Кирилл Клеванский

Колдун. Земля которой нет

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Пролог

Позвольте представиться – Тим. Кто-то знает меня как Тима Ройса, кто-то – как Зануду, другие вообще не догадываются, как меня зовут. Парочка мертвых охотников, где бы ни находились их души, до сих пор считают меня Туфатом Гарумом. Есть еще, как я надеюсь, тысячи людей, слышавших песни тенесов – алиатских бардов, где обо мне рассказывается как о Безумном Серебряном Ветре, повергшем дракона. Нет, дракона я действительно одолел, но, право же, кому понравится столь вычурное и пафосное имя? Уж точно не мне. А есть даже те, кто знают меня под именем кронгерцог Тим эл Гериот. И, что весьма странно, таких людей теперь уже весьма немало. Кто же я на самом деле? Выбирать вам. В конце концов список немалый, и из него наверняка что-то да придется вам по душе.

Моя история? Не могу сказать, что она была какой-то невероятной, отличающейся особой оригинальностью или завихрениями судьбы. Началась она давно, может, девять или десять лет назад. Как раз в тот момент, когда деревенский парнишка по имени Ройс решил утопиться, а питерского студента по имени Тим сбила машина. Тогда я и попал в этот мир – Ангадор. Вынужден признать, не уверен, какая перспектива мне больше по душе – ад, рай или Ангадор. Но тем не менее.

После весьма непритязательного попаданства последовал целый ряд различных приключений и даже злоключений. Сперва я угодил в рабство, потом на целых пять лет загремел в ученики к психованному маньяку по кличке Добряк. Затем был год войны, изрядно подпортивший целостность казенной тушки.

Казалось бы, отставной наемник должен где-нибудь осесть, но мне приспичило отправиться в Академию постичь азы магии. Именно азы, так как выяснилось, что я весьма посредственный маг, да и окончить удалось лишь первый курс. Диплом я, разумеется, так и не получил.

Уж здесь-то вы всяко скажете, что нужно было искать тихий городок с сытным местом и непыльной работой. Но нет. Меня, словно гонимое ветром перекати-поле, понесло на восток, в Алиат. В эту страну я должен был доставить Лиамию Насалим Гуфар, дочь визиря. Вполне возможно, мне не стоило срывать свадьбу этой самой дочери, а потом еще и попадать в ловушку к своим друзьям. Но, так или иначе, моя предыстория заканчивается в тот миг, когда я потерял сознание в долине. В долине, где трава морем до горизонта, где небо синее, будто акварельная краска, пролитая на чистый лист, а в вышине под пение птиц и свист ветра из облаков выплывают летающие острова.

Да, здесь предыстория заканчивается и начинается новая история.

Глава 1

Во славу Термуна

Империя, где-то под землей

По рукаву шахты шел человек. Именно шел, а не шествовал, что соответствовало бы его высочайшему положению. Случайный прохожий увидел бы в этом разумном почтенного, но мощного старца с явно военной выправкой. Но, несмотря на положение, одет посетитель шахты был весьма просто. Строгий камзол без каких-либо украшений, погонов или даже медалей, коих в ларце, спрятанном в одном из дворцовых тайников, лежало бесчисленное множество. На ногах помятые, избитые, но все еще блестящие ботфорты, подошвы которых изведали немало стремян и истоптали сотни дорог. Под ремнем – обычные кожаные штаны, такие можно купить за пару серебреников в любой ткацкой или кожевенной лавке.

Ничто не выдавало в этом человеке первого мага страны, друга императора почившего и старшего советника – нынешнего. И уж тем более, даже пристально вглядевшись в этого странника, никто не сможет подумать, что он держит в своем кулаке ключ к судьбам почти всего мира. А может, и всего.

Впереди зазвучал приглушенный стук металла о камень, послышались резкие грубые крики. Советник ускорил шаг. Его седые волосы заблестели в свете масляных ламп, подвешенных в этом рукаве. Вскоре за поворотом показалась лестница. И если вы полагаете, что это была приставная деревянная лесенка, ступени которой держатся на честном слове и паре мотков войлочной веревки, то вы сильно ошибаетесь. Это была цельная каменная лестница, вырубленная в скале и уходящая вниз, к плато, мерцающему в огнях, пляшущих на золотых прожилках в своде и стенах.

Едва странник ступил ногой на ступени, как звуки работы и голоса стихли. К посетителю заспешил коренастый мужчина, один из немногих, кто не держал в руках мешок, кирку, кувалду или жестяные ручки массивной тачки. Впрочем, внимание советника было приковано скорее к лестнице, чем к главному шахтеру, коим являлся этот плечистый мужчина с жестким взглядом карих глаз.

Каждый шаг по каменным ступеням словно отзывался тысячами лет истории. Каждый вздох будто сотрясал вехи целого мира, сокрытые от обычных разумных и их летописцев. Все плато, вся огромная пещера, теряющаяся во тьме, были пронизаны мистерией столь таинственной и ужасной, что от самого этого места веяло смертью. Но две сотни копателей, работающих здесь, ничего не замечали, слишком изнурительным был их труд.

– Советник Гийом, – склонил голову главный шахтер. – Мы ждали вас.

– Конечно, ждали, раз уж послали за мной, – фыркнул маг.

Шахтер вздрогнул и побледнел. От него разило страхом перед визитером.

– У вас есть что сказать?

– Д-да, разумеется, прошу вас. – Шахтер протянул руку и указал туда, где самая толстая и яркая золотая прожилка упиралась в скалу.

На миг в темных глазах главы одного из аристократических родов отразилось нетерпение, граничащее с безумием, но вскоре этот отблеск померк. И все же Гийом чересчур быстро зашагал в указанном направлении. Слишком сильно веяло от него предвкушением, которое испытывает марафонец при виде заветной ленты. Каждый из присутствующих здесь чувствовал это, и оттого становилось еще страшнее.

Всего за три минуты советник пересек плато и оказался перед стеной, где терялась жила. Тяжело и отрывисто дыша, Гийом пригляделся и увидел в трещине саму тьму. Но меньше чем через удар сердца тьма обернулась чернотой неведомого металла, от которого так и тянуло волшебством столь древним, что о нем не осталось даже легенд и преданий. Волшебством, навсегда потерявшимся в хитросплетении чернильных рун летописей.

– Сквозь тьму золотая нить приведет к Вратам, – еле слышно прошептал старик, водя рукой по трещине. Он закинул голову вверх, и свет его глаз чуть угас. Если это и есть те самые Врата, то они просто огромны. Десять… нет, дюжина метров в высоту и пять в ширину. То есть по два с половиной на каждую створку, а времени так мало.

– Сколько? – рявкнул маг, заставив вздрогнуть всех, кто слышал этот мощный низкий голос. – Сколько времени вам потребуется?

– С-семь, м-может, вос-семь сезонов. – Главный шахтер съежился и попытался скрыться в тени.

Раздался щелчок, и Гийом, стоявший в десяти метрах от коренастого прораба, вдруг оказался вплотную к нему. Он навис над ним, как маяк над морской гладью. Главный шахтер сглотнул и стянул с себя подобие рабочей каски.

– Даю вам пять, – спокойно прошептал советник. Но лучше бы он кричал, потому что этот шепот был страшнее рева разбуженного дракона. – И если не справитесь…

– С-справимся, – закивал головой местный начальник. – Чтоб м-мне в бездну провалиться – с-справимся!

– Хорошо. Потому как если нет, ваше желание будет исполнено.

Аристократ, в последний раз взглянув на трещину, развернулся и зашагал прочь с плато. Шахтер же, облегченно вздохнув и утерев со лба выступивший пот, вдруг расправил плечи и посерьезнел. Обернувшись к работникам, он, подобно грому, рыкнул на них. Тут же закипела работа, застучали кирки, кувалды и молоты. Стали трещать мешки, наполняемые породой, и скрипеть колеса нагруженных тачек.

А советник все удалялся, скрываясь во тьме, прореживаемой угрюмым светом ламп. Редкие отблески освещали предвкушающую ухмылку на лице, испещренном морщинами. Осталось всего пять сезонов до того дня, как откроются Врата и мир вздрогнет при одном лишь слове «император». И пусть сам советник этого уже не увидит, они с другом будут вместе с небес наблюдать за тем, как вновь засияет блеск бесконечной Империи. Всего пять сезонов до смерти и до безумной мечты, которая вдруг обернулась реальностью.

Тим Ройс

Наверное, стоит описать, как я себя чувствовал в последние несколько мгновений. Но нет достойных эпитетов, метафор и сравнений для той палитры красок и чувств, в которые меня погрузили с головой. Очнулся же я резко, как если бы кто-то повернул рубильник и попросту включил теряющееся в бездне сознание.

Первое, что я увидел, – потолок. Наверное, в своей жизни я видел сотни, если не тысячи потолков. Были и цветастые, и белые как полотно, и золотые, и мраморные, но этот казался самым обычным из всех, что я видел. На сером камне виднелись прорехи черных трещин, а где-то в центре висела масляная лампа с танцующим в ней огоньком. Помещение напоминало обычную деревенскую кухоньку.

– Саим го! – резанул слух чей-то крик.

Я чуть приподнял голову и увидел старика. Он был одет в свободные одежды, как принято у бедуинов. Через плечо перекинута накидка, составляющая почти весь его наряд. Руки покрыты черными пятнами, а кожа напоминает измятый пергамент.

Старец заметил, что я очнулся, и повернулся, вперившись в меня ярко-зелеными глазами. В глубине агатовых зрачков плескалось нечто пугающее, словно мне довелось взглянуть в лицо демону.

– Хэми го эпаста, – произнес он с легкой усмешкой.

– Кто вы такой? – спросил я на имперском языке, самом известном на Ангадоре.

Старик замер, а потом снова отвернулся. Я проследил за его взглядом и увидел еще одного старика, сидевшего в углу помещения. Он был полной противоположностью первого. Узловатые, все еще крепкие мышцы рук, а лицо, несмотря на строгость, простое и не внушающее никакой опаски.

– Хэви? Луан, Зуфа, хэв лис гургам?

Насколько я понял из этой весьма мелодичной тарабарщины, сидящего в углу старика зовут Зуфа. Не самое звучное, но вполне приемлемое имя.

– Лаэс морге, – пожал плечами Зуфа.

Я перебирал в голове все слышанные мной языки, наречия и диалекты. Наконец что-то щелкнуло. Мне уже доводилось слышать этот язык. Тогда – кажется, в прошлой жизни, – после кораблекрушения, когда меня и корабль прибило к берегу острова. А на том острове, наткнувшись на храм, я попал в пещеру, где и слышал этот язык. Но ведь в тот раз я смог его понять и даже изъяснялся на нем, почему же сейчас не в состоянии даже слова разобрать?

– Как мне с вами говорить? – спросил я на языке подгорного народа.

– Лис кавейн ис оскорбить?

– Быэтки нет.

От удивления я чуть воздухом не подавился. На миг мне показалось, что в окончании фраз я услышал знакомые слова, складывающиеся из знакомых звуков.

– Как вас понять? – задал я вопрос, используя алиатский.

– Да нумо эс вообще лис полиглот искать? – Первый старик явно начал сердиться.

– Экос. – Зуфа лишь ткнул пальцем себе под ноги.

Я же все пытался разобраться в своей голове. Всплывали звуки, вместе с ними – тусклые, расплывчатые, словно гонимые ветром, образы. Мне казалось, что я знаю этот язык, что это вообще первый язык, который я узнал в этом мире. Но вспомнить было сложно. Все равно как если в школе ты учил английский и вполне владел им, но в первый раз применил на практике только пять лет спустя. Вроде все понимаешь, все знаешь, но звуки расплываются, теряя смысл и значение.

– В гьюгос свой харбо? – усмехнулся стоявший рядом дед.

– Эки.

– Канализация ползать?

Я ощутил легкую нотку радости, осознав, что целиком и полностью разобрал хоть одну фразу.

– На земля летать.

– Э хуув эс роа… Он – с земля?

За первой последовала и вторая, и я понял, что стоит попытаться что-то произнести.

Но дальше полился какой-то безумный, слишком быстрый диалог, который все еще казался мне тарабарщиной. Я же словно ворочал в своем разуме многотонные камни, пытаясь приоткрыть заваленный ими родник знания. По капле тайны чужого, но слишком хорошо знакомого языка проникали в меня. Звуки складывались в слова, но те больше не казались бессмысленным набором, они несли в себе пока еще неясные, но уже образы. Наконец я осмелился открыть рот.

– М-маг-гия? – Язык будто одеревенел, даже собственным слухом я различил ужасный, почти непригодный для восприятия жуткий акцент.

– Что? – Старец, стоявший рядом со столом, на котором я лежал, нагнулся чуть ближе. – Магия? Что это за отрыжка демона – этот твой магия?

Всего доля мгновения потребовалась, чтобы осознать, что на Ангадоре нет человека, не знающего о волшебстве. Догадка, пронзившая меня, была столь опасна и невозможна, что я мигом попытался вскочить на ноги, но на лоб мне легла морщинистая, шершавая рука старца. Глаза сами собой закрылись, а мир вновь подернулся мглой.

В этот раз пробуждение оказалось не из приятных. Ведь что приятного в том, что тебя будят мощным пинком? Хорошо хоть это был не армейский сапог и даже не ботфорт с мыском из толстой кожи, а скорее тканевый мокасин. Но ребра все равно взвыли и натянуто скрипнули. Открыв глаза, я увидел тех, кого никогда не любил ни на Земле, ни на Ангадоре. Служивые. Их легко узнать, будь ты на любой планете в любом измерении.

Эти чуть нагловатые глаза, одинаковая неброская одежда с парой ярких опознавательных знаков, простое боевое оружие. Незыблемые законы работали и сейчас. Предо мной стояли двое высоких мужиков, затянутых в черную кожаную броню со стальными клепками на плечах и предплечьях. В руках они держали стальные пики.

– Встать! – гаркнул тот, что слева. Значит, и будет Левым.

Я встал. Когда служивый говорит вам что-то сделать, лучше сделайте, потому как конфликт в любом случае окончится не в вашу пользу.

– Взять! – скомандовал тот, что справа. Как вы уже поняли, он станет Правым.

Я на автомате протянул руки, да так и замер. Правый передал мне предмет, не узнать который не представлялось возможным: мои простецкие ножны из двух полосок кожи, скрепленных войлочным ремешком. Но что удивительно, в этих ножнах лежали мои сабли, добытые при осаде Мальгрома. Я даже несколько опешил. Чтобы служивый сам возвращал оружие… Это куда же меня занесло? Помню только, что очнулся в долине, а там, в облаках, плыли острова…

Вы, наверное, уже все поняли. Понял наконец и я. Тяжело вздохнув, я принял оружие, закрепил его на поясе и пошел вслед за Правым и Левым, которые красноречиво потребовали это сделать. Ведь говорили же мудрые люди – бойся желаний, осторожнее с ними, могут сбыться, но я не слушал. Вот и попал, причем во второй раз. Да не куда-нибудь, а в долину Летающих Островов. Ну прямо мечты сбываются! Сейчас бы еще букву «Г» с голубым огоньком, и можно рекламу снимать.

Гвардейцы, или как они здесь называются, встали по обе стороны и, вздернув пики к небу, повели меня на выход. Дверь, через которую мы выходили, меня поразила. Самая простейшая, даже без металлических скоб. Просто скрепленные деревянными штырями длинные доски, через которые просвечивает улица.

Будучи истинным джентльменом, я обернулся и поклонился двум все еще спорящим о чем-то старичкам. Не сомневайтесь, я бы и шляпу снял, но таковой при себе не обнаружил. Вот так и теряются подарки. Наверное, старик Луний, приютивший нас с Мией на хуторке, был бы недоволен этой утратой.

Покинув прохладные сени, я тотчас зажмурился. Светило солнце. Ярко, нестерпимо, совсем не как в Великих песках, в порту Амхай или в столице Алиата. Здесь оно било метко и безжалостно, не оставляя ни шанса на спасительную тень, даруемую случайным облаком. Хотя бы просто потому, что облака скорее всего плыли под островом.

Когда же я открыл глаза, то невольно замер на мгновение, за что получил ощутимый тычок под колено древком стальной пики. Я дернулся, выругался и зашагал дальше. Будь я на Земле, сказал бы, что попал в древний Вавилон или во дворец Соломона. То, что предстало взору, нельзя назвать иначе, кроме как захватывающим дух чудом архитектурного гения.

Мы шли по первому ярусу огромного комплекса, уходящего спиральными завитками к самой вершине острова. Под нами была лишь каменная брусчатка, а вот над нами… Сады, полные изумительных цветов и ярко-зеленых деревьев с густыми кронами. Каналы с кристально чистой водой и разноцветными рыбками. Мосты, идущие от уровня к уровню. Живописные дома из белого мрамора, но с простыми дверьми. Статуи и фонтаны, скамейки и скверы, улочки и переулки, проспекты и мостовые, покатые крыши и фундаментальные здания – все это имелось здесь, завиваясь лентой туда, к вершине. Как мне показалось сперва, конус был увенчан дворцом или храмом, но до чего же я был неправ…

И все-таки главной достопримечательностью оказались люди. Самые разные – чернокожие и светлые, высокие и низкорослые, толстые и подтянутые… Всех их объединяло одно – горящие глаза и радостная улыбка. А их простые, свободные одежды в стиле бедуинов первого земного тысячелетия поражали воображение цветастостью и безупречной в своем безумии узорчатостью.

В какой-то момент мы влились в общий поток. Среди шлепанья кожаных сандалий я изредка мог различить звуки стального каблука или жесткой подошвы. Прикрыв лицо от палящего, но довольно ласкового солнца, я пытался впитать в себя эту атмосферу. Она была не то что праздничной – скорее невесомой, легкой и приятной, будто ты попал на экскурсию в какую-то общину. Очень маленькую, замкнутую в себе, но вполне функциональную и счастливую.

Я дышал свежим ароматом трав и цветов, подставлял лицо бодрящему ветру, приносящему с собой шепот танцующих крон, краем уха слышал далекий звонкий смех и отзвуки музыки. И все никак не мог отойти от шока. Казалось, миг назад я был привязан к колышку в пещере, а сейчас…

И тут меня как молотом ударило. Мысли понеслись вскачь, сменяя один образ другим. Вот я прощаюсь с Мией, обещая, что явлюсь в условленное время на условленное место, дабы вместе совершить побег. Вот я иду на встречу с друзьями, а потом… Потом я здесь.

Холодная дрожь пробрала меня, напоминая о том, что я непонятно где, непонятно почему, но все же надо отсюда выбираться. Мечты прекрасны, когда смотришь на них издалека, а не когда тебя ведут под белы ручки военные, а каждый прохожий с удивлением тычет в тебя пальцем.

Для меня эти люди были столь же странны и необычны, как и я для них. Но это не мешало смеющимся детям, идущим с нами по мостикам над каналами, переходам и крутым лестницам, теребить меня за руки и штанины, что-то щебеча. Их быстрая речь перемешивалась со смехом, и мне почти не удавалось разобрать слова. Я только и делал, что улыбался в ответ, опасаясь нечаянно об кого-то из них споткнуться. В такой толпе не скрыться, а стражники смотрели на меня предостерегающе, но почему-то с завистью. Этого моему шокированному, опутанному туманом сознанию не понять. Как может тюремщик с завистью смотреть на заключенного? Бред – вот то единственное слово, которое волоком тянуло меня в бездну сомнений.

Но разгоряченный разум все пытался освободить тело от эфемерных оков. С каждым шагом я видел сотни вариантов немедленного и дерзкого побега, но каждый в моем представлении оканчивался трагично. Меня либо пронзали копьем, либо добивали стрелой, либо я терялся в хитросплетении городских уровней и натыкался на местных бандитов. В наличии последних я не сомневался, они есть в любом социуме, даже самом мелком.

Я вновь получил удар под колено, неудачно замерев на краю мостовой. Там, за коваными перилами, простиралось море. Но не синее, голубое или почти черное, как в страшный шторм, пережитый мной не так давно, а белое. Да-да, пушистое белое море. В нем вздымались огромные валы, похожие на величественные, древние холмы, простирались долины и разрезали синеву острые скалы. Остров плыл и по лицу нещадно бил ветер, но я все никак не мог оторвать взгляд от бескрайнего пространства, закутанного в белоснежный облачный саван.

Мое внимание привлекли черные точки, которые стремительно приближались, паря на ветру. Сперва я подумал, что это птицы. Точки все увеличивались в размерах, и вскоре я понял, что это люди. Они использовали нечто вроде дельтаплана, только он был деревянный, невероятной конструкции и дико цветастый, как, впрочем, и все вокруг.

Летуны, приземлившись среди толпы, как ни в чем не бывало сложили свои махины, приставив их к бортикам, и влились в поток людей. Как я понял, здесь летать умели все, ну или почти все, что неудивительно, если учесть, где находится этот остров.

– Идти. Живо! – гаркнул Левый, сдобрив указание очередным тычком.

Я как мог свирепо вперился своими глазами в его, но Левому было безразлично. Он лишь ткнул пальцем в сторону виднеющегося на вершине храма овальной формы:

– Время кончаться. Быстро, живо!

Я вздохнул и постучал себя по вискам. Сознание слишком причудливо играло с малознакомым языком. Я все равно что попал в книгу Фенимора Купера и общался с вождями Черное Перо или Резвое Копыто. Требовался срочный и незамедлительный эксперимент.

– Куда вы меня ведете? – проговорил я тяжелым, неповоротливым языком, а глотка издавала столь непотребный акцент, что даже мне себя противно было слушать.

Левый с Правым и вовсе скривились. По красноречивым усмешкам я понял, что сопровождающие воспринимают мою речь примерно так же, как я – их. Весьма любопытно было бы продолжить эксперимент, но очередной тычок содрал кожу с чувствительного места.

– Молчать, идти, там узнать, – довольно гаденько, но с тонной зависти в голосе ответил Правый.

Поскольку сознание отказывалось принимать реальность за чистую монету, я покорно побрел дальше. В голове все еще роились десятки идей, связанных с побегом, но я понимал, что не умею летать на местных дельтапланах, следовательно, рискую разбиться. В таких ситуациях, если следовать науке Добряка, моего покойного учителя, нужно выжидать. И со временем организовать массовую диверсию, под шумок которой можно хоть казну с собой прихватить. Что ж, значит, буду выжидать, если, конечно, в том храме меня не собираются принести в жертву местным богам. Согласитесь, после всех злоключений и приключений, в ходе которых я воевал, осаждал крепости, сражался с тварями, магами, охотниками, бурей, драконом и прочими напастями, смерть в качестве безвольной жертвы выглядит очень нелестно. Нет, богам было бы приятно, а вот мне… не думаю.

Покачав головой от досады и безысходности, я продолжил путь. С каждым шагом я убеждался, что все еще нахожусь на Ангадоре. Подобные ощущения не объяснить словами, но я все же попытаюсь. В некоторых жестах людей порой мелькали знакомые движения, фасады домов и мощеные тротуары напоминали улицы Сантоса – столицы Империи. Порой даже в словах я слышал вполне «родные» интонации и ударения. Все было таким привычным, что в какие-то секунды мне чудилось, будто я на границе с Нимией и, быть может, сплю в шатре, покуда вокруг идет война. Но все же это не сон, а значит, тут происходит нечто странное. На долю мгновения мелькнула мысль о том, чтобы задержаться на островах и все выяснить, но потом я вспомнил о красавице-смуглянке, так и не дождавшейся меня в цветущем саду. С левой стороны сжалось недавно приобретенное сердце. Наверное, задерживаться все же не стоит.

Вскоре мы добрались до вершины. Я взглянул вниз и вновь обомлел. Каждый уровень утопал в зелени, шуршащей на небесном ветру. Каждая дорожка являла собой переплетение фигурно выложенной брусчатки, каждый канал был полон чистой воды и самых разнообразных ее обитателей. Тут и там летали птицы, оглашая пространство криками и хлопаньем крыльев.

– Шевелись, – необычайно грозно приказал Левый.

Уклонившись от очередного тычка, я повернулся и… замер. О все боги небес и демоны бездны! Это был не храм – это был Колизей! Хотя нет, арена древних римлян явно проигрывала местному сооружению, необычайному в своей монументальности. Высотой метров семьдесят… нет, даже восемьдесят, что на двадцать метров больше самой известной арены Рима. Среди коричневого камня, фигурного барельефа и статуй неизвестных мне прекрасных женщин виднелись высокие щели-аркады, и уже сейчас сквозь них на таком расстоянии я слышал крики толпы и скрежет стали. А сквозь гомон толпы – далекий гогот скрежещущей стали.

Сердце, словно пес, давно не видевший хозяина, лишь почуяв музыку войны, забилось быстрее и ритмичнее, будто изображая призывный зов боевого барабана. Руки вздрогнули и мигом легли на холодные рукояти сабель, прошедших со мной огонь и воду в самом прямом смысле этого слова. По лбу прокатились капли пота, спина выгнулась дугой.

– Гладиатором я еще не был, – прошипел я себе под нос и, сжав зубы, поплелся вперед, подгоняемый Левым и Правым.

Когда мы отделились от толпы, которая двигалась в сторону одной из арок, народ начал буквально бесноваться. Они кричали что-то в мой адрес, махали руками, даже подбадривающе аплодировали. Я не понимал, с чего это вдруг такое отношение и почему мои стражи стали совсем черны и угрюмы.

Мрачные гвардейцы отвели меня к незаметному спуску в недра исполинской арены. Отворили крышку из трухлявого дерева, всунули в руку факел, зажгли свои, и мы отправились дальше. Воздух здесь был затхлый, спертый, провонявший застарелым потом и железным ароматом крови. Этот аромат я бы узнал где угодно, он одновременно пугал и бодрил похлеще лучшей крепленой наемнической браги. Едва уловив его, тело напряглось и выпрямилось в натянутую тетиву ростового лука. Все мысли отсекло.

Я не знал, почему меня отправляют на арену, не знал, как здесь оказался, и пока только догадывался, как выбраться из западни, которой стала моя собственная мечта, но кое-что я знал точно. Спустя какое-то время мне снова придется с кем-то схлестнуться, дабы вырвать у Темного Жнеца еще пару глотков воздуха. Что ж, это не так уж плохо.

Мы куда-то свернули, и я смог наконец разглядеть местный антураж. Высокие стены, древний потолок с облетевшей известью, каменный пол, эхом отзывающийся на наши движения. Все выглядело абсолютно непритязательно, было сделано очень просто, но в то же время на века. Мне даже показалось, что все в этом городе создано по такому принципу.

С каждым шагом я все более сосредотачивался на предполагаемой схватке, а вот стражи становились все угрюмее. В их глазах теперь светилась не только дикая зависть – в них читалось разочарование гвардейцев, причем в самих себе. Не знаю, что вызывало такие эмоции, но отчего-то мне это не нравилось. Что-то во всем этом не так. Мой нюх бывалого наемника взвыл побитой собакой, предупреждая о том, что скоро может завертеться что-то, что мне явно придется не по нраву.

