрылись стыдливые морские нимфы, уйдя на глубину, растаяли, будто и не было. Вдруг увидели аргонавты, как из моря выбежал белоснежный конь и быстро помчался через пустыню. Хотели было подготовиться к путешествию через пески, запастись водой, выбрать проводника, да, собственно, обзавестись стрелами на случай встречи с недобрыми жителями песков,- но не успели.

Поняли, что это был конь Амфитриты. Подняли «Арго» на плечи и понесли его через пустыню.

Целыми днями никакой дороги в наземном смысле этого слова вообще не было. Мир превратился в проклятое дно морское, охватывал их своей пугающей беспредельностью. До самой кромки поблекшего от жары неба, этот мир был полон мертвенно-фиолетового песка, и ехали они по барханам, гребни которых волнисто, с гнетущим изяществом, взморщил ветер, а понизу, над равниной, дрожало марево зноя, вот-вот, казалось, готовое вспыхнут пляшущим пламенем.

И в нем, клубясь вихрился песок, так что аргонавты закутывали голову при виде столь злобного ликования смерти, предпочитая продвигаться вперед вслепую, чтобы только поскорей миновать этот страшный край. Часто у дороги лежали белые кости,- то клетка ребер, то мосол верблюда, а то и высохшие человеческие останки торчали в этой восковой пыли.

Путники морщились и сохраняли надежду. Было два дня, когда между полуднем и вечером впереди них, словно бы указывая им дорогу, двигался огромный огненный столб. Хотя они знали природу этого явления, их отношение к нему определялось не только его естественной стороной. Они знали, что это пламенеют на солнце летучие вихри пыли. Однако они перешептывались друг с другом:

- Впереди нас движется огромный огненный столб. Если бы столь важное знамение внезапно исчезло на их глазах, это было бы ужасно, потому что тогда всего вероятнее, последовала бы пыльная буря. Но столб не падал, а лишь причудливо менял свои очертания и постепенно рассеялся на северо-восточном ветру.

Двенадцать дней? Нет, это путешествие продолжалось двенадцать раз по двенадцать дней, имея в виду не точный счет, а просто очень большой срок, в конце концов было уже невозможно различить, сколько времени уходит на истинное преодоление пространства.

И вот однажды показалось вдруг всем аргонавтам, что едут они по густо населенной, плодородной земле, украшенной маслинными рощами, осененной пальмами, смоковницами, ореховыми деревьями, засеянной хлебом, орошаемой водой из глубоких колодцев, у которых толпились волы и верблюды. Небольшие крепости здешних царей находились подчас в открытом поле, они были укреплены стенами и башнями, где на зубцах стояли лучники, а из ворот выезжали на своих фыркающих упряжках возничие боевых колесниц; и даже с воинами царей аргонавты, казалось, вступали в долгие разговоры. Селения, усадьбы, деревни так и манили задержаться, везде чудились огромные колодцы с прохладной чистой водой.

Но пока они добирались туда, низменная полоса переходила в крутую скалистую стену горы, преодолевать которую, поняли аргонавты, придется еще слишком долго. И решили они здесь задержаться перед крутым подъемом, чтобы за ночь набраться сил.

И как только наступила ночь, вдруг из самых недр горы вышла молодая девушка в чудном прозрачно-лиловом одеянии. Стала она черпать воду из ручья, образовавшегося на глазах у подножья горы. Черпала воду серебряным кувшином. И тотчас всюду на горных склонах разрастались деревья, усыпанные цветами дивной красоты.

Журча, сбегали вниз ручьи и потоки, золотые, серебряные, лазоревые, а над ними висели мосты, украшенные драгоценными камнями всех цветов радуги. Деревья вокруг так и светились, так и сияли!

Аргонавты, потрясенные до глубины души, любовались на неизвестную красавицу. И спросил у нее Ясон:

Как зовется эта гора?

Зовут ее Хорай.

Как тебя величают по имени? - спросил Полидевк.

Ничего не ответила девушка и пропала в глубине горы.

А гора крутая - нигде не видно подступа к вершине. Долго искали ручей с прохладной водой, из которого черпала воду юная девушка, но так и не нашли. Все исчезло, словно провалилось в песке.

-т- Это мираж,- сказал Ясон.

Не знаю,- протянул прорицатель Мопс растерянно,- может быть и мираж, но кажется мне, что то была та самая дева в лиловом, что неотступно следует за каждым, кто попадает в беду, принимая разные облики...

Но что ей от нас нужно? - почти закричал Теламон.

Не беспокойтесь,- сказала Медея,- Хорай является одним из бесчисленных жертвенников богини Персефоны, потому она является сюда. И только поэтому она является сюда, даже не она сама, а ее бледная тень. Я расскажу вам эту историю.

Не в наши дни, а давным-давно на одном из островов Колхиды жил старик по имени Корее. Бродил он по горам и долинам, по лесам и густым рощам, рубил деревья и мастерил из них разные изделия на продажу. Не сказать, чтобы бедствовал этот старик, но временами, когда торговля шла худо, затягивал он со своей старухой пояса потуже.

Вот однажды зашел Корее в самую глубину дубовой рощи и видит: от одного, совсем еще юного деревца сияние льется, словно горит в нем огонек.

Изумился старик, испугался даже, но подошел ближе, смотрит - что за диво! В самой глубине древесного ствола, устроившись там, как в колыбели, сияет ярким, ослепляющим светом дитя - прекрасная девочка, совсем крошка. И сказал тогда Корее:

С утра и до позднего вечера собираю я сухие коренья и рублю пригодные для ремесла деревья, плету из веток корзины и клетки, нынче же досталась не клетка, а малолетка, не плетушка, а девчушка. Видно, суждено тебе стать моей дочерью.

Взял он бережно ребенка, отнес домой и поручил дитя заботам своей жены, доброй и покладистой Бавкиде.

Красоты девочка была невиданной, но такая махонькая, что положили ее вместо кроватки в клетку для птички. С той самой поры, как пойдет старик привычной дорогой: по кромке моря, через поле, в лес,--- собирать коренья для корзин, непременно найдет в каждом узле ветки золотые монеты.

Подивился Корее, но кто же от денег отказывается - стал брать. И потихонечку стал наш ремесленник богатеть, да жизни радоваться. Да и как не радоваться, если дочка быстро-быстро росла, тянулась вверх, как молодое деревце и хорошела на глазах. Трех месяцев не минуло, а уж стала она совсем большой, как девушка на выданье. Причесывалась она уже, как взрослая, одевалась изящно и скромно.

Но берегли родители красавицу пуще собственного ока, никуда не выпускали, чтобы чужой глаз не увидел и порчи не навел. Да и сама девушка не горела желанием выходить из дому. Была она всегда спокойна и добра, с родителями приветлива и, казалось, счастье ее не покидало ни на миг. А уж про красоту ее и говорить нечего: не было на свете краше ее никого и никогда - так нежна была ее кожа, прелестна улыбка, глубоки и таинственны глаза. В доме темного угла не осталось, все озарила она своим сиянием.

И бывало, нападет иной раз на старика недуг, мочи нет, как болит все его тело, но лишь взглянет он на свою дочь - хворь, как рукой снимет. Возьмет, порой, его досада, зол он на кого-то, рассердится и кричать начнет, а только увидит дочку - и утешится.

Долгое время еще ходил Корее в лес за подручным материалом и каждый раз находил то в дереве, то в кустах золотые монеты, и стал неслыханным богачей.

Когда же найденная девочка совсем выросла, призвал старик жреца храма Афродиты, и тот дал ей имя Скилла. Три дня праздновали радостное событие. Счастливый отец созвал на пир всех без разбору.

Пению, пляскам и веселью не было конца. Славное это было торжество и недаром: ведь у всех на устах было имя Афродиты, милосердной богини, осенившей своим незримым присутствием этот праздник.

А тем временем люди всех званий, и простые и благородные, жившие и на других землях, наслышавшись о несравненной красоте Скиллы, стали влюбляться в нее с чужих слов и мечтали только о том, как бы взглянуть на нее хоть разочек и добыть себе в жены.

Но даже близким соседям Скиллы, даром, что жили они возле самой ограды, у самых дверей ее дома, и то непросто было увидеть красавицу.

Но влюбленные, взбудораженные слухами о чудной красоте девушки, глаз не смыкали, все ночи напролет бродили вокруг ограды и проделав в ней щели, заглядывали во двор и вздыхали: «Где же она? Где же она?», а многим слышалось: «Где жена? Где жена?».

Пылкие влюбленные вздыхали: «Мы тоскуем, мы плачем, а от нее ни вести...», а людям слышалось: «Мы тоскуем о невесте, о невесте...».

Знатные и богатые женихи толпами шли в безвестное селение, где, казалось бы, не могла скрываться, достойная их внимания, избранница, но только напрасно труды потеряли. Ничто: ни сулимые дары, ни пышные слова поклонения, ни любовные весточки, которые пробовали они передавать Скилле через ее домашних слуг,- не трогали ее сердца и не занимали внимания.

И все же многие упрямцы не отступили от своих намерений. Целые дни и все ночи бродили они вокруг да около. Те же, любовь которых была лишь любопытством, решили: «Ходить понапрасну - пустое дело».

И оставили тщетные хлопоты.

Но пятеро из несметного множества женихов - великие охотники до любовных приключений - не желали отступиться. Один из них был сын пилосского царя Фрасимед, другой - сын афинского царя Тесея, Акамант, третий - Акает, четвертый - прославленный герой Фессалии Пелей, и, наконец, пятый - певец Фамирид, славившийся непревзойденным искусством игры на кифаре.

Вот такие это были люди. На свете множество женщин, но стоит, бывало, этим любителям женских прелестей прослышать, что такая-то необыкновенно хороша собою, как им уже не терпится на нее посмотреть.

Едва дошли до них слухи о прекрасной Скилле, как они загорелись желанием тотчас увидеть ее, да так, что не могли ни спать, ни пить, ни есть,- совсем от любви обезумели. Пошли к ее дому. Сколько ни стояли перед ним, ни крутили около - все напрасно. Пробовали посылать письма - нет ответа! Слагали жалостные стихи о своей страсти и неизбывной тоске - ни даже отклика, ни намека на проявленное к ним внимание.

Однако даже суровость красавицы не могла отпугнуть их, и они продолжали приходить к дому Скиллы целый год: и в ненастный день, и в немилосердную жару, в час, когда бурлит и волнуется море, и ветер рвет листья с деревьев и гонит к берегу тоскливую волну.

Однажды женихи позвали старика Кореса и, склонившись перед ним до земли, молитвенно сложили руки и стали просить: «Отдай за одного из нас твою дочь! Каждый из нас достоин стать ей мужем. Видишь, как долго и терпеливо добиваемся мы ее любви. Но больше нету сил, тоска по Скилле не дает нам возможности жить!».

Старик сказал им в ответ: «Она мне не родная дочь, не могу я ее приневолить».

Влюбленные юноши разошлись по домам, опечалясь, и стали взывать к богам и молить, чтобы послали им боги исцеление от любовного недуга, но оно все не приходило.

«Ведь придется же и этой упрямице когда-нибудь избрать себе супруга»,- с надеждой думали неутомимые поклонники и снова отправлялись бродить вокруг дома гордой красавицы, чтобы она видела их упорство и постоянство. Так своей чередой шли дни и месяцы.

Как-то раз Корее, завидев у своих ворот женихов, сказал дочери, мирно сидящей у окна:

Девочка моя драгоценная! Ты божество в человеческом образе, и я тебе не родной отец. Но все же немало забот положил я, чтобы вырастить тебя. Не послушаешь ли ты, что я, старик, тебе скажу?

Скилла ему в ответ:

Говори, я все готова выслушать. Не ведала я до сих пор, что я божество, а верила, что ты мне родной отец.

Ох, спасибо. Утешила ты меня добрым словом! - воскликнул умиленный Корее.- Ну, так слушай. Мне уже давно за седьмой десяток перевалило, не сегодня-завтра придется умирать. В нашем мире уж так повелось, мужчина сватается к девушке, девушка выходит замуж. А после молодые ставят широкие ворота: семья у них множится, дом процветает и жизнь не прекращается со смертью стариков. И тебе, дорогая дочь, тоже никак нельзя без супружества.

Все такая же спокойная, Скилла молвила в ответ:

А зачем мне нужно замуж выходить? Не по сердцу мне этот обычай.

Вот видишь ли, хоть ты и божество, но все же родилась в женском образе. Пока я, старик, живу на белом свете, может еще все идти по-прежнему. Но что с тобой будет, когда меня не станет? А эти пятеро знатных вельмож уже давно, месяц за месяцем, год за годом, ходят к тебе свататься. Поразмысли хорошенько, да и выбери одного из них в мужья.

Девушка ответила:

Боюсь я вступать в брак опрометчиво. Собой я вовсе не такая уж красавица. Откуда мне знать, насколько глубока их любовь? Не пришлось бы потом горько каяться. Как бы ни был благороден и знатен жених, не пойду за него, пока не узнаю его сердца.

Ты говоришь, будто мысли мои читаешь! Хочется тебе наперед узнать, сильно ли любит тебя твой суженный. Но все женихи твои так верны, так постоянны... Уж, верно, любовь их - не безделица.

Как ты можешь судить об этом? - отвечала Скилла.- Надо сначала испытать их чувства на деле. Все они словно бы равно любят меня. Как узнать, который из них любит всего сильнее? Передай им, отец, мою волю. Кто из них сумеет добыть то, что я пожелаю, тот и станет моим избранником.

Будь по-твоему, дорогая Скилла,- сказал Корее.

В тот же вечер, только стало смеркаться, женихи,

как обычно, пожаловали к дому возлюбленной. Каждый из пяти по-своему старался обратить на себя внимание красавицы. Один играл на кифаре, другой напевал любовную песню, кто-то, не умея ни петь, ни играть, тянул в полголоса знакомый напев, а иной просто ходил взад и вперед.

Вот выходит к ним старик и говорит:

Мне право, совестно перед вами. Вот уже сколько времени вы, богатые вельможи, ходите к моему дому, и все понапрасну. Говорил я давече своей дочери: «Не сегодня-завтра мне, старой развалине, помирать. Сватаются к тебе знатные, именитые женихи. Выбери из них любого, кто тебе по сердцу». А она в ответ: «Хочу испытать, так ли велика любовь, как они в этом клянутся». Что ж, согласитесь, вельможи, против этого не поспоришь! И еще она сказала: «Все они как будто равно любят меня. Хочу узнать, который из них любит меня всех сильнее. Передай им, отец, мои слова: «Кто сумеет достать мне то, что я попрошу, за того и замуж пойду». Я похвалил ее, хорошо, мол, придумала. Остальные тогда не будут в обиде.

Женихи тоже согласились: «Хорошо она решила». И старик пошел сказать своей дочери: «Так-то и так. Согласны они достать тебе все, что ты прикажешь».

Скилла тогда и говорит:

Что ж, я рада. Скажи Фрасимеду, есть в Дельфах священный камень Омфал, говорят, что место, на котором лежит этот камень, обозначает середину земли, и если одновременно, с запада и востока, выпустить двух орлов, они непременно встретятся в Дельфах. Рассказывают также, что сам Аполлон присаживается иногда на Омфал отдохнуть. Так вот, пусть Фрасимед отыщет священный камень и привезет мне в подарок. Акаманту скажи, что есть в нашем море, где-то возле северного его побережья, чудесная гора. Растет на ней дерево - корни сплошь серебряные, ствол золотой, а вместо плодов - белые, разной величины жемчужины. Пусть сорвет он мне с того дерева ветку и привезет.- Немного подумав, она продолжила. По всему было видно, что это занятие ей нравилось, и Скилла стала веселей.- Певцу Фамириду передай, пусть достанет платье из огненной шерсти бога-солнца Гелиоса. Акасту накажи, чтоб добыл для меня изумруд, сверкающий пятью своими гранями, как солнце лучами, а висит он на шее у дракона. У ласточки есть раковина, помогает она легко, без мучений детей родить. Пусть Пелей подарит мне одну такую.

Трудные, ох, какие трудные задачи ты задала,- смутился простодушный старик,- не найти и в чужих странах таких диковинок. Как же я им скажу, чего ты от них требуешь. Язык у меня не повернется.

А что здесь трудного? - улыбнулась Скилла.- Ведь ты говоришь, они так крепко меня любят.

Ну что ж, будь что будет, пойду уж скажу.

Вышел к женихам и говорит: «Так-то и так. Вот что

Скилла от вас требует». Вельможи вознегодовали: «Зачем она задала нам такие трудные, невыполнимые задачи? Уж лучше бы попросту запретила нам ходить сюда»,- и пошли в огорчении домой.

Но как ни сетовали женихи на гордую красавицу, каждый думал: «Авось и мне удастся перехитрить тебя, и будешь ты, Скилла, моей женой».

Не буду я рассказывать, как каждый из пяти влюбленных юношей добывал то, что просила девушка, скажу лишь, что все, независимо от нрава, прибегали скорее к сноровке, нежели к мужеству и честности. Вот к примеру Акамант, сын афинского царя Тесея.