– Стоять, – чуть ли не сплюнул Левый.

Я покорно остановился. Мы находились перед единственной металлической дверью, увиденной мной в этом месте. Она была массивной, тяжелой и, я бы даже сказал, неприступной. Такую не выбьешь взрывом и уж точно не одолеешь магией.

Правый, все же сплюнув, подошел к створке и трижды постучал. С каждым ударом его лицо все отчетливее выражало затаенную душевную боль. Резкий скрип вывел меня из минутной прострации. Отодвинулась задвижка, и в отсветах факелов, играющих на тусклом камне и чернеющем металле, показались строгие глаза со стальным отливом.

– Привели? – спросил некто. В его голосе слышались предвкушение и отвращение.

– Да, старший малас, – с достоинством ответил Правый.

Задвижка с громким хлопком встала на место. Вскоре заскрипели замки и заскрежетали тяжелые петли. Дверь открылась, и я зажмурился от резкого света. Когда же мне довелось открыть глаза, то я увидел перед собой старца – никакое другое описание не подошло бы этому мужу. Он выглядел очень старым – у меня мелькнула мысль, что дуновение ветра способно стереть его в труху. Кожа местами казалась почти прозрачной, но ее полностью покрывали черные пигментные пятна, сверкающие на желтом пергаменте. Старец был невысокого роста, примерно мне по грудь, но его тонкие, как ветки куста роз, руки даже с виду тверды, словно Харпудов гребень. Он опирался на обычную палку, но один лишь взгляд на этого человека говорил о том, что своей палкой он пришибет тебя быстрее, чем ты сумеешь подумать о том, как сбить его голову с плеч. Редкие белесые волосы собраны в тугой хвост, а зубы редки и желты, как кость мертвеца. Но все же благодаря глазам со стальным отливом старец не казался развалиной, а внушал безмерное уважение.

– Старший малас. – Левый поклонился.

Старец не обратил внимания на второго стража и повернулся ко мне. Руки сами собой до белых костяшек сжали рукояти сабель. Я сделал шаг назад, разрывая дистанцию.

– Сойдет, – хмыкнул древний воин. В том, что некогда он был им, сомнений не возникало. – Заходи, халасит, а вы проваливать немедля.

Я все еще морщился, слушая речь, разбавленную нелепыми окончаниями, но все же понял, что «халасит» – это обращение ко мне любимому. Не знаю, ругательство это или нет, но в такие моменты спорить не с руки. Я спокойно сделал шаг вперед. Когда же мне посчастливилось обернуться, Левый и Правый уже понуро плелись обратно, бросая взгляды на закрывающуюся дверь.

Старик легко и непринужденно закрыл эту адскую створку и жестом указал мне дальнейший путь. Через пару шагов я очутился в просторном помещении, до отказа забитом людьми. На скамейках, точнее, на обычных сбитых лавочках, сидели полуголые мужчины. Как на подбор высокого роста, телосложения олимпийских атлетов, с грозными, но спокойными глазами. Все они занимались одним и тем же – натирали тела каким-то белым песком, разминались и подбирали себе доспехи. А доспехов здесь было превеликое множество. Однако в этом множестве не усматривалось ни одного металлического. Только кожаные, тканевые и какие-то то ли латунные, то ли медные. В общем, то еще барахло.

Глаза заслезились от мускусной вони пота, но ладони цепко держали сабли. Несмотря на то что стали в доспехах не имелось, у каждого из собравшихся здесь мужиков наличествовало оружие: длинный боевой нож, копье, пика, алебарда, боевой топор, молот, шестопер, боевые рукавицы, классический бастард и даже сабля. Каждый из полусотни был вооружен, а учитывая их узловатые мышцы, бугрящиеся, подобно кипящей воде, стальные канаты жил и минимум жира, можно было смело предположить, что пользоваться они им умеют.

В игривых плясках теней, отбрасываемых чадящими факелами по периметру помещения, я ощущал себя, словно в казарме Первого имперского легиона – самых отчаянных, самых прославленных и самых страшных рубак от Закатного до Рассветного морей. И это было страшно.

– Старший малас, – встал один.

– Старший малас! – тут же зазвучали голоса тех, кто заметил старца.

Спустя секунду все уже поднялись на ноги и поклонились моему сопровождающему. Тот вновь хмыкнул, обнажая провал практически беззубого рта. Махнул дланью, дозволяя сесть, а потом повернулся ко мне. Со скептицизмом окинул взглядом мою фигуру, пощупал плечи и предплечья, взглянул на кисти и ладони, а потом ткнул в сторону доспехов.

– Выбирай. – С этими словами он удалился куда-то во тьму, но, почти скрывшись из виду, обернулся и добавил: – Все равно не помогать.

Когда помещение покинул некто «старший малас», я несколько напрягся, ожидая, что, как обычно, новенького станут пробовать на зуб. Но этого не произошло. Народ вернулся к своим занятиям. Кто сидел, прикрыв глаза и сложив руки на коленях, другие подтягивали завязки брони или высоких сапог на мягких подошвах, иные натачивали оружие, последние старательно натирали руки белым песком. На магнезию он похож не был, слишком крупные гранулы, но, видно, назначение то же.

Покачав головой, я подошел к стенду с бронью. Стянув с себя рубаху, тут же напялил льняную подкладку. Она плотно прилегала к телу и обещала, что доспех не съедет во время резкого маневра. Далее я прошелся вдоль деревянных подставок. В итоге выбор пал на обычный кожух с клепками по плечам и бокам. Меня привлекло то, что тесемки были сбоку, а значит, если кожух будет разрезан внутрь, я всегда смогу его скинуть, дабы он не стеснял движения. Практичность – главное правило наемника в бою.

Напялив легкий кожаный доспех, я стал выбирать обувку. Арена наверняка посыпана песком, следовательно, жесткая подошва будет только стеснять шаг и нарушать равновесие. Я скинул свои ботфорты и стал внимательно осматривать те, что стояли на своеобразном стенде. В итоге выбор пал на мокасины с высоким голенищем. Такие не дадут песку попасть внутрь, но и не станут мешать при резком уклоне или уходе с линии атаки. Штаны я оставил свои – шаровары, купленные в Амхае, алиатском порту.

Закончив с амуницией, я протиснулся сквозь ряды атлетов и подошел к бадье с белым песком. Тщательно натер им ладони, запястья, лоб и шею. Ладони – чтобы рукояти не скользили от крови, запястья – традиция «Пробитого золотого», армии, где я служил, так сказать, на удачу. Лоб и шею – чтобы пот не заливал глаза и не разъедал тело.

Когда же и с этим было покончено, развязал тесемки простеньких ножен, положил руки на гарды и несколько раз подпрыгнул. Ничто нигде не хлопало, не дребезжало и не соскальзывало. Значит, все в порядке. Ну, не считая того, что мне придется биться если не на смерть, то за жизнь, – согласитесь, такая перспектива мало радует.

Присев на скамью, попытался немного поспать. Это у меня получилось, и вскоре разум заволокла сладостная дрема…

Очнулся я сам, без всяких команд. Да и сложно не прийти в себя, когда душу раздирает рев турбины, за который я принял трубное звучание горна. Полсотни мужей встали, подняв оружие, сверкая броней и напесоченной кожей. Лица их были направлены к противоположной стене, где не было ни факелов, ни стендов, ничего, что наличествовало в этом помещении. Из этого я сделал простой вывод, что это вовсе не стена. Поднявшись, я переместился в самый конец очереди. Меня все так же не замечали – вернее, замечали, но не обращали особого внимания.

Вот и второй низкий гул горна, в этот раз разбавленный протяжным скрипом цепей, стягивающихся под давлением ворота. Я верно догадался – недавняя стена стала раздвигаться, напоминая огромную крышку сундука, в котором заперли пятьдесят одного бойца. Сквозь шум и треск я стал все отчетливее различать крики и гвалт толпы, аплодисменты и топот ног о каменную кладку арены, смех и улюлюканье. Удивительно, но это лишь разгоняло бой сердца, заставляло жарче пылать кровь, бегущую по жилам.

Вот стена поднялась горизонтально, открывая проход, и все тут же побежали наружу. Побежал и я, с каждым шагом, с каждым движением ощущая ледяные касания Темного Жнеца, который явился сюда, неся за спиной мешок с душами, собранными за этот день. Я многого не знаю об этом странном месте, но одно мне точно известно – от меня Жнецу сегодня ничего не обломится.

Свет, резкий, слишком яркий после недавней мглы, вновь заставил зажмуриться. А по ушам уже били вопли зрителей. Я тонул в них, буквально падал в бездну гомона, погружаясь так быстро, что не было шанса на спасение. Открыв глаза, я мгновением позже приоткрыл и рот.

Мы стояли на песчаном плацу, таком огромном, что захватывало дух. Здесь было примерно двести метров диаметра, а по краям высились десятиметровые стены, увенчанные скамьями с людьми. Помимо озера из песка, тут было море из людей. Тысячи, нет, десятки тысяч. Зрители бесновались, заходясь в неудержимом гоготе, но отсюда они казались колышущимися колосьями пшеницы на ветру. Вот подул ветер – и пошла волна, сгибающая их, потом еще порыв, вызывающий протяжный гул.

Среди гладиаторов изумлен был лишь я один, остальные выстроились в пять шеренг по десять человек и повернулись на север. Я все еще крутил головой, изучая навесы над первыми рядами, словно крыльями окинувшие арену; осматривая неровности песка, под которым лежали некие платформы; примечая в стенах прикрытые бойницы. А потом все вдруг смолкло. Только свист ветра и стук полусотни бьющихся сердец разбавляли эту тишину.

Там, в северном секторе, на самой его вершине, расположилась поистине царская ложа. Даже отсюда она сверкала золотом парчи и манящим теплом бархата. Вскоре в этой ложе появился человек, которого я не мог не узнать. Тот самый старик, чье лицо я увидел первым после пробуждения. Эти глаза, эти скулы, этот строгий вид невозможно забыть.

Старик встал у края ложи и развел руки в стороны, будто желая обнять всех и каждого. Гладиаторы дружно поклонились. Я остался стоять прямо. Не в моих правилах гнуть спину перед боем.

– Жители Териала! – воскликнул старец, и его голос громом прокатился среди камня трибун и песка арены. – Я приветствую вас в священной крепости Термуна, где никогда не угасает пламя войны!

Народ выпрямился и стал бешено хлопать в ладоши, сдабривая аплодисменты криками и улюлюканьем.

– Двадцать лет! Столько времени прошло с тех пор, как мы видели полсотни халаситов, отважившихся просить чести стать воинами Термуна! Двадцать лет этот песок был сух и светел, ни капли крови не касалось его! Но в следующие четыре сезона не будет такой декады, когда его не окрасит пламя сражения! Сегодня я объявляю состязание открытым, и пусть будет найден достойный! Во славу Термуна!

– Во славу Термуна! – пролетело над людским морем.

– Во славу Термуна! – грохнули полсотни воинов, готовых проливать свою и чужую кровь.

«Бонг!» – раздался первый удар огромного гонга, установленного на южной стене.

Бойцы стояли, не двигаясь, лишь разминая плечи, покачивая шеями и хрустя пальцами. Я выдвинул сабли, задерживая на миг дыхание. Это подскажет организму, что он в экстремальной ситуации и действовать нужно незамедлительно. Я не знал местных правил и боялся даже шаг сделать: вдруг ошибусь и мне тут же всадят стрелу под лопатку.

«Бонг!» – второй удар.

Атлеты стали обнажать оружие, но пока стояли ровно, обратившись лицом к ложе, где рядом со стариком уже сидели еще несколько людей разного возраста и пола. На миг мне показалось, что я увидел там леди божественной красоты, но это было лишь видение, вызванное жаром песка и стуком крови в висках.

Я поднял голову и заметил в вышине сокола. Он парил над ареной, будто выискивая добычу. Да, не повезло тебе, дружище, что ты не падальщик. Свободный небесный хищник раскрыл клюв, но его протяжный писк заглушил третий удар гонга:

«Бонг!»

Вместе с этим отзвуком взорвалась трибуна, а вместе с ней – и песок арены. Я успел лишь моргнуть, а стоявший передо мной мужик всего одним взмахом ятагана снес голову находившемуся рядом соседу.

Моментально придя в себя, я отпрыгнул почти на метр, потом отбежал, ушел в перекат и замер. Согнулся, чуть выставив вперед правую ногу и отведя левую, сложил руки на рукоятях и максимально напряг плечи и поясницу. Но воины, казалось, не замечали меня. Они под вопли толпы ринулись друга на друга. Образовалась куча-мала. Так, возможно, выглядит сражение двух отрядов на поле брани.

Гомон зрителей не мог заглушить редкие крики людей, проигравших в этой королевской битве, где каждый сам за себя. Вот один пал, подломленный ужасающим ударом молота, смявшим кости. Ребра покойника вылезли наружу, орошая все вокруг алым градом. Другой проткнул соседа пикой, нанизывая его, словно речную рыбешку, разворачивая пузо и вытряхивая требуху. Но следом меж глаз нападавшего вонзилось окрашенное красным лезвие бастарда. Еще один лишился руки и попытался вгрызться в глотку противника, но мгновением позже упал без лица, а из рассеченного черепа на песок вытекла мутная серая жидкость.

Грохот толпы, ярость гладиаторов и писк сокола – все это сливалось в одно, захлестывая меня с головой. Когда-нибудь, если доведется сидеть у очага и вспоминать этот день, я решу, что поступил неправильно. Что мне стоило отбежать и затаиться, дождаться, пока врагов станет меньше, перевести дух и составить свой план? Я решу, что ошибся, когда, обнажив сабли, ринулся в бой, оглашая арену боевым кличем наемников из «Пробитого золотого». Но это будет позже, а сейчас я бросился в атаку, и сабли сверкали, подобно крыльям птицы.

Припав на колено, я пропустил над головой смертельный свист, сопровождавший лезвие боевого топора. С жаром и потаенным наслаждением всадил свои Лунные Перья в колени врага. Тот взвыл, будто голодный пес, и рухнул набок. Но еще его тело не коснулось песка, как в воздух взлетела отсеченная голова. Наука Добряка по-прежнему была со мной, и бил я лишь в три точки – в шею, колени и руки. Только удары в эти три места могли подарить не затяжную схватку, а скоротечный бой, где жизнь качается, будучи подвешенной за прохудившуюся нитку.

Резко вскинувшись, я расправленной дугой отодвинулся в сторону, пропуская за собой выпад острого жала, наконечником копья пронзившего пустоту. Глубоко вздохнув, развернулся на пятках, подныривая под древко, а потом вновь вытянул руки, изображая колосса. Рухнул очередной парень, но сперва от его плеч отвалились руки, а копье безвольно покатилось по песку, который из золотисто-белого стал мутно-алым, вязким и пахучим.

А вокруг народ падал, будто выключаемый кем-то. Один за одним. Кто без рук, кто с пробитой грудиной, иные – со скошенной головой, а кто и со вторым ртом на брюхе, откуда красным языком свисают кишки.

Чувство опасности ледяным обручем сдавило голову, и я инстинктивно присел. В тот же миг надо мной прогремел сплющенный воздух, а с ним явился черный блеск боевого молота. Я перекатился и распрямился, заводя младшую саблю за спину. В этот раз бой будет сложнее, вот что подсказывает мне чутье.

Против меня вышел могучий воин, держа в своих мощных руках тяжелый боевой молот, с которого падали капли крови. Они красными жемчужинами катились по граням, теряясь в песке. Я выдохнул и сжал зубы. Волевым усилием, даже не сомневаясь, ускорил сердце, а со вторым вздохом в суставных сумках появились пузырьки кислорода. С болью пришло и ощущение свободы, так было всегда, стоило мне применить технику ускорения.

Следующее движение показалось мне более медленным, но все равно молот сверкал с невозможной прытью. Я отошел в сторону, пропуская сокрушительный удар за правую руку. Однако мне не хватило мгновения: противник дернул запястьями, и его оружие едва не смяло мой бок.

Ласточкой я взмыл в воздух и ястребом рухнул ногами прямо на навершие молота. Воин не выпустил оружие из рук, и это его погубило. Оружие вошло в песок, а я, вытянувшись стрелой, вонзил перекрещенные сабли в глотку врага. Глаза его тут же закатились, щеки надулись, изо рта вырвалась пузырчатая алая пена. Одно движение, и голова молотобойца слетела с шеи. Но не было времени даже дух перевести.

Секундой позже я вновь взмыл в воздух, оставляя ни с чем обладателя боевых рукавиц, украшенных пятнадцатисантиметровыми иглами. Приземлившись, тут же принял на блок мощный удар странного оружия, больше подходящего для убийства, чем для сражения.

Отойдя в сторону, лентой завил младшую саблю, и та змеей впилась в локоть обладателя инструмента земных ассасинов. Но на этом я не закончил. Легкое, почти танцующее движение запястьями – и, оказавшись спиной к спине с врагом, я вонзил старшую саблю ему в шею. Уши прорезал предсмертный хрип, а меньше чем через удар сердца я, отсекая противнику руку, закончил технику, слаженным ударом двух сабель лишив и это тело головы. «Змеиный шаг», мой излюбленный стиль, не подвел меня и в этот раз.

И вновь я в бою и вновь отражаю удары. То выпад шестопера, оставивший разрезы на кожухе, то укол бастардом, взвившимся у ноги, то страшный и хищный оскал топора, чуть не убавивший мне роста у шеи. И вот во второй раз я оказываюсь один на один.

Но теперь все проще, как мне показалось в тот миг. Всего лишь обычный бастард, направленный прямо в брюхо, всего лишь знакомые стиль и стойка. Первый укол я лениво обошел полууклоном. Второй, режущий удар, пустил по кромке сабли, старательно выцеливая вражескую глотку. Но потом я буквально на одном чутье резко разорвал дистанцию.

Щеку будто огнем прижгло. Я ощутил, как по подбородку течет резвая струйка крови. Но что поразило больше всего – с клинка врага сорвались каменные иглы, которые чуть не превратили меня в ежика. Подобно ужу извиваясь меж этих бритвенно-острых игл, я все отходил от шока. Это была магия, но магия, от которой не пахло… магией. Я не чувствовал ничего, что всегда следовало за боевым волшебником: нагляделся этого в Академии. Возникало такое чувство, будто кто-то просто вырастил камни на своем клинке.

Недолго думая я пустил силу в клинки, намереваясь прижечь мерзавца молнией. Но только скривился, когда игла угодила мне в бедро, плотно засев в нем. Молний не было… Силы не было… Моей магии не было…

Окажись я в иной ситуации, выпал бы в осадок, быть может, даже запаниковал бы, но в бою на это не было времени. У меня в рукаве оставался лишь один козырь – собственная техника под названием «насмешка ветра». Та самая техника, которая чуть не убила меня в свое время.

И лишь я вспомнил о ней, как следующий взмах сабли, которым я намеревался отбить каменную иглу, вдруг заставил воздух задрожать. Пространство замерцало, будто уплотнившись, а потом с кромки старшего Лунного Пера сорвался ветряной серп. Глаза каменного мечника расширились от удивления, да так и застыли навеки. Его тело медленно и плавно, будто нехотя, разделялось на две половины, падая в разные стороны.

Руки в тот же миг налились свинцом, будто я вновь прошел штурм крепостной стены Мальгрома, стало сложно дышать. Следующий удар вполне мог стать для меня последним. Но тут прозвучало: «Бонг!»

И в мир словно вернулись звуки. Я услышал гомон толпы, тяжелые хрипы выживших, глухое бульканье умирающих, чья кровь толчками била из рассеченных артерий. Оглядевшись, среди груды тел, среди покрасневшего металла, среди ручьев крови и вязкого песка, прилипшего к гладиаторам, я увидел лишь десятерых. Десятерых стоящих на ногах. Все сверкали ранами и порезами, но все же гордо смотрели в сторону севера, прямо на золотую ложу.

Вырвав из ноги каменную иглу, придерживая пострадавший бок, я встал рядом с живыми, оставляя мертвых за спиной. Стопы буквально утопали в размягченном от крови песке, а ветер задувал в глаза пот и все тот же песок.

– Первый раунд закончен! – оповестил всех старик. – Десять стойких проходят дальше, где их будут ждать новые испытания на пути к воинству Термуна! Засим я объявляю первый день состязания закрытым! Во славу Термуна!

– Во славу Термуна! – грохнула толпа.

– Во славу Термуна, – сквозь боль, но с достоинством процедили стоявшие гладиаторы, с которых ручьями катился не пот, а лилась кровь. Своя и чужая, но больше чужая.

– Что за демонщина? – сплюнул я, раз за разом пытаясь воззвать к волшебству.

Но оно молчало, будто и не было его никогда. Что ж, вывод один – либо я стал обычным смертным, либо здесь нет магии. Так или иначе, мой первый день в долине Летающих Островов подошел к концу.

Глава 2

Задний двор

Прошло вот уже семь дней с тех пор, как закончилась битва на арене. Семь дней, в течение которых все, что я видел, – это край города и море облаков сквозь зарешеченное окно каморки, где поселили всех выживших. Семь дней, полных умственных и физических метаний. Семь дней, когда ты уже не понимаешь, дотянулся ли ты до обманувшей тебя мечты или умер и попал в чистилище. Но начнем по порядку.

Когда зрители покинули трибуны, на песок вышли гвардейцы, подобные Левому и Правому. Они вместе со старшим маласом повели нас на задний двор этого комплекса. Двор этот был объемен по площади, но словно замурован в неприступные, высокие стены, коробкой смыкающиеся по периметру. Первое, что я тогда приметил, – плац и десятки разнообразных боевых снарядов. От механических манекенов до стоек, от подобия шведских стенок до настоящего арсенала у западной стены. Все это наводило только на одну мысль – это тренировочная зона. Клянусь всеми богами, в этот раз я хотел ошибиться в своих догадках, но не судьба. Я оказался прав.

В тот вечер нас расселили по каморкам, таким маленьким, что они больше походили на кладовки. Там стояли простецкие кровати с жесткими матрасами, стулья и… все. За исключением тяжелых решеток на окне, эти два предмета мебели – все, что можно было найти в каморке. После пары минут, отведенных на обживание минимума жилплощади, нас всей толпой в десять человек отвели в столовую. Так я мысленно назвал длинный стол с убогими скамьями, на котором стояли миски и кружки по количеству едоков. В качестве еды предлагалась питательная, но жутко невкусная серая желейная жижа. Всего после десяти ложек этой гадости я понял, что, во-первых, объелся, а во-вторых – меня либо вырвет, либо я потеряю сознание. Хорошо хоть в кружке плескалась обычная вода.

Как вы понимаете, у меня не было возможности поговорить со своими собратьями по несчастью. Хотя бы просто потому, что они этот поворот судьбы, судя по их светящимся мордам, принимали за великую честь и счастье. Да уж, странные тут дела творятся. В целом на этом первый день действительно заканчивался, и нам позволили отправиться почивать.

На следующее утро всех подняли с рассветом. Радует, что на Летающих Островах рассвет наступает несколько позже, чем на Земле, именно поэтому я успел неплохо выспаться и даже чувствовал себя готовым к новым свершениям. Увы, я был слишком наивен и самоуверен. Собственно, я всегда самоуверен, но это уже лирика.

Утром на стуле я обнаружил сложенный комплект вещей, что заставило меня в кои-то веки пожалеть о том, что больше нет магии. Об этом я старался не думать, так как на носу были более насущные проблемы.

Облачившись в самые простые холщовые штаны и шитую рубаху, я вышел в коридор. Там уже собрались остальные выжившие, одетые точно так же. Каждый держал в руках личное оружие, поэтому я незамедлительно метнулся в «номер», где прихватил сабли. Через десять минут все стояли на плацу.

К нам вышел тот самый ветхий, но суровый старик – старший малас. Он толкнул какую-то речь, посвященную воинству Термуна, но я так и не понял, к чему это и с чем это едят. А буквально через полчаса у меня уже не осталось сил на самоиронию и даже на самый плешивый юморок.

Первым делом нам пришлось раздеться, оставшись в подштанниках. Тут я натуральным образом выпал в осадок. На телах выживших не было ни единого шрама или повязки, а ведь я точно помнил, что бой на арене не дался им так просто, как мне. Окончательно меня добил тот факт, что и моя шкурка сияла цельностью какого-нибудь дворцового вельможи. Ни одного «украшения мужчины» более не сверкало на мне. Ни наследия Мальгрома на боку, ни уродства Харпудова гребня на спине, ни десятка иных отвратительных в своей белизне черт. Все это было неожиданно и странно, но мне вновь не дали подумать.

Старший малас тростью указал нам на вбитые в землю бревна. Эти деревяшки, если так можно выразиться, были мне всего лишь по пояс, что заставило меня улыбнуться. Как вы поняли, я вновь проявил излишнюю самоуверенность. Бревна оказались вкопаны в землю ровно в половину своих истинных габаритов. Нам пришлось их выдирать, обняв, словно мать родную. Когда же я пытался под шумок выкопать бревно, то получил ощутимый удар тростью по спине. Обливаясь потом, ощущая, как глаза вылезают из орбит, за полтора часа работы я все же выдрал из земли этот столб, что, кстати, стало не самым лучшим результатом.

После такого упражнения шел трехминутный отдых, в течение которого обычные невзрачные служанки в цветастых нарядах подавали нам эту мутную, рвотную жижу. Отдохнув, мы вновь приступили к упражнениям. Теперь, взвалив бревна на плечи, мы должны были бегать по плацу. Весом они едва-едва не доходили до сотни кило, так что после дюжины кругов я просто плелся, на автомате перебирая ногами. Люди падали. К таким по указке подбегали служанки, поднося жижу. Люди вставали. Я не рисковал падать. Не знаю почему, но я просто плелся эти двадцать кругов, а потом рухнул, обливаясь потом и кровью со стертых под мясо плеч.

Вновь жижа, опять три минуты отдыха. После чего растяжки. Вы видели тот знаменитый фильм с Ван Даммом, в котором его буквально тетивой тянут подвешенным за ветки? У нас происходило нечто подобное. И это был кошмар, такой боли я не испытывал еще ни разу в своей жизни. В какой-то момент я просто потерял сознание, но очнулся от мерзостного вкуса «еды».

После растяжек нам выделили полчаса на отдых. Остальные гладиаторы ходили словно зомби, с пустыми глазами, облитые потом, кровью и заляпанные песком. Сидеть было нельзя. Если честно, я выглядел точно так же. Но минул и этот отрезок времени, после чего нас заставили сражаться.

Клянусь своим выдуманным именем, в тот миг я понял, что в этом мире царствует его величество Бред. Как я уже сказал, здесь не было магии, но старший малас ударил тростью о землю – и перед каждым из нас выросла точная песчаная копия. Предо мной стоял… я, сжимая в руках мои же сабли. Так начался ад…

Мы сражались и сражались, падали, не имея шанса одолеть копию самих себя. Нам подавали жижу, и мы вновь вставали, чтобы опять рухнуть с цветущим синяком. Так мы провели все время до первой звезды. После нас буквально волоком оттащили в бани, где нас омыли служанки. Меня уже не смущал ни факт омовения, ни нагота, я еле удерживался на краю сознания, балансируя, словно канатоходец над пропастью. Через полчаса я осознал себя лежащим на жестком матрасе. Сон пришел мгновенно.

Та же процедура повторилась и на следующий день, и на третий, и на последующий, да и вообще каждый божий день – одно и то же. Жижа, бревно, бег с бревном, растяжки, бой с тенью, баня, сон. В какой-то момент я даже стал мечтать о нем, об этом сне, потому что он уже давно стал походить на смертное забытье.

И вот сегодня, на седьмой день, у нас было что-то вроде выходного. Утром всего лишь вытаскивание бревна и бег с ним, потом какие-то медитации, в которых нам нужно было найти свою стихию (что за бред?), а после – настоящий ужин. И когда я говорю ужин, то имею в виду не жижу, а нормальную пищу. На столе я увидел мясо неизвестного животного, овощи, фрукты, даже какой-то сок из терпких фруктов. В действительности это была простенькая трапеза, но она мне тогда показалась чуть ли не королевским пиром. Боги, с какой жадностью я впивался зубами в свежее мясо, чувствуя, как его сок стекает по губам и подбородку! С каким остервенением набрасывался на хрустящие овощи и с какой жаждой цедил каждый глоток сока! Клянусь, в тот миг я выглядел, словно варвар с северных гор, дорвавшийся до пищи после недельной голодовки.

– Ты ведь с земли, да? – спросил чернявый рослый парень, владеющий боевым топором.

Он им орудовал, как повар ножом, – так быстро и так умело, что можно было только восхищаться. Кстати, с языком у меня все выправилось. Я уже нормально понимал и говорил без косности, хоть и с жутким акцентом. В момент, когда был задан вопрос, каждый из гладиаторов повернулся ко мне.

– Да, – кивнул я.

Понеслись шепотки и перегляды. Самый молодой, лет семнадцати на вид, умелец-фехтовальщик, орудующий бастардом на уровне с Константином, нынешним императором, которого я знал в бытность его принцем, вдруг блеснул глазами.

– А какая она, эта земля? – с жаром спросил он.

– Ну… – протянул я, прикидывая, что бы ответить, раз уж завязался разговор. – Большая.

– Больше, чем улица Цветов? – поинтересовался тучный, мощный шкаф, который в размахе плеч мог бы поспорить и с Тистом-Молчуном. В качестве оружия он использовал булаву.

Улица Цветов является центральной на острове, и именно по ней меня вели к арене. Так что такое сравнение заставило меня лишь улыбнуться.

– В тысячи раз.

Гладиаторы зависли, а потом засмеялись, стуча кубками по столу. Некоторые даже утирали слезы. Как я уже говорил, наутро на нас не оставалось ни следа от ран, полученных накануне, так что смех не вызывал боли. В общем-то, отсутствие телесных повреждений было единственным радующим меня обстоятельством.

– Так уж и в тысячи, – крякнул фехтовальщик.

– Скажу даже так. – Я понизил голос до таинственного шепота и чуть подался вперед. Народ прекратил смеяться и тоже пододвинулся. – Если ты встанешь на самом высоком пике самого высокого гребня, то, взглянув в любую из сторон света, так и не увидишь края. А если вздумаешь до него добраться пешком, то можешь потратить всю свою жизнь, но так и не дойдешь. Реки там столь огромные и бурные, что порой сметают целые города. Горы иногда изрыгают пламя, а озера полны соленой воды. Самые мелкие из них называются морями, но и они таких размеров, что в них уместились бы сотни островов вроде Териала. Самые огромные называются океанами, и конца им просто не существует.

– Не врешь? – уже с другими интонациями поинтересовался мальчишка.

– А смысл мне врать? – пожал я плечами, попивая сок. – Земля так огромна, что люди еще даже не всю ее исследовали.

В этот раз гладиаторы прониклись, и многие даже завистливо вздохнули. В этот миг я ощутил себя в довольно странной ситуации. Ведь все то время, что довелось провести на Ангадоре, я мечтал о том, как окажусь в долине Летающих Островов. Как пройдусь по здешним землям, как поднимусь над облаками и найду последних свободных людей. Но, как это часто бывает, мечта меня обманула и я так и не нашел здесь того, что искал. Здесь не было ни свободы, ни чего-либо еще, что грезилось мне ночами. Просто очередная сверкающая обертка.

– Кстати, может, вы мне расскажете, что здесь происходит? – спросил я.

– Что именно ты хочешь знать, землянин? – подал голос самый молчаливый и мрачный из гладиаторов. Он был в возрасте, даже немного побит сединой. В руках держал изогнутый боевой серп, которым при мне швырялся, словно бумерангом, срезая наконечник стрелы с тридцати шагов.

– Все, – решительно ответил я. – Что это за место, эта ваша крепость Термуна. Почему нас заставили сражаться. Что за воинство. Одним словом – все.

Гладиаторы повернулись к этому молчуну с серпом, как бы спрашивая у него дозволения говорить. Мужик в летах, посидев немного, кивнул. Слово взял юноша с бастардом.

– Крепость Термуна – это место, где некогда сам Термун, величайший из воинов Ангадора, одолел царя демонов. Битва их была столь велика и ужасна, что в результате откололся кусок земли и поднялся в воздух. Термун был слаб после сражения, и люди, жившие на той земле, пытались ему помочь. Но не смогли – он погиб. Однако с тех пор остались его заветы.

– Которые мы свято чтим, – поддакнул тучный мужик с булавой.

– Не перебивай, – ткнул его локтем малой. – На месте сражения построили крепость, дабы в ней никогда не угасало пламя войны. Шли годы, и каждый, согласно заветам Термуна, нашел себе дело по душе. Кто-то был прирожденным плотником, иные – скульпторами, виноделами, каменщиками, даже наместниками. Но среди людей Териала почти не было воинов. И тогда решили отбирать каждого десятого и сотого халасита из поколения. Халасит – человек, еще не нашедший своего призвания в жизни по заповедям Термуна, мог бы присоединиться к бессмертному воинству. По легендам, воин погружается в сон, дабы восстать в век великих битв. Он видит свою жизнь лишь в сражениях с самыми опасными врагами. Это участь считается достойнейшей среди маласов – тех, кто следует призванию.

– И что, каждый хочет стать воином Термуна? – с удивлением спросил я, не понимая, что здесь может быть достойного.

– Конечно! – с запалом выкрикнул фехтовальщик. – Вот уже тысячи лет отбираются воины, и нет большего почета и чести, нежели стать одним из бойцов величайшей армии!

Я лишь покачал головой. Понемногу все встает на свои места. Теперь я понял, что люди Териала, замкнувшись в своем социуме летающего острова, создали себе культ. Вполне логично, учитывая людскую психологию.

– Так, значит, мы не пленники?

– Пленники?! – хором грохнули девять бойцов, а потом дружно рассмеялись.

– Тебе оказана великая честь, землянин, – с легкой ноткой презрения произнес метатель серпов. В любой компании найдется такой индивид, даже в столь странной, как наша. – Только неясно, кто тебе ее оказал.

– Да, как ты вообще сюда попал со своей земли? – тут же включился малой. Ему, кажется, было все интересно, как и любому иному представителю данной возрастной группы.

– Это мутная история, – покачал я головой. – Попал в передрягу, очнулся уже в долине. Потерял сознание, а как очнулся, надо мной стоит тот старик, который открывал состязание.

– Тебя сам наместник на арену отослал? – с придыханием спросил еще один представитель халаситов. Средней внешности, но очень уж лихо орудовавший широкой саблей, он будто сошел с картин, изображающих казачество.

– Видимо, да. А что это за наместник?

Гладиаторы переглянулись, но, очевидно, пришли к выводу, что мне по причине особого положения иностранца можно и не знать прописных истин.

– Наместник – тот, кто с детства изучал заветы Термуна.

– Самый достойный из нас!

– Единственный, кто родился со знаком Термуна!

– Тот, кто познал все четыре стихии.

– Мудрейший из маласов – вот кто такой наместник!

Гладиаторы кричали наперебой, и мне было сложно разобрать все еще сложно дающуюся речь, но одно я различил четко. Это «одно» сильнее всего выбивалось из той картины, которую все пытался нарисовать мой мечущийся, будто зверь в клетке, разум. Так что я просто не мог не задать следующий вопрос:

– А что с этими вашими стихиями? Что это за магия такая?

Повисла тишина, на лицах воинов отразилось непонимание. Некоторые обратили взгляды к самому старшему, но тот, сохраняя молчание, лишь недоуменно повел головой. И в этот раз слово взял малец, нервно теребящий гарду бастарда. С оружием здесь не расставались даже в банях. Просто не было сил разжать руку.

– Магия? – переспросил юноша. – Что это такое – ма-ги-я?

– Это…

– Это то, из чего люди Териала давно выросли, – неожиданно перебил меня обладатель песчаного, будто сыплющегося голоса.

Все встали, ударив кубками о стол, и хором рявкнули с легким поклоном:

– Старший малас!

Я обернулся и тоже склонил голову в знак уважения перед такой старостью.

– Если у вас так много сил, чтобы попусту болтать, – продолжил старик, ответственный за тренировку будущих воинов, – то могу пригласить вас во двор.

Воины тут же стушевались, я и вовсе вперил взор в потолок. Одна лишь мысль о плаце вызывала судорогу в конечностях. Старик еще немного посверлил взглядом бойцов, а потом кивнул:

– Так я и думал. Все свободны.

Гладиаторы, поднявшись со своих мест, двинулись к выходу из столовой. За спиной оставался недопитый кувшин сока, что несколько меня огорчало. Кто знает, когда еще доведется выпить что-то, кроме воды. Уже у самого выхода я услышал до боли знакомую фразу:

– А тебя, землянин, я попрошу остаться.

Вздохнув и прогнав несвоевременные ассоциации, я развернулся и подошел к старцу. Тот с показной тяжестью и скрипом уселся на скамью и кивнул мне, показывая на соседнее место. Сел и я. В такой непосредственной близости взгляд старшего маласа казался еще более тяжелым, а его сила буквально придавливала к полу. Настоящий монстр в шкуре рассыпающегося деда. Впервые в жизни я был не уверен, что хочу скрестить клинки с существом, встретившимся мне на жизненном пути.

– Боишься? – спросил мой собеседник.

– Да, – просто ответил я.

Мелькнула серая молния, но трость старца лишь ударилась о мой клинок. На одних инстинктах, даже, скорее на автомате, я выбросил вторую саблю, целя в горло, но тут произошло невозможное. Лунное Перо рассекло лишь пустоту, старик неожиданно оказался на расстоянии пары метров от меня.

– Не поддаешься страхам, – еле заметно хмыкнул он. – Признак хорошего бойца.

Проклиная про себя этого сумасшедшего, я убрал сабли и показательно сложил руки на коленях.

– Скажи мне, землянин, ты был там у себя магом?

– Да.

– Сильным?

Я сперва замер, а потом все же рассмеялся. Признаюсь, порой смеяться над самим собой даже проще и приятней, чем над кем-то другим. Когда смеешься над собой, то словно плюешь в лицо миру, а когда над другим… Ну, тут все от обстоятельств зависит, но зачастую можно нечаянно плюнуть и в свое лицо.

– Скорее, слабым, – с легким кашлем ответил я. – Даже слабейшим.

– Честный. Это тоже признак хорошего бойца.

– Вы мне хотели что-то сказать? Потому что, по правде говоря, я лучше отправлюсь на рандеву с подушкой.

Малас рассмеялся своим старческим, чуточку пугающим смехом.

– Твой акцент невозможно слушать без улыбки, – пояснил он эту вспышку веселья. – Но уважаю твое желание отправиться ко сну. Я хотел лишь сказать, что несколько удивлен. Только два халасита показали в первом туре свое владение стихией. Одного из них ты одолел.

Мне нечего было ответить. Когда не понимаешь, что творится вокруг, лучше промолчать. Больше узнаешь, а другие, возможно, подумают, что ты уже знаешь все.

– Воздух – опасное предпочтение, – продолжал философствовать старик. – Но душе не прикажешь.

– Я все еще не чувствую деловой подоплеки.

– Советую тебе приобрести терпение, так как оно…

– Тоже является чертой хорошего бойца, – перебил я старика. Не знаю зачем – просто решил проверить, насколько тонок лед. Судя по спокойному взгляду маласа, лед невероятно толст.

– Однажды, когда я был еще совсем юн, мне довелось видеть финал состязания. – Старик отложил трость и наполнил наши кубки соком. Я приготовился слушать историю, пока не подозревая, что именно она станет основным кусочком паззла. – В нем также участвовал землянин, называющий себя магом. На Териале вас было всего двое – он и ты. Звали его Элиот, и волосы его были белы, как кость мертвеца, а глаза черны, как пролитая смола. И этими черными глазами, клянусь всеми стихиями, он бы не различил и голой женщины перед собой. Слеп, как крот, но сражался, как сам Термун. На глазах он всегда носил повязку, так как не хотел ими пугать зрителей, и все же он выстоял. Все состязания и испытания он оставил за спиной и приблизился к финалу…

По мере продолжения рассказа я чувствовал, что мне знаком этот образ. Почему-то в моем воображении он прочно связан с театром – вернее, с оперой. А ведь на Ангадоре я побывал лишь на одной опере. Тем не менее в этот момент я ожидал, когда прозвучит «но» в этой истории. И оно не замедлило последовать:

– Но никто не ожидал, что он сбежит.

– Сбежит? – Сердце мое забилось с бешеной скоростью, а зрачки, я уверен, расширились от нетерпения.

– Да, – как-то мрачно ухмыльнулся старший малас. – Он предпочел мешок Темного Жнеца воинству Термуна. Он попросту спрыгнул с края и камнем рухнул за облака.

Я шумно сглотнул и мысленно чертыхнулся. Такой вариант точно не для меня.

– А какой стихией он овладел?

– Умен. Это черта хорошего бойца. Элиот владел пламенем, которое по его воле становилось белее пролитого молока.

Этот эпизод тоже что-то подсказал мне, но я пока еще не мог собрать все нити в единое полотно. Слишком мало мне известно, и чересчур много вопросов остаются подернутыми мутной пеленой тайны.

– Спасибо за историю, – кивнул я. – Но к чему она?

Старик немного помолчал, потом взял свою трость и с притворной тяжестью поднялся. Посмотрел мне в глаза и спокойно произнес:

– Я вижу тебя, землянин. Ты хочешь сбежать, но у тебя есть только два выхода – мешок Жнеца или воинство Термуна. Смирись.

Я поднялся, отряхивая штаны, залпом осушил кубок и с вызовом провозгласил:

– Смирение – черта плохого бойца.

С этими словами я вышел вон, спеша к своей комнате. Оказавшись в каморке, я запер дверь, подперев ее стулом, а потом залез под кровать. Там я достал из пола дощечку, которая плохо сидела на еле забитом гвозде, и перевернул ее. Она была вся покрыта алыми надписями, иногда виднелись чертежные зарисовки улиц и переулков, а также имелись еще десятки разных мелких пометок. Я достал саблю, сделал очередной укол на указательном пальце правой руки и продолжил записи. Я нанес на дощечку все, что узнал нового из краткого диалога, а потом внес поправки в наброски побега. Нет, Тим Ройс не знает, что такое смирение, все, что он знает: главное – идти вперед.

Вернув дощечку обратно, я вылез наружу, а потом лег на кровать. Сон, как это было вот уже семь дней, пришел мгновенно, без остатка затягивая в свои фантастичные миры.

На следующее утро после ледяной ванны с едким порошком в качестве мыла нас построили на плацу. Вперед вышел старший малас, держа в руках кувшин. Перед каждым, кроме меня, стоял пустой простецкий деревянный стакан. Бойцы подняли их и протянули руки вперед. Старец, разливая мутноватую желейную жидкость, двигал речь:

– Любой из вас рожден со стихией внутри. Сегодня вы найдете ее, и ваши тренировки станут по-настоящему тяжелыми. Пейте, претенденты на воинство, пейте и молитесь стихиям, чтобы они не разорвали вашу душу.

Каждый отпивший, закатив глаза, заваливался на песок и начинал биться в жутких конвульсиях, разбрызгивая пену изо рта. Это выглядело по-настоящему страшно, но гладиаторов это не волновало. Они все так же, один за другим, опрокидывали в себя стакан отравы и падали на землю.

Когда же очередь дошла до меня, старик просто вылил остатки мне под ноги. Сперва я подумал, что это такое оскорбление, но понял, что ошибся.

– Ты, землянин, уже породнен со стихией, тебе ритуал ни к чему.

Я взглянул на корчащихся в конвульсивных припадках людей и облегченно вздохнул.

– Это радует, – только и сказал я, держа руки на саблях.

В последнее время я так делал всегда: просто не отпускал оружие не на миг, забирая его с собой и в койку. Так спокойнее.

– Я видел тот прием, которым ты сразил противника на арене, – продолжил тренер гладиаторов. – Сегодня ты будешь его отрабатывать до заката. Можешь приступать.

Малас ударил тростью о землю, и передо мной выросла огромная толстая глыба. Она была высотой метра три, шириной около двух, а толщиной… Я отошел в сторону и оглядел ее – толщиной она была все четыре.

– И что мне с ней делать? – охрипшим голосом спросил я.

– Ты должен ее сточить, – без всяких эмоций ответил старец. – Как только справишься, приступим к новому этапу тренировок.

Покачав головой, я тем не менее решил, что это не такое уж сложное задание. Темные боги, как же я ошибался! Как же наивен я был в своей самоуверенности бывалого наемника. Сделав пару шагов назад, я обнажил свои сабли. Они слабенько сверкнули в лучах солнца, становясь похожими на простецкую сталь, отлитую деревенским кузнецом. Но меня этот факт мало волновал. Я лишь вдохнул поглубже, сосредоточился, а потом резко взмахнул правой рукой, одновременно с этим сгибая кисть. Воздух задрожал, и к глыбе устремился тугой ветряной серп. Он ударился о камень, выбивая щебень. Усмехнувшись, я подошел поближе, и в тот же миг мир вокруг меня рухнул. На глыбе виднелась лишь небольшая выбоина не больше сантиметра глубиной. В нее даже палец можно просунуть с трудом.

Обомлев, я в недоумении водил рукой. Ведь когда-то этот серп сминал целые дома и здания, словно старую бумагу. Конечно, камень – не дерево, но я рассчитывал на нечто более сокрушающее.

От размышлений меня отвлекла тянущая боль, пожаром разливающаяся по спине. Обернувшись, я увидел маласа, покачивающего неизменной тростью.

– Перерыва еще не было, – только и сказал он.

Несколько заторможенно кивнув, я вернулся на позицию и сделал второй удар. Он дался куда сложнее. Руки были тяжелые, дышалось с трудом, на лбу выступила испарина, а по спине покатились крупные градины пота. Серп вышел слабенький, почти дохлый. Улетев к глыбе, он попал совсем в другую точку, оставив там лишь небольшой порез.

В этот момент я осознал, насколько сложно будет выполнить данное упражнение. Фактически это нечто невозможное, просто невероятное, но в то же время это немой вызов. Еще ни разу в жизни я не убегал от вызовов, и не важно, кто мне их бросал: солдаты вражеской армии, подгорные твари, сильнейшие маги, океаны, пустыни, драконы или неведомые сущности. Я всегда с честью принимал предложение сразиться, что сделал и сейчас.

Проигнорировав боль в руках и тяжесть дыхания, я отправил в полет третий серп. Этот вышел еще слабее предыдущего, даже не долетев до глыбы. Не в силах устоять, я воткнул младшую саблю в землю, опершись на нее всем весом.

– Слабо, землянин, очень слабо.

Впереди стоял малас, а рядом с ним возвышалась копия моей глыбы. Я заподозрил неладное, и старец поспешил оправдать мои ожидания.

– Смотри, землянин, какой силой обладал ваш Элиот.

Малас занес руку, складывая ее в кулак, резко выдохнул. И вдруг его кожа потемнела, загрубела, словно обратившись в камень. Он неуловимой молнией выкинул вперед этот каменный кулак, и его рука по локоть вошла в глыбу. Мгновением позже раздался дикий треск, грохот, сравнимый с падением небес, а вместо глыбы остались облако пыли и нечеткое очертание горки щебня.

Можно было открыть рот, можно было не верить своим глазам, но я лишь сыпал проклятия. Я проклинал сам себя за то, что так горделиво посмел мечтать о сыре, совсем забыв о мышеловке. Сбежать с острова, где живут подобные монстры? Что ж, у меня есть только один шанс.

Сплюнув кровь, скопившуюся во рту, я с трудом выпрямился и поднял саблю. Еще один взмах – и четвертый серп улетел к глыбе, оставив на ней белесый разрез. Говорят, нельзя биться головой об стену, нужно обойти ее и искать иной выход из ситуации. Но порой все, что ты можешь, – это только посильнее размахнуться. Вот и я стал просто «сильнее размахиваться».

В то время пока я, пребывая на краю сознания, играл роль каменотеса, в себя приходили остальные участники состязания. Каждому из них служанка мигом подносила чашу с жижей, которую народ лакал с такой жадностью, будто та была самой амброзией. Что удивительно, ни одному человеку малас не объяснял, как призывать стихию, воины словно умели делать это уже заранее, с рождения. Большинство призвали землю, трое – огонь и двое – воду, а ветер был только у меня.

Вскоре перед всеми бойцами, как и передо мной, возникла каменная глыба. Мы погрузились в круговерть изнуряющей тренировки. Невозможной, нереальной, такой, которая не под силу даже самым великим магам. Потому как на том плацу не было ни грамма волшебства.

К вечеру десять человек представляли собой жалкое зрелище – измотанные, взмокшие, валяющиеся на песке, будто поломанные куклы. А над ними с немой насмешкой и грубой укоризной возвышались каменные глыбы, на которых виднелись лишь мелкие трещинки, выбоины и порезы.

Нас вновь разве что не насильно накормили привычной жижей, которая уже казалась безвкусной, потом намыли в бане и растащили по комнатам. Так или иначе, каким-то чудом я и в этот раз нашел в себе силы подпереть дверь стулом, а потом накарябать пару строк на доске.

Следующий день прошел в том же русле. Утром после побудки все десятеро вышли на плац, где, закончив разминку, принялись колошматить свои глыбы. Пока все делали это словно механически, даже не задумываясь над своими действиями, но я понимал, что в данном случае не все так просто. Возможно, стоило вникнуть в ситуацию и разобраться со всеми этими стихиями, но не было времени на размышления. Раз за разом я поднимал свою саблю, разрезая воздух, будто вырывая из него воздушный серп. А тот, в свою очередь, оставлял на глыбе очередной порез. Все, о чем я мог мечтать в тот момент, – чтобы нынешние трещины оказались глубже, чем вчерашние.

– Подходим по одному и вытягиваем свой камень, – приказал старик.

Вперед вышел молчаливый суровый боец. Он достал из бочонка черную гальку. Вслед за ним потянулась вереница остальных гладиаторов. В простоватом бочонке находилось десять камней пяти цветов. Черный, синий, белый, красный и желтый. Как несложно догадаться, те воины, которые вытянули одинаковые цвета, должны будут схлестнуться сегодня на арене.

Наконец настала и моя очередь сыграть в смертельное лото. Я спокойно подошел к бочонку, протягивая руку. Впрочем, я стоял последним и уже знал, кто мне уготован в противники. Так и есть – красный камень и юнец-фехтовальщик в роле соперника.

– Каждый из вас получил свою метку, – продолжил малас, жестом приказывая одной из служанок убрать бочонок. – Сражайтесь с честью, примите свою участь с достоинством. Во славу Термуна!

– Во славу Термуна! – хором грохнули девятеро.

Я лишь покачал головой, но от меня никто не требовал надрывать глотку. Через пару минут копии Левого и Правого вышли на плац, неся нам, участникам состязания, подставки с белым порошком и амуницию. В этот раз у каждого была своя. У кого-то строгая кожаная броня, подбитая железными пластинами, у иных – обычные легкие кожухи, отличающиеся теми же вставками и толщиной швов.

Мне достался обычный легкий доспех из сыромятной коричневой кожи. Сверху он был сплошным корсетом, а внизу – жесткой юбкой, разрезанной на своеобразные языки. Надев этот ширпотреб, я на какой-то момент ощутил себя римским легионером, потому как у них форма была ну просто один в один. Двигаться в таком облачении было очень легко и свободно. Напялив своеобразные военные сандалии с ремешками по самое колено и изваляв руки в белом порошке, я двинулся за своими сопровождающими. Каждому гладиатору выделили, как я теперь уже знал, почетный эскорт из двух стражей. Эти стражи являлись младшими маласами, набранными из тех халаситов, что провалили испытание и утратили право ступить на песок арены.

Мы ровным строем прошествовали через вереницу пустых коридоров, безжизненность которых не могла разогнать даже пляска масляных светильников, поставленных на треноги у поворотов. С каждым шагом, приближающим нас к арене, все отчетливее слышались крики толпы. Гул воплей и гам подбадривающих аплодисментов. Все жарче разгоралось сердце с каждым призывным кличем, все сильнее руки сжимали сабли, до хруста костяшек сдавливая их рукояти.

Но под палящее солнце мы не вышли, а свернули за угол и оказались в той самой комнате с подъемной стеной. В этот раз здесь не было стойки с оружием и доспехами – только скамейки и столитровая бочка, где по водной глади плавала пустая чарка.

– У каждого своя очередь, – пояснил малас, возникший будто из ниоткуда. – Приготовьтесь.

Не знаю, что он имел в виду и как следовало готовиться. Видимо, незнанием ответа на этот вопрос страдал не я один, так как все просто расселись на скамейках. Редкий человек отходил к бочке, чтобы сделать глоток, возможно, последний в своей жизни. Но удивительно, здесь не ощущалось безысходности, которая появляется всякий раз, когда знаешь, что сегодня Темный Жнец обязательно кого-то запихнет в свой мешок душ.

Нет, напротив, все были на подъеме, буквально воодушевлены предстоящим боем. Складывалось такое впечатление, будто сидишь среди накуренных викингов, которые уже видят себя на вечном пиру за столом в Валгалле. Невольно я проникся местной атмосферой, но вовсе не покорностью перед возможной смертью, а, скорее уверенностью в своих силах, в том, что именно мне удастся первому сбежать с Териала. Ведь если здесь уже был землянин, значит, что сюда можно войти, а если можно войти, то всегда найдется и выход. Надо просто внимательно смотреть.