Был он человеком глубокого ума и порешил вот что. Испросил Акамант у отца отпуск якобы для того, чтоб поехать купаться в горячих источниках, что на острове Схерия. Прекрасной же Скилле велел сказать: «Как ты и пожелала, отправлюсь искать жемчужную чудо-ветку, что растет на волшебной горе»,- и отбыл из дворца. Свита проводила его до гавани, а там Акамант сказал сопровождающим, что едет по тайному делу и лишних людей ему не надобно. Оставил при себе только самых близких слуг, а прочих отпустил во дворец.

Но вельможа только для отвода глаз говорил, что едет на целебные воды, а сам через три дня тайно вернулся на корабле обратно в гавань. Еще заранее повелел он, чтобы призвали шестерых первейших на острове мастеров златокузнечного дела. Выстроил для них дом в таком глухом, отдаленном месте, куда не могли бы наведаться любопытные, вокруг дома возвел высокую тройную ограду и поселил в нем мастеров. Да и сам Акамант укрылся в этой крепости от чужого взгляда. Молясь об успехе дела, принес он в дар богине Гере шестнадцать своих поместий и велел ювелирам с божьей помощью приступать к работе. Самим же мастерам обещал заплатить щедро, да пожаловать по окончании трудов высокие должности при дворе.

И стали златокузнецы делать невиданную доселе по красоте и богатому убранству ветку, точь-в-точь такую же, какую пожелала Скилла. Нечего и говорить, умен был Акамант и хитроумную уловку замыслил.

Прошло три года, пролетели как три дня - работа была уже готова. Ветка сияла и переливалась так, что и во сне нельзя было увидеть.

Сделал Акамант вид будто возвращается он в родную гавань из дальнего странствия, и прежде всего послал в свой собственный дворец извещение: «Я прибыл на корабле». Прикинулся, будто еле жив, так измучен трудной дорогой. Навстречу ему вышло множество народу. Акамант положил драгоценную ветку в длинный дорожный ларец, накинул на него покрывало и повез в дар несравненной Скилле.

Пошла в народе громкая молва: «Приехал из дальнего путешествия молодой наследник и привез с собою волшебный цветок красоты невиданной, такой же, какой просила гордая Скилла». Услышала эти толки девушка, и сердечко ее чуть не разорвалось от горя и тревоги: как знать, быть может, Акамант и в самом деле одержал над ней победу. Вот упрямец, добился-таки своего.

И в этот же миг раздался громкий стук в ворота: «Молодой вельможа пожаловал».

Я, как был в дорожном платье...- воскликнул Акамант, и старик поспешил ему навстречу.

А жених все не унимался:

Жизни не жалел, добыл эту жемчужную ветку. Покажите ее скорее великолепной Скилле, свету очей моих, единственной цели моей жизни.

Корее отнес ветку девушке. Глядит она, а к ветке привязано послание с такими стихами:

Пускай ты вдали ото всех,

Погиб я напрасною смертью

В далекой чужой стороне,

Но я б никогда не вернулся

Без ветки жемчужной к тебе...

Хорош бы подарок, нечего сказать, но красавица чуть не плакала от горя и глядеть на него не хотела. Тут ее отец опять торопливо вбежал в ее покои, стал убеждать и уговаривать упрямицу: «Смотри, ведь Акамант достал тебе драгоценную ветку с волшебной горы, в точности такую, как ты велела, сомневаться нечего. Чем теперь ты станешь отговариваться? Вельможа приехал прямо к нам, как был, в дорожном наряде, на котором еще даже не обсохла морская пена, дома даже не побывал. Ну же, не будь невежливой, выйди к нему скорее!».

Но девушка, не отвечая ни слова, оперлась щекой, розовой от волнения, на руку и погрузилась в невеселую думу.

А жених поднялся на крыльцо с видом победителя, словно говоря: «Теперь-то уж она не сможет отказать мне, теперь она будет моею». По виду, по тому, как суетился старик, было заметно, что и он разделяет радость Акаманта. Старик не отставал от дочери: «Жемчужные деревья на нашем острове не растут. Не легко, верно, было сыскать такое дерево. Подумай, какие опасности перенес юноша. Уж, видно, любит он тебя сильнее всех. Как ты на этот раз откажешь жениху? Дала слово - держи. Да и собой он загляденье как хорош!».

Не хотелось Скилле огорчать заботливого отца решительным отказом и она, сделав жалостное лицо, сказала первое, что пришло ей в голову: «Не нужна мне жемчужная ветка, и в руки-то брать ее не хочется. Не ждала я, что он ее добудет. Как"быть теперь, что делать?».

Но старик Корее не послушался на этот раз дочери и стал готовить опочивальню для молодых. Но уж очень занимало его, как это знатному вельможе удалось добыть такое диво и стал он допытываться: «А где растет такое дерево красоты небесной, чудесной, небывалой?».

И как только начал Акамант расписывать все немыслимые воображению приключения, которые выпали на его долю, тут, как на грех, ввалилась во двор гурьба людей. Было их шестеро. Один из них нес письмо, другие, громко переговариваясь, следовали за вожаком.

Я - старшина мастеров златокузнечного дела из дворцовой мастерской,- объявил он.- Зовут меня Терсид. Изготовил я вместе с моими подручными жемчужную ветку. Больше тысячи дней трудились мы не покладая рук, ломали голову, как бы поискусней выполнить работу, голодали, не брали, бывало, в рот и хлебной крошки, не то, чтобы мяса или дичи. Наниматель наш обещался хорошо заплатить нам за работу, но награды за свои труды не получили. Просим уплатить нам.

О чем толкует этот странный человек? - недоуменно вопрошал Корее.

Акамант же от смущения был сам не свой, душа у него готова была расстаться с телом, и сам он покраснел до кончиков волос. До слуха Скиллы стали долетать слова: «...изготовил я жемчужную ветку; не заплатили за труды; не разгибая спины...». Она тотчас потребовала: «Покажите мне немедленно прошение этих людей». Раскрыла она письмо и прочла, немея от любопытства: «Милостивый вельможа, достославный Акамант! Больше тысячи дней мы, подлые ремесленники, скрывались вместе с вами в одном потаенном доме, в глухом месте, далеко от людей. За это время с великим тщанием изготовили мы по вашему высокому повелению драгоценную ветку, всю сплошь усыпанную жемчужными гроздьями. Вы обещали, что не только пожалуете нам щедрую денежную награду за нашу работу, но и добудете для нас доходные государственные должности, однако ничего нам не уплатили. Пока мы думали, как же нам теперь быть, дошли до нас вести о том, что изготовлено это украшение в подарок вашей будущей супруге, лучезарной деве Скилле. И вот мы пришли сюда в надежде получить от ее милости обещанную плату».

Когда девушка прочла эти слова, лицо ее, с самого утра затуманенное печалью, вдруг просветлело, залилось невыразимым счастьем, она улыбнулась пленительной осеняющей все вокруг золотистым светом улыбкой и позвала к себе отца:

А я то в самом деле поверила, что ветка эта - настоящая и привезенная с чудесной горы! Все было низким обманом. Скорей отдай назад эту жалкую подделку.

Ну, уж раз это подделка,- согласился старик,- то, само собой, надо ее вернуть обманщику.

Легко стало на сердце у Скиллы. Отослала она жемчужную ветку и стала жить, как и прежде: спокойно и радостно. А лукавый Корее, который до раскрывшейся уловки так приветлив и добр был в беседе с Акамантом, прикинулся будто спит и прикорнул на лежанке. А бедный жених не знал, что ему делать, куда деваться от стыда и позора.

Наконец сумерки опустились на землю и, благословляя темноту, Акамант, как вор, потихоньку оставил дом Кореса.

Счастливая же девушка позвала к себе златокузнецов и в благодарность за то, что они так вовремя подоспели со своей жалобой, щедро наградила их, как своих спасителей. Мастера не помнили себя от радости. Они то и дело кланялись Скилле, любовались ее несравненной красотой да приговаривали: «Получили мы все, на что надеялись, и даже больше того!». Довольные, пошли они домой, но на обратном пути подстерегли их люди Акаманта и нещадно избили. Увы, не долго пришлось ремесленникам радоваться щедрой награде - побросали они деньги и убежали, насилу ноги унесли.

Акамант же, сидя у себя во дворце, негодовал: «Ах, какой невиданный, страшный позор! На свете не бывает худшего. Потерял я любимую навсегда, расстался со счастьем и наслаждением навеки, но мало того - теперь мне стыдно людям на глаза показаться! Погиб я, словно и не было меня». И, укутавшись в темное одеяние, полон печальных дум, скрылся он один в глубине гор. Придворные из его свиты, все его слуги, разбившись на отряды, бросились искать своего господина повсюду, обшарили весь остров, исплавали море, да так и не нашли. Исчез бесследно... Как знать, может и на свете его не стало. А может быть, Акамант, стыдясь даже собственных слуг, спрятался так, что и найти его было нельзя.

Красавец Фамирид не только был певцом и музыкантом. Род его был издревле знатен и богат. Фиаммон, отец юноши, славился как непревзойденный музыкант, мать - нимфа Аргиола, была прелестна и добра.

Случилось так, что в тот самый год, когда Скилла наказала Фамириду добыть наряд из огненной шерсти Гелиоса, приехал на корабле с острова Родос, где всемогущему Богу был воздвигнут памятник, торговый гость по имени Эвней. Ему-то и написал письмо Фамирид с настоятельной просьбой купить на Родосе эту Диковинку. Письмо с деньгами он доверил своему надежному слуге. Тот поехал в гавань, где находился

именитый гость, и все вручил ему в сохранности.

Эвней написал такой ответ: «Слухи о такой удивительной вещи доходить до меня - доходили, но видеть чудесное платье своими глазами ни разу не удавалось. Но думаю, что если на самом деле есть такое платье, то разыскать его на нашем острове трудно, но возможно. И хотя сложно исполнить ваш заказ, однако я попробую. Исспрошу у двух-трех самых великих богачей на Родосе, может они чем помогут. Если же не отыщу диковинку, верну деньги с посланным».

Отправив такой ответ, Эвней вместе с слугой Фамирида отплыл к берегам Родоса.

Спустя немалое время воротился их корабль вновь на остров. Поверенный пылкого влюбленного послал известие, что скоро прибудет к хозяину, но Фамирид так сгорал от нетерпения, что выслал ему навстречу самого быстроходного коня. На этом коне доскакал слуга всего за семь дней и вручил своему господину письмо от Эвнея: «С большим трудом достал я, разослав повсюду гонцов, одежду из огненной шерсти бога Солнца. Не только в старые времена, но и в наше время нелегко добыть платье, сотканное из золотых нитей. Услышал я, что одеяние это хранится у одного жреца, а как оно к нему попало, никто не знает, да и сам старец молчит. Известно лишь как появился этот наряд на земле.

Говорят, что лучезарный Гелиос, каждое утро выезжающий с востока на колеснице, запряженной четверкой быстроногих, огнедышащих коней, вечером спускающийся в океан на западе, объезжал, как обычно, ночью землю в своем челноке - золотой чаше, чтобы вновь возвратиться на восток. И в это самое время хитрый Одиссей со своими спутниками подкрался сзади к золотой чаше, и, потихоньку зацепив край золотой ниточки, стал накручивать ее себе на локоть.

Ничего не подозревающий Гелиос лишь на востоке заметил, что один борт его челнока меньше другого. Пришлось богу пожертвовать своими золотыми нитями, чтобы залатать чашу. А Одиссей тем временем заказал самым лучшим ткачихам и швеям сшить из золотого полотна платье для своей жены Пенелопы.

Прознав про то, Гелиос понял, кто похититель, и хотел уже наслать на преступника ослепление, да богиня Афина, покровительница Одиссея, уговорила бога солнечного света смилостивиться и простить ее любимца.

Гелиос согласился, но повелел вернуть чудесное платье. Так и прознали про это одеяние люди.

Послал гонцов к жрецу-хранителю диковинки, чтобы купить этот наряд. Старец долго сопротивлялся, но в конце концов сказал, что нужно добавить еще пятьдесят золотых для содержания храма, и отдал платье. Потому прошу выслать мне эти деньги или же вернуть одежду из огненной шерсти в полной сохранности».

А Фамирид и голову потерял от радости. Он так долго смеялся, пел наперечет все свои любимые песни, часами играл на кифаре, что родственники сочли, что влюбленный сходит с ума.

На просьбу же Эвнея выслать еще пятьдесят золотых, обезумевший от счастья Фамирид лишь воскликнул: «Нашел о чем говорить! Такие пустячные деньги! Непременно сейчас же верну! О, я наверху блаженства!» - и он стал отбивать смехотворные поклоны в сторону острова Родос.

Переданный Эвнеем ларчик, в котором хранился великолепный убор, был искусно украшен драгоценными каменьями всех цветов радуги. Крышечка ларца была витиевато изогнута подобно солнечному диску и, казалось, горела в руках от сияния. Сама одежда была алой зари. От нее исходило какое-то нежное, блещущее излучение и укутана она была легкой дымкой, как поволокой утреннее небо. Вестимо, никакой наряд в мире не мог сравниться с ним, то было настоящее сокровище, но кроме небывалой красоты, платье это обладало чудесным свойством - не гореть ни в каком пламени и никогда не изнашиваться. «Какое великолепие! Понимаю теперь, почему Скилле так хотелось получить эту одежду. Право же, она ей будет к лицу, и моя любовь лишь станет еще краше, еще милее»,- в восхищении воскликнул Фамирид и, не смея больше сдерживать радость, заполняющую его сердце, запел страстную песнь любви, сочиненную им накануне:

Страшился я, что в огне

Любви моей безграничной

Сгорит этот дивный наряд.

Но вот он, прими его, солнце!

Он отблеском пламени блещет!!!

Записал Фамирид эти стихи, изящно украсил их. А затем уложил драгоценный убор в ларчик, привязал к ларчику цветок мимозы, сам же роскошно нарядился и отправился с подарком к Скилле, думая, что уж теперь непременно проведет эту ночь в доме возлюбленной.

Подошел знатный певец к воротам дома Кореса и остановился, ожидая, чтобы его впустили. Навстречу ему вышел старик и, приняв от него чудесное одеяние, понес показать его дочери.

Ах, и правда, великолепный убор! - начала было, смутившаяся подношением, девушка.- Но все же не знаю, в самом ли деле он соткан из огненной шерсти великого Гелиоса.

Уж что там ни говори, дорогая, все равно я первым делом приглашу гостя в дом,- решил старик.- Во всем мире не видано такой прекрасной ткани. Уж поверь, дочка, что это и есть та самая одежда, сотканная из золотого полотна,- сказал отец, и с упреком добавил: - Нехорошо так мучить людей.

И с этими словами пригласил измучившегося нетерпением Фамирида в дом. На этот раз, даже всегда безмолвная и покорная жена Кореса, Бавкида обрадованно воскликнула:

Ну теперь уж ты, Скилла, наверняка согласишься выйти замуж!

О старике и говорить нечего! Все это время он страшно печалился оттого, что дочь одиноко живет в девушках, и очень хотел выдать ее замуж за хорошего человека, но она упорно отказывалась от супружества, а принуждать ее насильно не хотелось. Наконец, Скилла обрадовалась найденному для себя решению и сказала:

Надо бросить в огонь эту одежду. Если пламя ее не возьмет, я поверю, что она настоящая и уступлю просьбам певца Фамирида. Ты говоришь, что в целом мире не найти наряда прекрасней. Ты веришь, что он и в самом деле соткан из золотого полотна солнечных нитей, а по мне, надо хоть один-единственный раз испытать его огнем. Не так ли, отец?

Что ж, справедливо! - согласился старик и передал слова девушки неутомимому жениху.

Платье это еле нашли на самом острове Родос, где, как известно, с великой любовью почитают бога-солнца Гелиоса и где находится памятник лучезарному. И никаких сомнений на этот счет быть не может, с ног сбились, как искали, но если, поднебесной красоты царица так желает, что ж! Бросайте в огонь!

Бросили одежду в жаркое пламя - пых! - и чудо- платье сгорело дотла, пепла даже не осталось.

Ах, ах, подделка! Низкий обман! Теперь вы видите сами! - с торжеством воскликнула Скилла, а у самоуверенного дотоле Фамирида лицо стало зеленее травы. А довольная, не скрывающая своих чувств, девушка вернула ему пустой, как покинутый дом, ларчик от наряда, вложив в него письмо с ответным стихотворением. Огорченный и подавленный жених прочел:

Ведь знал же ты наперед,

Что в пламени без остатка

Сгорит этот дивный наряд.

Зачем же, скажи, так долго

Питал ты огонь любви?

И пришлось неудачливому певцу со стыдом воротиться домой. Пошли среди народа толки. Все наперебой судачили только об этой истории. Они говорили:

Правда то, что красавец Фамирид достал чудесную одежду из огненной шерсти бога-солнца Гелиоса и подарил ее несговорчивой Скилле? И значит при- шлось-таки ей выйти за него замуж. Скажите, он теперь живет в ее доме?

А другие, с нескрываемой досадой, им отвечали:

Да нет же, одежда эта никакая не чудесная, и сделана она вовсе не из солнечных нитей, а из крашенной в золотой цвет обыкновенной шерсти. И когда ее бросили в огонь, как лесную щепку, она сгорела дотла, не оставив после себя даже воспоминания. А красавица Скилла погнала упрямца Фамирида, как недостойного обманщика.