С каждым ударом колокола медленно поднималась стена, впуская в комнату свет и гомон толпы, и с каждым таким ударом выходили двое. Их встречали рукоплесканиями, бросанием цветов и теплым женским смехом. Выходили двое – возвращался один.

Этот один имел разные лица, фигуры и оружие, но зачастую его было не отличить от предыдущего. Каждый раз его, под все те же крики и гомон, заносили гвардейцы, поддерживая под руки. А если рук не было – несли на какой-то растянутой плащанице. Залитый кровью, порой без конечностей, что-то бормочущий и почти отдавший душу богам. Вот каков был тот один. Но я знал, четко знал, что наутро он будет здоров и полон сил. Такова несуществующая магия этого места. Только смерть нельзя преодолеть на Териале, все остальное здесь – как мимолетное видение, как осенний лист, коснувшийся водной глади. Даже люди, даже они здесь были просто листьями.

И вот колокол пробил в пятый раз. Вновь натужно задрожали цепи, тянущие стену вверх. Необычайно громко ударил по ушам приветственный гвалт толпы. Это людское море с каждым нашим шагом по залитому кровью песку дрожало все неистовее. В буйстве своем не зная границ, оно буквально захлестывало с головой, растворяя в манящей ярости схватки.

Солнце сегодня светило ярко, сияя в зените. Ветер собирал песчинки у ног, обдувая ступни. А воздух казался свежим и совсем не сухим. Прекрасный день для битвы.

– Рад был познакомиться, землянин, – спокойно сказал юноша, поворачиваясь к ложу с наместником. – Надеюсь, наш бой будет достоин Термуна.

– Смотри не перенапрягись, а то помрешь еще, – как-то по-черному пошутил я.

Парень улыбнулся и даже позволил себе хмыкнуть в так и не выросшие усы. Старец, тот самый, чье лицо я первым увидел на летающем острове, поднял руку. Толпа смолкла, словно где-то под трибунами находился рубильник, отключающий звук.

И вновь, как и в прошлый раз, мне почудилось, что там, среди балдахинов и опахал, стоит прекраснейшая из женщин. Но видение исчезло, будто мираж, навеянный зноем.

– Пятый бой! – громогласно возвестил старец.

Он взмахнул рукой и, вздернув полы тоги, уселся на золоченый трон. В тот же миг все завертелось.

Я резко вскинул сабли, принимая косой удар бастарда их плоскостями. Схватка началась без объявления, без сигнала, словно война.

Взгляд юноши, имени которого я так и не узнал, был тяжел и сосредоточен. Я качнул младшим Пером и закружил вокруг. Ступни в легких кожаных сандалиях утопали в ало-золотом песке. Будто кто-то распылил рассветное небо и просыпал его на арену.

Мой противник искусен, но я – много опытнее. Гладиатор, приняв низкую стойку, жалом метнул бастард мне в колено. Не думая, я разорвал дистанцию и сменил направление. В этот раз нельзя бросаться опрометчиво, нельзя терять хладнокровие. Но как же стучало сердце, как же рвались руки погрузиться в затяжную схватку. И вновь выпад, быстрый, опасный, как выпущенный стальной язык арбалетного болта.

Меч лизнул пустоту, оставив в ней стальной росчерк, а потом вернулся к корпусу фехтовальщика. Тот стоял неподвижно, цепко наблюдая за тем, как я кружу, будто голодный, оскаленный волк. Лишь его глаза шныряли по моей фигуре, выискивая уязвимые места и точки.

Сабли дрожали. Любое движение отзывалось новой вспышкой желания. Желания куда более яркого, чем вы можете себе представить. Потому как нет желания более беспощадного и дерзкого, нежели желание наемника скрестить свое оружие с оружием достойного противника. А этот юнец, несмотря на свой возраст, был, без всяких сомнений, достойным.

Когда фехтовальщик вздохнул, я перешел в наступление. Заложив старшую саблю за спину, младшую лентой взвил к горлу противника. Тот отклонил выпад плоскостью бастарда, уйдя чуть влево. В ту же секунду, крутанув запястьем, я словно выкинул из-за спины шар, коим стало размывшееся в финте Перо. Юноша не успел среагировать, и стальная молния оставила на его боку длинный порез. На песок закапали алые жемчужины. «Кап-кап», – отбивали они ритм. «Как-кап», – потихоньку уходила жизнь.

Толпа взревела, но вскоре для меня опять наступила тишина. Юноша, посмотрев на свой бок, вдруг широко усмехнулся. Он замер, а я, ведомый инстинктом, вдруг отпрыгнул назад, разрывая дистанцию. Неожиданно глаза ослепила яркая вспышка, а мгновением позже короткий бастард моего противника охватило пламя.

Оранжевые цветки огня танцевали на лезвии, отплясывая безумный ритм сотни гурий, зашедшихся в головокружительном танце. Сжав зубы, юноша приложил меч к ране. В нос ударил запах паленой плоти, а слух резанул низкий крик. Но я не стал нападать. Я ждал.

Противник, выпрямившись и утерев пот, кивнул. То же сделал и я. Мы замерли друг напротив друга. Он – с пылающим мечом, похожим на луч солнца в руках смертного. Я – с заложенными в ножны саблями и скрещенными руками. Скрылось светило, смолкли звуки, затих играющий с вязким от крови песком ветер.

А потом хором ударили наши сердца, охваченные пожаром битвы. Мы синхронно взвили руки. В мою сторону полетела полоска жадного до плоти огня, а с сабель сорвались две призрачные ленты, острые, как наточенное лезвие. Огонь и ветер столкнулись, оглушая и опаляя нас взрывом.

Песок осыпал нас с ног до головы, а мы, оставляя за спиной какие-то видения, бросились друг на друга, как дворовые псы. Мелькало оружие, взвинчивая в небо брызги красной капели. Стучала сталь, выбивая мелодию незатихающей войны. Стонала кожа, поддаваясь голодному железу. Скрипел песок, разбрасываемый ногами. Но мы молчали. Лишь наши глаза кричали, воспевая славный бой. А наши сердца громыхали, будто в груди поселились целые полки, сошедшиеся в лихой сече.

Кровь падала на песок, смешивая его в бурую массу, комками прилипавшую к подошвам сандалий. Лепестки пламени от бастарда опадали нам на плечи, расцветая страшными чернеющими ожогами. Змейки ветра, отставшие от сабель, резвились по нашим телам, оставляя за собой алые ручейки. Но не было боли, лишь рев отяжелевших рук, раз за разом отправляющих оружие в новый рывок.

Уворот, еще уворот, потом удар, блок, опять удар и еще, еще, еще, пока воздух гуляет по легким, пока глаза, залитые кровью, хоть что-то видят. А боль – она где-то там, поджав хвост и призывно скуля, просит обратить на себя внимание, моля пощадить тело. Но куда прочнее тел были души, которые, будто присоединившись к бою, орудовали клинками не хуже нас самих.

Взрывы от столкновений ветра и огня порой разбрасывали нас в стороны, но мы, вскакивая на ноги, опрометью бросались в бой, словно в объятия горячей любовницы. Вот противник стрелой пустил бастард мне под ноги, а я, взмыв птицей в воздух, ножницами потянулся к его горлу. Юноша пригнулся и попытался достать меня контрударом. Увернувшись, я применил свой «змеиный шаг». Излюбленный прием, не раз приводивший меня к победе.

Несомненно, териалец был быстрейшим из всех, с кем я скрещивал свои клинки. Он не только отразил первый удар, но и, как-то по-хитрому изогнув локоть, оставил глубокую борозду у меня на плече. Фонтан крови брызнул в воздух, закрывая небо красным расплывчатым куполом. Я тут же ощутил, как ртутью наливается левая рука, против воли разжимающая клинок.

Противник усмехнулся, сделал шаг назад и выставил клинок. Это была его победа. Победа над гладиатором Тимом Ройсом. Но наемник Тим Ройс не знает, что такое поражение в бою. Я прикусил язык, чувствуя, как рот наполняется вязкой жидкостью с железным привкусом.

Парень рванул в выпаде, но в самый последний момент я плюнул ему в глаза кровью, смешанной со слюной. Тот зажмурился, оступился, его меч лишь оцарапал мне бок, а сабля уже пела, порхая в прекрасном, но коротком пролете. Ощутив сопротивление, я надавил, а затем разжал руку.

Юноша заваливался, падая рядом со мной. Так близко, что я успел заметить его немного удивленный взгляд и искривленный смертным оскалом профиль. Меж чистых, почти детских глаз алело залитое кровью Лунное Перо, как всегда, нашедшее свою добычу.

По ушам должны были ударить отзвуки колокола и гомон толпы, но я услышал лишь, как мои колени с шумом ударились о намокший песок. Глаза должны были увидеть облака на небе и спешащих гвардейцев, но я лишь смотрел на ноги противника, дрыгающиеся в последней судороге. Почему-то я улыбнулся, поймав себя на мысли, что это до дрожи напоминает джигу.

Потом я помню боль, которую ощутил, когда меня поднимали на плащаницу, следом – череду поворотов и свет факелов. Этот свет сливался в причудливые образы, рождаемые почти пьяным сознанием, танцующим на краю забытья, чернеющего своей зовущей пропастью. Но я не спешил отправляться в объятия этого провала, лишь крепче сдавливал правой, подвижной, рукой саблю, неведомо как оказавшуюся у меня в ладони.

Потом – кабинет, похожий на лекарский, жесткий стол и боль столь ужасная, что не было сил даже выть. И тогда я сорвался вниз, туда, где меня уже ждало беспамятство.

Прошла лишь ночь, а я сидел на кровати, глядя на свои здоровые руки, ощущая, как свободно дышится полной грудью. Ни шрама не осталось с того сражения, даже синяков и тех не наблюдалось. Я пошевелил рукой, но не почувствовал ни малейшего отзвука, напоминавшего о дикой битве, развернувшейся на арене. Только сабли, покрытые коркой запекшейся крови и блестящими песчинками, не давали забыть о том, что и в этот раз Темный Жнец не унес мою душу в своем мешке.

Скрипнула дверь, и я, будто охотничий пес, вздернул лезвие младшего клинка. Но на пороге показался вовсе не враг, а старший малас.

– Говори, – сказал он.

– Что говорить? – не понял я.

Старик посмотрел на меня с прищуром, а потом закатил глаза.

– Совсем запамятовал старый, – прокряхтел тот. – Ладно, землянин, говори, чего хочешь. Вина? Будет тебе лучшее вино. Женщину? Будет самая страстная и горячая! Еды? Самая вкусная и сытная. Все на твой выбор.

– А с чего такие почести?

– Традиция. После победы исполняется одно желание победителя.

Я не стал напоминать, что в первый день, когда завершилась та мясорубка, никто не спешил выполнять мои желания.

– Любое?

Малас вновь прищурился.

– Кроме одного, – ответил он.

– Так и думал, – кивнул я. – Тогда, старший малас, я хочу прогуляться по городу.

– Уверен? Подумай – вино, еда, женщина… А можно и все сразу.

– Прогулка, малас. Таково мое желание победителя.

Старец вновь прищурился, а потом растянул губы в страшном оскале.

– У тебя есть время до заката. И лучше не опаздывай.

С этими словами он покинул помещение, оставив меня наедине с оружием. Я поднялся, напялил свободные одежды, лежащие на стуле. Подпоясался, нацепил ножны, потом начистил оружие, потратив на это почти час. Выходя за дверь, оглянулся, посмотрев на тонкую оконную полоску: Териал ждал меня. Скрипнули дверные петли, и я отправился в путь.

Глава 3

Скульптор

Его императорское величество

Константин дель Самбер

Константин стоял в тумане. Этот туман унылой молочной дымкой заволакивал все вокруг. Он, казалось, проникал в каждую клеточку неведомого пространства, привнося налет таинственности и мистичности. Новый император знал, что это за место. За то время, что себя помнил бывший принц и наемник, он бывал здесь не раз и не два.

Что это за место? Возможно, Константин и смог бы найти ответ на этот вопрос, если бы знал, где оно находится. Но, право же, довольно сложно отвечать на подобные вопросы, когда даже не можешь ткнуть пальцем в карту и показать, куда надо плыть, ехать, а может, даже и идти. Единственное, что мог сказать император, – ищите это место во снах.

Почти что юноша, который всего за пару месяцев правления зримо возмужал, сделал шаг вперед. Это было важно. Ведь не сделай этот шаг, и туман так и продолжит кружиться, оставляя за собой лишь ощущение неизвестности. А сделай шаг назад – и мигом проснешься. Да, это место всегда предоставляло выбор.

Вот бледная пелена расступилась, словно дождевая морось поутру, и взору императора предстала поляна. Обычная, лесная, ничем не примечательная поляна. Разве что с каждым новым шагом Константина она начинала дрожать и идти рябью, словно была лишь кругами, бегущими по неспокойной воде.

– Покажи мне, – произнес правитель.

Туман, расступившийся всего пару мгновений назад, вдруг стал нитями тянуться к центру. Он закручивался, плясал свой безумный танец, а потом вдруг уплотнился и явил картину. Там, на поляне, лежал сам Константин. Его правая рука кровоточила. Приглядевшись, можно было различить, что на ней отсутствуют все пять пальцев. Но больше всего пугал ворон. Огромная черная птица с темно-бурыми глазами-бусинами сидела на груди властелина. В своей когтистой лапе она держала еще дрожащее алое сердце, вырванное из грудины.

– Нет, – прохрипел император, смотрящий в собственные стеклянные глаза.

Ворон раскрыл клюв, расправил крылья и пронзительно оглушающе закричал свою каркающую песню.

– Нет! – Константин невольно сделал шаг назад и в тот же миг проснулся.

Тяжело дыша, ощущая, как по лбу катятся градины пота, он смотрел вперед. Там ленивое солнышко, еле пробивающееся через плохо зашторенные окна, высвечивало длинную мерцающую дорожку из пыли, зависшую в воздухе. Когда-то давно, когда будущий правитель еще жил с матерью в женском крыле дворца, она всегда ему говорила, что по этим дорожкам к детям спускается посыльный бога снов. Маленький мальчик, вставая с огромной кровати, пытался забраться по дорожке наверх, чтобы увидеть небесный замок, но у него так ничего и не вышло.

Константин и сейчас был бы не против посмотреть на того, кто посылает ему эти сны.

– Что вам приснилось, ваше величество?

Этот голос резко вывел повелителя из прострации. Константин посмотрел в угол и увидел советника, восседающего на кресле. Гийом. Сколь многое заключено в этом одном слове.

– Советник…

– Ваше величество, я хотел…

– Советник! – перебил мага держатель короны и скипетра власти.

Некоторое время висела тишина, потом глава одного из аристократических родов поднялся и подошел к окну. Он спрятал свое лицо в тени и глухо произнес:

– Группа студиозусов, отправленная на практику в Алиат, попала под обвал в раскопе древней залы. Выживших…

– Нет, – выдохнул теперь уже постаревший юноша.

Его красивые правильные черты лица вдруг заострились, глаза потемнели, а руки до хруста сжали шелк простыней. В тот самый миг, такой краткий, столь незримый для простых смертных, Константин ощутил какое-то жжение в левой части груди. Быть может, если бы он тогда обратил на это внимание, а не отмахнулся от этого ощущения, как от назойливой мухи, история пошла бы по другому пути. Но наемник никогда не винит себя, он всегда ищет врага, в которого можно со сладостным воплем погрузить голодную сталь.

Первый советник ждал бури эмоций, ждал, что правитель начнет рвать и метать, клоками вырывая волосы с макушки. Но тот даже не шевельнулся, лишь обреченный вздох вырвался у него из груди:

– А что разыскиваемый изменник?

– Тело так и не найдено, – ответил отец, чья дочь так и не вернулась с края мира, а была погребена под обломками обвала вместе с друзьями. Но и на лице отца лишь отразилась тень старости, не более. Правители не страдают, они карают.

Едва прозвучал ответ, едва донеслись последние отзвуки страшных слов, как Константин вновь увидел перед собой черного ворона, держащего в когтях сердце. Его сердце.

– Ваше величество, время скорби еще придет. Я должен вам кое-что рассказать. О том, что мы начали с вашим отцом за многие годы до вашего рождения, но что заканчивать придется вам.

Советник хотел поведать что-то еще, но тут его взмахом руки прервал мужчина, который мало походил на наемника, известного многим, и наивного юношу:

– Время скорби уже прошло, первый советник, придет лишь время мести… нет, возмездия. Вы не нашли ворона, но его найду я. А сейчас, позвольте, я оденусь, и мы с вами перейдем в кабинет, где обсудим все, что вы хотите мне сообщить.

Гийом некоторое время смотрел на этого нового Константина, смотрел слишком пристально и внимательно, чтобы не заметить, что это уже не сын его старого друга. Но величайший маг своего времени так ничего и не сказал.

Лиамия Насалим Гуфар

Под светом слабо мерцающих звезд по песчаной улице древней столицы не менее древней страны бесшумно двигалась повозка. Она миновала базарную площадь, оставила позади рынок рабов и крупнейшую таверну. Да и вообще среди темного савана ночи ее довольно сложно было обнаружить. Лишь иногда в минуты затишья, когда замирает сердце и останавливается дыхание, можно было различить тихий скрип рессор и писк визжащих колес.

Повозка переехала через мост, а извозчик, подгоняющий запряженных хизов, песчаных духов, огромных двухвостых лисов, остановился около дворца самого визиря. Наверное, любой западник, посмотревший на этот «дворец», назвал бы его поместьем или загородной резиденцией и никак иначе. Но все же это двухэтажное здание, больше растянутое в ширину, нежели в высоту, было главной обителью названого брата самого султана.

Извозчик спрыгнул с козел. Он остановился около дерюги, закрывающей повозку, и стал ждать. Прошло меньше десяти минут, когда на горизонте показалось четверо. Двоих было невозможно не узнать, ведь это воины из личной гвардии визиря. Высокие, плотные воины, вечно стоявшие у врат дворца. А вот еще двоих извозчик не смог бы различить. Оба они надели широкие свободные одежды, надежно скрывающие фигуру, а на лица накинули черную прозрачную ткань. При легком, почти не ощущаемом дуновении ночного ветра казалось, что сама тьма ласково окутывает лица неизвестных.

Извозчик, не говоря ни слова, откинул дерюгу. На дне повозки среди каких-то тюков и прочего хабара лежал мужчина. Он был высокого роста, широк в плечах, но на лицо неказист. Извозчик не знал, зачем кому-то из дворца визиря потребовалось выкрадывать труп со склада мертвецов, который по ту сторону Рассветного моря чудно именовали «моргом». Но его дело малое – получить монету и доставить жмурика. Хотя нечистый на руку погонщик подозревал, что все дело в саблях, которые северянин сжимал в руках, скрещенных на груди.

– Доставил в лучшем виде, – скрипучим голосом произнес извозчик и хмыкнул: – Насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Один из гвардейцев все так же молча достал из кожаной сумы две монеты и бросил их погонщику, который ловко поймал золото прямо на лету. Пройдоха мигом опробовал деньги на зуб и кивнул:

– Забирайте этого, пока у меня тут мертвечиной все не провоняло.

Гвардейцы, все еще сохраняя гробовое молчание, сгрузили труп на носилки и зашагали к воротам. За ними спешили двое, чьи лица были окутаны тьмой. Извозчик, пожав плечами, задернул дерюгу и, запрыгнув на козлы, щелкнул вожжами, будя уже успевших прикорнуть хизов.

Не самый отъявленный мошенник, покидая эту площадь, еще не знал, что на съезде с базарной улицы его горло пробьет метко брошенный кинжал. И хотя жить ему оставалось всего с полчаса, извозчик как мальчишка радовался двум золотым монетами, размышляя о возможности прокутить их в таверне. Радовался ровно до тех пор, пока Темный Жнец не сверкнул косой, обрезав тонкую нить души.

Мия шла рядом со своим отцом: они вдвоем следовали за гвардейцами, несущими тело наемника по широким просторным коридорам дворца. Со стен на смертных смотрели древние реликвии давно забытых героев и тех, кого до сих пор воспевают в своих одах знаменитые барды. Дворец был равнодушен к метаниям бабочек-однодневок, которые называют себя людьми. Собственно, появись здесь даже эльфы-долгожители, дворец не изменил бы своего белокаменного мнения. Что ему какие-то сотни лет, когда сам он стоит вот уже тысячу и простоит еще столько же, а может, и много больше.

Наконец впереди показались двери гостевых покоев. Сам визирь открыл створки перед гвардейцами. Те, занеся тело и оставив его на кровати, поклонились и поспешили удалиться. Каждый из них опасался, что и их радость продлится лишь до тех пор, пока в горле не заблестит стальное жало.

– Я не понимаю, к чему это, – устало произнес второй после султана, отбросив с лица черную вуаль.

Он уселся в кресло, чуть ли не утопая в нем, и подпер подбородок кулаком. Весь внешний вид, вся суть визиря просто кричали о том, как ему все это надоело. А уж на тело он смотрел с таким презрением, что никто бы не удивился, если бы на следующее утро северянина нашли на городской свалке.

– А тебе и не надо ничего понимать, – прозвучал кряхтящий старческий голос, в котором тем не менее ощущалась сила.

Из темного, неосвещенного угла покоев вышла старушка. Она была опрятной и строгой на вид. Волшебница посмотрела на северянина и покачала головой. Она видела его уже однажды, когда западный шархан, как называли в Алиате магов, явился к ней с жалобой на боль в груди. Видимо, боль была такой сильной, что воину напрочь отбило все мозги. Ибо будь иначе, он бы здесь не лежал.

– Тот факт, что вы, почтенная Эриса, были няней моего названого брата, еще не позволяет вам общаться со мной в таком тоне.

Волшебница посмотрела на этого горделивого, по-своему хорошего, но упертого человека. Тот смело принял вызов и не отвел глаз. Целительница улыбнулась. Про визиря можно сказать много плохого, но никто из живущих на Ангадоре не сможет обвинить его в трусости. Визирь не боялся ничего.

– Ты пойди-ка займись государственными делами, а его оставь нам.

– Дожил. В моем доме распоряжаются женщины, а в гостевых покоях лежит мертвец.

– Отец! – воскликнула Лиамия, чей компаньон лежал на простынях.

– Я восемнадцатое лето твой отец, и что с того? – начал закипать визирь. – Похорони его да забудь. Эзем все еще ждет.

– Эзем будет ждать и дальше, – рассмеялась старушка. От этого смеха даже у бесстрашных по спине ползли мурашки. Словно ворона на могильнике, вот как смеялась целительница. – Не к добру хоронить живых.

– Живых? – переспросил визирь. – Этот, – словно выплюнул он, – не дышит и холоднее сердца моей матери, как он может быть живым?

– Ты пойди, визирь, пойди, – криво улыбнулась волшебница. – Ни к чему эти разговоры. Тайны – они на то и тайны, что каждому встречному да поперечному не раскрываются.

Хозяин дворца покачал головой и направился к выходу.

– Я теперь еще и встречный-поперечный, – пробурчал он и закрыл за собой дверь.

Его действительно ждали государственные дела. А дочь… Что ж, может, через пару сезонов, убедившись, что ее друг действительно окочурился, образумится и примет Эзема. Главное, чтобы эта старая карга не затуманила девушке разум. Но этот вопрос визирь мог доверить своей верной жене, которая всегда и во всем его поддерживала. Уж она-то точно образумит дочь.

Когда второй после султана ушел, целительница стала водить руками над телом. Она что-то бурчала себе под нос, прикрыв веки, а руки ее светились, подобно радуге. Один цвет сменялся другим, и с каждым новым пассом… ничего не происходило. Северянин все так же лежал бледнее молока и холоднее первого снега. Абсолютно мертвый, совсем неподвижный, лишь уныло сверкали сабли в отсветах луны, пробивающейся через оконные шторы.

– Так я и думала, – вздохнула волшебница, взмахом руки левитируя себе кресло.

Девушка со смуглой кожей и ярко-зелеными глазами молчала. Даже после почти года путешествия бок о бок с шарханом она все еще испытывала подспудный страх перед этими существами из жутких сказок и легенд. И только один маг не вызывал у нее опасений – тот, который был слишком верен себе, что и привело его к погибели. Да, Мия почти не верила, что ее компаньон жив и их путешествие продолжится. В этой жизни нет чудес, ведь они, чудеса, лишь в сказках.

– Мертв? – коротко спросила девушка.

– Жив, – ровным тоном ответила бывшая няня султана. – А может, и не жив. Смотря какой смысл ты вкладываешь в это слово.

– Я…

– Говорить, ходить, думать, чувствовать и еще много чего он не может.

Лиамия осмыслила эти слова и поникла.

– Значит, мертв, – только и сказала она.

– Значит, неправильный смысл ты вкладываешь, – засмеялась целительница, оглашая стены своим карканьем. – Жив он, хоть и мертв.

Мия подняла глаза, в которых отражалось непонимание происходящего. Как можно быть живым, когда ты мертв? На такое способны исключительно некроманты, самые страшные из шарханов. Эти могут даже мертвеца поднять, вложить ему в руки оружие, и тот будет ходить среди живых, живым не являясь.

– Вижу, о чем думаешь, – кивнула волшебница. – Немного ошиблась, но направление верное. Тело его здесь, и оно живо, даже дышит, хоть и не носом.

– Но что тогда не так? Почему он не просыпается?

– Вот! – вздернула палец целительница. – Потому что сон его крепок. Так крепок, что дух блуждает и не может вернуться обратно. Слишком извилист и сложен тот путь, не пройти ему его ни в жизнь.

– Что я должна сделать? – строго спросила девушка, опуская руку на простенький кинжал.

Волшебница вновь взглянула на юную собеседницу и поцокала языком. Несмотря ни на что, Мия – истинная дочь своего отца.

– Ничего, девочка. Ничего из того, что ты смогла бы сделать.

– Тогда…

– Тогда не тогда, – скривилась волшебница. – Вечно вы, молодые, торопитесь. Все время мира ваше, а вы торопитесь. Вот и он поторопился.

Целительница замолчала, а Мия боялась вновь открыть рот. Детские страхи, пусть такие далекие и почти забытые, порой слишком рьяно дают о себе знать. Шархан пугал девушку.

– Его дух отправился в то место, откуда не выбраться.

– Что же это за место такое?

– Я не знаю, – пожала плечами волшебница. – Знала бы, не сидела бы здесь с тобой, а уже готовила зелье. Но смысл таков – не вернется твой друг, пока не найдет свое сердце.

– Но ведь…

– То, что я ему сказала, когда он примчался ко мне, было полуправдой, – протянула старушка. – Нельзя себя найти в другом. Половину себя – да, но не всего. Вот и он, ощутив лишь половину сердца, уже к земле согнулся. А теперь ему предстоит найти и вторую часть. Ту, которая знает ответ на его излюбленный вопрос.