Так, для кого-то грустно, для кого-то счастливо закончилось и это, очередное, сватовство.

А что же другие?

Вот, например, Акает, которому девушка наказала сорвать с шеи дракона лучезарный, пятигранный изумруд и привести ей.

Он собрал всех своих верных, неверных, исполнительных и ленивых слуг и возвестил им:

На шее у дракона сияет пятью своими гранями, будто сам Гелиос лучами, изумруд. Кто его добудет, тому я дам все, что он ни исспросит у меня. Ну же, решайтесь!

Воля господина для нас закон,- нехотя, запинаясь, отвечали слуги,- но добыть эту драгоценность - очень трудная задача. И потом, где его взять, драко- на-то? В наших краях он не водится.

Сын царя города Арюса пришел в страшный гнев и стал осыпать их упреками:

Верные слуги должны лишь по мановению руки господина исполнить любой его приказ, жизни не жалея. А вы вот что... Пора бы вам знать свой долг. И если б еще драконы водились только за морями, в китайской или индийской земле, а у нас их не было бы! Но нет, этим вам не отговориться. В глубине наших синих морей и высоких гор тоже обитают драконы и, вылетая оттуда, носятся по небу, как какие-нибудь ничтожные чайки. Что вы на это скажете, бездельники? Неужели уж такая трудная задача подстрелить одного дракона и снять с него, убитого, драгоценный камень.

Что ж, повинуемся! - только и смогли на это ответить, озадаченные смелым сравнением, слуги.- Нелегкое это дело, но если на то воля господина, пойдем, не боясь опасностей, добывать чудесный камень.- И лукаво улыбнулись друг другу.

Вот и отлично! - нисколько не смутившись, усмехнулся самодовольный Акает.- Всюду вы известны, как верные слуги нашего дома. Так пристало ли вам противиться моему приказу?

Делать нечего, стали подданные собираться в поход. Чтобы могли они кормиться в дальней дороге, дали им, каждому, по горсти золотых монет и маленьких драгоценных камушков. Не пожалели для них и добротного воинского снаряжения. И уже на прощание, перемежая свою речь то строгим наказом, то послушной слезой, сказал Акает:

Пока вы не вернетесь домой, я буду держать строгий пост. Но уж зато если вы не достанете драконий изумруд, не смейте и носа домой показывать!

Выслушав напутствие своего вельможи, вышли слуги за ворота. Не велел он им возвращаться назад, пока не добудут чудесный камень, а где ж его взять - думали они. За воротами все разбрелись в разные стороны, кляня про себя своего господина.

Придет же в голову такая блажь!

Пожалованные на дорогу вещи и драгоценности слуги

спрятали у себя дома; а иные пошли, куда глаза глядели и сердце манило, но, наверняка, не по драконьему следу направили они свой неизведанный путь.

Будь хоть родной отец, хоть господин, а нечего приказывать, что в голову взбредет. Да и, право же, разные головы бывают у людей,- ворчали разбредшиеся подданные Акаста.

А наш вельможа, не подозревая никакого подвоха, между тем размышлял так: «Не подобает солнцеликой Скилле жить в обыкновенном доме». И приказал он немедля выстроить для будущей жены великолепный дворец. Стены дворца Акает пригласил расписать лучших художников Арюса, а поверхность же рисунков покрыли лаком. Лестницы и колонны были сделаны из чистого мрамора и сияли зеркальной гладью, как утренние воды озер.

Надо сказать, что хотя Акает был еще молод, но любовными похождениями увлекался с юношеских лет, и ко времени его пылкой страсти к неприступной Скилле, он имел немало возлюбленных и наложниц. Но как только всеми помыслами и желаниями его завладела загадочная красавица, оставил он и прежние связи и прежних возлюбленных. Думал же он день и ночь об одной лишь Скилле. Бывало, пробудится ото сна и первая же мысль: «Скоро, скоро, невинное сокровище, ты будешь моей! Непременно мне достанешься! Пленницей или женой введу я тебя в свой дом!».

И готовясь принять ее достойно, жил Акает в печальном одиночестве. Летело время, неутомимый жених все ждал возвращения своих слуг, посланных за великолепным камнем.

Но вот старый год уже кончился, начался новый, а от них ни слуху ни духу. И как не крепился, не успокаивал себя Акает, мол, все будет хорошо, и скоро мои подданные возвратятся с драгоценной добычей, нетерпение терзало его так сильно, что он не выдержал, и в великой тайне отправился в сопровождении только двух, самых доверенных приближенных к гавани. Долго бродил он там, надеясь отыскать хоть какие-то следы своих слуг, но на глаза ему лишь попался, одиноко бредущий после улова, рыбак.

А скажи-ка,- спросил Акает рыбака,- не доводилось ли тебе случайно услышать, что один из подданных сына царя города Арюса, Акаста ездил за море охотиться на дракона и добыл в сражении пятигранный изумруд?

Рыбак же, простодушно рассмеявшись, ответил:

Чудное дело говорите вы, вельможа. Ни один корабль не выйдет в море на такую охоту.

Недоверчивый же жених подумал про себя: «Пустяки! Бывают же отчаянные мореходы... Ловчий рыбы так дерзок со мной, потому что не знает, кто я!». А сам говорит своим спутникам:

Стрела из моего лука поразит любого, даже самого могучего дракона. А снять потом с него камень - пустое дело, занятие для мальчишек. Ну же, глупый дракон, берегись! Я иду на тебя, потому как не в силах дальше ждать, когда явятся эти негодники слуги. Лучше приму смерть, чем смирюсь с потерей прекрасной Скиллы!

И вдруг, в тот самый миг, когда Акает вызывал на борьбу дракона, налетел, откуда ни возьмись, сильный ветер. Весь берег одело тьмой, корабли, стоящие в гавани, понесло неизвестно куда и, казалось, их вот-вот поглотит морская пучина. Г ром гремел над самой головой, будто сам Зевс пролетел по небу, молния сверкнула грозно и разразилась потоком мелких искристых стрел.

Акает готов был потерять голову от страха и, трусливо поджав ноги, взмолился:

О ужас! Что это? В жизни не было ничего подобного!

А один из путников и говорит:

Не иначе, это коварный дракон, разгневавшись на вас, господин, замыслил убить всех нас. Лучше умоляйте его скорее о пощаде.

Правду ты говоришь! - закричал Акает, и взмолился что есть мочи.- О внемли мне, великий Посейдон, хранитель мореходов! По неразумению моему опрометчиво задумал я убить твоего дракона. Отныне я малейшего волоска на нем не трону! Умилосердись! Прости и пощади меня!

Нас, нас всех, а не только вас, господин,- подсказывали усердно спутники, но, побелевший от страха, вельможа не слышал их.

Обливаясь слезами, в отчаянии он тысячу раз повторил свою мольбу. И кто знает, может и правда в ответ на нее раскаты грома утихли, стало немного светлее, но вихрь утих не сразу.

Измученный кошмаром, заметно поостывший любовник, был так разбит духом и телом, что не в силах стал даже подняться на ноги. Как ни старались подданные вельможи помочь ему, он, широко обхватив землю руками, приник к ней, как к родной матери, да так и лежал плашмя около суток. Слуги уже не знали, что и делать. Решили они отправиться в ближайший дом, позвать кого-нибудь на помощь.

Хозяин хижины немедленно сам лично вышел к гавани, стал уговаривать вельможу подняться, увещевал его поберечь здоровье, но тот не соглашался встать на ноги, ожидая опять увидеть жуткое светопреставление. Что было делать! Расстелили посреди сосновой рощи на прибрежном песке ткани и уложили на них Акаста. Только тогда неугомонный жених догадался, что опасность миновала и можно оглядеться кругом.

Увидев, что море спокойно и небо излучает спокойное голубое сиянье, он соизволил, наконец, подняться на ноги. Но что у него был за вид!

Ветром надуло ему какую-то болезнь. И без того тучный, он вздулся горой, а глаза воспламенились так, будто по обе стороны носа прищепили ему по красной сливе. Даже хозяин убогого дома не мог удержаться от улыбки...

Акаст приказал изготовить для себя плоские носилки, влез на них, кряхтя и охая. С трудом доставили его домой.

Откуда-то узнали о возвращении господина слуги, посланные за драконьим изумрудом, сразу же возвратились все как один и стали каяться:

Не смогли мы достать, доблестный наш вельможа, чудесный камень, что висит на шее дракона, а вернуться без него, как ты и велел, не смели. Но теперь мужественный Акает на собственном опыте узнал, как трудно его добыть, и, верно, не будет бранить нас, подумали мы, и вот - явились с повинной.

Акает же встал с постели, сам вышел к ним и молвил:

Какое счастье, что не достали вы драконий камень! Вы разве не знали, ведь этот дракон один из богов грома. И если б вы напали на него, то не только погибли бы все, как один, но и хуже того - я и сам бы лишился жизни! Спасибо вам, мои верные, мои преданные слуги, что не поймали дракона! О, я вижу теперь, эта злодейка Скилла замышляла меня погубить. В жизни больше и близко не подойду к порогу ее дома, и вы тоже туда ни ногой, слышите!

И на радостях, что драконий камень так и остался не добытым, Акает пожаловал своим слугам все то немногое, что еще оставалось у него.

Он и вправду обнищал за эти годы, уж слишком щедрый выстроил дворец в ожидании Скиллы, да все оказалось напрасно. Хотел, было, снова вернуть к себе своих наложниц и даже предложил им в полное распоряжение нововыстроенный дворец, но прогневанные возлюбленные, как услышали про смертельные приключения Акаста, чуть животы от смеха не надорвали, но возвратиться наотрез отказались. А подданные вельможи так отъелись на хозяйских харчах, что уже, не стесняясь, поселились в богатом доме, да и зажили там припеваючи.

Красавица же Скилла, как узнала, что приключилось с ее тучным женихом, долго смеялась. Даже старик Корее, прознав про уморительные выходки Акаста, повеселился вместе со старухой на славу.

Не терял времени даром и фессалиец Палей, сын эгинского царя Эака. Что и говорить, задание ему досталось наитруднейшее, потому как никто не знал, есть ли чудодейственная раковина у маленькой ласточки или же ее нет вовсе.

Но Пелей не унывал: позвал он к себе слуг и отдал им приказ известить его немедля, когда ласточки начнут вить гнезда. Удивились подданные:

Какая в этом надобность?

А такая,- ответил Пелей,- что слыхал я, есть у ласточки целебная раковинка, дарующая женщинам легкие роды. Вот я и хочу ее добыть.

Много мы ловили ласточек,- в ответ подданные,- но ни разу не видели никакой такой раковинки. Правда, может статься, птичка держит ее в клюве, только когда кладет яички... Но ведь ласточка, ох какая пугливая, чуть завидит людей, сразу порх! - и улетает.

Стали думать, как же тут подловчиться, и один слуга подал такой совет:

Надо подойти к дворцовой поварне, под ее крышей гнездится великое множество ласточек. Выбери, господин, ловких людей и вели построить вокруг кухни сторожевые вышки. Пускай дозорные влезут на них и поглядывают за ласточками, глаз не спуская. Щебетух там несметное количество, не одна, так другая начнет класть яички. Тут и можно будет добыть чудесную раковинку.

Порадовался жених дельному совету и повелел все выполнить в точности. Сам же, сгорая от любопытства, то и дело посылал к дозорным с вопросом:

Ну что, ну как, добыли уже?

Но посыльный доложил, что, услышав шум, ласточки со страху не решались даже близко подлетать к своим гнездам, и дело осталось безуспешным.

Тут один, с хитрыми глазками и добродушной улыбкой старик, давний хранитель дворцового амбара с зерном, прослышал про затеваемое, пришел сам к Пелею и говорит:

Плохой способ тебе рассказали, не добудешь ты так ласточкиной раковинки. Подумай сам, когда двадцать с лишним людей, с шумом лезут на сторожевые вышки, известное дело, птица прячется, потому как боится постороннего глазу. А ты вот как лучше сделай. Вели своим дозорным спуститься на землю, а сторожевые вышки - сломать. Выбери из своих слуг самого проворного, посади его в корзину с крупными отверстиями и прикрепи к ней веревку так, чтобы корзина могла легко подыматься и опускаться. Лишь только заметит дозорный, что одна из ласточек готовится положить в гнездо яичко, в тот же миг прикажи тянуть веревку, корзина и подымется. И тогда пусть человек в корзине хватает скорее раковинку. Ласточка уронит ее в гнездо, как только снесет яичко. Вот тебе мой добрый совет.

Славно придумано! - воскликнул Пелей.- Только как же узнать, что ласточка собирается снести яичко? Ведь тут нельзя медлить, а то не успеем поднять человека в корзине.

Пока старик отвечал и на этот вопрос, вельможа немедля приказал сломать сторожевые вышки, а сам с неотступным вниманием продолжал слушать старика:

Когда птичка хочет снести яйцо, она первым делом поднимет хвостик торчком и начнет вертеться, семь раз быстро-быстро повернется... Это и есть самый верный знак. Только вы заметите, что ласточка семь раз повернулась, подымайте скорее корзину. И тогда-то уж непременно добудете исцеляющую раковинку.

Как дитя, обрадовался Пелей, и, никому не сказавши, сам потихоньку отправился к дворцовой поварне. Замешавшись в толпу простых слуг, стал день и ночь караулить, как бы заполучить просимую Скиллой раковинку, бормоча себе под нос: «Вот ведь как умен и сметлив этот старик, и что самое главное - не из милости, а по доброте душевной позаботился, чтобы помочь мне». Пелей даже даровал хранителю зернового амбара богатое платье со своих плеч и наказал, чтобы он сегодня вечером обязательно пришел к поварне.

Начало смеркаться и, лелея надежду, Пелей отправился к дворцовой кухне. Вдоль всей ее кровли, как пчелиные ульи, лепились ласточкины гнезда.

Вдруг смотрит, и правда! -в точности как поведывал старик, одна щебетуха подняла кверху хвостик и начала быстро-быстро вертеться на месте, раз, другой, третий... И так семь раз кряду. Сейчас же посадили человека в корзину и давай тянуть веревку. Корзина мигом взлетела кверху, слуга запустил руку в ласточкино гнездо, пошарил-пошарил и объявил:

Никакой раковины здесь нет.

Пелей пришел в гнев:

Как это - нет! Значит, ты, негодный, плохо искал! Ах, вижу, не на кого мне положиться, кроме как на самого себя. Сам поднимусь в корзине, поищу.

Сел в корзину и крикнул:

Поднимай!

Подняли сына царя вровень с крышей поварни, начал он заглядывать в ласточкины гнезда сквозь переплет прутьев корзины. Вдруг видит, одна птичка подняла торчком свой хвостик и ну вертеться.

Не мешкая, сунул он руку в гнездо и стал шарить. Нащупал что-то твердое и плоское и, ну, голосить на всю округу:

А, нашел, нашел, держу! Спускайте. Эй, старик, я нашел раковину!

Слуги все разом ухватились за веревку и стали тянуть, да слишком сильно дернули, веревка и лопни пополам. Пелей полетел вверх тормашками прямо на землю, да хорошо, падая, зацепился за ветви деревьев, что и смягчило нежданный удар. Вот чем закончились все его хлопоты.

Подданные подбежали в испуге, приподняли вельможу, смотрят, а у него зрачки закатились на лоб и дыханья не слышно. Влили ему в рот глоток холодной воды. Насилу-то, насилу-то, увещеваниями богини Панацеи, пришел он в себя.

Взяли его слуги за руки и за ноги и, бережно подняв с земли, понесли во дворец.

Как изволишь себя чувствовать? - спрашивают.

Пелей чуть слышно прошептал, с трудом переводя

дух:

--- Немного опамятовался, но не могу спины разогнуть. И все-таки душевно рад, что, наконец, достал я эту раковинку, ту, что просила красавица моя. И теперь уж родить она будет легко, и дети наши будут появляться на свет здоровенькими и невредимыми. А ну, подайте мне скорее свечу сюда. Не терпится взглянуть на это чуде.

С этими словами он приподнял голову, разжал кулак, взглянул. И что же! Не целебная раковинка у него в руке, а катышек старого птичьего помета. Пелей застонал, как подбитый на охоте зверь, и даже мужчины не могли сдержать слезу, слыша этот жалобный вой.

- Ах, это злая раковинка, злая раковинка! На беду себе полез я...

А людям послышалось тогда: «Ах, это злого рока вина, рока вина. Все бесполезно».

После такого несчастья Пелей совсем упал духом. Ведь не положишь такой подарок в ларчик, не пошлешь его несравненной Скилле. В довершение беды, он серьезно повредил себе спину. «Как бы злые языки не проведали, что заболел я по собственному недоразумению»,- со страхом думал Пелей и слабел от тревоги и тоски больше, чем от болезни. Все дни напролет сокрушался разбитый горем жених, что так и не достал заветной раковинки, не выполнил ее задания. Горше того, он стал всеобщим посмешищем. Но как ни тяжело было ему умирать напрасной, глупой смертью, а еще тяжелее было думать, что люди над ним смеются.