– Вопрос? – Кажется, Мия окончательно потеряла нить разговора. От этих намеков и пустых метафор ничего не становилось яснее, лишь разгоралась мигрень.

– Кто я такой, – хмыкнула волшебница, поднимаясь с кресла. – Как узнает он ответ, как найдет себя, тогда и вернуться сможет. А до того не будет ему дороги назад. Не пройти тот путь живому мертвецу.

С этими словами волшебница шагнула во тьму и исчезла, будто ее и не было здесь. Тут подул ветер, приподняв рубаху Тима. Мия сперва замерла, а потом протянула руку к телу наемника, но тут же ее одернула. На боку, где раньше красовался страшный шрам, теперь блестела чистая кожа. Ужасное украшение исчезло…

Тим Ройс

Выйдя на широкий проспект, ведущий в обход арены, я первым делом прикрыл глаза, словно пытаясь этим отрезать себя от всего, что произошло за последние дни. Не то чтобы у меня это получилось, но дышать сразу стало легче.

У меня не было четкого плана, куда идти и что делать, поэтому я поступил так, как и следовало поступить в данной ситуации, – просто пошел вниз по улице. В воздухе все так же, как и в мою первую прогулку по этому городу, висели запахи цветов и какие-то пряные ароматы. Солнце светило ярко, но не обжигало, а ласкало кожу, проходя по ней нежными касаниями жарких лучей.

Отовсюду слышались журчание ручьев, фырканье фонтанов и шепот бассейнов, что освежало ничуть не хуже легкого северо-восточного ветра. Странно, если учесть, что, судя по звездному небу, которое я наблюдал из своей каморки, Териал находится в северном полушарии. А там, насколько я знаю, сейчас должны дуть северо-западные сухие промозглые ветра. Они обещали принести на своих невидимых крыльях старую каргу – зиму.

Здесь же не то чтобы была весна, а царило какое-то промежуточное состояние, когда вроде весна закончилась, но лето еще не наступило. И что-то мне подсказывало, даже невзначай нашептывало, что данное состояние на Летающих Островах длится бесконечно долгое время. Но все это лирика. Вырвавшись из святой крепости, где никогда не утихает пламя войны, я намеревался отдохнуть.

Многие при первом посещении незнакомого города сразу же идут в музеи, желая найти там хоть малый осколочек новой культуры. Другие спешат посетить богемные мероприятия, чтобы посмотреть, как принято отдыхать в этой самой новой культуре. Иные жаждут раздобыть билет на спектакль, мюзикл, балет или оперу, полагая это лучшим способом «приобщения». У меня же была своя система.

Первым делам я всегда гулял по городу, бесцельно бродя по проспектам, теряясь среди узких улочек, заходя в самые маленькие и незаметные лавочки и придорожные кафе с уютными навесами. Там я находил людей самого разного калибра. От веселых и беззаботных студентов до озабоченных жизненными проблемами деловых китов. Несмотря на их социальную, а порой и «духовную» разобщенность, всех их объединяло одно – лица. Глупо, наверное, звучит, но все же это так. Порой достаточно вглядеться в физиономии людей, и ты уже все знаешь об этом городе. Ведь лица горожан – это как зеркало, в котором отражается суть. Например, лицо того, у кого есть свой домик на Ривьере, разительно отличается от лица того, кто живет в хрущевке где-нибудь на отшибе Санкт-Петербурга или Москвы. И эти отличия, порожденные самыми разными проблемами, создают общую атмосферу города.

Сейчас же, когда я бродил по улочкам Териала, петляя среди его уровней, переходов и сотен мостов, то видел всегда одно и то же. Здешние жители были… словно цветы. Да, пожалуй, это наиболее точное сравнение. Хотя все люди были разные, – разве что одежда казалась почти одинаковой, – они поголовно цвели. Эти теплые улыбки, нескончаемый поток смеха и шуток, сами собой возникающие кружки танцоров среди уличных музыкантов. Изобилием жизни и ощущением вечно пьяного праздника Териал напоминал вечно пестрящие красками Цветущие холмы.

Порой, переходя с уровня на уровень, я замечал служивых, но они здесь скорее являлись какой-то данью традиции или старому укладу, а не резонной необходимостью. Даже то, что я не снимал ладоней с рукоятей сабель, нисколько не напрягало ни гвардейцев, ни гражданских.

Дети бегали вокруг меня, разглядывая с широко распахнутыми глазами, время от времени дергая за рукав, прося поиграть с ними или сделать что-то еще, но неизменно детское и простое. Те, кто постарше, манерно указывали в мою сторону ладошкой и начинали шептаться. Был даже один художник, который все набивался зарисовать мой «мужественный профиль будущего воина Термуна». Его слова, между прочим. Тем не менее я шел, не останавливаясь, намереваясь отыскать здесь что-то особое. Впрочем, пока еще и сам не знал, что этим особенным должно стать.

В какой-то момент я вдруг остановился. Не то чтобы увидел нечто, что сразу привлекло внимание, но стало по-детски любопытно. Передо мной находилось пузатое здание. Что удивительно, у этого строения не было крыши. Только четыре стены, которые скорее напоминали открытый советский чайник, нежели какой-то бокс. Но даже отсюда я слышал характерные отзвуки, доносящиеся изнутри.

Открыв крепко сбитую деревянную дверь, я тут же очутился в мастерской. В воздухе легкой дымкой застыла каменная пыль. Временами она подрагивала, когда нерадивый подмастерье скалывал слишком большой кусок породы, которая с грохотом падала на пол. Затем следовал не менее гулкий и грозный крик мастера.

– Проклятый халасит! – кричал мужчина, более похожий на легионера. Его огромные руки, вздутые плечи и мощная грудь, словно у героя из древних легенд, резко выделялись на фоне слишком тонких пальцев. – Да тебе только нужники делать, а не скульптуры поганить! А ну пошел отсюда, пока я за отцом твоим не послал!

Парнишка лет тринадцати от роду под сожалеющими взглядами еще дюжины таких же, как он, взял свои небогатые пожитки и поспешил к выходу. Он комично переступал ногами, отмеряя маленькие шажки и пытаясь не выронить из рук ящичек с инструментами и свернутую рабочую робу.

Я утер выступивший пот: в мастерской, несмотря на полное отсутствие крыши как таковой, стояла невероятная жара. Словно кто-то распахнул адские створки и в просторное помещение выставили котлы с грешниками. Кстати, в роли грешников, если судить по внешнему виду, выступали мальчишки-подмастерья. Все как один взмылены, с признаками недосыпа на лице, а руки тряслись, как у девственника, решившегося снять с подруги один из предметов нижнего белья.

Изгнанный, так и не состоявшийся скульптор на выходе с восхищением взглянул на меня, а после поспешил выйти за дверь. В этот момент на мне скрестились взоры и остальных мальчишек. Подмастерья смотрели на меня так, будто со страниц книги сошел их любимый герой и явил себя в полной красе. Признаюсь, было весьма неловко, но это также невероятно льстило. Все же впервые в жизни на меня смотрели как на героя.

– Чуть не испоганил, бездна его полюби, – пробурчал мастер.

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать.

Здоровяк с бородой и волосами, скрученными в косы и оплетенными кожаными ремешками, подошел к глыбе. Это был метровой высоты кусок гранита, из которого на вершине стали проявляться черты женского лица. Весьма аккуратные, плавные и, надо признать, словно живые. Видимо, я все же ошибся, когда решил, что мальчик не станет мастером. Пожалуй, он еще явится сюда.

Но вернемся к уже состоявшимся мастерам.

Вытянув руку, скульптор приложил ее к сколу. Воздух в мастерской вдруг задрожал. Я мог бы поклясться всеми богами, как темными, так и светлыми, что отчетливо услышал скрип и скрежет, будто кто-то бьет камнем о камень. И в тот же миг пыль, до этого застывшая и играющаяся в лучах солнца, вытянулась жгутами и взвилась к ладони мастера. Через мгновение тот отнял ладонь, и вместо скола сиял цельный гранит.

– Если завтра не придет, – продолжил бубнить потирающий руки мастер, – заставлю нужники драить. Халасит клятый.

В ту секунду, когда я уже собирался покинуть столь неоднозначное место, мастер повернулся в сторону входа. Сперва он надулся, словно разъяренный зверь, недовольный тем, что посторонний зашел на его территорию, но потом успокоился. В светлых глазах промелькнул отблеск узнавания, и мастер приветственно кивнул. Я ответил тем же.

– Доброго дня, – произнес он.

– И вам, – ответил я, не зная, что еще можно сказать в данной ситуации.

– Решили прогуляться? Не знал, что старший малас теперь отпускает своих птенчиков полетать на свежем воздухе.

– Не то чтобы он так рвался отворить клетку, но сделка есть сделка.

Мастер завис, а потом расхохотался.

– Вот оно как, – протянул он, когда приступ веселья прошел. – Странный приз вы себе выбрали, юноша.

Я немного поморщился. Прошли годы с тех пор, когда кто-либо осмеливался так меня назвать, но «юношу» все же пришлось проглотить.

– Что встали?! – рявкнул мастер, повернувшись к своим подопечным. – А ну живо за работу! Если не хотите, чтобы я за розгами сходил!

И тут же мастерская загудела. Зазвучали глухие удары стилусов и молотков, отовсюду стали доноситься треск стираемой породы и редкие, но гулкие шлепки мусора по дощатому полу. Почти незримая, но легко ощущаемая пылевая занавесь в воздухе задрожала и закружилась. Можно было даже различить отдельные потоки и струи, стремящиеся погрузиться в здешний водоворот.

– Проходите, молодой человек, проходите, – улыбнулся мастер, вытерев руки об замызганный фартук.

Я уже собрался отказаться от приглашения, но передумал. Все равно никакого четкого маршрута у меня нет, а здесь вроде не так скучно, как могло показаться.

Вместе с мастером мы стали бродить по помещению. Он, словно экскурсовод, любящий свое дело, показывал мне те или иные работы. Порой я видел такое великолепие, что не нашел бы слов ни в одном языке, чтобы описать его. А иногда попадалась полная безвкусица, непонятная ни мне, ни, кажется, самому мастеру.

В редкие моменты, когда мой провожатый замолкал, к нему подбегал кто-то из подмастерьев. Обычно они обращались с какими-то трудностями. То резец затупился, то скол получился неровный, то еще какой казус произошел. Мастер, отвешивая очередной подзатыльник, просил прощения и удалялся исправлять ошибку. И если для мальчишек подобные проблемы казались непоправимыми каверзами судьбы, то их учитель решал все вопросы парой взмахов рук и поглаживаний по породе. Как и в первый раз, пыль, ощутимо задрожав, спешила завертеться вокруг длани скульптора. А я, словно контуженный, бездумно смотрел на это, пытаясь понять, в чем же секрет.

– Вижу, вы чем-то обеспокоены, – заметил мастер, когда мы сели за его мощный, крепкий стол, на котором лежали несколько заготовок и самый разнообразный инструмент.

Я кивнул и попытался объяснить свой интерес:

– То, что вы сейчас делали, – это ведь не магия?

Мастер кашлянул и строго зыркнул на вновь притихших подмастерьев.

– Магия, – протянул он, вновь повернувшись ко мне. – Давно я уже не слышал этого слова. Аккурат с тех пор, как вырос из сказок на ночь. А там, внизу, она все еще в ходу?

– Да, – кивнул я.

Мастер покачал головой, откинулся на спинку простецкого стула, который постеснялась бы выставить в допросной Третьей управы. Он прикрыл глаза и чуть мечтательно вздохнул, словно представляя себе что-то.

– А какая она – магия?

Я лишь приподнял уголки губ. Когда-то я спрашивал у всех про Летающие Острова, но стоило мне попасть сюда – и все спрашивают про землю. Если это не ирония, тогда я не знаю, какой смысл можно придать этой ситуации.

– Разная, – уклончиво ответил я. – Бывает, что с ее помощью спасают, бывает, что убивают и пытают. Бывает так, что чудо сотворят руками, а бывает, разрушат все до основания и сожгут дотла. Разная, в общем.

Мы немного помолчали. Мастер думал о чем-то своем, а я слушал, как мерно стучат молотки. Будто налаженные часы, они отмеряли краткие отрезки времени. Порой отзвук железа по камню приходился на удар сердца, и тогда по спине ползли мурашки, а тело невольно вздрагивало.

– Словно людей описал, а не магию, – вынес вердикт скульптор.

– Так ведь магия – она что меч, – хмыкнул я. – Или что ваше зубило. Как ее используешь, такой она и будет.

Мастер усмехнулся и чуть прищурился:

– Значит, там, внизу, люди такие. Пожалуй, правильно Термун сделал, что остров наш поднял.

– Вам виднее. Это лишь моя вторая прогулка по Териалу. А учитывая обстоятельства, можно и вовсе сказать, что первая.

– Думаешь, у нас люди такие же? – с легкой ноткой угрозы в голосе спросил скульптор.

Наверное, в этой ситуации любой здравомыслящий человек ответил бы вовсе не то, что держит в голове. Но, как мы уже знаем, в большинстве случаев мое здравомыслие включается только после инцидента. Если, конечно, включалось.

– Я много где побывал, мастер, и могу с уверенностью сказать, что люди везде одинаковые.

– Уверен? – все так же щурился собеседник.

Я неопределенно пожал плечами, а потом понял, что разговор срочно нужно спасать от всяких философских дебрей.

– Впрочем, – будто невзначай проговорил я, – мне все еще интересно, как вы это сделали.

Скульптор еще некоторое время взирал на меня сквозь прищур, а потом вдруг засмеялся, стуча по столу ладонью. От этих ударов, не буду лукавить, у меня волосы дыбом встали, а цельные куски породы подпрыгивали на несколько сантиметров вверх. Но, как и в прошлый раз, я не стал обижаться, а попросту ждал, пока приступ веселья пройдет.

– Ты мне сейчас напомнил халасита в первый день, – наткнувшись на мой недоуменный взгляд, все же решил пояснить скульптор. – Посмотри на этих ребят. Каждый из них, едва взяв в руки молоток, задал тот же вопрос.

– И какой вы дали ответ?

Мастер, почесав свою скандинавскую бороду, поднял руку, прося меня подождать. Он нагнулся, скрипя натруженными мышцами, больше похожими на отколовшиеся скальные валуны. Через мгновение на столе стоял маленький прямоугольник, рядом с которым лежали молоток и зубило.

– Таков был мой ответ. – Мастер пододвинул ко мне рабочие принадлежности и сделал приглашающий жест: – Попробуй – узнаешь.

В левую руку я взял зубило, в правую – молоток. И… в общем-то, так и остался сидеть, с непониманием глядя на кусок породы. Я даже не знал, с чего начать, не говоря уже о том, что понятия не имел, как идет процесс работы.

– Сложно, да? – с какой-то понимающей улыбкой поинтересовался мастер. – Сложно делать то, чего не понимаешь.

Я молча кивнул.

– Ну так я подскажу. Все, что ты хочешь найти, уже есть. Оно там, внутри, ждет тебя и надеется увидеть солнце. Тебе надо лишь срезать лишнее.

Вновь кивнув, я принялся за работу. Приложил острый конец зубила к породе, занес молоток и сделал первый удар. Но инструмент, вместо того чтобы сделать надрез, скол или хотя бы царапину, просто соскользнул вниз. От неожиданности я не успел разжать пальцы, и те с оттяжкой проехались по породе. Глухая боль и струйки крови, струящиеся к запястью. С костяшек кожу содрало разве что не начисто.

– И как оно? – спросил скульптор.

Не ошибусь, если скажу, что ему вся эта ситуация явно доставляла некое извращенное удовольствие. Извращенное – с моей точки зрения, так как для него все это было даже несколько обыденно. Просто очередной халасит, ничего не знающий ни о жизни, ни о работе.

Я только развел руками и вновь приложил инструмент к материалу. Уж не думали же вы, что меня остановит такая ерунда, как содранная кожа? Пожалуй, за все время пребывания на Ангадоре моя шкура изведала и куда более страшные ранения. Как-нибудь справлюсь.

И я начал справляться. Раз за разом опускался молоток на шляпку зубила. Раз за разом оно соскальзывало, и я вновь кривился от возрастающей боли. Но, как и всегда, не обращая на нее ни малейшего внимания, продолжал делать то, что считал нужным.

Когда уже стало сложно держать сталь, выскальзывающую из влажной от крови ладони, зубило все же погрузилось в породу и на стол упал маленький осколок. Воодушевленный успехом, я вновь и вновь мерно отбивал потусторонний, непонятный мне ритм. Порой с треском откалывались зубчики, резво отпрыгивая от стола и падая на пол. Порой рука соскальзывала, и тогда я либо сдирал кожу, либо бил молотком по пальцам. Но все же я не прекращал работу. Вовсе не потому, что она меня захватила, или потому, что я упертый баран. Просто мне было жизненно важно узнать ответ. Какое-то таинственное, не поддающееся описанию чувство подсказывало мне, что я должен что-то узнать. Словно это был ключ к мистерии, в которую я невольно погрузился с головой.

А взгляд мастера из насмешливо-вызывающего постепенно преображался. В глазах проблескивали огоньки уважения и солидарности. С каждым моим новым ударом, с каждой алой каплей, растекавшейся по дереву и придающей ему багровые тона, скульптор все отчетливее из надменного мастера превращался в воодушевленного творца.

Не знаю, сколько времени я провел за этой несуразной пыткой, но в какой-то момент вдруг обнаружил, что над головой сияют звезды, а на западе за горизонт уходит уставшее солнце. Как я уже говорил, небесное полотно было до того странным, что я уже давно отчаялся определить по нему хоть что-нибудь. Да и к тому же в данный момент меня больше волновало то, что появлялось из глубины породы.

Там, внутри, словно что-то оживало. Что-то, чему я пока еще не мог дать описания, чего никогда прежде не замечал, хоть и догадывался о его существовании. С каждым новым ударом я чувствовал, как приближаюсь к этому неизвестному, но определенно невероятному и волшебному «чему-то».

Я вновь занес молоток и вновь опустил его на зубило. Раздался треск, в воздух взметнулась пыль, а я, онемев, смотрел на то, как кусок породы раскололся на две части, навсегда погребая под облаком пыли то, чему так и не суждено было родиться. Руки мои ослабли, из израненных пальцев выскользнул взмокший от крови стальной инструмент. Это был провал. Еще никогда в жизни я не испытывал такого всепоглощающего отчаяния от осознания собственной неудачи.

– И как оно? – повторил вопрос скульптор, сидевший напротив.

Я словно очнулся от сна. Встрепенувшись, огляделся и понял, что мы остались одни. В мастерской было пусто, и лишь пыль, будто утренний туман, дрожала на оживающем ночном ветру.

– Сложно, – честно ответил я, смотря на свои распухшие пальцы, на которых было сложно отыскать кожу под коркой застывшей крови, смешавшейся с все той же белой пылью.

– Так и должно быть, – кивнул собеседник.

Он потянулся к расколотой породе, взял ее в широкие ладони и прикрыл глаза. Как и в первый раз, облако, висевшее в мастерской, задрожало, а потом лентами взвилось, оплетая могучие, натруженные руки. Но в этот раз мастер не спешил. Он мял породу, словно глину, ласкал ее, будто шею прекрасной любовницы. А потом вдруг подышал на гигантский кулак, составленный из двух рук.

Мгновением позже на столе стояло каменное дерево. Оно было небольшим, не выше пяти-шести сантиметров, но я мог поклясться, что четко различаю каждую веточку, каждый нарост коры, каждый лист, танцующий на ветру. Да-да, конечно, мне лишь чудилось, но я видел, как дрожит каменная крона, как пляшут и шепчут ветки. Бесспорно, это скульптура, но в то же время это нечто живое, дышащее и тем опровергающее все мылимые законы этой безумной вселенной.

– Но как…

– Как я узнал, что ты хотел смастерить? Я мог бы сказать, что понял это после первого удара, мог бы сказать, что знал изначально. Но сейчас, когда уже почти скрылось солнце, не время для скучной реальности.

Мастер приподнял голову, и мы встретились взглядами. Я уже видел старческие глаза, но не такие, как эти. Разве что глава гладиаторов обладал более древними глазами.

– А если я скажу тебе, что внутри породы всегда жило это дерево? Оно звало, кричало о помощи, и ты невольно отозвался на его зов. Не ты хотел вырезать его, а оно спешило выбраться наружу.

– Тогда бы я ответил, что это кусочек волшебной сказки, которые рассказывают матери своим детям на ночь.

– И оказался бы прав. Но раз уж здесь нет магии, а мы уже давно не дети, я расскажу тебе то, что ты должен знать и сам. Оно среди нас.

Признаюсь, я немного оторопел, пытаясь осмыслить сказанное.

– Оно среди нас? – переспросил я.

– Именно! – вздернул палец мастер. – Куда бы ты ни пошел, что бы ни делал, оно всегда будет рядом.

– Но что такое это «оно»?

Скульптор повертел головой, словно боясь, что нас могут подслушать, а потом, перегнувшись через стол, прошептал:

– Всё. Всё всегда среди нас. Оно рядом. И даже в самой пустой комнате всегда будет всё.

Я чуть отпрянул, а затем и вовсе поднялся со стула:

– Простите, но старший малас велел мне вернуться до заката.

– Да-да, конечно, я понимаю.

Скульптор тоже поднялся, вытер руки о замызганный фартук и протянул мне правую ладонь. Я с жаром ее пожал, после чего поспешил на выход. Прошел мимо столов, заставленных разными поделками и недоделками, и наконец добрался до двери. Уже собираясь выйти вон, я вдруг обернулся.

Там, в глубине зала, стоял мастер. Он вытянул вперед левую руку и зажмурился. Облако пыли вновь задрожало, потом завертелось, внезапно уплотнилось и сгустилось у скульптора на ладони. Мгновением позже мастер сжимал небольшую статуэтку, в которой я опознал некоего странника в прохудившемся плаще и не менее дырявой широкополой шляпе. Не узнать этот образ не было возможности.

Я закрыл за собой дверь и погрузился в томный сумеречный шепот. Где-то вдалеке слышались трели сверчков и прочих ночных певцов. В этих переливах и чуть приглушенных отзвуках четко различались окрики родителей, загоняющих загулявших детей по домам. Слышались резкие короткие вспышки горелок, которыми поджигали развешенные фонари, и столь же резкие и редкие переговоры фонарщиков, угрюмо бредущих по неизменному маршруту. Ветер, играя в кронах, дополнял общую симфонию своим мистичным, непонятным ни единому смертному диалогом с листьями. А в центре стоял я. Всего пару часов назад я наивно полагал, что отыскал некий ключ, а вышло совсем иначе. Вряд ли разговор с сумасшедшим мог хоть как-то помочь в плане побега. И все же я чего-то ждал, надеясь, что не впустую потратил свою подошедшую к концу прогулку.

– Всё есть везде, – повторил я и покачал головой.

Уныло плетясь по хитросплетениям улочек и переходов с уровня на уровень, я все пытался хоть как-то развернуть эту фразу. Найти в ней что-то, чего не видел, не ощущал, но знал, что оно там есть. И едва я сформулировал в своих мыслях это простое, но уже знакомое предложение, меня словно громом ударило. Я вдруг понял, что хотел сказать мне мастер, понял, что он не мог выразить через слова, но смог – через свое любимое дело.

Невольно улыбнувшись, я уселся прямо там, где стоял, и прикрыл глаза. Все изначально было намного проще, чем я мог вообразить. Всё действительно всегда рядом, и в этот раз я решил его отыскать.

Я погружался все глубже и глубже в себя, как делал это тысячи раз до и, надеюсь, буду делать после. Но если раньше я всегда таким образом мог отыскать магию, саму суть волшебства, то сейчас натыкался лишь на «пустую комнату», которой избегало даже эхо. Но в этот раз я знал, со всей четкостью осознавал, что там есть что-то. И я искал. Искал с таким упорством, тщательностью и рвением, словно умирающий путник в пустыне, отдающий всего себя в поисках капли живительной влаги. Признаюсь, данная аллегория не раз и не два за эти дни посещала мой разум. Магия – вот единственное, что могло меня сейчас спасти. Не знаю как, не знаю чем, но точно могло.

И я нашел. Нашел маленькую, слабую, тонкую, почти умирающую жилку. Она дрожала, как одинокая паутинка, оборванная бредущим путником. Но все же это было оно – волшебство. Энергия, если хотите. Однако стоило мне к ней потянуться, мысленно, конечно, как она дрогнула и лопнула, будто гитарная струна.

Резко вывалившись в реальность, я как ужаленный вскочил на ноги. Пусть у меня нет магии, но теперь у меня есть знание. Знание того, что она есть и здесь. И не просто есть, она циркулирует, вернее, течет, стремительно утекает в одном направлении. Будто нечто непреодолимо сильное и мощное втягивает ее, как воздух. Казалось бы, несущественная догадка, но в этом маленьком кусочке паззла кроется ответ куда более серьезный.

С этими мыслями я направился в сторону арены. Идя по древним улицам, обращая внимание на каждую мелочь и деталь, я осознавал их по-новому. В этот раз я не искал способ побега, я искал ответ на один из основных вопросов.

Изначально я полагал, что магии здесь нет вовсе, но потом обнаружил, что она есть, но что-то ее затягивает и, вероятно, перерабатывает. Ведь, как знает любой школьник, энергия ниоткуда не берется и никуда не исчезает, это применимо и к волшебству. Возможно, вы пока не улавливаете ход моих мыслей, но я знаю одно. Если я найду центр, ту дыру, куда утекает вся «волшебная вода», то разгадаю загадку более интересную, чем мог представить изначально. Ведь, как знает любой школьник, что происходит в малом, может произойти и в большем. А все мы прекрасно знаем: в большом мире Ангадора магия тоже исчезает. Медленно, но верно и необратимо. В этот раз я не хотел бежать, а хотел разобраться в том, что считал важным.

Надвинув шляпу на глаза, я усмехнулся и прошептал:

– Прости, компаньон. Мне придется задержаться.

– Что ты хотел мне показать, землянин?

Мы стояли на плацу. Я и старший малас, которого позвали по первой моей просьбе. Как я уже говорил ранее, мы не были заключенными или невольниками, напротив, нам оказывали всякие почести и выказывали небывалое уважение. В том числе и сам старец, хоть и тщательно это скрывал. Тем не менее ему ничто не помешало подорваться по моему первому зову и явиться на площадку во втором часу ночи.

– Глыбу, – сказал я.

Малас немного постоял, а потом развернулся и уже собрался было покинуть плац, но я его окликнул. Он остановился.

– Глыбу! – с вызовом в голосе повторил я.