Узнала про его беду и Скилла, и всем сердцем стало ей жаль Пелея. Послала она ему в утешение песню:

Ужели это правда, милый,

Что ждешь напрасно ты годами,

Так сердце страстное волнуя,

Как волны моря не тоскуют?

Когда прочел это стихотворение Пелей, слеза застила ему глаза так, что долго не мог он затем прочесть песню Скиллы еще раз. С великим усилием приподнял он голову, и, слабеющим голосом велел записать такой ответ:

О, как мечтал я, недостойный,

Бесценный дар найти тебе!

Нашел слова я состраданья

Но уж судьбой сражен совсем

И не найдет меня спасенье...

И произнеся последнее слово, Пелей расстался с жизнью. Услыхав о печальном конце соискателя ее руки, Скилла пожалела о нем и даже пролила слезы.

И вот, наконец, прослышал о несравненной красоте девушки Эвбейский герой, сын царя Навплия и Климены, Паламед. Был он редких способностей человек и немало сделал открытий на своем веку. Облагодетельствовал Паламед людей изобретением счета времени по годам, месяцам и дням, придумал игру в кости и много еще что. Не было для него загадок на свете, а если были такие, он всегда стремился разгадать их. Вот и узнав, что есть на свете девушка, красивее которой никого никогда не было, Паламед решил, что непременно должен увидеть ее. Но слуги царя донесли ему, что прелестницу держат взаперти, и никому не позволено видеть ее без согласия самой Скиллы.

Призвал тогда Паламед к себе жрицу Геро и повелел ей:

Слышал я, что живет на свете девушка по имени Скилла. Говорят также, что отвергла она любовь многих богатых и высокородных людей, никого и знать не хочет. Ступай погляди, какова из себя эта гордячка.

Геро, выслушав высочайшее повеление, отправилась немедля в дом старика Кореса. Там ее почтительно встретили, как и подобает подданной царя. Геро и говорит жене Кореса, Бавкиде:

Паламед услышал, что никто в целом мире не сравнится красотой с твоей дочерью Скиллой. Повелел он мне хорошенько на нее посмотреть и доложить ему, правду ли гласит людская молва.

Пойду скорее скажу об этом,- заторопилась старуха и стала упрашивать девушку: - Выйди, милая, не упрямься. Прибыла посланная от самого царя Паламеда.

Но Скилла и тут не спешила повиноваться:

Нет, не выйду к ней ни за что. Совсем я не так уж хороша собой, как люди говорят. Им бы всем сплетничать. А мне вот стыдно на глаза показаться царской посланнице.

Ах, не будь ты такой дерзкой, совсем не к лицу молоденькой девушке так вести себя. Разве можно ослушаться повеления самого Паламеда? -ужаснулась старуха.

Но дочь даже и бровью не повела.

-- А я так слова царя ни во что не ставлю!

Долго еще уговаривала неподатливую красавицу Бавкида, но напрасно, Скилла так и не вышла на смотрины из своих покоев. Найденное дитя было для старухи все равно, что дочь родная, но услышав, как девушка говорит такие дерзостные слова,- страх даже берет слушать! -- Бавкида вконец смутилась. Как принудить такую повиноваться? Делать нечего, вернулась она ни с чем и сказала посланной:

Горько я жалею, но дочь наша по молодости, по глупости ничего и слушать не хочет. Нрав у нее уж очень строптивый. Простите вы ее, неразумную. Не согласна она показаться вам.

Жрица Геро стала сурово выговаривать старухе:

Царь приказал мне поглядеть на Скиллу. Как же я осмелюсь вернуться, так и не взглянув на нее ни разу? Подумай сама, возможно ли, чтобы люди в нашей стране ни во что не ставили царских приказов? Не говори, пожалуйста, таких несуразных слов!

Но на переданные старухой слова Геро Скилла еще хуже заупрямилась:

Если я ослушница царской воли, так пусть меня казнят - и делу конец.

Пришлось посланной доложить Паламеду о своем неуспехе. Тот воскликнул:

Да, по всему видать, многих людей погубило жестокое сердце этой девушки. Говорят, иные даже прощались с жизнью.

По поведению царя можно было подумать, что он отступился от задуманного, но на самом деле мысль о неприступной красавице глубоко запала ему в сердце. Не хотелось горделивому Паламеду, чтобы женщина и его, как и многих других, победила своим упорством. И тогда призвал он пред свои очи старика Кореса и молвил ему:

Приведи-ка, старец, сюда ко мне твою дочь Скиллу. Слышал я от людей, что прекрасна она лицом, и потому на днях послал жрицу Геро посмотреть на нее и убедиться, правду ли говорят люди, но дочь твоя наотрез отказалась к ней выйти. Худо делают родители, которые позволяют своим детям совершать такие дерзостные поступки. Не заставляй меня думать, что Скилла делает это нарочно, чтобы прогневить меня.

Почтительно склонив голову, старик ответил:

Правда ваша, дочь моя не хочет служить при дворе. Много было у Скиллы женихов, но ни один не люб был ей, и она задала им такие трудные задания, что никто не справился с ними. И вот теперь я тоже не могу победить ее упрямство. Однако пойду домой, еще раз сообщу ей волю Паламеда.

Так и сделай! - сказал царь.- Ведь ты ее вырастил, как же ей тебя не послушаться. Уговори Скиллу пойти на службу во дворец: я и вас со старухой в обиде не оставлю, будете жить при дворе, а тебе, Корее, пожалую чин придворного.

Старик радостный вернулся домой и стал всяческими способами увещевать девушку:

Вот что обещал Паламед! Неужели и после этих милостей ты станешь упрямиться?

Да! Что ты ни говори, а я твердо решила: не пойду во дворец служить царю,- стояла на своем Скилла.-

А будешь меня силой принуждать, я руки на себя наложу, так и знай. Пусть тебе сначала даруют придворное званье, раз оно тебе так мило, а потом я умру.

Что ты, что ты! - испугался старик.- На что мне чины и почести, если я не увижу больше свое дорогое дитя! Но все-таки скажи мне, почему тебе так не хочется служить Паламеду? Чем это худо? Стоит ли из-за этого жизни себя лишать?

Ты думаешь, я пустое говорю?-отозвалась вновь девушка.- Заставь меня насильно пойти в жены к царю и увидишь, что тогда будет, лишу я себя жизни или нет! Да, не спорю, многие до сих пор любили меня неподдельной, искренней любовью - я и то всех отвергла! Так справедливо ли будет, если я выйду замуж за человека, который и думает обо мне всего-то день-другой. Что скажут люди ? Будто я уступила всего лишь мимолетной прихоти царя? Позарилась на его несметные сокровища? Стыдно мне будет.

Да пусть хоть весь свет Осудит, тебе-то что до того? - не унимался старик.- Но делать, видно, нечего. Пойду во дворец, передам Паламеду твой отказ.

Пошел он к царю и докладывает:

Я, ничтожный старикашка, обрадованный вашими милостями, всячески уговаривал Скиллу пойти служить вам, но эта негодная упрямица сказала: «Если будешь меня принуждать, я лучше жизни себя лишу». А ведь она мне не родная дочь. Нашел я ее малым ребенком в лесной чаще. Сложно мне сладить с ней, нездешняя она какая-то, и нрав у нее не такой, как у остальных девушек.

А, так-так! - воскликнул Паламед.- Что ж, не хочет, так не хочет. А скажи, ведь дом твой, Корее, стоит у моря, примыкая одной своей стороной к самым горам, так? Что, если я сделаю вид будто собрался на охоту? Может, мне удастся увидеть твою затворницу, словно невзначай?

Хорошая мысль! - обрадовался мирным исходом дела старик.- Только ты, Паламед, притворись, будто случайно попал в наши края, без цели, без умысла. Войдешь вдруг в мой домишко и застанешь ее врасплох.

Тут же царь назначил день для охоты. Внезапно, без предупреждения, вошел он в дом к старику и увидел девушку, сиявшую такой чистой, такой первозданной красотой, что все вокруг светилось, словно само солнце вошло в дом и, растаяв в нем, еще долго излучало золотое сияние.

«Она»,- подумал только Паламед и приблизился, как зачарованный, к ней. Девушка попыталась, было, убежать, но правитель крепко схватил ее за рукав. Она проворно закрыла лицо пологом длинного платья, но поздно! Паламед уже успел увидеть ее. «Нет ей равной в целом мире»,- пылко подумал он и, воскликнув: «Больше я с тобой, чудесное созданье, никогда не расстанусь!»- хотел, было, насильно увлечь Скиллу с собой. Та же молвила ему:

Ах, Паламед, если бы я родилась здесь, в этой стране, то безропотно повиновалась бы и пошла служить тебе во дворец. Но я существо не из этого мира, и ты совершишь дурной поступок, если силой принудишь меня идти во дворец.

Но ослепленный любовью, влекомый страстями, Паламед и слушать не захотел:

Как это может быть? Идем со мной, идем же!

Прискакала колесница, но только хотели посадить

в нее Скиллу, как вдруг, о поднебесное чудо! Она начала таять, таять, становилась все прозрачней и бесплотней, и вскоре одна тень от нее осталась.

«Значит, и правда, обворожительная Скилла существо не из нашего мира»,- подумал царь и взмолился, опустясь перед исчезнувшей девушкой на колени:

Не буду больше заставлять тебя идти со мной во дворец, только прими свой прежний вид. Дай мне еще один раз взглянуть на тебя, божество, и я удалюсь.

Не успел он произнести это, как прекрасная дева приняла свой прежний образ и показалась ему еще желанней прежнего. Еще труднее стало ему вырвать из своего сердца любовь к ней. Щедро наградил тогда повелитель старика Кореса за то, что тот доставил ему небывалую радость увидеть само совершенство в образе Скиллы.

А отец девушки устроил роскошный пир для сотни подданных, сопровождавших Паламеда на охоту.

А царь собрался в обратный путь с таким чувством, будто, расставаясь с красавицей, оставляет с ней свою тоскующую, подобно пойманной птице, душу. Сев в колесницу, он сложил для Скиллы такую песню:

Миг расставания настал,

Но в нерешимости я медлю

И чувствую, что помыслы мои

Уж более мне непокорны

Как и ты, любимая моя!

А она послала ему ответ:

Под бедною сельскою кровлей,

Поросшей дикой травой

Прошли мои ранние годы.

Не манит сердце меня

В высокий царский чертог.

Когда Паламед прочел эти строки, ему еще тяжелее стало покинуть возлюбленную. Сердце звало его остаться, но не мог он провести в тех местах всю ночь до рассвета и поневоле вынужден был вернуться в свой дворец. С той поры все приближенные к царю женщины лишились в его глазах своей былой прелести. «Все ничто по сравнению с ней»,- думал Паламед. Даже самые красивые из них теперь представлялись ему дурнушками, и на людей-то не похожими. Только одна Скилла безраздельно властвовала в его сердце!

Так он жил одиноко, мучительно мечтая о ней, позабыв о других женщинах, и с утра до ночи сочинял любовные послания.

И она тоже, хотя внешне противилась его воле, писала ему ответные письма, полные неподдельного искреннего чувства.

Наблюдая, как сменяют друг друга времена года, Паламед сочинял своей избраннице прекрасные стихи о травах, деревьях, ветре и солнце и посылал их Скилле. Девушка, не сдерживая восхищения творениями царя, стремилась ответить ему как можно приветливее, как можно любезнее. Так утешали друг друга долгих три года.

И вот с наступлением весны люди начали замечать, что каждый раз, когда полная луна взойдет на небе, Скилла становится такой задумчивой и грустной, какой ее еще никогда не видели. Слуги пробовали вначале ее остеречь: «Не следует, милая, долго глядеть на лунный лик, не к добру это!» Девушка делала вид, что внимает советам, но едва она оставалась одна, как снова принималась, как завороженная, глядеть на луну, роняя горькие слезы и что-то неслышно нашептывая.

И вот однажды вышла Скилла на веранду и, по своему обыкновению, печально о чем-то задумалась, подняв глаза к сияющей невозмутимым, холодным светом луне. Домашние и говорят тогда старику Коресу:

- Случалось, дочка и раньше грустила, любуясь на луну, но все не так, как теперь. Неспроста это! Что-нибудь да есть у нее на сердце, уж слишком глубоко она тоскует и задумывается. Надо бы узнать причину.

Стал добрый отец спрашивать Скиллу:

Скажи мне, сокровище мое, что у тебя на сердце? Почему ты так печально глядишь на луну? О чем молишь равнодушное к нашим земным заботам светило ночи? В твои годы тебе только бы жизни радоваться!

Ни о чем я не грущу! - отвечала красавица.- Но когда я гляжу на луну, сама не знаю отчего, наш земной мир кажется мне таким темным, непонятным, таким унылым.

Старик, было, успокоился. Но немного спустя вошел он в покои Скиллы и увидел, что она сидит, печально опустив голову и задумавшись. Старик встревожился не на шутку:

Дорогая дочь, божество мое, о чем ты опять задумалась? Почему грустна? Что заботит твое сердце?

Ни о чем особом я не думаю,-- отозвалась девушка.- Просто любуюсь на луну, она такая величественная, непреклонная!

Не гляди на луну, умоляю тебя! Каждый раз, когда ты смотришь на нее, у тебя такая невыразимая печаль на лице!

А как мне на нее не глядеть? - вздохнула Скилла.

И каждый раз, в светлые ночи, она выходила на веранду и неотрывно смотрела на луну долгим томным взором. Только в темные ночи девушка была по-прежнему беззаботна. Но лишь вечерняя луна появлялась на мглистом небе, как она принималась вздыхать и грусть затуманивала ее лицо. Слуги начинали шептаться между собой:

Смотрите, опять потускнела наша красавица!

Не только чужие люди, но даже ее родители не могли

понять, в чем дело. Однажды, в один из таких поздних вечеров, вышла Скилла на веранду и, увидев полновесную, как спелое яблоко, луну, залилась слезами так, как никогда еще до этого не плакала. Рыдая, девушка вздрагивала всем телом и тихо стонала. Старик и старуха в испуге суетились возле нее и, то и дело, спрашивали:

Что с тобой, родная? Что случилось, золотая?

Долго не отвечала родителям девушка. Наконец, на

миг прервав рыдания, она ответила:

Ах, я давно уже хотела обо всем вам поведать, но боялась вас огорчить и все откладывала на потом. Но больше нельзя мне молчать. Узнайте, я не из этого мира, я из царства мертвых Аида. Чтобы искупить грех, совершенный мной некогда, я была изгнана из царства теней. Теперь же настало время мне возвратиться. Уже совсем скоро, в полнолуние, явится за мной сам могущественный повелитель Тартара, Аид со спутниками: Гермесом-Психопомпом и перевозчиком умерших душ Хароном. И должна я буду покинуть земной мир навсегда, но при мысли о том, как жестоко вы будете скорбеть, утратив меня, вашу дочь, я с самого начала этой весны не перестаю грустить и плакать. Пробовала даже умолять всемилостивую Персефону о смягчении ваших мук, потому и глядела так часто на лунный образ богини. Но тщетно. Предсказание должно сбыться в назначенный срок.- И Скилла заплакала еще сильнее.

Что такое! Что ты говоришь? -вскричал старик Корее.- Кто посмеет отнять тебя у нас? Когда нашел я тебя в древесном стволе, была ты величиной с подсолнечное семечко, а теперь вон какая большая выросла, со мной сравнялась ростом. Писаная красавица вышла и умница великая. Нет, нет, никому я тебя не отдам! - В голос рыдал он.- Я не вынесу разлуки с тобой, я умру.

Бавкида вторила ему, умножая рыдания до невыносимого рева, и не было сил глядеть на их горе. Скилла тогда позабыла о себе и стала ласково говорить старикам:

Там, в царстве теней, остались у меня родные отец и мать. Для них расставание со мной длилось одно краткое мгновение, а здесь, на земле, протекли долгие годы. Полюбила я вас всей душой и думать забыла о настоящих моих родителях. Не радуюсь я тому, что должна вернуться в подземный мир, а горько печалюсь. Но, что бы ни творилось в моем сердце, вернуться туда я неминуемо должна.

И при этих словах Скилла, старик и старуха пролили ручьи слез. Да что старики, даже простые слуги так привязались к нежной красавице за долгие годы своей службы, так полюбили ее за благородство души и несравненную прелесть, что теперь, при мысли о разлуке с ней, тоже безутешно горевали, глотка воды и то выпить не могли. Услышав о таком несчастье Паламед спешно отправил посланца в дом Кореса. Старик вышел к нему, неудержимо рыдая. Скорбь его была так велика, что всего за несколько дней, темные до того, волосы побелели, спина согнулась, как под тяжелой ношей, а глаза воспалились от слез, подобно кровоточащей ране. А ведь раньше, хоть и сосчитал старик седьмой десяток, выглядел он моложавым и бодрым, лет на полсотни, не больше, но от горя и неустанной тревоги сразу состарился и одряхлел. Посланец спросил его от имени царя:

Правда ли, что Скилла последнее время чем-то забочена и все время грустит?

Старик ответил, не переставая лить слезы:

Передай Паламеду, что в середине этого месяца явится сюда Аид со своими спутниками, чтобы похитить нашу Скиллу. Пусть Паламед вышлет ко мне в эту ночь множество воинов с приказом прогнать нежданных гостей.

Посланец доложил царю о просьбе старика Кореса и рассказал о том, какой жалостный у него был вид. Паламед воскликнул:

Не мудрено! Один лишь раз я видел Скиллу и то не в силах позабыть ее нежного взгляда, стройного стана, алых губ и обворожительной улыбки. А какой у нее голос! Когда она говорит, я готов таять, превращаться в слух, чтобы только внимать ее ласковому голоску. Что же должен почувствовать бедный старик, узнав, что у него хотят навсегда увести радость всей его престарелой жизни - милую Скиллу. И куда, в жуткое царство теней, где наша красавица превратится в бесплотное привидение. Нет, не бывать этому!

И когда наступил назначенный срок расставания, повелел Паламед своим многочисленным полководцам выслать вооруженных воинов. Собрался отряд численностью в две тысячи человек. Поставил во главе его царь опытного военачальника и послал снаряженное войско к дому старика Кореса. Там отряд разделился на две половины, тысяча воинов окружила дом троекратным мощным кольцом со всех сторон, взобравшись на земляные ограды, выстроенные нарочно для этих целей, другая тысяча осадила кровлю дома густой гурьбой так, что иголке негде было упасть. Многочисленные стражники охраняли все входы в дом, чтобы даже мышь не могла пробраться в случайно найденную щелку. Все они тоже были вооружены луками и стрелами. В женских покоях тоже выставили охрану. Старуха, крепко обнимая девушку, спряталась с ней в глухом тайнике с земляными стенами. Старик запер дверь тайника на массивный замок и сам стал у входа. Сердце разрывалось, глядя на этого согбенного невыносимым горем старца. Впалые глаза уже, казалось, выплакали все слезы, все тело его сотрясалось от неслышных, непрекращающихся рыданий, точь-в-точь, как одинокая ветка, сорванная безжалостной рукой, колышется от каждого дуновения осеннего ветра. А колчан со стрелами, висевший за спиной у Кореса, свисая с иссохших плеч, касался самой земли, и, порой, из него выпадали стрелы. Но он бодрился и радостно приговаривал:

Надежная у нас охрана! Не поддадимся и подземному полчищу.- Воинам же, сторожившим кровлю дома, он крикнул: - Стреляйте во все, что завидите, не жалейте стрел и глядите в оба. Похитители могут появиться в любой миг и с любой стороны.

Доблестные воины крикнули в ответ:

Не бойся, глядим мы зорко! Ни один путник не ускользнет от нашего взора. Пусть только кто-нибудь подозрительный появится, сразу подстрелим, будь хоть с булавку величиной.

У старика отлегло, было, от души, но безмолвная до того Скилла спокойно произнесла:

Как вы ни старайтесь меня спрятать, как храбро ни готовьтесь к бою, вы не сумеете даже поспорить с воинственными богами из царства теней. Лишь только покажется величественный Аид, все, даже самые тяжелые, запоры спадут, как облетевшая листва, и двери откроются сами собою. Сейчас воины готовы схватиться хоть с самим демоном, но лишь завидят они свиту Аида, как у самых смелых сразу же все мужество пропадет.

Старик в гневе завопил:

Хорошо же! Тогда я сам вот этими своими руками глаза им, негодникам, вырву. За волосы ухвачу и в землю вколочу, как копья. Изорву на них платья в клочья, до пупа их заголю, осрамлю перед всеми добрыми людьми!

Ах, не говори, дорогой отец, таких нехороших слов. Воины на кровле могут услышать, да и богам это может не понравиться, ведь это их всесильная воля и оставить меня здесь, на земле, и забрать обратно. Или ты думаешь, мне не тяжело покинуть вас, одиноких, немощных стариков, будто я забыла все ваше любовное попечение, все труды и заботы, истраченные на меня вашими великодушными сердцами. А как я часто обижала вас своим упрямством и вспоминать не хочется - так это горько. Но теперь-то вы поняли, что я не могла поступать иначе, и потому отвергла все супружеские притязания. Простите меня, родные, если можете.- И не в силах больше сдерживаться, девушка разрыдалась.

Тихо всхлипывавшая до сих пор, старуха подхватила зачин дочери, и обе завыли, как белуги. Чуть успокоившись, Скилла продолжала:

Но, увы! Назначенный мне свыше срок окончился, и мы должны расстаться. Но не могу пуститься в запредельный путь я с легким сердцем, зная, что и в самой малой доле не отплатила вам за ваши добрые хлопоты. Оттого-то уже многие месяцы выходила я на веранду, лишь взойдет луна и воссылала свои мольбы Артемиде: «О, позволь мне, помоги мне остаться здесь хотя бы на один год, на один краткий год!» Но и в этом мне было отказано... Вот почему меня так мучила и томила печаль. Как грустно мне знать, что я принесла вам, мои дорогие родители, только одно горе и покидаю вас, безутешных и больных. Жители подземного Тартара прекрасны собою, они не знают ни старости, ни земных тягот и лишений, ни забот, ни огорчений. Но я нисколько не радуюсь тому, что вернусь в эту блаженную для всех страждущих душ страну. Когда я вижу, как вы оба в эти несколько дней состарились от горя и слез, я не в силах вас покинуть. О, как мне жаль вас, моих бесценных, моих любимых.

Не надрывай ты мне сердце такими речами! - сетовал старик.- Пусть жители царства теней прекрасны, я им дотронуться до себя не позволю! - И он со злобой погрозил неизвестно кому.

Между тем прошла уже первая половина ночи, спешила наступить вторая, как вдруг весь дом старика Кореса и всю ближайшую округу озарило сияние, в десять раз ярче света полной луны. Стало светлее, чем днем, да так, что можно было рассмотреть на лицах людей даже ямочки, откуда растут волоски. Внезапно, как дно моря, развезлась земля и ошеломленному взору воинов и слуг показалась блещущая змеевидная река, по которой мерно, с завораживающей торжественностью, плыл огромный челнок, несомый волнами.

В лодке, на высоком подъеме, восседал грозный Аид, облаченный в длиннополое одеяние с двузубцем в руке и медным шлемом на голове. Чуть поодаль поместились его спутники: проводник душ в царство теней Гермес-Психопомп и страшный Харон, перевозящий умерших через реку Стикс в Тартар. При этом зрелище воины, которые сторожили дом снаружи, и все слуги, охранявшие входы в дом изнутри, замерли от ужаса и сразу потеряли охоту сражаться, словно попали в магическую власть нездешней силы. Еле-еле опомнившись, схватились они за луки и стрелы, но руки их вдруг, онемев, бессильно повисли. Самые доблестные, победив внезапную слабость, пустили стрелы в незваных гостей, но стрелы полетели в сторону, далеко от цели. Не в силах вести дальше бой, воины в душевном смятении и страхе только мерились взглядами с подъезжающими все ближе и ближе посланцами подземного царства. И вдруг Аид коснулся рукой шлема, что был у него на голове, и сей же миг исчез вместе со своей свитой. Пуще прежнего испугались воины Паламеда и стали рыскать глазами по округе. Неожиданное сияние пролилось с другого края земли, и челнок плыл уже по восточной стороне, где такая же искристая река вилась меж взрытых берегов обнажившейся суши. И вот предводитель подземного Тартара, неустрашимый бог Аид выступил вперед и поплыл, плавно передвигаясь по воздуху, как парящая в небесах птица. Неожиданно он громко и повелительно крикнул:

Эй, старик Корее! Выходи!

Тут Корее, который до той минуты так храбрился, вышел за двери и свалился ничком, почти без памяти. Аид продолжил:

Слушай ты, неразумный человек! За твои малые заслуги дарована была тебе несравненная радость: на краткий срок приютить в своем доме малышку Скиллу. Ты хорошо заботился о ней, и за это тебе в изобилии посылалось золото. Скажи сам, разве ты теперь так живешь, как раньше? Во искупление давнего греха, совершенного твоей приемной дочерью, Скилла обречена была некоторое время жить в доме такого ничтожного человека, как ты. Грех ее теперь полностью искуплен, и я пришел, чтобы забрать ее назад, в царство теней. Странно, что вы так полюбили друг друга, такие разные и непохожие существа. Но все равно: напрасны все твои слезы и жалобы! И лучше по-хорошему отдай нам немедленно лучезарную Скиллу!

Ты говоришь, всемогущий Аид, что моя драгоценная девочка была послана в мой дом на самый краткий срок,- возразил Корее.- Возможно ли это? Уже два десятка лет с лишним я пекусь о ней, как о своей родной дочери... А может... Может, ты ищешь какую-нибудь другую девушку и другого Кореса? - И, чуть осмелев, старик прибавил: - А моя Скилла лежит тяжело больная в постели и не может выйти из дома.

Но Аид будто и не слышал Кореса. Призвав к себе своих спутников, он громогласно возвестил:

Скорее же, торопись, Скилла! Не можешь ты дольше оставаться в здешнем нечистом месте. Терпение мое кончается, выходи!

И вдруг все запертые двери распахнулись настежь сами собою. Замки раскрылись и упали, окна отворились, впустив в покои прохладный ночной ветер, все оружие, которое еще оставалось в руках иных воинов, вырвалось само из рук хозяев и улетело, рассыпаясь мелким дождем стрел, далеко в горы. И, освободившись из объятий матери, Скилла вышла из дома пред очи Аида. Старуха, не в силах удержать ее, только испуганно смотрела на богов, обливаясь безмолвными слезами. Бедный Корее, распластавшись по земле, тоже плакал в бессильном отчаянии. Девушка подошла к отцу и сказала ему:

Ах, мои родные, если бы вы знали, как я не желаю этой разлуки, как я скорблю о своей несчастной участи безропотной жертвы, но против своей воли я должна вас покинуть. Прошу вас простить меня и проститься со мной, не помня зла. И ты, мама,- обратилась она к Бавкиде,- ты тоже не унывай и думай лишь о хорошем: ведь его так много было у нас. Вспоминайте меня чаще и вам не будет так одиноко.

Что ты, разве мы в силах с тобой проститься? Горе наше слишком велико! Что же с нами теперь будет? Ты покидаешь нас и уносишься в царство теней... Ах, возьми и нас с собою!

Скилла стояла возле старика, не зная, на что решиться. Ее сердце терзала такая горькая печаль, так застили ей глаза подступающие слезы, что, обессиленная горем, девушка едва стояла на ногах.

Постойте,- сказала вдруг она,- я напишу письмо вам в утешение. Когда будете грустить или просто захотите вспомнить меня, смотрите на него. Пусть оно послужит вам дорогой памятью обо мне.- И, дав волю слезам, она выводила непослушной рукой такие строки: «Если б я родилась в вашем доме, если бы местом моего появления на свет была земля, этот остров, омываемые морскими волнами берега, эти горы и равнины, эта удивительная поднебесная тишина и прелесть, то никогда не покинула бы я эту землю и не рассталась с вами, а с радостью бы делила с моими родителями и горе, и счастье. И уж, конечно, я бы ни за что на свете не покинула бы вас! Но увы! Как часто то, чего мы желаем всей душой, неосуществимо. И как бы я не молила богов даровать жизнь на земле, они не изменят своей воли. Сейчас я сброшу платье, которое носила в вашем доме и оставлю тут, как память обо мне. В ясную ночь выходите глядеть на луну, посылайте молитвы милосердной Персефоне и вспоминайте меня». Закончив писать прощальное послание, Скилла обратила свой взор к Аиду, который давно уже выражал нетерпение. По всему было видно, что происходящее нисколько его не трогает, а, напротив,- раздражает. Резким движением указал он на поклажу, что была в руках у Гермеса-Психопомпа: ларец с прозрачным одеянием для царства теней и узкий сосуд, наполненный доверху чудодейственной водой из реки забвения Леты. Отпивая глоток за глотком эту воду, человек постепенно забывает свое земное существование, земные мысли и чувства.

Испей целительного напитка, дева! - возвестил владыка подземного мира.- Ты вкушала нечистую земную пищу и не можешь быть здорова. Ты узнала, что такое людское страдание, и сердце твое укушено отчаянием. Испей и все пройдет, как не бывало.- С этими словами Аид поднес сосуд с чудесным напитком к устам девушки. Она в нерешительности отшатнулась назад, затем лишь пригубила воду... И взмолилась вновь:

О, погоди еще немного, всемогущий бог! Когда я выпью содержимое этого сосуда и надену прозрачное платье, умрут во мне все человеческие чувства, это так, но я должна написать прощальные слова еще одному человеку.

Аид и его подданные устали выжидать и негодующе воскликнули:

Что ты медлишь попусту, Скилла!

Но вкусив сострадания к ближнему, девушка уже не боялась богов:

Не судите о том, чего вам понять не дано!

И спокойно, неторопливо начала писать прощальное письмо последнему своему поклоннику, царю Паламеду: «Вы изволили, благородный, выслать большое воинство, чтобы удержать меня на земле, но за мной явилась свита из подземного Тартара, а с ними сам владыка теней Аид. И ослушаться их наказа невозможно. Я принуждена следовать за ними. Жаль мне и грустно расставаться с землей, ставшей мне другой родиной. Но теперь-то я могу признаться вам, почему отказалась служить вам, хотя в душе очень желала этого. Истинная причина моего неповиновения в том, что я существо не здешнего, а подземного мира. И в означенный срок я надену прозрачное платье, которое сделает меня бесплотной и невидимой, выпитый сосуд с водой реки забвения Леты заставит меня позабыть мою теперешнюю жизнь, забыть отца и мать, забыть вас... Потом Гермес-Психопомп поймает мою вылетевшую, как птичка, душу и передаст ее уродливому старцу Харону, который повезет мою тень через реку Стикс в обиталище теней умерших - реку Оксан. Там и завершится мой долгий путь из ожившей из мертвых в умершую вновь. Но ничего вы этого не увидите. Лишь Аид коснется мизинцем правой руки своего волшебного шлема, мгновенно мы испаримся, оставив лишь дымящийся след и провалившуюся местами в овраги землю. И это хорошо, что не увидите, я хочу, чтобы вы запомнили меня такой, какой увидали в первый раз, тогда на охоте, помните? И не держали на меня зла за мой дерзостный отказ служить вам. И хотя не по своей воле поступила я дурно, преклоняю колени и прошу прощения за обиду, нанесенную вам. А теперь прощайте, дорогой Паламед, и поминайте не лихом, но миром. Вечно ваша Скилла. А это моя последняя песня к вам:

Настал разлуки час прощальный,

Его не в силах запретить мы.

Я стану тенью в царстве мертвых,

И наши судьбы не сойдутся.

И скорая кончины память

Не утолит печаль уныний,

Но вспомнился твой облик мне

И плачет сердце и тоскует...»

Окончив писать, последний раз поцеловала Скилла старика Кореса и старуху Бавкиду, поднесла к губам сосуд и залпом опорожнила его. Но пока еще полное забвение не овладело ее душой, она хотела, было, завернуть сосуд в сброшенный ею с себя земной наряд, чтобы оставить в дар земным своим благодетелям, но Гермес-Психопомп, остановив ее порыв рукой, не дозволил ей это сделать. Тогда, чувствующая приближение небытия, девушка отдала написанное Паламеду послание начальнику царской стражи и велела ему передать маленькую скляночку, в которой беспрестанно бурлил нектар - божественный напиток бессмертия и вечной юности. И в тот же миг проводник душ, Харон, накинул на Скиллу прозрачное как дуновение Эвра - бога восточного утреннего ветра - платье и сразу угасли в ней все человеческие привязанности, и равнодушное забытье охватило Скиллу навсегда. А владыка Тартара прикоснулся к своему шлему мизинцем правой руки, и внезапно все исчезло, как предрассветный сон. Лишь на полу одиноко перекатывались с места на место красные бусинки девичьего ожерелья, разорванного при падении. Так покинула земной мир, чтобы уйти в мертвый, лучезарная красавица, столько лет озарявшая своим сиянием убогую хижину старика Кореса, который вместе со своей женой напрасно тянул руки в неистовой мольбе и призывал в помощь всех богов. От этого горе их лишь увеличивалось, словно набухающая почка перед взрывным цветением, и слезы их превращались в каплющую кровь. Они походили на израненные, истерзанные деревья, со стволов которых сочился ручьями сок жизни. Домочадцы прочли им, чтобы их утешить, прощальное письмо Скил- лы, но старики только повторяли:

Зачем нам теперь беречь нашу жизнь? Кому она нужна? Не для чего больше коптить белый свет!

Они отказывались от всяких лекарств и скоро ослабели до того, что уж не могли больше вставать с постели. Скоро они умерли. Начальник царской стражи вернулся назад к Паламеду, подробно поведал ему о происшедшем. А окончив рассказ, вручил царю письмо от Скиллы и склянку с напитком вечной жизни. Развернул Паламед письмо, прочитал его и так жестоко опечалился, что отказался от пищи и забыл о своих любимых занятиях: стихах, музыке и науке. Однажды призвал он к себе самых доверенных жрецов и спросил у них:

Какая из гор всего ближе к небу?

Один подданный ответил:

Много высоких гор, но наивысшая зовется Хорай. Она и от города недалеко, и к поднебесью всего ближе. Тогда Паламед написал такие стихи:

Нам вновь уже не увидаться!