Старец обернулся и гневно зыркнул в мою сторону. Наверное, такой взгляд должен пугать, вгонять в ужас и подкашивать ноги, но я стоял твердо и уверенно держал ладони на рукоятях сабель. Сегодня я понял одну очень важную вещь. И пусть, как и всегда, это понимание пришло через боль и кровь, но все же я знал то, что должно изменить как минимум… все.

Старик, выпрямившись, резко ударил палкой о землю. В тот же миг напротив меня возросла точная копия «тренажера», который я имел счастье видеть перед собой каждое чертово утро. Но сейчас была ночь, а луна светила необычайно ярко. Она словно поддерживала меня.

Лихо выскользнули Перья из ножен, игриво запела сталь, рассекая воздух. Я сосредоточился. Все намного проще. В этот раз не нужно биться головой о стену, нужно лишь помочь тому, что и так есть внутри.

Я занес скрещенные сабли над головой, а потом со свистом опустил их к земле. Воздух передо мной задрожал, а потом в сторону глыбы устремились две ветряные ленты, напоминающие «икс». Но сейчас они не оставили царапин, не выбили мелкую щебенку и не растаяли, так и не долетев до цели. Две ленты прошли сквозь камень, будто того и не было вовсе. Ударившись в крепкую стену, они оставили на ней два глубоких разреза.

Я пошел в сторону выхода. На сегодня дело сделано. Малас стоял. Он стоял и смотрел. Не на глыбу – на меня.

– Мое имя – не «землянин», – отчетливо произнес я, поравнявшись со старшим. – Меня зовут Тим Ройс. Советую запомнить.

И я ушел, а за спиной с гулом и треском разваливался на четыре части огромный кусок породы.

Глава 4

Дни тьмы

За столом было тихо. Пятеро гладиаторов, сидя каждый на своем месте, изредка откидывали головы назад, но так и не сорвавшееся с губ слово превращалось лишь во вздох. Когда закончилось последнее испытание и разума коснулась страшная цифра – «пять», никто еще не осознавал в полной мере произошедшего. Но сейчас, когда за столом стояли пять пустых стульев, становилось понятно, что следующим можешь быть и ты сам.

После тех событий гладиаторы так и не обмолвились ни словом. Они только увеличили и без того демонический темп тренировок. Первым с гигантским кубом из гранита справился я, но не прошло и двух дней, как этот этап закончили и другие. Это, признаться, лишило меня радужных надежд, что я владею хоть каким-то преимуществом.

Вот уже третий день я по памяти восстанавливал примерные очертания Териала. В итоге на оторванной половице появилась простенькая, но карта. Она мне была нужна для того, чтобы при помощи азов геометрии вычислить, где находится центр. Тот самый центр, где расположен водоворот магии. Впрочем, пока у меня на карте отмечена лишь одна точка «входа», а для удачных вычислений требовалась как минимум еще одна, а желательно две. Поэтому, не сильно напрягаясь, можно было понять, что мне нужно продолжать выигрывать и требовать новые прогулки.

В очередной раз я закинул в рот безвкусную желейную жижу и запил ее столь же безвкусной водой. Порой после таких трапез я начинаю скучать по отборной наемнической солонине, которую и наточенной саблей не разрежешь. А если и удастся ею перекусить, то еще часа три будешь выковыривать из зубов остатки.

Тут в нашу трапезную, как я называл про себя местную столовую, вошел старший малас. Как всегда, он выглядел более чем строго, но при этом внушал здоровую опаску. Так что неудивительно, что все гладиаторы непроизвольно потянулись к оружию, в том числе и я. На это старец ответил уважительным кивком. Мол, так и надо.

– Приготовьтесь к следующему этапу, – прокряхтел малас. – Через тридцать минут – на плацу.

Все синхронно кивнули и встали со своих мест. Кто-то сразу пошел в сторону площадки, другие поспешили в свои комнаты. К последним относился и я.

Миновав галерею и свернув у второго поворота, я наткнулся на свою дверь. Учитывая, что рядом находилось еще несколько таких же, я первым делом решил пометить свою «обитель», дабы потом не запутаться. И нет, я не стал мазать кровью ягненка по косяку, вместо этого просто сделал такую подпись, до которой в этом мире никто бы не смог додуматься. Хотя бы просто потому, что она на русском.

Ввалившись внутрь, я ласточкой нырнул под кровать и нашарил рукой оторванную половицу. Кое-как извернувшись ужом, обнажил саблю, но использовал ее не по назначению. Ведь вряд ли производитель внес в нее функцию молотка, а именно в этом качестве я сейчас использовал рукоять Пера. Забив наконец выковырянные гвозди, я выполз наружу, а потом уселся на кровать – на дорожку.

Возможно, вы назовете меня параноиком, но интуиция, то самое чувство, что не раз выручало меня в самых опасных приключениях, подсказывала: свою комнату я еще долго не увижу. Хотя, наверное, глупо называть это помещение «своей комнатой». Многие бы на моем месте обозвали бы его темницей или каморкой. Последние события слишком ярко показали мне то, до чего пока еще не додумался ни один исследователь. И пусть я проучился в Академии всего год, но все же я был чертильщиком, а значит – исследователем из исследователей. Я просто не мог уйти, не разгадав или хотя бы не попробовав разгадать эту загадку.

Хлопнув себя по коленям, я поднялся, закрепил сабли в ножнах и поспешил на выход. На пороге развернулся, окинул взглядом маленькую комнатку, а потом решительно вышел вон. В коридоре почему-то пахло солью, но я не обратил на это внимания и зашагал по извилистой дорожке, ведущей на плац.

Миновав весьма красноречивую статую, изображавшую гладиатора, поражающего мечом какого-то неведомого монстра, я наконец оказался перед другой дверью. Она была высокой, широкой, с проржавевшей стальной ручкой и с плохонько подогнанными досками. Через просветы игриво постреливало лучиками солнце, а поднявшаяся пыль кружилась в них, напоминая тропинки, ведущие к небу.

На улице перед небольшим помостом уже по струнке вытянулись четверо. Не хватало лишь меня. Судя по взгляду маласа, он был недоволен таким «опозданием». В кавычках, потому как я точно знал, что полчаса отпущенного времени еще не прошло и у меня есть в запасе пять-шесть минут.

Напрочь игнорируя укоризненный взгляд, я встал в строй и, вскинув подбородок, словно новобранец на проверке, стал ждать дальнейших указаний. И если меня это нисколько не напрягало, благо в армии, хоть и наемной, почти каждое утро так стоял, то вот прочие были явно непривычны. Даже самый суровый, вечно молчащий гладиатор нет-нет да совершал какие-то телодвижения или вертел головой в поисках непонятно чего.

– Каждый из вас справился с заданием, – вещал малас, опираясь на свою трость-палку.

Эта деталь, обычный посох, каждый раз внушала мне солидную долю подозрения. Что-то в ней не так, и я поддоном ощущал, что и эта загадка имеет связь со всей паутиной интриг и тайн, в которую я имел несчастье вляпаться. Впрочем, порой мне начинало казаться, что вляпался я в нее намного раньше, чем вышел из леса, где мы жили с Добряком.

– Все вы тем или иным способом познали суть стихий. Суть того, что окружает нас всегда и везде. Но пришло время познать то, с чем вы были рождены. Познать свое тело и суть себя.

Заподозрив неладное, я опустил ладони на сабли, но было уже поздно. Мир вдруг начал кружиться, медленно вальсируя, словно влюбленная пара. Краски меркли, пропадала резкость, оставляя размытые, неясные пятна. Удивительно быстро стал приближаться песок плаца, а слова старца звучали глухо, доносясь до слуха лишь далеким эхом.

– Умри или живи, – приказывал малас. – Таков закон Термуна…

– Уже почти приехали, осталось немного, – разбудил меня знакомый, вечно насмешливый голос.

Я поднял голову и увидел своего друга Ника. Этот человек знал, как выбраться из самой глубокой задницы, прихватив с собой самый ценный сувенир. Кстати, это самое знание он активно практиковал, втягивая в свои авантюры меня с Томом.

А вот и он – Том. Сидит на переднем пассажирском сиденье разбитого «шевроле» Ника. Том самый сдержанный в нашей компании. Правда, стоило ему опрокинуть в себя сто или чуть меньше граммов, как вся его сдержанность и рассудительность улетучивались. И мы вместе погружались в омут проблем, дабы, выбравшись из него, навеки заречься пить, курить и делать все то, что приводит к подобным заварухам. Но, как вы уже догадались, проходило некоторое время, и порочный круг замыкался вновь.

– А ведь такая классная поездочка была, – потянулся Том.

В этот момент я понял, что лежу на заднем сиденье. За окном висел туман. Тот самый питерский туман. Такого вы больше не найдете в этой стране. Быть может, в Лондоне, прогуливаясь утром по стальным берегам Темзы. Или в Штатах, сидя в маленькой лодке, пересекающей болота Нового Орлеана. Но в России… Нет, больше вы нигде не найдете такого тумана – ватного, словно облепливающего все вокруг, затягивающего романтичным полупрозрачным саваном. Вязкого, будто взбитого бесконечными дождями и закрученного ветрами, приходящими с Балтики. Чуточку холодного, словно вымороженного низким, вечно серым небом, где облака причудливо перемешиваются с едким смогом.

О, этот туман особенный. Он, словно умелый рассказчик, мог придать любой истории нотку мистичности, неподдельного волшебства. То, что вчера казалось обыденным, простым и не вызывающим ни капли эмоций, сегодня, в тумане, могло предстать совсем в ином свете.

Невзрачный фонарный столб на такой автомобильной скорости среди тумана превращался в обелиск, украшенный упавшей звездой, скатившейся с небосклона. Заброшенное здание с давно уже выбитыми окнами превращалось в замок, полный таинственных шорохов и неясных, но пугающих отзвуков где-то на грани слышимости. А уж про соборы, манящие своими секретами, про памятники, будто сходящие с постаментов, и говорить не стоит.

Но жемчужиной этого спектакля тумана была Нева. Окутанная белесой дымкой, она представала в самых невозможных и невероятных образах. Пожалуй, их можно было бы и перечислить, но если вы никогда не видели эту леди, закованную в гранит, в туманной вуали, то даже самое красноречивое описание вам ничего не покажет, кроме иллюзии, созданной тем, кто попытался неумело передать словами это маленькое чудо. Но если видели… что ж, у вас уже есть свой неповторимый образ.

– Куда мы едем? – Странно, но мне пришла в голову мысль, что я уже задавал этот вопрос.

И в тот же миг, когда я это осознал, мне стало казаться, что за окном недавно шел дождь. Возможно, так оно и было: я просто слишком долго спал, а дождь успел смениться туманом.

– Может, прямо, – пожал плечами Артем, тарабаня пальцами по бардачку.

– А может, и вбок, – резко выкрутил руль Никита, поворачивая в сторону Фонтанки.

Отчего-то я не мог различить дорогу среди белесой дымки, хотя точно знал, что мы едем в сторону Фонтанки. В салоне почему-то было холодно, и я кутался в плащ, хотя видел, что друзья вовсе не испытывают тех же проблем. Им было вполне комфортно.

– Кому какая разница?

– Главное, что музыка хорош…

Договорить Ник не успел, так как его голос заглушил треск, раздавшийся из магнитолы. Рулевой покрутил бегунок, но так и не поймал волну. В сердцах мой друг хлопнул по прибору, но даже это не спасло положение.

– Значит, совсем близко, – вынес вердикт Том.

– Близко к чему? – мигом вскинулся я. – Вы куда меня везете, черти? Неужто в Припять мчим?

Артем поперхнулся, а Никита, добрая душа, своей богатырской лапищей огрел его по спине. Том, наверное, чуть ремень безопасности не порвал по пути к лобовому стеклу, куда его отправила забота друга.

– С чего ты взял? – захрипел пострадавший.

– Ну так помехи ведь, – пробурчал я, плотнее кутаясь в плащ и напрочь игнорируя тот факт, что мы все же едем в сторону Фонтанки. – Да и в прошлую пятницу вы только о ней и разговаривали. Мол, как круто туда съездить, какое приключение и все такое.

Друзья переглянулись, а я продолжал смотреть в окно. Вдруг на тротуаре среди тумана мне почудилась фигура девушки. Она была среднего роста, в коротком пальто и темных джинсах. Я не видел ее лица, но и без этого откуда-то знал, что увидел бы смуглую кожу, красивые черты лица и невозможно зеленые глаза. Будто у кошки.

– Эй, тормозни! – крикнул я Нику, как это уже бывало, когда кто-то из нас спешил покинуть салон, дабы попытать удачу на ниве охоты за телефончиком.

– Встретитесь еще, – спокойно произнес мой друг.

Фигура незнакомки осталась позади, а я с разочарованным вздохом вжался в спинку.

– А о чем еще мы разговаривали в прошлую пятницу? – вдруг поинтересовался Артем.

Я покачал головой – что за глупые вопросы.

– Склероз? – с притворной заботой спросил я.

И тут же понял, что не помню. Не помню ни пятницы, ни разговора. Все как в тумане. Словно то марево, что было за окном, вдруг просочилось в салон авто, а потом и в мою голову, окутав разум призрачной дымкой.

– Не помню, – с легким испугом прошептал я. – Как я здесь оказался?.. Ничего не помню…

– Да вроде ты здесь всегда был, – улыбнулся Том. – Без малого двадцать один год, как ты здесь.

– Умник, – пробурчал я и на секунду задумался… А потом меня словно током ударило. Это возникшее чувство дежавю… Будто этот разговор уже был, а я сейчас слышу и повторяю все те же слова. – Мне кажется, я что-то упускаю.

– Как и всегда, – улыбнулся Ник и посмотрел в зеркало заднего вида. Там я встретился взглядом с его голубыми блюдцами, которые мой друг использовал в качестве магнита для противоположного пола. – Ты все упускаешь главное, но оно уже рядом.

– Как говорится, если Магомед не идет к горе, то гора придет к Магомеду, – каким-то чужим, не своим голосом произнес Том. И голос его терялся в тумане, просачивающемся в салон. Все завертелось, поплыло, кутаясь в дымчатое одеяло…

– Главное? – Мне вдруг стало сложно говорить. Я словно проваливался в этот туман, летел куда-то вниз, а салон машины и лица друзей все отдалялись, пока не превратились в размытые пятна, в неясные образы, танцующие где-то в вышине. Сам того не зная, я сделал шаг назад…

Я проснулся с ощущением, с которым, наверное, просыпался каждый. Это было то самое чувство, когда ты вроде помнишь свой сон, а вроде и нет. Общий смысл – он вот, рядом, но стоит сосредоточить внимание хоть на какой-нибудь детали или общем событии, как все вдруг расплывается, размазывается, будто капля краски в чистой воде.

Пошлепав себя по щекам, я все же соизволил открыть глаза. Потом закрыть, открыть еще раз, снова закрыть и вновь открыть. Но какие бы манипуляции с веками я не производил, итог оставался одним и тем же – вокруг царила тьма. Не та тьма, которую можно наблюдать ночью, бредя по коридору, держа верный курс к холодильнику, а особая – та, которая не рассеивается, сколько бы ты в нее не вглядывался. Вязкая, тягучая, пугающая тьма без намека на грядущий рассвет или самый бледный, но все же проблеск.

Поднявшись на ноги, я, будто слепой котенок, стал шариться по окрестностям. Вытянув вперед правую руку, бездумно шел вперед и ровно через пять шагов наткнулся на стену. Дальнейшее было словно по учебнику «Что делать, если вас похитили». Первым делом я надкусил ладонь и дождался, пока в нее натечет достаточно крови.

Щедро смазав участок стены собственной кровью, я как можно быстрее, держась за поверхность сухой ладонью, пошел по периметру. Считал шаги я ровно до тех пор, пока ладонью не ощутил влажную поверхность. На всякий случай принюхавшись, опознал кровь. Шанс, пугающий шанс, что в этой комнате находится кто-то еще, чья кровища сейчас на стене, все же был, но я его отмел как несущественный. Впрочем, это нисколько не помешало мне начать обшаривать бедра.

Тут степень моего беспокойства стала стремительно расти. На поясе было пусто, слишком пусто. Ни ножен, ни сабель, ни, что до глупого обидно, штанов. Пошарив руками по телу, я быстро понял, что был в чем мать родила. Меня пробил холодный пот. Беспокойство, резво откозырнув, мигом переросло в ужас. Если вам кажется, что оказаться одному в замкнутом пространстве в полной тьме в одежде и без нее – это одно и то же, то будьте счастливы и никогда не пробуйте на себе второй вариант.

Я был без оружия, без магии, без своей стихии, без одежды, совсем один в каком-то жутком, таинственном месте. Но, как это всегда и случается, я не стал слишком долго посыпать голову пеплом и искать способ дотянуться зубами до локтя. Когда прошла первая волна страха, облепившего спину пахучим потом, я принялся за вычисления.

Первым делом я выяснил, что помещение имеет всего десять квадратных метров, то есть панически мало. Высоту я узнать так и не смог: сколько бы ни прыгал, но потолка не достал. Следовательно, здесь явно выше двух с половиной метров. Что радует – я не в пещере. В рукотворных пещерах такие высокие потолки обычно не делают – высок риск обвала или заполнения помещения газом.

Покивав самому себе, я стал искать центр. Как говорит учебник о похищениях, принадлежащий перу Тима Ройса, нельзя давать похитителям морального преимущества. Ведь как-то – не знаю как – они обязательно наблюдают за мной. А всем известно, что в таких ситуациях сломленный или просто испуганный человек всегда стремится забиться в угол. Так что, дабы сохранить бодрость духа, я нагло уселся в центре комнаты.

Скрестив ноги по-турецки, стал заниматься тем, что хоть как-то могло помочь отвлечься от всепоглощающей тьмы. Я начал петь. Каждый отзвук, каждая нота моего не самого чистого голоса словно ножом проходились по ушам. В помещении было тихо, настолько тихо, что порой даже стук собственного сердца казался громом набатного колокола. Куда уж там до выкриков наемнических песен, содержание которых сводилось к попойкам, дракам и бабам, причем последним отводилось главенствующее место.

Покачиваясь на пятой точке, ощущая не самой кошерной частью тела почему-то теплый каменный пол, я все горланил на тему грудастых безотказниц и слишком колючего сена. Прикрыв глаза, вспоминал, как так же мы сидели у лагерного костра. Ушастый, да переродится он в мирное время, лабал на лютне. Ужасно, признаться, лабал. Постоянно сбивался с ритма, фальшивил, да и вообще толку в музыке не знал. Но нам хватало и этого. Молчун, что понятно, молчал. Нейла, единственная обладательница хоть какого-то голоса в нашей компании, перебирала весь репертуар, который знала. Мы с Пило и Рустом лишь подпевали, нарушая гармонию своими охрипшими от криков и брани подвыпившими голосами. Потом на смену волшебнице пришел Принц. Он решительно отобрал лютню у эльфа и стал собирать аншлаг среди наемников. Пел он так, словно родился, обнимая платиновый диск. И его при рождении даже не волновало, что на Ангадоре нет такой награды. Впрочем, наверняка есть другая, просто я не знаю какая. Никогда не интересовался, как там успехи бардов отмечаются.

Горланя в тесной камере те самые песни, я словно ощущал запах костра. Временами жмурился, когда лицо обжигали иллюзорные искры, порой ежился, когда до слуха доносился воображаемый визг точильного камня, бегущего по стальному лезвию. Но так не могло продолжаться вечно. Через какой-то отрезок времени горло стало саднить, и даже просто шептать уже было невмоготу.

Тогда недолго думая я рухнул в упор лежа и стал отжиматься. Первые пятьдесят прошли влет, потом руки подломились и я с гулким выдохом полетел на землю. Больно ударившись грудью и нижней челюстью, так и остался лежать, чувствуя, как из ладони, где сорвалась корочка сукровицы, медленно течет кровь.

Мерно вырывались хрипы из надорванной гортани, тяжело мигали невидящие глаза. Две минуты отдыха – и снова. Вдох – и тело направляется к полу, выдох – и руки с усилием выпрямляются, снова вдох и снова вниз. Раз за разом, без мыслей, без чувств, просто механические движения. Потом вновь падение, вновь, словно мертвый, дышишь через раз. И по кругу. До тех пор, пока окружающая тьма не сменилась другой. Эта другая тьма пришла внезапно и так же внезапно ушла, унося с собой сознание.

Ночью я проснулся от того, что меня грызли. Да-да, как бы это глупо не звучало, но я мигом вскочил и рукой нашарил грызуна. Лишь по одному кожаному хвостику я мигом различил крысу. Но стоило мне свернуть шею одной, как тут же нашлись вторая и третья. На этом мои мучения закончились, а на пострадавшую ногу пришлось, как бы это отталкивающе ни звучало, помочиться.

Держа дохлых тварей за хвост, я стал тщательно обследовать стены. Но сколько не ползал, шарясь в темноте, так и не обнаружил в монолитном камне хоть каких-нибудь отверстий. Мигом меня поразила догадка – их сюда запустили нарочно. А потом пришло и понимание простого факта. То, что я сейчас держал в руках, вовсе не было изощренной пыткой, которая не позволит сомкнуть глаза ни на миг, – это была моя пища. И не только пища, но еще и «вода».

В сердцах и с отвращением я вскинул голову к потолку.

– Что?! – крикнул я во всю мощь луженой глотки, натренированной выкриками в строю и на марше. – Думаете, не сожру?!

Дальнейшие события описывать не стану, но скажу лишь, что никогда не думал, что история Добряка о его канализационном путешествии сможет мне когда-нибудь пригодиться. Старик как знал: в деталях объяснил и даже показал, что надо делать с этими тварями, чтобы не подохнуть с голоду.

Последовала очередная серии отжиманий, когда я молил Морфея поскорей прийти за моим сознанием; а после этого в дальний угол полетели три обглоданных скелета, столько же хвостов и требуха.

В какой-то момент я решил делить местное время на «ночь» и «день». Причем деление было весьма простым и незамысловатым. Ночь – то время, когда я в отключке. День – когда пытаюсь отрубиться, изничтожая себя физическими упражнениями. Пресс на камне не покачаешь, поэтому я приседал, прыгал и отжимался самыми разнообразными способами. Обычно меня хватало на несколько часов, после чего я с наслаждением погружался в заботливую тьму.

Ночью история тоже не отличалась особыми сюжетными поворотами. Все те же три крысы, которые грызли всю ту же левую ногу. Их путь заканчивался в дальнем углу, куда они прибывали в виде хвостов и скелетов. Вскоре оттуда стало неприятно пахнуть. Не только вонью крыс, но и того, что манерно называют «отходами жизнедеятельности человеческого организма». Пришлось мне переместиться из центра в угол, где запах ощущался меньше.

Так потекла неосязаемая река жизни в заточении. Когда ты в полной тьме, без звуков, без чувств, без всего того, к чему так привык, сложно определиться со временем. Оно словно испаряется, исчезает за ненадобностью. Остается лишь момент, в который ты можешь делать все что угодно, потому как этот момент причудливым образом растягивается до бесконечности.

Поняв это, я стал вести отсчет ударов сердца. Но каждый раз сбивался, не дойдя и до пятой сотни. И вот тогда, сидя в своем углу, я начал осознавать, что такое отчаяние. Вязкое засасывающее чувство абсолютной, но в то же время безмятежной безысходности. Я явственно ощущал: что бы я ни делал, это все рано приведет к одному и тому же итогу. Как бы я ни старался, но, так или иначе, стоит наступить «ночи» – и придут три крысы. И когда я понял это, то попросту заснул, впервые за то время, что провел наедине с самим собой.

Минуло вот уже шесть «ночей». Может, я провел здесь три дня, может, четыре, а может, и все десять суток. Я не знаю. Я был наедине с собственными мыслями. Порой они мучили меня, душили, подобно заправскому маньяку, а иногда помогали, кидая спасательный круг, за который я хватался, погружаясь в безумный омут собственных идей.

Порой я мог потратить почти весь «день», размышляя лишь над одним вопросом – как лучше убить себя. Я уже больше не занимался физическими упражнениями, больше не питался, а отправлял убитых, но нетронутых крыс в недолгий полет. И лишь одна мысль занимала меня – как лучше покончить с этим. Размышляя и так, и эдак, приходил к единственному выводу – остановить собственное сердце. Любой другой вариант приведет к закономерному итогу – надзиратели, подкидывающие грызунов, заметят мои попытки и остановят.

Впервые за долгое время я стал пленником, но не людей, а самого себя. Собственного разума и безмерно слабого тела. Тела, не способного пройти сквозь камень или разнести этот дурацкий камень в мелкий щебень. Наверное, вы скажете, что я должен хотя бы пытаться и просто колотить по стене кулаком. Но, увы, я уже пытался и в итоге разбил костяшки в такое месиво, что уже не помню, когда в последний раз шевелил рукой и пальцами.

И тогда я начал постигать науку контроля над собственным сердцем. Я умел его ускорять, но ускорять – не значит замедлить. Ведь это было вопреки самому главному инстинкту – инстинкту выживания. Но знание того, что это возможно, придавало мне каких-то извращенных, сверхчеловеческих сил. Сил, необходимых, чтобы лишить самого себя жизни. Впрочем, это, как я понял позже, не являлось моей идеей фикс. Это только угрюмое наваждение, навеянное абсолютной тьмой, когда уже не можешь сказать, открыты твои глаза или нет.

Сегодня, если так можно выразиться, я понял, что меня быстрее прикончат не безуспешные попытки остановить собственное сердце, а бессилие. Губы пересохли настолько, что просто открыть рот было демонической пыткой. Руки не слушались, не желая сдвигаться ни на миллиметр, а дышал я буквально чудом.

Уверяю вас, посмотри на меня со стороны – и увидишь лишь тело, сидящее в углу. Руки его лежали на вытянутых ногах, голова безвольным кульком свалилась на грудь. Единственное, что указывало на то, что это не кукла и не полусгнивший труп, – редкое подрагивание грудной клетки, сотрясаемой судорожным вздохом.

Крыс, кстати, не поступало уже пять «ночей», и, как подсказывает мне обоняние, куча тоже куда-то исчезла.

– Весело? – раздался знакомый голос.

В такие моменты всегда знаешь, кто это.

– Да. Безумно, – прохрипел я, раздирая горло. – А тебе там?

– Да просто замечательно.

Мне мигом представился смутный образ человека, развалившегося в шезлонге и потягивающего фруктовый коктейль. Я невольно потянулся рукой, но рука так и не сдвинулась с места, а видение уже разлетелось вдребезги, остался только голос.

– О чем поговорим на этот раз? – спросил я.

– Не знаю, – наверное, пожал плечами этот некто. – Ты же сам с собой разговариваешь. Так что ищи темы сам.

– И верно, – кивнул бы я, если бы имел на это силы. – Как насчет квантовой механики?

– Ты в ней не разбираешься.

– Откуда ты знаешь? – вскинулся я, а потом опомнился. – А, ну да, глупый вопрос. Ну тогда как насчет окружающей обстановки?