И жить на свете мне зачем?

Твой дивный свет погас и пепел

Остался лишь в моей душе.

Увы, напрасный дар мне даден.

Бессмертие мне ни к чему,

Любовь - вот истинная вечность!

Он прикрепил послание с этими стихами к склянке с нектаром, хранящим бессмертие. Потом вручил своему самому верному жрецу драгоценный сосуд вечной жизни, подробно объяснил, что надо делать. Жрец в сопровождении множества воинов поднялся на указанную гору, приведя за собой стадо черных быков. Выполняя волю Паламеда, воины совершили жертвоприношение Аиду, поднося убитых быков. Затем жрец открыл чудесную склянку, и плененный нектар, вырвавшись на свободу, вспыхнул ярким пламенем, и оно не угасает до сих пор, возвещая миру о бессмертии любви и верности. Пламя вьется в небо, клубит по горам и дарует тепло растениям и животным, не нанося вреда им. Говорят еще, что, когда восходит полная луна, пламя чуть-чуть утихает и принимает очертания девичьей фигуры, как две капли воды похожей на трепетный стан Скиллы. И такое нежное, льющееся сияние исходит от огня, будто сама Скилла приняла образ полыхающего факела.

И вот, с тех пор, повелось, как только восходит на небо полная луна - Селена, выходит на свет из мрачного подземного царства Персефона со своей легкой тенью по имени Скилла, блуждают они друг за другом до самой зари,- закончила Медея свой печальный рассказ.

Глава 29

ТРИТОН

С первым лучом утреннего солнца аргонавты двинулись в путь. Собрав последние силы, донесли они корабль до озера Тритона и там спустили его на воду.

Всех мучила сильная жажда, бросились путники искать питьевую воду. Но поиски их были тщетными. Аргонавты оказались на священной равнине, где страшный дракон сторожил золотые яблоки в саду Гесперид. Так звали нимф, дочерей ночи. Они вместе с драконом охраняли сад и пели при этом.

Накануне прибытия аргонавтов Геракл убил дракона. Когда моряки в поисках воды добрались до волшебного сада, они увидели корчившееся в предсмертных судорогах чудовище и оплакивающих его Гесперид. Заметив приближающихся людей нимфы тут же спрятались. Умоляюще сложив руки, Ясон стал просить божественных нимф, призывая на помощь имена Орфея и Эвридики, указать какой-нибудь водный источник, чтобы томимые жаждой путники могли утолить ее. Пожалели нимфы Ясона и его друзей. На глазах аргонавтов совершилось чудо! Из песчаной земли показалось растеньице. Оно стремительно росло и превратилось в три стройных, высоких ствола, которые быстро покрылись листьями. Моряки не подозревали, что это три нимфы, сторожившие золотые яблоки, превратились в три дерева: вяз, осину и иву. Вдруг деревья стали прекрасными нимфами. Одна из них приятным голосом сказала аргонавтам:

Очень плохим был человек, который явился сюда вчера и убил дракона, верно сторожившего золотые яблоки. Какое горе он нам причинил. Это злой, надменный и жестокий человек! Глаза у него горели, с плеч свисала огромная львиная шкура. В руках он держал дубину и лук, из которого убил дракона. Он пришел сюда, как и вы, пешком, и его тоже мучила сильная жажда. Взгляд его блуждал, он озирался по сторонам и требовал воды. Потом уставился вон на ту скалу. Подбежал к ней, ударил пяткой, и сразу у скалы забил источник холодной, чистой воды. Он лег на землю и стал жадно пить, как распалившийся от жажды конь. Напившись, он поднялся с земли, отошел от источника и улегся отдохнуть неподалеку.

Все посмотрели в направлении, указанном нимфой, и со всех ног бросились к скале. Увидев источник, аргонавты облепили его, как муравьи. Один из моряков, слегка утолив жажду, с благодарностью произнес:

Какой замечательный наш Геракл! Он спасает нас даже тогда, когда его нет с нами. Если бы не он, мы бы умерли от жажды! Хорошо бы узнать что-нибудь о нем, когда доберемся до родины! Где он? Что делает?

Так говорил Теламон.

Напившись, аргонавты разошлись в разные стороны в надежде встретить Геракла. Но не посчастливилось им найти его, тонкий песок засыпал его следы. Так что оставалось только гадать, был тут Геракл один или с Полифемом, который, не успев попасть на «Арго», остался, как и великий герой, в Мидии.

Не знали они, что Полифем долго искал судно. Потом судьба забросила его в далекие края, где он и погиб. Тело его покоится под высоким надгробием в могиле, около которой растут стройные тополя.

И на сей раз не всем аргонавтам суждено было выйти в море. В этот день умер горячо любимый всеми прорицатель Мопс. Он наступил на ядовитую змею, от укуса которой не было спасенья. Тот, кого касались хотя бы слегка зубы той гадины, попадал во тьму преисподней. Мопса она укусила в голень. Едва успев вскрикнуть, прорицатель мертвым рухнул на песок. Товарищи похоронили его, тщательно совершив весь положенный обряд.

Когда, наконец, моряки сели за весла, они еще долго блуждали по озеру, так как не могли найти выход из него в море. В конце концов бог Тритон, живший здесь, поднялся на поверхность, указал им, в какой стороне находится море, и вновь опустился в глубину.

Только тогда Ясон и товарищи догадались принести в жертву ягненка Тритону. Когда они совершили жертвоприношение, Тритон вновь вынырнул из водной пучины, взвалил на плечи корабль и вынес его из озера в открытое море. Затем снова погрузился в воду и уже не показывался.

Подгоняемый попутным ветром, корабль плыл день и ночь и еще один день и одну ночь. После недолгого отдыха на маленьком острове, аргонавты направились к острову Крит. Но пристать к острову не смогли, так как живший на нем медный исполин Талое, брат побежденного Медеей черного змея Кали, принялся бросать в них огромные камни.

Это был последний из жителей медного века. Зевс подарил его похищенной Европе, чтобы он охранял остров Крит днем и ночью. Талое на своих медных ногах обегал вдоль и поперек весь остров, наводя страх на всех, кто подплывал к Криту. Все тело исполина было медным, только от ног до лодыжки тянулась жила, наполненная кровью. Здесь проходила линия жизни и смерти Талоса.

Испуганные аргонавты быстро поплыли прочь от острова. Несмотря на усталость и мучившую их жажду, они не хотели испытывать судьбу и высаживаться на Крите, но тут опять вмешалась Медея:

- Не пугайтесь и не удаляйтесь от острова. Я попытаюсь извести этого исполина, хоть он и сделан из меди. Думаю, мне удастся это, если только в его обличье не скрывается кто-то из богов. Остановите корабль в таком месте, где камни не достанут вас, и глядите. А я тем временем попытаюсь погубить его.

Всем было любопытно, как Медея сделает это. Им не пришлось долго ждать. Встав на борт корабля, Медея воззвала к Керам, дочерям богини Ночи. Эти демонические существа приносят беды и смерть. Затем она стала сверлить взглядом Талоса. Пристально и злобно глядела ему в глаза, чтобы одурманить его, и при этом ужасно скрипела зубами.

Еще раз убедились моряки, какой удивительной силой одарили Медею боги. Воочию убедились они, как эта девушка на расстоянии лишила жизни медного исполина. Бросая камни в аргонавтов, Талое поранил ногу об утес, и из щиколотки хлынула кровь, похожая на расплавленный свинец. Вскоре он зашатался и рухнул со скалы. Весь остров содрогнулся, когда его тело упало на землю.

Ничего более не опасаясь, моряки причалили к берегу и сошли на землю, чтобы поесть и отдохнуть.

Утром, запасшись пресной водой, они снова отправились в путь. Им предстояло преодолеть последний отрезок бесконечного путешествия. Корабль пролетел его, словно на крыльях. И вот уже входит он в гавань Айгия. Ясон обратился к товарищам:

- Друзья! Прежде всего принесем жертвы бессмертным богам, поблагодарим их за то, что мы счастливо вернулись к родным берегам. Отсюда уже недалеко до гавани, где мы начали путешествие. До нее еще плыть. Но больше не будет на нашем пути никаких опасностей. Мы поплывем мимо Аттики со славными Афинами, мимо Аулид, Эвбейских берегов и прибудем в наш милый Иолк. Вручим Пегию золотое руно, а он уступит мне трон, который от моего отца Эсона должен перейти ко мне. И тогда мы соберемся в моем дворце, я устрою праздничный пир. Будем пировать и веселиться неделю. Вспомним все, что пришлось пережить. А потом разъедемся по домам. Я так соскучился по моим престарелым родителям, по отцу, который боялся, что не дождется моего возвращения! А он не только дождется, но и увидит мою жену Медею. Если бы не ее помощь, не было бы нас сейчас здесь,- вздохнул Ясон.- За дело, друзья! Совершим жертвоприношение и скорее домой!

Глава 30

СМЕРТЬ ПЕЛИЯ

Итак, пройдя через жестокие испытания, кровь, убийства, «Арго», вместе с оставшимися верными Ясону воинами, вернулся, наконец, на родину, в Иолк. Но вошел он не в гавань, как входили другие суда, а тайно, опустив паруса, причалил к берегу в прибрежных зарослях. Тяжело было на душе у Ясона. За день до прибытия узнал он от гонца, что родители его, Эсон и Полимела, не выдержав унижений со стороны Пелия, покончили с собой, выпив чашу с ядом. Перед смертью мать Ясона прокляла Пелия за то, что тот убил их маленького сына по имени Прамах. Ясон хотел тут же войти во дворец и сразиться с Пелием. Но слишком не равны были бы силы. На стороне Пелия был многочисленный гарнизон города, во главе с сыном царя, тогда как аргонавтов вместе с Ясоном оставалось чуть больше двадцати.

- Не горюй, мой повелитель! - послышался голос Медеи.- Тот, кто лишил тебя трона, недолго протянет. Я постараюсь все сделать одна. Сигналом к наступлению будет огонь на крыше дворца Пелия!

И Медея поведала Ясону свой план действий.

На следующий день по направлению к городу двигалась странная процессия. Двенадцать рабынь, одетые в черное, несли статую Артемиды. А впереди них, выкрикивая непонятные для жителей Иолка восклицания, шла высокая смуглая женщина. Это была Медея.

Войдя во дворец, Медея сообщила Пелию, что послана она богами в Иолк лишь для того, чтобы вернуть ему молодость. В доказательство этих слов Медея, пользуясь магией и волшебством, тут же на глазах Пелия превратила старых баранов и собак в чудесных маленьких ягнят и щенят. Один из них, поскуливая, уткнулся в ноги Пелия.

И дрогнуло его сердце. Захотелось вновь стать молодым и здоровым. К тому же дочери его с таким жаром убеждали его сделать это, что Пелий согласился.

Настала ночь. Медея неторопливо разожгла дрова под огромным медным котлом, затем, выкрикивая непонятные слова, стала бросать в закипавшую воду травы. Потом она сообщила волю богов.

Для омоложения Пелия необходимо расчленить его тело, бросить в котел, а затем с зажженными факелами подняться на крышу дворца и молиться, молиться, не сводя глаз с поверхности луны.

Ужас и страх застыл в глазах Пелия. Но делать нечего,- необходимо подчиниться решению богов. И еще Медея поведала Пелию, что для успеха этого ритуала сделать это должны его дочери.

Старшая отказалась, в ужасе отбросив протянутый ей меч. Но две других, не долго мешкая, расчленили тело

Пелия, затем, побросав в кипящий котел руки, ноги, голову и части туловища отца, взяли в руки зажженные факелы, поднялись на крышу дворца и принялись неистово молиться, глядя на полную луну.

Увидев сигнал к наступлению, Ясон с товарищами вошел во дворец.

Напрасно молились и ждали сестры, что из котла выпрыгнет младенец или мальчик Пелий. Этого не произошло; так и застыли они с потухшими факелами на крыше дворца, превратившись в две живые, чуть покачивающиеся из стороны в сторону статуи.

Узнал о неудаче с омоложением Пелия его сын, а затем и весь город. Все содрогнулись от содеянного. Жизнь и любовь прекрасны, но и смерть имеет свои преимущества, ибо она облагораживает образ ушедшего в мир иной.

И хоть все знали, что совершил Пелий по отношению к семье Ясона, и не могли обвинить Медею в убийстве Пелия, ибо старца зарезали сестры, решено было изгнать чужеземку Медею из города. А вместе с ней и Ясона.

Безутешный сын похоронил останки своего отца и устроил в его честь пышные погребальные игры, равные по своему размаху олимпийским.

Глава 31

ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ИГРЫ

Смерть сохраняет, восстановив. Смерть составила образ Пелия из шести расчлененных частей тела, и образ этот засиял такой красотой и великолепием, что таким он и дошел до наших дней.

- Справедливый мужественный властелин, в эпоху правления которого расцвел город Иолк..., примерный семьянин и брат, любящий отец и муж...- так или примерно так говорили выступавшие на погребении властелина Иолка.

На погребальных играх в его честь первыми появились жрецы. Они зажгли огонь на могиле Пелия и закололи черного барана. Главный жрец вырезал часть мяса на загривке жертвы и отложил в сторону. Это было только его право, никто иной не должен прикасаться к мясу жертвенных животных, приносимых богам подземного царства. Их кровь принадлежит земле, где обитают их души, и поэтому кровь черного барана стекала в отверстие, уходящее в глубь могилы. Мясо, кости и шкуру поглотил огонь, который ярким факелом запылал на алтаре.

Это тянулось довольно долго. На небе появилась круглая луна. Наконец, один из жрецов начал призывать душу Пелия - его душу, напоенную свежей кровью. Он рассказывал ей о том, как они поступят с его убийцами, и весь стадион эхом выкрикивал лишь одно слово: «Смерть!». Затем жрецы запели гимн и начали обходить могилы полубогов.

В эту ночь мало кто спал в городе. Все готовились к играм в честь Пелия. Люди мылись, причесывались, завивали бороды, плели венки, обсуждали участие в соревнованиях.

Затем, под утро, на стадионе, заполненном жителями Иолка, появилась процессия. В первой шеренге шагали три главных жреца. За ними с золотыми чашами в руках шли два екзегета. Они были наставниками ритуала. В их седых головах хранились все сведения о том, как проходили игры на земле Зевса.

За ними шли базилевки. Их бог Крон вырос из бездны мира, едва родившегося. В те времена по земле Греции перекатывались странствующие расы, и какая-то неведомая волна выплеснула этого бога на холм, и к нему в пору летнего равноденствия стали возноситься молитвы, сдобренные человеческой кровью.

Базилевки являли собой обломок древнего культа. Отодвинутые в сторону вместе со своим богом, они шли теперь в свите его преемника, бездейственные и кроткие, как потомки покоренного народа.

В остальных шеренгах сосредоточились предсказатели, спондаулы с флейтами, слуги жрецов с корзинками, в которых находились медные чаши, награды для победителей состязаний. Затем на стадион вышли участники состязаний.

Тем временем жрецы приблизились к алтарю. Жрец, обращаясь к собравшимся, воззвал:

- Умолкните!

Этим возгласом он призвал к тишине. Заиграли на флейтах. Один за другим голоса на стадионе смолкли.

И тогда главный жрец взял в руки чашу с водой и понес ее вокруг алтаря. Затем извлек из костра пылающую головню и погрузил ее в чашу. Вода с шипением приняла огненный поцелуй. Второй жрец на золотом подносе подал ему ячменные зерна, прокаленные с солью.

Есть ли среди вас преданные богу люди? - спросил верховный жрец.

Все отвечали:

Есть! Да!

Это была краткая клятва в честь богов. Когда голоса смолкли, жрец разбросал пригоршнями зерна среди собравшихся и возгласил:

Помолимся!

Снова зазвучали флейты. Под их нежное звучание было совершено жертвоприношение. Первый бык пал жертвой, затем второй, третий. Жрец, держа жертвенное мясо в руке, обернулся к толпе:

Помолимся! Зевс - отец, который властвует на Олимпе...- начал жрец, воздев руки к небу, под треск огня, музыку флейт.

И каждый мог повторять их про себя. Сначала шла литания в честь Зевса, потом просьба принять душу убиенного Пелия, уж затем все остальные просьбы, чтобы боги не забыли их и взяли под свою опеку, отведя от них всяческое зло: войны, огонь, голод.

Молитва закончилась такими словами:

И отдали от нас братоубийство и хаос. И избавь нас от зависти и подозрительности, и от тех, кто порождает непокорность. Соедини всех эллинов, дай испить напитки дружбы и любви, обрати их сердца к кротости и снисхождению.

Все собравшиеся на стадионе воздели руки, присоединяясь к молитве.

Зевс принял жертву,- произнес главный жрец.

На рассвете начались сами соревнования. Первыми на

стадион вышли бегуны. Это был диавл, двойной бег, от старта к финишу и обратно.

Венок получил Кастор. Имя его сотрясло воздух, как звон колокола.

Затем объявили бег на длинные дистанции, в двадцать четыре стадия длиной. Атлетов оказалось десять, все молодые,- самому старшему, Тенелле из Ахирны, было двадцать восемь лет,- ловкие, великолепные в своем телосложении.