– Тебя в ней что-то смущает?

– Нет, – фыркнул я. – Совсем ничего. Все в норме.

– Я тоже так думаю. – Видение потянулось и устроилось поудобнее.

Я его не видел, но знал это. Такое странное, противоречивое, почти невозможное ощущение. Когда вроде что-то существует, а вместе с тем вокруг царит непроглядная тьма.

– Кажется, я еще не попадал в такую передрягу, – с ноткой самоиронии вздохнул я.

– Попадал, – твердо произнес собеседник.

– Эй! – возмутился я. – Ты же – я, значит, должен со мной соглашаться!

– Я твоя шиза, а шиза не поддается законам логики, – словно пожало плечами это нелепое видение.

Я немного подумал, а потом ответил:

– Ну и черт бы с тобой.

– Черт? Не демон?

– Да какая разница.

Повисла тишина, а я не стал торопить собеседника. Ведь, право же, не станете же вы торопить собственные глюки.

– На самом деле очень большая, – протянуло нечто. – Но вернемся к нашим баранам.

Если честно, я уже возненавидел эту присказку. Кстати, я не упоминал об этом? Прошу прощения, видимо, совсем крыша едет, но, если вы не поняли, это уже далеко не первый мой разговор с самим собой.

– Мое мнение – в Мальгроме было жарче.

– Нет, – твердо ответил я. – Там было проще.

– И почему?

– Потому… потому… – Я мычал, давился, но слов подобрать не мог. – Темные богини тебя задери! Ты прекрасно знаешь ответ, если задаешь такие вопросы!

– А если знаю я, то знаешь и ты.

– Но я-то не знаю!

– Дружище, ты разговариваешь сам с собой и при этом утверждаешь, что я знаю, но ты – нет. Это уже клиникой попахивает.

– А то, что я в принципе сам с собой шпрехаю, – это в порядке нормы?

Странно, но я засмеялся. Засмеялся и тот я, который не совсем я… В общем-то, я уже тоже запутался в определении, кто здесь носитель шизы, а кто – видение. Возможно даже, что я вовсе не реален, а просто бред чьего-то больного воображения, сдобренного доброй щепоткой отчаяния и безысходности.

– Может, побеседуем о том, к чему ты пришел? – немного ехидно поддело меня видение.

– Убирайся, – только и буркнул я, понимая, что на эту тему точно не хочу говорить.

– Как скажешь.

Повисла тишина. Я уснул, и снилась мне темная комната без дверей, окон и какого-либо шанса на освобождение. В который раз я уже не мог различить, где реальность, где призраки, порожденные голодом, психозом и тьмой, а где сны, имеющие те же корни.

– Ты тут? – спросил я, когда настал очередной «день».

– И не уходил, – прозвучал лаконичный ответ.

– Я должен был уже умереть.

– Я знаю.

– Они не позволят.

– Я знаю.

Я замолчал, а потом рассмеялся. Гулко, низко. Наверное, это звучало несколько страшно.

– Ты сошел с ума, – сказало видение.

– Я знаю, – повторил я его слова и засмеялся еще сильнее.

Все вокруг вдруг стало казаться таким нелепым, таким комически невозможным. Словно вот-вот минет одна секунда, другая… и я проснусь. Да не где-нибудь, а в своей питерской двушке, оставшейся от родителей, укативших в теплые края. Там, на видавшей виды кровати, среди подушек и одеял лежало мое бренное тельце, наблюдавшее столь причудливый сон.

Вот-вот прозвенит надоедливый будильник и придется вставать – спешить на подработку. А там босс, жуткий, к слову, тип. Все время потный, с платочком и очень нервный. Если сдашь отчет не в срок, так сразу головомойку устроит. А еще там есть секретарша Таня, и все прекрасно знают, что она под «этим делом» переспит даже с уборщиком Славиком, который, в свою очередь, под «этим делом» постоянно пребывает. Но при этом никто не спешит воспользоваться знанием, потому как все в курсе, что его, знание, уж больно активно пользует босс. И никого, собственно, не волнует, что у босса есть жена-красавица и дочка-умница. Как, впрочем, не волнует это и самого босса.

А после подработки, вылетев из душного офиса, я наберу номер своего друга Ника. Тот подъедет на разбитом «шевроле» слишком бородатого года выпуска, чтобы его помнить. Махнет рукой в открытое окно, просигналит особым способом и крикнет: «Трап спущен». Я запрыгну в салон, и мы поедем за Томом в его кафе, где он трудится официантом. Дождемся окончания смены, а потом начнем искать место, куда можно приткнуться. А если некуда, то, сидя в машине, станем перебирать списки контактов и соберемся все у меня. Кто-то врубит жуткую музыку, но пьяным нам будет все равно. Будет обязательно весело, жарко и безумно хорошо.

А на следующее утро опять будильник, босс, особый сигнал, крик: «Трап спущен» и все по-новому. Почему? Потому что молодые, потому что хотим и потому что можем. Каждый день – как последний, каждый поцелуй – как первый, каждая девушка – как волшебная нимфа.

Но потом, до смешного, опять будильник, босс и по накатанной.

– Они далеко, – насмешливо протянуло видение.

– Да чтоб ты сдох, – сплюнул я. – Такую картинку смазал.

– Это я могу. Это я с радостью. Но сдохну я, умрешь и ты. А ты этого не хочешь.

– Ты же знаешь, что я пытался убить себя.

– Не занимайся самообманом – это было от нечего делать. Да и просто исследовательская жилка взыграла.

Я покачал головой, вернее, покачал бы, если бы мог, – спорить тут бесполезно.

– Тебя не обманешь.

– Самого себя в принципе сложно обмануть, – философски заметило оно. – Слушай, мне, конечно, приятно с тобой языки полоскать, но, может, ты уже сделаешь то, что должен?

– А что я должен?

Наверное, глюк сейчас сделал печальное лицо, я этого не видел, но знал, что так и есть. Некоторое время висела тишина, впрочем, она всегда здесь висела, ведь я не был уверен, что веду этот диалог вслух, а не в своем воображении.

– Ничего не видишь.

– Я знаю, – в очередной раз повторил я.

– Нет, не знаешь. Ты. Ничего. Не. Видишь. А должен видеть.

– И как же мне, по-твоему, увидеть ничего?

Тишина.

– Эй?

Тишина.

– Эй!

И вновь тишина.

– Смотался, – вздохнул я. – Тоже мне сфинкс – увидь ничего. Еще бы на ноль попросил поделить.

И я вновь погрузился в себя. Порой мне казалось, что я погружаюсь слишком глубоко и уже давно не могу найти пути назад, а все, что происходит вокруг, вся эта тьма, – лишь иллюзия. Или иллюзия иллюзии. В общем, как вы уже поняли, я напрочь утратил какую-либо связь с реальностью. Словно запущенный некогда спутник, навечно отправленный путешествовать к краю вселенной. Вот только у него были хоть какие-то соседи по черной реальности, у меня же – лишь собственные мысли. Все равно как если бы тебя вывернули наизнанку и заставили смотреть на собственное нутро. А собственное нутро, как правило, не нравится ни одному человеку. Не нравилось оно и мне. И я заснул. Или проснулся, этого я тоже уже не мог понять.

С тех пор видение пропало. А может, оно молчало, не желая разговаривать само с собой. Я все еще жил, хотя больше напоминал овощ, который пока еще в состоянии иногда мыслить. Иногда, потому что я явственно ощущал, что почти сошел с ума. Мысли напоминали океан хаоса, не поддающийся описанию. И в том океане не было ни краев, ни дна, ничего, что могло бы его хоть как-то определить.

Порой, выплывая из него, я понимал, что все так же безуспешно и бездумно цепляюсь за привычную реальность, давно утраченную в этом маленьком клочке мрака. Что здесь было? Только я, если, конечно, я все еще существовал. Чего здесь не было? Ничего. В сухом остатке здесь не было даже меня, потому как я все время пребывал где-то в безумном океане.

Я путешествовал по своим воспоминаниям. Иногда они казались слишком отчетливыми, слишком живыми, тогда я терялся в них, понимая, что окутанная тьмой комната – лишь видение. Порой воспоминания были сухими и скупыми, и тогда я бы выл, но язык меня уже не слушался. Скорее всего, я мертв… но вряд ли – ведь изредка я все же мыслю.

«Сегодня» – кстати, не уверен, что это было именно «сегодня», потому как вполне могло быть воспоминанием о прошедшем «дне»… Но не суть. Так вот, я вспоминал последнее, что мне удалось увидеть. И это был вовсе не плац – это была мастерская сумасшедшего скульптора.

И тут я вдруг ощутил, как дрогнуло сердце, пропуская удар. И этот пропуск словно вытряхнул меня в реальность. Я потерял равновесие и съехал по стене, сильно ударившись головой об пол. Не осталось сил даже пошевелить пальцем, но бегущая струйка крови из разбитого виска была для меня как дождь для путника, заблудившегося в пустыне. Эта боль, эта кровь – они послужили канатом, вытягивающим меня из зыбучих песков нереальности.

Я вновь ощутил себя в комнате, пустой темной комнате, в которой нет ни света, ни жизни, ровным счетом ничего. Но прав был тот сумасшедший мастер, сказавший, что даже в такой комнате всегда будет все. Всех темных богинь мне на любовное ложе, как же он был прав!

Я открыл глаза, а может, и закрыл, в этом я все так же не разбирался. Но все же увидел, увидел это все. Не знаю, что видели другие гладиаторы, сидевшие в таких же камерах, но я увидел воздух. Как его описать? Не знаю. Он был словно пугливая дымка, словно видение на краю периферического зрения, словно круги, расходящиеся на воде. Он был ничем, но при этом заполнял собой все.

Сложив губы трубочкой, лежа на полу, в крови, я, глупо улыбаясь, дунул. И воздух вдруг сотрясся, задрожал. Застонал, забился в конвульсиях о стены и взорвал этот темный мир безумия однотонного тумана, окрашивающего все в непередаваемо бесцветный оттенок. И я заснул самым настоящим сном.

Не стану описывать все, что произошло после. Скажу лишь, что меня вытащили гвардейцы, а потом хватило лишь одной порции безвкусной жижи и ночи на койке, дабы я полностью пришел в себя. Не знаю, может, нас амброзией кормили? Если так, то дайте мне мешок и через неделю я вас озолочу, если вы, конечно, отпустите меня на землю с этого чертова острова!

Но отпускать меня не собирались. Повязали на глаза плотную темную повязку и повели в ту самую комнату с откидывающейся стеной. Правда, провожатые мне совсем не требовались. Я все прекрасно видел. Ну как прекрасно – все вокруг было словно в тумане, густом и белом; я не мог различать цвета, какие-то незначительные детали и мелкие черты, но общие очертания – вполне. Я видел стол, на котором стояли тарелки, но не видел, к примеру, вилок или ножей. То есть в моем распоряжении были лишь предметы крупнее тарелки. В общем, до своеобразной «приемной» я добрался, ни разу не воспользовавшись помощью приставленных ко мне гвардейцев.

В помещении я привычно направился к бадье с белым порошком, которым щедро посыпал ладони, задние стороны коленей, шею, лоб и, что важно, локти. Это просто необходимо, чтобы не мучаться, если на эти места придутся порезы или прольется пот.

После я проверил свое снаряжение, для чего попрыгал. Если бы зазвенело, пришлось бы проверять ремешки и где-то ослаблять, а где-то, наоборот, затягивать, но все в моей простецкой кожаной броне было хорошо. Все же не в первый раз такую надеваю.

К нам по уже сложившейся традиции заглянул старший малас. Каждый счел своим долгом встать. В этот раз встал и я. Старец прошелся мимо нашего строя, у всех пятерых проверив броню и ладони – не дрожат ли пальцы. Ни у кого не дрожали.

– Добро, орлы, – кивнул малас. – Смотрите за своими повязками: слетят – даже зажмурившись, ослепнете.

– Поняли! – хором гаркнули мы.

Иногда я начинал думать, что нам следовало придумать какой-нибудь армейский ответ, больше соответствовавший обстановке, но идею так и не озвучил. Да и меня скорее всего не поняли бы – на Териале нет армии.

– Тим Ройс, ты первый.

– Так точно! – все же рявкнул я по-армейски, поворачиваясь лицом к подъемной стене.

Как я и предполагал, никто меня не понял, но это уже неважно. Протрубил рог, оглушая своим ревом, а значит, нужно готовиться к сражению. Но что смутило меня – со мной на арену никто так и не вышел.

На песке под палящим полуденным солнцем я стоял один. Так я думал вначале. А потом до слуха донесся перезвон железных звеньев наматываемой на ворот цепи. Под оглушительный гвалт толпы на арену из скрытой под песком клетки выскочил силх. Он был почти полтора метра в холке и обладал широкими мощными лапами. И рев его был намного страшнее того, что издавал горн, возвещающий о начале схватки.

Странно, но в этот момент я наблюдал лишь за вороном, по габаритам больше напоминающего орла. Мне казалось, что я уже видел его когда-то. Но бой начался, и мне стало не до размышлений.

Ворон

Силх кружил вокруг гладиатора, закованного в коричневую кожаную броню. Правда, «закованный» – слишком громко сказано. На высоком мужчине не было ничего, кроме самого доспеха, плотно облегающего торс, не открывающего даже плечо. На ногах его красовались сандалии с ремешками, поднимающимися до колена, а бедра прикрывали широкие кожаные языки, шуршащие при каждом движении. Это была чистой воды насмешка – какой-то костюм, но никак не броня. Но это нисколько не смущало бойца. Как не смущала его и черная повязка, крепко-накрепко закрывшая глаза.

Казалось бы, в такой ситуации король зверей имеет неоспоримое преимущество, но я бы поклялся чем угодно, что этот мужчина, за тренировкой которого мне довелось наблюдать почти два года назад, видел зверя.

Силх все увивался вокруг, опустив морду к земле и низко рыча, а гладиатор крутил головой, обнажив две сабли. И чистая правда – его взгляд неотрывно следовал за хищником. Ни одно движение не оставалось незамеченным, ни одна обманка не была принята за чистую монету. Лишь только крепче сжимали руки сабли. Вздулись жилы, напоминая крепко скрученные канаты, затрещала бронзовая кожа, сожженная здешним солнцем. Но ни шагу не сделал гладиатор, ни капли пота не упало с его лба.

Затихли трибуны, смолкли даже самые ретивые болельщики. Тишина опустилась на древнюю арену, накрыв ее широкими крыльями. Кружил силх, стоял человек, до белых костяшек сжимающий свое оружие. Эти клинки казались крошечными по сравнению с оскаленными клыками зверя. А сам борец выглядел испуганной мышкой перед мордой матерого кота. Но мы бы ошиблись, назвав этого гладиатора трусом.

Нет-нет. Мерно билось его сердце. Как настроенные и отлаженные часы, оно четко отмеряло ход. Удар, еще удар. Ни единого пропуска, ни единого сбоя в работе механизма. И взгляд, скрытый черной повязкой, был до жути спокоен и сосредоточен. Нет-нет. Вовсе не один хищник был на арене. Они стояли там вдвоем, оба – уверенные в своих силах. Без страха, без сомнений, без каких-либо посторонних мыслей.

Напряглись мышцы на лапах силха, натягивая кожу до скрипа. Вздулись бугры на ногах гладиатора, превращая бедра в произведение скульптурного искусства. Зарычал зверь, обнажая великолепный набор острых белых клыков. Принял боевую стойку человек, заведя короткую саблю за спину, а правую выставив параллельно поясу.

Все затихло. Не слышно было замолчавшего силха; казалось, замерло сердце бойца. Даже ветер и тот смолк. Все следили за двумя, следили внимательно, с пристальностью воришки, приметившего пузатый кошель.

Первым прыгнул зверь. Взвился в воздух желтой молнией. Его вытянутые лапы с растопыренными когтями напоминали щетину гвардейских копейщиков, стремящихся насадить строй врага на обожженное дерево. Морда, обезображенная безумным оскалом, устрашала, подобно лику демона, ощеренного предвкушающей плотоядной улыбкой. Стремителен был тот прыжок, и не было шанса увернуться.

Человек и не уворачивался. Он покачнулся, будто струя воды, измененная мановением руки; будто травинка, обласканная весенним ветром. Да нет, пожалуй, он был как сам ветер. Неуловимый, но невероятно медленный и степенный полушаг в сторону, а потом ленивый поворот корпуса в ту же сторону. И вот желтая молния приземляется за спиной гладиатора.

Вроде бы ничего не произошло, но почему зверь припадает на одну лапу? Почему взгляд ожесточился, а усы дрожат, выдавая нетерпеливое желание погрузить клыки в человеческую плоть? И тут глаза различают в алой нити, растянутой в воздухе, дорожку из зависших в невесомости капель крови. Проходит неуловимо краткое мгновение – и на песок сыплется красный дождь, окрашивая рассыпанное золото в оттенки пожара. А на боку силха расходится красная полоса, заливающая шкуру тем же цветом.

Зверь зарычал, разевая огромную пасть. Зрители на трибунах вздрогнули. Закричали дети, сдавливая руки родителей, побледнели девушки, прижимаясь к столь же бледным парням. Многие отшатнулись, поджав губы, но спокоен был боец. Все так же мерно билось его сердце, все так же крепко руки сжимали сабли.

Силх, зарычав, что было мочи оттолкнулся задними ногами – и даже молнии не осталось в воздухе. Лишь повеяло холодом от близости Темного Жнеца. Глаза зверя уже видели растерзанное тело, оторванные руки и распоротую броню, обнажившую выкатившееся из грудины сердце.

Но сколь ни был быстр силх, гладиатор двигался медленно. Плавно взметнулась его левая рука, степенно последовала за ней правая. Это были движения, схожие с вальсом упавшего осеннего листа, дрожащего на сухом ветру, и видеть их могли немногие. В кажущейся неспешности своей они были быстрее урагана, стремительнее первой влюбленности, горячее пылающего солнца.

Гладиатор был словно ветер, то тихий и кроткий, то свирепый, неумолимый, сметающий все на своем пути. И силх был сметен. В противоположную сторону трибун вдруг врезался полупрозрачный серп, оставивший в древнем камне разрез двадцатисантиметровой глубины.

За спиной бойца упал на ноги хищник. В последней раз взревел он, а потом в воздух устремился фонтан крови и взмыли две разные половины того, что недавно было целым. Это оповестило об окончании боя. Взревели трибуны, затрубил горн, а гладиатор, убрав так и не запачкавшиеся в крови сабли, вдруг резко повернул голову. На миг мы встретились взглядами. Пришло время улетать, но кто знает, быть может, наши пути пересекутся.

Тим Ройс

Ворон размером с гигантского орла скрылся в вышине. Мне все так же казалось, что я его уже где-то видел. Но не было времени на раздумья, нужно было возвращаться обратно. Держа руки на саблях, я развернулся в противоположную сторону и, наслаждаясь воплями зрителей, под гвалт их аплодисментов направился к уже поднявшейся стене.

На следующее утро ко мне подошел старший малас.

– Говори, чего хочешь, – сказал он, следуя традиции. – Вина? Будет тебе лучшее вино. Еды? Будет тебе вкуснейшая пища. Женщину? Будет самая горячая. Хочешь все сразу? Будет тебе все сразу.

– Прогулку, старший малас, я хочу прогулку.

Старец склонил голову набок, сверля меня взглядом, который я начисто проигнорировал.

– Тебе смажут глаза мазью, и через час сможешь выйти. Время до заката.

– Так точно, – ответил я.

Мне осталось только ждать служанок, ждать, осознавая со всей четкостью, что нас осталось лишь четверо.

Глава 5

В ножнах

В очередной раз оставив за спиной арену с ее песком, комнатушками, плацем и всем остальным, я вышел на улицу. В воздухе все так же витала какая-то легкая праздничность. Вспомнив свою карту, я направился на север. Учитывая, что мастерская находилась на юге, это, пожалуй, самое верное решение.

На улицах царило оживление, но при этом не было той неторопливости и радужности, как в прошлый раз. Все куда-то спешили, слышались крики, а порой раздавались брань и ругань. Народ готовился к празднику. Сегодня на Термуне то ли Новый год, то ли нечто подобное. И именно на следующий день все халаситы, достигшие определенного возраста, получат билет в относительно взрослую жизнь. В храме жрецы, как я их называю, определят, к чему тяготеет молодой человек, и приставят его к тому или иному маласу.

Так что на меня не особо обращали внимание, и я наконец мог позволить себе затеряться в толпе. В прошлый раз меня легко опознавали по своеобразной одежде, но в этот раз я, наученный опытом, оделся как подобает. На ноги – простецкие сандалии, состоящие из обитой кожей дощечки и двух ремешков на пальцах. На тело – цветастый халат столь безумной расцветки, что без рези в глазах не взглянешь. В волосы пришлось вплести какие-то то ли фенечки, то ли еще что-то. Но здесь так ходили, без преувеличения, все, пришлось соответствовать.

В этот раз мой путь пролегал через весьма странную переправу. Это был некий плавающий мост, суть которого заключалась в том, что он действительно медленно дрейфовал по спокойному течению городского канала. Утром он мог находиться на улице Цветов, а к вечеру – вполне удачно переместиться, скажем, к улице Художников. В общем, эдакий кочующий приз для тех, кому повезет. Мне повезло.

Осторожно переступив через нехитрый поребрик, я мысками нащупал гранитную поверхность. И даже не спрашивайте у меня, как гранит может плыть по воде, сам не представляю. Зажмурив глаза, уже приготовившись к погружению в холодную воду, я перенес вес на правую ногу и резко вскочил на мост. Но никакого погружения не произошло. Я твердо стоял на ногах на каменном плавающем мосту.

Утерев выступивший пот и поняв, что в более страшной ситуации мне еще не доводилось бывать, я на спринтерской скорости перебежал на противоположный берег. Ступив на действительно твердую и неподвижную поверхность, с облегчением выдохнул. Мост же продолжил свой дрейф, дабы, возможно, спасти какого-нибудь опаздывающего халасита от порции добротных розог. Насколько я понял, местные мастера успешно практикуют телесные наказания на своих подмастерьях и учениках. Видимо, если знание не входило в уши, то неплохо впитывалось через филейную часть тела. Оставалось только радоваться, что нас, гладиаторов, не пороли, как нерадивых мальчишек, за каждую неудачу.

– С праздником Полета! – радостно воскликнула идущая рядом девушка.

Шелестя полами странного, чуточку смешного, но все же миленького платья, она была по-своему очаровательна. Леди несла корзинку красных цветов, похожих одновременно на маки и на тюльпаны. Она, все так же улыбаясь, вытащила один из цветков и протянула мне.

– Сегодня каждый должен иметь при себе цветы Термуна, – пояснила она, видя мое недоумение.

Что ж, видимо, одежды недостаточно, чтобы мимикрировать под аборигенов.

– Хм, спасибо, – улыбнулся я, принимая цветок.

Девушка снова поздравила меня с праздником Полета, а потом упорхнула к другим прохожим, которые шли без цветов. Постояв, я хлопнул себя ладонью по лбу. Не выйдет из меня нормального шпиона. Не заметить, что практически все вокруг ходят с этими самыми цветами, было сложно, но все же я справился. Заткнув цветок за пояс, словно дагу, я пошел дальше.

Вокруг все суетились. Одни спешили что-то купить в лавках, другие о чем-то жарко спорили и договаривались, но больше всего меня смутили многочисленные повозки. Прикрытые тканевыми тентами, они скрипели на все лады. Лошади натужно пыхтели, таща их к центральной площади. Видимо, не пух везут, раз так взмылились. Что ж, возможно, это будет интересно.

Но как бы ни было оживленно и даже суматошно, каждый следил за тем, чтобы не пострадал его цветок. Многие женщины вдели украшение в волосы, придав прическе некую изысканность. Мужчины запихивали цветок куда только могли. У кого-то он торчал из кармана, другие несли его в руках, редкие безумцы поступили подобно мне, закрепив представителя флоры на поясе. В общем, каждый выкручивался по-своему.

Бредя по улицам, я порой вписывался в какую-то работу. Никто не стеснялся подойти и попросить о помощи. Так я успел помочь поставить какой-то шатер, больше похожий на торговую палатку. После не очень удачно выпрямлял рессоры у телеги. Не очень удачно – потому как вывалялся в грязи и пыли. Но извозчик, поблагодарив, взмахнул рукой, и грязь мигом отлетела от меня. Я лишь покачал головой и напомнил себе о том, что здесь каждый поголовно владеет стихией. Кроме, конечно, тех, которые еще не были этому обучены.

Я правил кровли, таскал тяжести, помогал в покраске непонятных мне деревянных фигур и деталей, нянчился с толпой детишек, пока их не забрала «экскурсовод», и делал еще сто и одно дело. Под конец, когда солнце стало клониться к закату, я взмок, как ломовой мул. Рукава закатаны по локоть, руки в мелких порезах и царапинах, к спине намертво прилип промокший от пота халат. Но все же я был доволен. Это оказалось как-то естественно – погрузиться вместе со всеми в кипучую деятельность.

– Хорошо поработали, – хлопнул меня по плечу парень лет двадцати.

Последние несколько часов он и двое его приятелей трудились вместе со мной. Встретились мы с ними в тот момент, когда на меня чуть не свалился мной же прилаженный козырек. Ребята выручили, а потом в восемь рук работа пошла намного быстрее. Да и куда веселее было перебрасываться шуточками и насмешками, чем угрюмо долбить молотком по гвоздям.

– И не поспоришь, – вытер я пот.

– Эй, Герб, пойдем! – крикнул долговязый, умеющий завязывать любые узлы, какие только могут потребоваться. – Полеты начинаются.

– Конечно! – выкрикнул двадцатилетний малас.

Его стихией была земля, а специализация – древесина. Он бахвалился, что может из чурки сделать двуспальную кровать. Но я не верил. Потому как даже чисто теоретически из пня диаметром двадцать сантиметров такое не смастеришь.

Ребята, чуть не сшибив фонарщиков, побежали вниз по улице. Я же, вытирая руки о замызганное полотенце, висевшее на скамейке, думал, куда отправиться теперь. Было несколько вариантов, но все же мне хотелось добраться до пункта назначения, который находился в самой северной точке города. Именно там, найдя поток магии, я смогу вычислить центр, где сходятся два луча, и, следовательно, местонахождение водоворота волшебства.

– Землянин! – донесся до меня крик.

Я посмотрел вниз, под холм, и увидел плотника, держащего руки рупором у рта. Рядом с ним стояли его друзья и призывно мне махали.

– Пойдем с нами, землянин! – кричал этот парень.