Сначала все бежали вровень друг с другом, но постепенно, с увеличением расстояния, десятка распалась. Вперед вышел спартанец Ерготель. Он держался мужественно, весь забег идя первым. Но внезапно на финише его обошел атлет под именем Лад.

Длинный бег подходил к концу. Зрители, не выдержав напряжения, поднялись со своих мест. Жители Иол- ка начали взывать к своему атлету:

- Лад! Лад!

Рев, заполнив собой стадион, донесся и до Ясона. Страшное ощущение одиночества пронзило его до мозга костей. Отринутый от своих сограждан, он стоял возле колонн и не мог сдвинуться с места. Слезы катились по его щекам. Теперь он принадлежал только самому себе, ничьи права на него не распространялись. Крики на стадионе больно били в сердце, в пах, заполняли легкие, спазмами сковывая его дыхание.

Ясон был лишен всего, как душа, тело которой не предали земле; он оказался призраком, обреченным на жалкую и безрадостную судьбу скитальца. Он чувствовал себя никому не нужным. Лавина криков несла его в бездонную пустоту ночи.

Бег выиграл Лад. Этот день был насыщен неожиданностями. Метание копья выиграл Мелеагр. Затем, после перерыва на стадион вышли атлеты. Стало жарко. Хламиды, хитоны жгли тела, люди сбрасывали их и сидели полунагие.

Каждое движение атлетов волновало кровь. Все забыли о первопричине, собравшей всех на этом стадионе,-- смерти Пелия. Всякий раз, когда кто-нибудь падал из своих, стадион испускал тяжелый вздох разочарования.

Патайк из Иолка обхватил Эфармоста кольцом своих длинных рук, заставив зрителей затаить дыхание. Великан, покрытый густым черным волосом, напоминал чудовище, с которым сражались аргонавты. Его победа была неизбежна и ни у кого не вызывала сомнений.

Но, когда на стадион вышли кулачные бойцы, стадион взвыл и больше уже не умолкал. Это была кульминация состязаний. Геракл и Герен стояли друг против друга, как два танцора, вспарывая воздух ударами. Голова, глаза, нос, челюсть, уши - вот точки тела, дозволенные для ударов.

Жестокий закон превращал борьбу в драматическое состязание в ловкости. Вскоре после ударов Геракла Герен уже сплевывал кровь. Затем он пропустил еще один удар. Чтобы как-то уйти от поражения, Герен левой рукой захватил правую руку Геракла и прижал к своему туловищу. Но Геракл освободился от запрещенного правилами захвата и нанес такой сокрушительный прямой удар в подбородок правой, что Герен покачнулся, а затем рухнул, как подкошенный, на землю.

Стадион замер. Зрители, позабыв о голоде, о том, что случилось во дворце Пелия, наблюдали за ходом поединков. И никто за все это время не поинтересовался, привезли ли аргонавты золотое руно из Колхиды или нет; главное было не это, главное было смотреть и ощущать. Народ жаждал зрелища.

Завершали соревнования гонки колесниц. Когда-то в этом виде состязаний первым всегда был Ясон. Теперь же мимо него к стадиону вели лошадей. Лошади ржали, задрав головы к небу, словно призывали бога Гелиоса, которому были посвящены. Казалось, что это посланцы из другого мира, и в великолепии их форм являются идеалы и образцы неземного происхождения, с которыми у обычных лошадей самое отдаленное и приблизительное сходство.

Скакуны из Аргомеды, из Аттики, из Евбеи. Резвостью своих ног они обязаны долгим векам странствий и войн. Ни одно их сухожилие, ни один мускул не являлись делом случая, об этом из поколения в поколение заботились люди такой, как и они, благородной породы.

Не было среди них ни одной лошади вороной масти. Никто не решился бы запрячь в колесницу лошадь, по своей окраске принадлежащей к божествам смерти и преисподней. Все оттенки гнедых - в яблоках, сивые, каурые; были здесь и ослепительные своей белизной нисейские лошади.

Натертые оливковым маслом, мышцы их перекатывались, готовые к забегам. Упряжь, вожжи - все сверкало золотом. Не было ни стремян, ни седел.

Итак, гонки колесниц начались. Участвовало в них двадцать колесниц. Три круга сделали без всяких происшествий. Но был лишь пролог состязаний, никогда не завершающихся без крови. Предстояло пройти еще пятнадцать поворотов, так как общая длина заезда составляла семьдесят два стадия.

Лошади покрылись потом и хрипели. Возничие, наклонясь над бортом колесницы, отбросили кнуты. По судорожно напряженным лицам и твердым мускулам угадывалось усилие, с каким они борются со своеволием животных. Во время седьмого круга оторвалась правая пристяжная Феропа. Возничий, не сумев задержать лошадей, доехал до места старта, где и остался.

Итак, началось самое страшное. Оторвавшись от упряжки, лошадь пристала к какой-то колеснице, потом скакала самостоятельно, пока ее не поймали арканом и не увели со стадиона.

Колесницы неслись в клубах пыли. Земля была разодрана копытами лошадей. Неожиданно идущая впереди колесница задела за поворотный столб. Треск колеса - по стадиону пронесся крик.

Лошади метнулись в сторону, сталкиваясь с лошадьми других колесниц. Повозки, лошади налетали друг на друга, образовав жуткий клубок сошедших с орбит звезд. Лишь смерть могла распутать этот клубок. Так трагически завершились эти погребальные игры.

Победители в сопровождении флейтистов шествуют по городу. Это Эфем, победивший в состязаниях на колесницах, Мелеагр, дальше всех метнувший копье, Пелей, победивший в борьбе, Геракл, лучший кулачный боец,- идут бывшие друзья по плаванию за золотым руном, идут мимо Ясона, застывшего в тени колонн.

А за ними тянулись поющие толпы горожан, выкрикивая имена героев. Так продолжалось и всю последующую ночь.

Глава 32

ИЗГНАНИЕ

Ясон стоял, как вкопанный в землю. Стоял молча, пока к нему не подошла Медея.

Мы должны уйти из Иолка. Мы совершили тяжкий грех,- сказал он горько.

Что ты сказал? Какое употребил слово? Совершили что? - вопрошала Медея.

Грех,- был ответ.

А что такое - грех?

Нелегкое, мучительное слово. Пожалуй, только мы одни в мире и знаем, что такое грех. Бог тоже страдает из-за нашего греха, и мы страдаем вместе с ним.

Теперь я начинаю понимать, почему ты не стал властелином Иолка,- сказала Медея.- Ты слишком мягок. И то, что хорошо в любви, совершенно не подходит для того, чтобы властвовать над людьми. А боги, боги никогда не страдают, отдав это предпочтение людям.

Так говорили они, возвращаясь к «Арго». Теперь он был их домом. В трюме при свете факелов Ясон достал Золотое Руно. Никому ненужное и всеми забытое, оно отсвечивало зловещим лиловым сиянием.

А назавтра по дороге, ведущей к Фермопилам, потянулось скорбное шествие. Впереди шел мужчина - Ясон, а за ним женщина - Медея, несколько рабов и рабынь с поклажей. Вскоре они скрылись в клубах пыли. Блестящий вождь аргонавтов навсегда покинул свою родину.

Долго странствовали Ясон и Медея по землям пеласгов и ахейцев. И всюду им вслед неслись реплики законопослушных горожан:

Убийца! Замахнулся на трон!..

У, тварь двуногая! Считает себя выше всех!

Будь проклят!

Сдохнешь, как собака!

Зевс, порази его громом!

Не было смысла в граде бранных слов, которыми их осыпали, не было, и нет; и все же они были оправданы, и все же в них была истина - всякое слово поношения срывало кусок былого величия с души Ясона. Душа становилась беззащитной и голой. Голой, как первый и второй младенец, что родился у них с Медеей в странствиях по землям ахейцев. Голой, как эти старики в лохмотьях, что стоят у дороги. Голой перед толпой, голой перед виной...

Здесь, в дороге, Ясон впервые стал прятать свое лицо.

О, боги! О, горы! О, реки! Где те времена, когда человек один выходил на бой с бесчисленными скопищами врагов и побеждал их, ибо он был подобен богу? Ушли безвозвратно, канули в лету! Человек стал песчинкой, одним из многих, затерявшихся во Времени...

Подожди, мы еще доберемся до тебя, тварь,- летело вслед.

Разряды человеческой злобы разрывали душу Ясона. Ошеломленный руганью, он стал, как вкопанный, процессия остановилась, но потом с помощью Медеи, взявшей Ясона под руку, процессия двинулась дальше.

Так они дошли до города, находящегося на узком перешейке, отделяющего южный полуостров от Средней Греции. Город под названием Коринф. В то время здесь правил царь Креонт, друг отца Ясона. Поэтому, несмотря на случившееся, Ясон и Медея были приняты ко двору. Им был предоставлен огромный дом на окраине города. Здесь у них родились еще два сына.

Глава 33

ТОЛКОВАНИЕ СНОВ

По дороге в Коринф Ясону приснился сон. Проснувшись, он рассказал его Медее.

Приснилось мне,- начал свой рассказ Ясон,- что я, Ясон, словно какой-то разносчик пышек и кренделей, несу на голове корзины со всякой сдобой. Тут, махая крыльями, поджав на лету когти, с вытянутыми шеями и вытаращенными глазами, прилетели птицы небесные и давай каркать. И, обнаглев, эти птицы бросились на корзины и клевали пищу на моей голове.

Я хотел поднять свободную руку и помахать ею над корзинами, чтобы отпугнуть этих птиц, но мне это не удавалось. И они продолжали долбить, овевая меня резким запахом гнили. И это все. Истолкуй мне этот сон, Медея,- закончил свой рассказ Ясон.

Истолковать тебе? - спросила Медея.- Корзины на твоей голове - это оставшиеся годы твоей жизни. После чего вознесешь свою голову, прикрепив себя к отвесному столбу. И это, к сожалению, все, что я могу тебе сказать.

Что ты говоришь! - закричал Ясон. Он сел и закрыл руками лицо.

Но Медея стала утешать его, говоря:

Не убивайся так горячо, мой милый Ясон. Примем оба с достоинством то, что нам выпало, и то, что нам суждено и дано! Мир един и целостен, и, если в нем есть верх и низ, добро и зло, то этому не нужно придавать слишком большое значение. Ибо от бога мы оба.

Так говорила Медея, утешая Ясона. А через три дня они оба были приняты правителем Коринфа Креонтом с большими почестями. Креонт слышал о смерти Пелия, но Ясона виновником не считал.

- Во всем виновата чужестранка Медея.- Так думал Креонт о происшедшем в Иолке.

В городе меж тем праздновали, чествуя бога Вакха. Повсюду воздавали хвалу урожаю, устраивались шумные шествия. Виноград растаптывали в давильнях, вырубленных в скалах, от чего ноги работающих делались пурпурными по самые бедра. А сладкая кровь текла по желобу в чаны, и жители города, стоя возле них на коленях, со смехом наполняли ею кубки и чаши.

И вот теперь, когда вино было разлито, жители Коринфа справляли семидневный праздник, приносили в жертву десятую часть от крупного и мелкого скота, и от зерна, и от масла, и от виноградного сусла.

Одним словом, пили и ели, ходили на поклон к богу Вакху! И процессией под бой барабанов и звуки флейты носили полую статую самого Вакха, чтобы он снова благословил гору и поле. А на середину праздника, на третий его день, они назначили пляски и хороводы в присутствии самого Креонта и его гостей, Ясона и Медеи.

Вечер был синий и теплый, закатный свет украшал всех и вся и покрывал позолотой тела танцовщиц, которые с насурмленными ресницами и удлиненными краской глазами плясали перед музыкантами. Музыканты, сидя, играли на лирах и оглашали окрестность пронзительным плачем флейт.

Мужчины тоже выходили плясать, они были бородатые и нагие, с привязанными бычьими хвостами, и прыгали, как козлы, ловя девушек, которые, извиваясь, убегали от них. Еще играли в мяч, а еще девушки ловко жонглировали шарами. Всем было очень весело, и горожанам, и гостям, и Креонту.

Хотя Ясон не любил трезвона и шума, потому что они его оглушали и рассеивали мысли о случившемся, он ради остальных делал довольное лицо и из вежливости- иногда отбивал такт хлопками.

Вот тогда-то он и увидел Г лавку, шестнадцатилетнюю дочь Креонта, а, увидев, стал думать о ней так, что потерял покой и сон. Она была единственным ребенком в семье Креонта. И сейчас она сидела возле него, напротив Ясона, и он то и дело смотрел на нее смущенными глазами.

Она не была красива, но какое-то очарование исходило от ее молодости, сладостное, вязкое, словно мед. И вскоре Ясон, подобно мухе, прилетевшей на мед, не мог уже освободиться от ее чар. И что было всего больнее - он любил и Медею, которая отдала ему свою жизнь, и от которой родились его сыновья.

Но что ожидает его в будущем? На что будут рассчитывать его дети? Думая о них, слезы навертывались на глаза Ясона. Он так их любил и, все-таки, ничего для них сделать не мог. Другое дело, если бы он женился на Г лавке. У них бы со временем родились дети. И тогда дети от Медеи и дети от Главки стали бы родными братьями, первыми вельможами в государстве, а не изгнанниками и нищими. Неужели этого не понимает Медея? -г- так думал Ясон, сидя за праздничным столом.

Но Медея этого не понимала. Она любила Ясона. Ради него она дважды уже стала преступницей и станет еще таковой, если это будет угодно богу. И еще она знала, что Ясон поклялся быть вместе с ней до скончания их века, что бы ни случилось,- так думала Медея, сидя рядом с Ясоном.

Скажи, Медея,- обратился к ней Креонт.- Мне рассказывали, что ты умеешь толковать сны. Не сможешь ли объяснить мне сон, который приснился мне вчера?

В знак согласия Медея кивнула головой.

Креонт начал свой рассказ:

Снилось мне, что я стою на берегу Коринфского залива. Стою в полном одиночестве, опираясь на посох. Вдруг что-то заплескалось неподалеку от берега, и девятиглавое чудовище вылезло из воды. Это были девять коров. И выходили они из воды одна за другой. Без быка, только девять коров. Чудесные эти были коровы, две белых, две черных, со светлой спиной, еще серая, да со светлым животом, да две пятнистых, цветом нечистых,- прекрасные, гладкие, тучные коровы с полным выменем, с моргающими глазами, с рогами, как лира.

Я никогда не видел таких коров, и сердце мое возрадовалось. Но тут к ужасу своему я обнаружил, что цепочка из этих девяти коров не кончилась. Новые коровы выходили из воды, и не было перерыва между этими и прежними: еще девять коров вышли на берег, и тоже без быка. Но какой бык пожелал бы таких коров? - Креонт сделал паузу в рассказе.

-- Это были самые безобразные, самые худые, самые истощенные коровы, каких я когда-либо видел. Кожа да кости, а вместо вымени - пустой мешок. Ужасен был их вид. Они еле держались на ногах. Но к своему изумлению я вдруг увидел, как они начали вскакивать на прекрасных, тучных коров, как это иногда делают коровы, изображая быка. После чего эти жалкие уродины стали проглатывать, пожирать, начисто и бесследно уничтожая великолепных, нисколько при этом не пополнев.

На этом сон кончился,- Креонт сделал еще одну паузу.

Я проснулся в сильном поту и в тревоге. И кого бы я ни спрашивал, никто не мог растолковать мне мой сон,- закончил свой рассказ Креонт.

Наступила тишина.

На твой вопрос, Креонт, истолковать сон,- сказала Медея,-я отвечу вопросом. Ты видел, как вылезали из воды коровы - одна за другой, цепочкой, гуськом, сначала упитанные, а потом тощие, без перерыва, без остановки. Что выходит вот так же из вместилища вечности, друг за дружкой, не бок о бок, и нет промежутка между идущими, и нет разрыва в цепи? - закончила свой вопрос Медея.

Г оды! - воскликнул Креонт, подавшись вперед и щелкнув пальцами.

Да,- продолжала Медея.- Не нужно усилий, чтобы сказать, что коровы - это годы, а, может, и месяцы, девять плюс девять. Что касается девяти коров, упитанных и полных молоком, и девяти тощих, то красота и уродство связаны с урожаем и неурожаем.

Она замолчала и широко открыла глаза, уставившись в пустоту.

Будет девять сытых месяцев и девять месяцев голода.

Далее, после паузы, Медея продолжила пророчество.

Коринф погибнет, захваченный племенами иноземцев. Они будут рыскать по домам, грабя и насилуя, богатые станут бедными, а бедные богатыми. Законов больше нет, сын убивает отца, а брат брата, люди смеются смехом смерти. Бог отвернулся, никто не знает, когда полдень, ибо не видно тени солнечных часов, нищие поедают жертвенные дары, царь погиб. Остается только одно утешение, что небо пошлет на землю спасителя,- закончила свое пророчество Медея.

Затем она встала и, молча, ни с кем не простясь, вышла из дворца.

Потрясенный Креонт не смог сказать ни слова.

Будущее, как и прошлое,- это колодец глубины несказанной,- сказал Ясон.- Забудь все то, что тебе сказала Медея, Креонт. Забудь.- И хотел было уйти, но Креонт остановил его.

Задержись, Ясон. Я и моя дочь всегда рады видеть тебя в моем доме. Но впредь, прошу тебя являться в дом без Медеи. Медея не законная твоя жена, и даже вообще не жена: ты развелся с ней в тот миг, когда переступил границу коринфской земли. Мы, коринфяне, не признаем браков эллинов с варварами.

Ясон хотел возразить Креонту, но, встретившись глазами с его дочкой, так ничего и не сказал.

Глава 34

МЕСТЬ МЕДЕИ

Так прошло восемь месяцев. Однажды утром Ясон, обняв Медею, сказал:

Как ни приятно мне чувствовать твои прекрасные руки, Медея, как ни чудесно просыпаться в твоих объятиях, чувствуя, что ты рядом, я должен тебе сказать, что с сегодняшнего дня я покину этот дом и переселюсь во дворец Креонта.

Не спрашивай меня, зачем и почему,- продолжал Ясон.- Знай, что сделать я это должен не для себя, а для вас, не ради карьеры, а ради наших детей.

А как же мы? -так спросила Медея.

Вы останетесь здесь,- ответил ей Ясон,- не бойся, я вас не покину, я буду вас навещать.

Ясон,- продолжала тихо Медея,- по законам Колхиды муж не навещает жену, а живет с ней в одном доме.

Наступило молчание.

Это твое последнее слово? -спросила Медея.

Другого у меня, к сожалению, нет,- сказал Ясон и удалился.

Прошел еще месяц. Однажды утром Медея услышала ликующие крики: «Гимен! Гименей!»

Какая-то свадьба в Коринфе,- подумала Медея и чуть было не упала от страшной догадки, промелькнувшей у нее в голове.

Она выбежала из дома. Навстречу ей бежали сыновья с криком: «Мама, мама! Там на золотой колеснице едет наш отец. Он такой нарядный, такой прекрасный!»

Собрав остатки сил, Медея выбежала на улицу и увидела свадебную процессию. Впереди нее на золотой колеснице ехал Ясон, а рядом с ним - Г лавка, дочь Креонта.

- Проклятье! - крикнула Медея вслед процессии.- Пусть будет медным небо над твоей головой и железной земля под твоими ногами!

У нее подкосились ноги, и она рухнула на землю. Никто в свадебной процессии не услышал проклятия. Но Креонту доложили про ее угрозы, и он, зная ее силу, решил изгнать ее из города.

На следующий день сам Креонт объявил Медее решение: «Ты должна забрать детей и уйти из этого города!»

Медея пала к его ногам и стала просить даровать ей один день, всего один день, ведь ей, варварке, нужно собраться, сообразить, куда ей держать путь, да еще с детьми.

Сраженный ее мольбами, Креонт, наконец, уступил: «Пусть будет один день, но не более». С этими словами он удалился. Узнал и Ясон о решении Креонта, и совесть шевельнулась в нем. Он отправился к Медее. Раздав подарки детям, он сказал молчаливой Медее:

Богами клянусь, что я сделал это только ради дома, ради тебя и детей. Не бойся, я не брошу вас. Вы все вернетесь, а пока вас приютит мой товарищ по плаванию на «Арго» Амфиарай. Он живет в Аргосе, передай ему это письмо.

Ты лжешь, лжешь, как тогда в Колхиде перед алтарем Гекаты,- крикнула ему Медея.- Но тогда ты это сделал ради того, чтобы добыть золотое руно, а теперь...- и Медея бросила под ноги его письмо.- Клянусь головами моих детей, я отомщу! - крикнула Медея вслед уходящему Ясону.

После его ухода Медея сразу же подошла к домашнему жертвеннику, где стояла маленькая статуэтка ее родной богини Гекаты, бросила в огонь щепотку фимиама и стала, пока сизый дым заволакивал статуэтку, шептать заклятия:

О, ты, всемогущая и всесильная, богиня Геката! Помоги Медее! Помоги! Я убила брата, бежала от отца, разрушила дом. И это все для любви, ради любви. Он же предал меня, пожертвовал любовью ради дома. О, всемогущая! Помоги мне отомстить! И не будет у него ни дома, ни любви... ни дома, ни любви! - так просила она у Гекаты.

Наутро она через рабыню передала Ясону письмо, в котором была лишь одна фраза: «Ясон, я должна тебя видеть ради детей». Ясон явился тотчас.

Когда он вошел, Медея неслышно шептала: «Тише, сердце, не выдавай себя! не выдавай!» А Ясону сказала:

Прости меня, я погорячилась. Я согласна. Только прошу тебя, чтобы дети остались с тобой. Сведи их к твоей новой жене. И в знак примирения прими этот подарок, головной убор, расшитый бриллиантами. Он к лицу твоей новой жене.

Ясон охотно согласился и вместе с детьми вернулся во дворец. Г лавка сначала неохотно приняла сыновей Ясона. Но, получив в подарок удивительной красы головной убор, обрадовалась и сразу же поспешила к себе. Там она надела убор и стала расхаживать в нем перед зеркалами.

Внезапно головной убор вспыхнул и через мгновение уже вся одежда. Главки превратилась в костер. На крик прибежал отец. Креонт бросился тушить огонь. Но так же быстро, как Главку, огонь охватил и одежду Кр еонта.

И вскоре два бездыханных трупа отражались в зеркале посреди зала, трупы Креонта и Главки, отца и дочери.

Узнав о случившемся, Медея всецело превратилась в жрицу страшной богини Гекаты. Обезумев от гнева, в эту же ночь она тайно прошла в дом Креонта.

Я должна разрушить твой дом, я должна разрушить весь твой дом,- бормотала она в забытьи.

Подите сюда, дети Ясона! Подите!

В один миг Медея перерезала им горло.

Когда Ясон вбежал в дом, последнее, что он услышал, был крик младшего сына: «Мама, мама!»

Огненный вихрь пронесся у него над головой. Это Медея вместе с убитыми ею детьми, на колеснице, запряженной драконами, уносилась в небо.

Так закончилась история любви Ясона и Медеи.

Глава 35

СМЕРТЬ ЯСОНА

Беззвездной тихой ночью Ясон ушел из города. Он побрел, сам того не сознавая, по направлению к морю. Солнце еще не взошло, когда он услышал плеск его волн. Невдалеке от него высилась громада какого-то корабля. Грязный, весь в крови своих детей, он опустился на песок и моментально заснул.

И снилось ему, будто он, Ясон, в белом хитоне сидит за квадратным столом в большой квадратной зале. Квадратная зала - ослепительно белого цвета. Вдруг прямо на глазах у Ясона квадратная зала становится круглой, квадратный стол округлился. А в центре на серебряном подносе он увидел золотое руно, а вокруг него двенадцать ножей.

Внезапно белая дверь отворилась, и в круглую белую комнату вошли две процессии. Процессия варваров из Колхиды несла на плечах умирающего кормчего «Арго» Тифия. Процессия аргонавтов несла на плечах истекающего кровью брата Медеи Абсирта. Умирающие воины стонали.

Тогда Ясон, а точнее голос внутри Ясона, произнес:

- Входите, я вас вижу... Как вас много... Это вы, чья кровь вытекает через рассеченные мечами рубцы судьбы, а это я - ваш вождь. Вы пустились со мной в плавание на «Арго», вы сражались с великанами и гибли в морских пучинах, и все для того, чтобы привезти в Иолк золотое руно. Вы верили в меня... Теперь же вы смотрите на меня с укоризной - и вы правы. Вы видите, я даже не краснею, лицо мое бело, как и у вас, так как ужас высосал из меня всю кровь. Подходите ближе... берите его... берите золотое руно... Я устал... О...

Обе процессии подходят к столу. Вот потянулись руки к золотому, торжественно поблескивающему в центре круглого стола, руну. Руки варваров, руки аргонавтов, живых и мертвых. И каждый из них тянул руно на себя.

Внезапно, словно от порыва ветра, двери распахнулись, и в зал на золотой колеснице, запряженной тремя карликами, влетела Медея. В руках у нее были окровавленные тела детей.

- Будь проклят ты, Ясон!

И тут же ослепительное пламя охватило руно. Ясон издал нечеловеческий крик и тут же проснулся.

Над ним ослепительно сияло солнце.

Много солнца!!

Много неба!!!

А невдалеке от моря, Почти дотягиваясь до Ясона своей колкой тенью, возвышался «Арго». Остов «Арго», а, точнее, то, что осталось от некогда грозного боевого корабля.

Ясон медленно поднялся и подошел к нему. Словно приветствуя его, высохший, растрескавшийся корабль издал жалобный, гортанный звук. Из борта посыпался песок. Вспорхнула птица. Маленькая белая птичка.

Она зависла над Ясоном и напряженно трепыхала на месте крыльями, словно тянула вверх невидимую струну от земли до самого неба. Невидимая струна дрожала и звенела. Затем, закончив, падала тихо вниз, тянула вторую - с неба на землю! Соединяла небо с землей и играла на звучной лире, словно Орфей...

Движение воображаемого белого челна остановилось. Остановилось движение в море. Все замерло в нестерпимом напряжении, выдержать которое было уже невозможно.

Ясон видел, как пастухи в облаках пыли спускались с пастбищ к морю, грязные, пыльные, словно частица этой несчастной земли, с костлявыми спинами, не люди - тени...

Все лаяло! Мычало голодом! Стонало горем!

Ясон достал веревку и, закинув ее на выступающий вперед нос корабля, сделал петлю. Затем просунул в нее голову и полетел вниз. Раздался ужасный треск и нос «Арго», не выдержав напряжения, развалился пополам.

Боги не желали принимать жертвоприношение Ясона! Заживо погребенный под обломками «Арго», Ясон тихо стонал, пока его, чуть живого, не освободили из-под обломков пастухи.

Г лоток крепкого бальзама привел его в чувство. Ясон привстал и осмотрелся. Вокруг него - незнакомые ему люди.

А вокруг слышалось мычание и блеяние. Пастухи! Неожиданно к нему подошел мальчик, посмотрел на Ясона и улыбнулся. В протянутой Ясону руке лежал ячменный хлеб.

Эпилог

Навстречу друг другу шли Человек и Солнце! Солнце обжигало грудь, лицо и руки Человека. Человек шел к Солнцу.

Голос Ясона:

Солнце! Я иду к тебе! Прими меня, Солнце! Я благодарен тебе, ты бросило в мою выгоревшую душу золотой посев - кто знает, что взойдет из этих золотистых семян. Может быть, божественные стихи? Ты дорого мне. Я пью тебя, Солнце, твое молоко, как ребенок из груди матери, такой теплой и дорогой.

По дороге к Солнцу Ясон снял хитон и, совершенно обнаженный, пошел к горизонту.

Я люблю тебя, Солнце. Ты вернуло мне жизнь. Я родился, я заново родился и учусь заново ходить и дышать. Мрак жизни, что спрятался за моей спиной, выгорает дотла, зажженный твоими ослепительными лучами. Он не властен даже над моей тенью, что скользит по песку.

Я знаю, скоро наступит время, когда я, как соль в воде, растворюсь в нем навеки. И ты - лишь гость в моей жизни, желанный гость, и, когда ты уходишь, я стараюсь задержать тебя. Я ловлю прощальный луч твоего взгляда, собираю тебя, собираю с цветов, со смеха ребенка. Ты уходишь, и я обращаюсь к тебе:

Солнце, опали мою душу, чтобы она стала недоступной.

Солнце палило землю и человека на земле. Человека по имени Ясон.

Откуда-то издалека, из лилово-синей глубины неба донесли до него волны тихие слова чьей-то забытой песни:

Я в веках бесконечных в бесчисленных формах любил

Твой образ единый на свете.

Я чувства к тебе проношу через тысячелетия.

А сердца влюбленного пыл,

Гирлянды сплетая из моих славословий, желаний и грез.

Ты в обликах разных моей украшалась любовью,

Которую я через тысячелетия пронес.

Когда я внимаю легендам, где душно от слез,

Где страсти, разлуки и встречи,

Когда я смотрю в глубину старины отошедшей

И вижу столетий безжизненный сон,-

Оттуда является мне, сквозь века проступая,

Улыбка твоя золотая.

И, словно звездой через бездну времен,

Я светом твоим озарен.

Теперь нас обоих в простор без конца и без края

Уносит потоком любви,

Которая в сердце предвечном и в нашей крови,

Куда-то с тобою вдвоем

Среди миллионов таких же влюбленных плывем.

Печаль - ликований предтеча,

И горечь разлуки сменяет сладчайшая встреча...

Любовь беспредельна в богатстве своем.

Сегодня любви этой вечной бессчетные звенья -

В последнем своем завершеньи.

Слагаю к ногам твоим страсти таинственный клад,

Все счастье людей, всё желанья, надежды, печали.

Влюбленность, которую смертные не утолят,

И все, что еще не сбылось, но о чем тосковали

Поэты, пророки в веках, бесконечно давно,

Сегодня в любви нашей воплощено.\

СОДЕРЖАНИЕ

Г лава 1.Фрике

Г лава 2.Рождение Ясона

Г лава 3.Детство и становление Ясона

Г лава 4.Путь

Глава 5.Ясон в Иолке

Глава 6.Аргонавты

Г лава 7.Лемносская история

Г лава 8.Г ибель Кизика

Глава 9.Боспор

Глава 10.В Мизии

Глава 11.Прощание с Гераклом

Глава 12.Поэт

Глава 13.Аргонавты в Вифилии

Глава 14.Аргонавты у Финея

Глава 15.Удивительные истории, рассказанныенаборту судна

Глава 16.Симплегады

Глава 17.Остров Аретиада и прибытие в Колхиду

Глава 18.Сон Ясона (Праздник Гелиоса)

Глава 19.Гера и Афины у Афродиты

Г лава 20.Орфей

Глава 21.Ясон у Зета

Г лава 22.Медея помогает Ясону похититьЗолотое Руно

Глава 23.Битва с Абсиртом

Глава 24.Обратный путь

Глава 25.Подвиги Медеи

Глава 26.Богиня Геката

Глава 27.Химеры

Глава 28.Мираж

Глава 29.Тритон

Глава 30.Смерть Пелия

Глава 31.Погребальные игры

Глава 32.Изгнание

Глава 33.Толкование снов

Глава 34.Месть Медеи

Глава 35.Смерть Ясона

Эпилог

Дионис Антонио

АРГОНАВТЫ

Ответственный за выпуск Ю. Г. Хацкееич

Сдано в набор 21.04.94. Подписано в печать 11.05.94. Формат 84 X 108' /з2- Бумага типографская. Гарнитура Академическая. Печать высокая с ФПФ. Уел. печ. л. 29,4. Уел. кр.-отт. 30,24. Тираж 50 000 экз. Заказ 943.

Фирма «Валев», Лицензия ЛВ № 216. 220746, Минск, пр. Маше- рова, 23-415.

Минский ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбинат МППО им. Я. Коласа. 220005, Минск, ул. Красная, 23.

Content

Дионис Антонио Аргонавты

Антонио Дионис АРГОНАВТЫ

Глава 1  ФРИКС

Глава 2 РОЖДЕНИЕ ЯСОНА

Глава 3  ДЕТСТВО И СТАНОВЛЕНИЕ ЯСОНА

Глава 4  ПУТЬ

Г лава 5 ЯСОН В ИОЛКЕ

Глава 6 АРГОНАВТЫ

Глава 7 ЛЕМНОССКАЯ ИСТОРИЯ

Глава 8  ГИБЕЛЬ КИЗИКА

Глава 9 БОСПОР

Глава 10 В мизии

Глава 11 ПРОЩАНИЕ С ГЕРАКЛОМ

Глава 12 ПОЭТ

Глава 13 АРГОНАВТЫ В ВИФИНИИ

Глава 14 АРГОНАВТЫ У ФИНЕЯ

Глава 15 УДИВИТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ, РАССКАЗАННЫЕ НА БОРТУ СУДНА

Глава 16 СИМПЛЕГАДЫ

Глава 17 ОСТРОВ АРЕТИАДА И ПРИБЫТИЕ В КОЛХИДУ

Глава 18 СОН ЯСОНА (ПРАЗДНИК ГЕЛИОСА)

Глава 19 ГЕРА И АФИНА У АФРОДИТЫ

Глава 20 ОРФЕЙ

Глава 21  СОН У ЗЕТА

Глава 22  МЕДЕЯ ПОМОГАЕТ ЯСОНУ ПОХИТИТЬ ЗОЛОТОЕ РУНО

Глава 23 БИТВА С АБСИРТОМ

Глава 24  ОБРАТНЫЙ ПУТЬ

Глава 25 ПОДВИГИ МЕДЕИ

Глава 26 БОГИНЯ ГЕКАТА

Глава 27 ХИМЕРЫ

Глава 28 МИРАЖ

Глава 29 ТРИТОН

Глава 30 СМЕРТЬ ПЕЛИЯ

Глава 31 ПОГРЕБАЛЬНЫЕ ИГРЫ

Глава 32 ИЗГНАНИЕ

Глава 33 ТОЛКОВАНИЕ СНОВ

Глава 34 МЕСТЬ МЕДЕИ

Глава 35 СМЕРТЬ ЯСОНА

Эпилог