Мысленно поздравив себя с тем, что во мне окончательно погиб так и не родившийся шпион, я с полсекунды постоял, а потом помчался вниз. Теперь уже я сам чуть не сбил ругающегося фонарщика, который вдогонку бросил не самое приятное высказывание, еще долго эхом гулявшее у меня в ушах, до того оно было крученым, мудреным и обидным. Во всяком случае еще никогда меня не сравнивали в ловкости с кастрированным ишаком. Не знаю, как влияет на ловкость ишака кастрация, но, видимо, она играет немаловажную роль.

– Куда бежим? – спросил я, когда поравнялся со знакомыми по молотку, гвоздю и рубанку.

– На полеты! – как о чем-то само собой разумеющемся ответил плотник. – Только сперва за леталками забежим.

Что такое «леталки», я так и не понял, но все же последовал за собратьями по работе. В конечном счете любопытство, юношеский авантюрный запал и просто праздничный настрой победили мое благоразумие, и вот я уже напрочь забыл свой изначальный план. Что, впрочем, не мешало мне отмечать то обстоятельство, что мы держим курс на север. А это, как можно понять, идеально встраивалось во все тот же изначальный план.

Мы свернули за дома, и я впервые попал в некое подобие местного спального района. Здесь, вдалеке от каналов и главных артерий города-острова, было тихо. Всюду виднелись озелененные участки, а слух ласкали шепот листвы на деревьях и игривые всплески небольших, но изящных фонтанов. На ухоженных дорожках, словно сошедших с буклетов со снимками пригородов Западной Европы, не было ни единой мусоринки или заплутавшего листочка. Словно ожившая картинка, объемная, со звуками и запахами.

– Что застыл? – прошипел четвертый, резвый парнишка лет семнадцати. – Шевели ногами, а то опоздаем!

Запоздало кивнув, я поспешил следом за невольными компаньонами в этом небольшом, но захватывающем и интригующем приключении. Хотя бы просто потому, что меня действительно заинтересовали эти таинственные «леталки» и не менее интригующие «полеты». Впрочем, не скрою, некоторые подозрения у меня все же имелись.

Мы, разве что не крадучись, пробрались к небольшому складу, больше похожему на гараж. Причем никакого замка на нем не наличествовало, что закономерно ввиду отсутствия дверей как таковых. Но вот подошел плотник, приложил руку, легонько толкнул плечом, словно сдвигая с места ящик. В воздух ударил столб пыли, и в практически монолитной стене материализовалась дверь.

– Сторожите, – сказал парень и юркнул внутрь.

Все тут же встали на шухер. Даже я, зарядившись от ребят детским задором, стал оглядываться вокруг, поджидая… да кого угодно. Хотя я еще никогда не видел, чтобы на Териале кого-нибудь «вязали». Казалось, гвардейцы тут вообще для виду, местный антураж, так сказать.

– Готово! – раздался чуть приглушенный, но все же радостный вопль.

Из дверного проема высунулась черноволосая макушка. Тот, что мастер по узлам, кивнул, и через мгновение показался плотник целиком. За спиной он держал плотный тканевый мешок с очертаниями непонятно чего. Юноша вновь приложил руку теперь уже к дверям, и те как по волшебству обернулись монолитной стеной. Наверное, подобные трансформации никогда не перестанут меня удивлять.

Когда все следы присутствия были убраны, мы поспешили покинуть этот райончик. Почти у главной улицы я все же решил спросить:

– А чей это был склад?

– Мой, – пожал плечами плотник, несущий на себе мешок.

Я споткнулся, но вовремя сместил центр тяжести и в итоге не имел счастья поздороваться носом с мостовой.

– К чему тогда эти игры? – удивился я.

Три друга переглянулись, а потом посмотрели на меня как на идиота.

– Так веселее! – хором ответили они и ускорили темп.

Я сперва чуть отстал, понимая: что-то мне это напоминает. Но времени на размышления не было, и пришлось убыстриться.

Мы миновали широкий проспект, оставили за спиной центральную площадь, работы на которой были приостановлены в самом их разгаре. Повсюду было удивительно тихо. Куда-то пропали все люди, не слышно криков и смеха, топота ног и ржания лошадей. Город словно уснул, укрывшись розовым одеялом подкравшегося заката. Воздух завис в легком напряжении и ожидании взрыва, но этого так и не последовало. Мы бежали по пустынным улицам, сворачивая на не менее пустынные улочки и в проулки.

Наконец мы свернули за угол невысокого дома, и у меня резко перехватило дыхание. Мы словно очутились на взлетной полосе авианосца, вот только вместо истребителей она была заполнена людьми. Здесь находились сотни, тысячи, десятки тысяч териальцев, чьи взоры были устремлены к алому небу и кровавым облакам у подножия острова. И там, в небе, над людьми, кружили огненные шары, будто освещая путь к закату.

– Простите, извините, ой, это ваша нога, – направо и налево раскланивался юноша из нашей компании, пробивая дорогу к самому краю платформы.

Мы втроем следовали за ним, непрерывно улыбаясь недовольным личностям, пострадавшим от варварских действий плотника. Миновав несколько грозных оскалов, мы таки добрались до самого края. И тут мое сердце сделало несколько сальто и убралось подальше, аккурат в зону стоп.

За краем платформы не было ничего, кроме моря из облаков. Только изредка в их просветах виднелась чернеющая земля. От одного взгляда в эту пропасть, уходящую на многие мили вниз, начинала кружиться голова и холодели кончики пальцев. Никогда не подозревал, что боюсь высоты, но, похоже, такой высоты просто невозможно не бояться.

– Отлично! У нас лучшие места! – С этим возгласом плотник открыл свой мешок.

Тут же мне стало совсем плохо, ибо мои подозрения нашли подтверждение. Внутри лежали те самые чудные летательные аппараты, которые я имел счастье видеть на своей самой первой прогулке по летающему острову.

– Мои! – сообщил юноша, показывая на четыре прибора. – Улучшенный крутящий момент, стабилизатор – высший сорт.

– А балансировку ты поправил? – с подозрением спросил самый младший. – В прошлый раз меня на пару километров снесло.

– Обижаешь, – протянул плотник, светясь гордостью за собственную модификацию. – Все будет отлично.

– В прошлый раз ты говорил то же самое, – пробубнил мастер по узлам.

– Да брось ты, – отмахнулся плотник и нагнулся за аппаратом. – Облачаемся.

Он поднял прибор, что-то нажал, где-то дернул, и конструкция вдруг развернулась. У нее появились два крыла и длинный хвост. Словно дельтаплан от Леонардо, что не внушало мне ни капли доверия.

Впрочем, это не беспокоило тысячи людей вокруг. Они все как один стали надевать на себя эти крылья Дедала. Крылья «леталок», как и одежда териальцев, были самой разной расцветки. Так что вскоре платформа стала напоминать море пролитой, взболтанной, но не перемешанной краски. А может, это были ожившие Цветущие холмы.

Дрожащими руками я нацепил на себя очень хлипкое с виду оборудование. Основная рейка крепилась к поясу при помощи ремешка. Ноги закидывались на подставки у хвоста, а руки вдевались в петли на крыльях.

И тут все замерло. Люди, повернувшись к священной крепости, чего-то ждали. Мир онемел, и лишь плывущие облака напоминали мне о том, что никакой темный бог не остановил время, дабы подшутить над смертными.

Через пару минут шпиль, на котором развевался флаг Термуна, засветился оранжевым сиянием под лучами заходящего солнца.

– Понеслась! – С этими словами плотник упал спиной вниз прямо в зияющую пропасть.

Прошла секунда, две. Я уже готовился услышать панический вопль, полный отчаяния и обреченности, но вместо этого… Вместо этого раздался восторженный крик и донесся смех, а юноша, сверкая крыльями, взмыл над толпой. После началось то, чего я не забуду никогда в жизни.

Многочисленная толпа, словно единый разноцветный поток, устремилась к обрыву. Люди прыгали вниз, а чуть позже, будто рой бабочек, взмывали в вышину, освещенную кровавым закатом и кружащими шарами пламени.

– Чего стоим? – толкнул меня в плечо семнадцатилетний парнишка.

– Я не умею летать.

– Все умеют, – пожал плечами юнец и сиганул в пропасть.

Я остался стоять на платформе в гордом одиночестве, а надо мной кружили люди, словно танцуя в потоках воздуха. Будь я благоразумнее, сложил бы крылья и поспешил подальше от этого шоу «Кто хочет стать самоубийцей». Но я не был ни благоразумен, ни, как иногда мне кажется, даже попросту разумен.

– Соберись, – прошептал я самому себе. – Даже дети могут, а ты что, совсем никакой?

Крепко зажмурившись, с гортанным криком «а-а-а!» я бросился вниз. Задержав дыхание, тотчас закинул ноги на подставки, а потом расправил руки, выпрямляя крылья. В тот же миг меня словно за шкирку вздернуло кверху.

Не знаю, сколько времени прошло, но когда я открыл глаза, то увидел, что парю среди тысяч таких же «птиц», как и я сам. Опустив взгляд ниже, я увидел проносящиеся облака и мелькающую землю, а там, впереди, сверкало солнце, прячась за линию приближающегося горизонта. И в это мгновение, когда я фактически плыл на оседланном потоке воздуха, не было ничего столь для меня привычного. Ни земли под ногами, ни деревянного борта или даже пенного гребня воды, только огромная пропасть, манящая своим затягивающим провалом.

Что меня удерживало от падения? После я пойму, что это были законы физики, аэродинамики, добрая толика волшебства и удачи, но в те минуты я наивно полагал, что не удерживало ничего. Невероятного вида летательный аппарат на спине не в счет, я вообще забыл о его наличии.

Но все же в потоке смеющихся людей, полностью отдающихся парению среди облаков, я ощущал себя по-настоящему свободным. Не задумываясь о пропасти, я наслаждался непередаваемым безумием бешено стучащего сердца, разгоняющего по крови разве что не литры адреналина. Сложно было вздохнуть, картинка перед глазами плясала пьяную джигу, дрожали натянутые нервы… Но все же это было четкое ощущение свободы, именно такой, какой ее описывают. Ни проблем, ни желаний, ни тягот, ни забот – только бесконечно короткое мгновение.

Однако чуть позже страх и беспокойство перекрыли это невероятное чувство, и реальность стальным колом ужалила прямо в грудь. Наверное, после этого полета я бы понял любого безумца, вновь и вновь сующего голову под лезвие косы Темного Жнеца. Ведь даже миг настоящей, подлинной свободы дороже нескольких часов, когда замираешь от слепого ужаса.

Но я даже не ожидал, что именно в этот момент откроется страшная тайна: для чего нужны красные цветы. Ветер, на котором я плыл, словно на спокойных волнах уставшего океана, подхватил эти широкие лепестки и стал их нещадно рвать. Тысячи цветов, десятки тысяч лепестков – все это великолепие будто дождем пролилось на землю. Под летевшими териальцами вдруг образовался красный ливень, отсвечивающий все теми же оттенками заката.

И буду ли я когда-нибудь сожалеть о том, что не выбрал вино, еду и женщину – или что там предлагал старший малас? Пожалуй, ответ на этот вопрос настолько же ясен, как и то, что это маленькое приключение подошло к концу.

Заложив вираж, тысячи летунов стали планировать обратно к платформе. За ними, будто ведомый единым инстинктом, последовал и я. Лишь у самой земли я вдруг вспомнил, что если для полета хитрости особой не надо, то приземление – совсем другой вопрос.

С криком:

– Поберегись! – я стал стремительно падать.

Слава всем светлым богам, нашлись глуховатые люди, которые все же не побереглись и выступили в роли подушек безопасности. Сбив кого-то, а кому-то врезав по голове, я проехался животом по площадке, а потом с облегчением вздохнул.

Пожалуй, с восхвалением того секундного чувства я слегка поторопился. Обцеловав землю и попытавшись обнять ее руками, я поклялся себе, что больше никогда не надену этот дурацкий аппарат и не покину возлюбленную твердь. И меня нисколько не волновало, что эта «твердь» парит в облаках.

– Ну ты дал, землянин! – вновь хлопнули меня по плечу.

– Отличная посадочка! – похвалил меня парень, который ранее уверял, что летать умеют все.

Кряхтя и стеная, я поднялся на ноги. Стянув со спины поломанный агрегат, протянул его плотнику.

– Звиняй, – усмехнулся я. – Помял немного.

– Да плевать, – отмахнулся парень. – Это был экспериментальный образец, у меня таких штук двадцать.

Медленно к нему повернулись двое приятелей, которых минут десять назад уверяли, что образцы – высший сорт.

– Эй-эй! – замахал руками плотник. – Только без рукоприкладства!

– Он мой! – хором грохнули мы и бросились в погоню за удирающим экспериментатором.

– Ты опоздал, – сурово произнес старший малас.

– Вы чертовски наблюдательны, – кивнул я, чуть покачнувшись.

– И ты пьян.

– Дайте этому типу автомобиль, он выиграл в угадайку, – как-то нелепо хихикнул я.

Старик устало вздохнул, потер ладони, как всегда делал, когда его что-то нервировало, а потом всего одним плавным движением руки отправил меня в глубокий нокдаун. Мощный дед, тут не поспоришь.

Я валялся на холодном песке и смотрел на далекие звезды, понимая, что как бы ты близко к ним ни подобрался, а они все равно останутся где-то там. Слишком высоко, чтобы дотянуться. Впрочем, я был не настолько пьян, чтобы попытаться это сделать.

– Будешь отжиматься, пока кровь из пяток не пойдет.

– Но она и не пойдет, – возмутился я.

– Ты понял намек, землянин по имени Тим Ройс. Принять упор лежа!

Я мигом выполнил указание, так как даже под градусом понимал, что этого старого перечника лишний раз лучше не злить. Розог у него, конечно, не имеется, но вот эта трость уж больно подозрительно наставлена на мою спину.

– Ты в армии на… – Договорить строчку из исковерканной песни я не успел, так как неведомая сила придавила меня к земле.

Поняв прозрачный намек, я продолжил уже самостоятельно. Когда заныли руки, я начал сожалеть о том, что присоединился к всеобщему празднику. Там, на главной площади, жгли огромное чучело. Оно было настолько большим, что подойти к костру ближе, чем на четыре метра, попросту не представлялось возможным. Но все же народ танцевал и пел в его отсветах.

Когда горькими слезами заплакали плечи, я начал сожалеть о том, что был неуемен в желании попробовать все напитки, выставленные в многочисленных палатках. От вина и до браги; от напитка, до боли напоминающего виски, до почти пива, от вкуса которого сердце начинало радостно трепетать.

Когда затрещали брюшные мышцы и грудные, я зарекся есть в таких количествах то, не знаю что. Во все тех же палатках я, кажется, перепробовал абсолютно все. Начиная разве что не от жареного страуса и кончая вареной игуаной, или что это там вообще было.

Но когда уже почти отнялись ноги, я не жалел, что позволил себе такое небольшое приключение. Хотя бы просто потому, что теперь я знал, где находится водоворот, поглощающий магию. И что самое смешное, отжимаясь, уткнувшись лицом в песок, я смотрел прямо на него. Вернее, смотрел бы, если бы не километры камня и породы, потому как точка, где сходились лучи, находилась в центре острова, прямо под ареной.

– Все вы научились видеть то, что скрыто от взглядов других. – Старший малас, стоя на помосте, задвигал очередную лекцию.

Мы, гладиаторы, вытянувшись по струнке, ожидали очередной порции тренировок, схожих с самыми изощренными пытками Третьей управы. Порой мне даже казалось, что дознаватели все же схватили меня, а происходящее вокруг – лишь бред, порожденный каким-нибудь зельем или иным препаратом. О чем думали мои «сослуживцы», я не знал, так как их лица в последнее время приняли выражения каменных изваяний. Ни один мускул не дрожал; казалось, бойцы и вовсе застыли. Странные люди.

– Сегодня начнется новый этап тренировок, – сообщил старик.

Резко пригнувшись, я выхватил сабли и стал искать потенциального «стучателя по голове», но так его и не обнаружил. Зато увидел насмешливый взгляд старика и недоуменные – гладиаторов.

– Землянин? – протянул дедок, покачивая тростью.

У меня невольно заныла спина. Две ночи назад, когда я заявился немного нетрезвым и немного не вовремя, он заставил меня отжиматься, пока кровь не пойдет из пяток. Она, понятное дело, так и не пошла, зато руки через пару часов превратились в безвольные веревки. Но старик истинно уверовал в то, что я – подлый симулянт, и поэтому решительно огрел меня палкой по спине. Одного раза ему показалось мало, и поэтому к рассвету я представлял собой добротную отбивную. И я еще смел говорить, что это не армия… Боги, верните меня в «Пробитый золотой»!

– Просто у меня клаустрофобия развилась после недавней тренировки, – пожал я плечами, убирая сабли в ножны.

– Что у тебя развилось? – переспросил старик.

– Говорю – не вернусь я в ваш цугундер.

Малас еще немного посверлил меня взглядом, а потом обреченно покачал головой. В такие моменты мне в голову всегда закрадывалась мысль, что он держит меня за сумасшедшего. Впрочем, он не так далеко ушел от истины в своих предположениях насчет моего рассудка.

Старик ударил тростью о помост, и в тот же миг из жилого помещения два гвардейца вынесли здоровенный чугунный чан. Привстав на цыпочки, чем вызвал недовольство остальных гладиаторов, я заглянул вовнутрь. Там, что весьма подозрительно, плескалась кипящая смола. Черная пузырящаяся жижа, похожая на только-только поспевший кофе. Но не советую вам пить эту смесь, если, конечно, не хотите погибнуть в адских мучениях.

Предполагая худшее, я сделал шаг назад, так как плавать в этой штуке не собирался. Видимо, остальные бойцы разделяли мою позицию, потому как шаг мы сделали синхронно. Старик в очередной раз обреченно вздохнул и потер руки:

– Подойдите и обмакните свое оружие в раствор.

Как он легко сгладил углы – кипящая смола у него теперь раствором называется. Но остальных это не смущало. Первым вперед вышел обладатель очень живописного копья, которое с легкостью сможет сделать из вас не менее живописное канапе.

Гладиатор встал вплотную к чану и уже потянулся руками к тесемкам чехла, как вдруг его остановил малас.

– Не снимая ножен, – сказал он.

Гладиатор кивнул и недрогнувшей рукой опустил копье в смолу. В воздух повалили клубы пара, а уши защекотало отчаянное шипение. Я уже был готов увидеть загубленное оружие, которое придется чистить около недели, дабы вернуть ему боеспособность, но этого не произошло. Боец вытащил свое копье. Вот только вместо чехла на наконечнике красовался будто слепок из обсидиана. Черный, словно поглощающий лучи солнца, он намекал на что-то, что мне определенно не нравилось.

Следом за копейщиком последовал вечно мрачный обладатель ятагана. Его клинок постигла та же участь. Ножны обернулись черной породой, надежно удерживающей внутри холодную сталь. Третьим вышел держатель некоего подобия булавы. Последним к чану подошел ваш покорный слуга Тим Ройс.

Я извиняющимся взглядом посмотрел на Лунные Перья, а потом резко опустил их в то, что сперва принял за смолу. Чан забурлил, зашипел, а через мгновение я почувствовал, как потяжелели сабли, обретая не присущий им вес.

Вытащив сабли на свет, я немного покрутил их, позволяя солнцу обласкать обсидиан. И когда удачно легли лучи светила, я увидел внутри, среди сеточки тонких прожилок, сталь оружия. Это несколько успокоило меня, но все же было страшновато.

– Теперь, когда приготовления завершены, попрошу за мной.

Старик легко спрыгнул, будто спланировал с помоста, а потом твердым шагом пошел к входу в подземелья. Именно там, как я предполагал, нас держали в течение почти двадцати дней, пока мы не «прозрели». Гладиаторы, словно загипнотизированные мартышки, последовали за питоном, в роли которого выступал древний тренер. Я замыкал шествие, бережно держа в руках сабли.

Мы ступили на древнюю лестницу, ступени которой давно пошли сантиметровыми трещинами. Пауки сплели здесь не одну сеть паутин. Воздух был затхлый, вязкий и пах камнем. Это такой особый запах, который встречается в рукотворных гротах и пещерах. Запах, не предвещающий ничего хорошего.

Когда-то, заглянув сюда, я подивился, почему на шершавых, обваливающихся стенах нет факелов или хотя бы держателей для них, но теперь все встало на свои места. Тем, кто по своей воле входил в эти подземелья, свет не нужен. Всего мгновение мне понадобилось на то, чтобы начать смотреть глазами ветра. Именно так этот прием, или что это такое, обзывал старший малас. Он любил повторять: «Смотри глазами стихии, действуй руками стихии, дыши ею, будь ее сердцем». Что означал этот возвышенно-пафосный бред, не знал, казалось, даже сам старец.

На шестьдесят пятой ступени лестница уперлась в обитую железом дверь. И от этой двери тянуло таким животным страхом и ужасом, что все мы, бойцы священной крепости, мигом опустили ладони на оружие. По усмешке старца я понял: именно за этой дверью находится то, что я уже которую ночь стараюсь забыть, как навеянный ночной кошмар.

Дверь уже давно осталась за спиной, но никто так и не отпустил эфеса или рукояти. Спиной я ощущал струящийся холодный пот, а сердце билось, подобно испуганной певчей птичке, запертой в проржавевшей клетке. Этот страх невозможно спутать с чем-то еще или подделать. Лестница извивалась, уходя все глубже.

Наконец мы остановились перед второй дверью, но, как можно догадаться, не последней. Я с подозрением глянул вниз, где так и не обнаружил конца спуска. Что-то мне подсказывало, даже нашептывало, что именно там находятся все или почти все ответы. Невольно я сделал шаг вперед, но мигом наткнулся на трость старца. Тот лишь мотнул головой, давая понять, что не следует делать второго шага. И я не сделал.

Малас приложил ладонь к двери и легонько толкнул ее. Это движение что-то смутно мне напомнило, но я не обратил на это особого внимания, так как мои худшие опасения подтвердились. В коридоре оказалось еще несколько дверей. Я посчитал – всего шесть. Они были простыми, то бишь деревянными и с ручками.

– Здесь будут проходить ваши тренировки, – пояснил глава гладиаторов.

Он подошел к первой двери и открыл ее. И тут я действительно понял, как круто попал. За деревянной, хлипко сбитой створкой находилась полоса препятствий. Она отдаленно напоминала ту, которую смастерил для меня Добряк. Но только отдаленно. Хотя бы просто потому, что вместо секир у Добряка были пыльные мешки, вместо топоров – обтесанные дубины, вместо длинных игл-спиц – вымоченные в соли розги, вместо железных мечей – деревянные. Здесь же все оказалось взаправду.

От одного только взгляда на это великолепие гения матерого палача подкашивались ноги и подрагивало в животе. Но и это еще не все. Если то, что строил Добряк, предназначалось для прохождения «без царапинки», то предназначение данной конструкции от меня было сокрыто. В ней не наблюдалось логики и смысла, потому как проход был сделан именно для того, чтобы не обходить препятствия, плавно обтекая их, а натыкаться на них, подобно «Титанику», напоровшемуся на айсберг.

– Это твоя новая комната, землянин Тим Ройс. Жди инструкций.

С этими словами старец закрыл за мной дверь. По звукам удаляющихся шагов и визгу несмазанных петель дверей я понял, что расселили и остальных гладиаторов.

Усевшись на пол и прислонившись спиной к стене, я стал внимательно изучать каждый миллиметр полосы. Мой в меру пытливый разум все пытался увидеть хоть проблеск, хоть маленькую ниточку, которая вела бы к финалу, но я различал лишь бездушные механизмы. Даже сам Добряк, да упокоится его душа, не смог бы миновать ни одно из выставленных здесь препятствий.

Устало выдохнув, я потер виски. Вскоре начнется карусель, полная боли и крови, и выход из нее только один – разгадать очередную загадку старца. Вот нет чтобы по-простому – так и так, мол, сделай, Тим Ройс, то-то и то-то. Так нет, надо обязательно все усложнить какими-то неясными намеками и прочей ерундой. Но, как говорится, помяни черта…

Скрипнула дверь, и в комнату вошел старший малас. Сперва он шарил глазами, ища меня, но, обнаружив своего подопечного сидящим у стены, сделал то, чего никак нельзя было от него ожидать. Он присел рядом, покопался в складках своего халата и достал оттуда маленький сверток.

– Вот, – сказал он, протягивая мне его. – Один мой старый друг любит летать на землю. Приносит иногда…

Приняв подарок, я развернул тряпочку и шумно сглотнул. Внутри лежала небольшая булочка. Не поймите меня неправильно, на празднике я наелся до отвала и перепробовал все, что можно, но имелось одно исключение. На острове не было и не могло быть муки. Потому как островитянам попросту негде выращивать злаковые.

Разломив маленькую булочку на две части, я закинул в рот одну, а вторую протянул маласу. Тот с благодарностью принял и тоже, не кусая, закинул в глотку. Так мы и сидели, прикрыв глаза, наслаждаясь сладкой сдобой – деликатесом, по меркам Териала.

– Видел тебя на празднике Полета, – нарушил молчание тренер.

– Вы там были? – удивился я.

– Конечно, – прокряхтел старик. – Не мог же я пропустить главное мероприятие года.

Недоверчиво покосившись на насмешливого деда, я легонько ударился макушкой о стену. Как же он меня провел! Сам веселился, а мне потом велел отжиматься. Да здесь порядки куда более суровые, чем в армии!

– Не думал, что прыгнешь.

– А я такой, – пожал я плечами. – Прыгнуть, отжаться, в темноте посидеть – как два пальца об асфальт.

– Обо что?

– Да так, – отмахнулся я и продолжил смотреть на полосу испытаний.

В комнате, должно быть, темно, хоть глаз выколи, но для меня здесь все словно в легком тумане, который вполне позволяет видеть очертания предметов. А если приглядеться и напрячься, то проступят и мелкие детали. Смешнее всего смотреть на то, как при шевелении рукой, да и любой другой конечностью, от тела идет легкая волна. Она немного взбудораживает туман, а примерно через полметра рассеивается. Еще в первый раз, приметив это, я догадался, что так ведет себя невидимый воздух.

– Боишься? – спросил старший малас.

– Конечно, – кивнул я, не скрывая сей не самый радостный факт. – У меня шкура не железная.

– Это хорошо, что боишься. Все боятся, а кто говорит, что не боится, либо лжец, либо глупец.

– Но главное – это перебороть страх, так?

Старик повернул ко мне голову и некоторое время так сидел. Сейчас, после почти сезона темноты, я стал подозревать, что наш тренер уже давно был слеп и видел лишь глазами стихии.

– Нет, – наконец ответил он. – Страх – это часть тебя, а бороться с самим собой нельзя. Ибо если будешь бороться с собой, то кто будет бороться с твоими врагами? Нет, страх нельзя перебороть.

Я не мог не признать, что в словах наставника есть некий смысл. Тем не менее этот самый смысл шел вразрез со всем, чему я был обучен и чему обучился сам.

– А что же тогда с ним делать? – задал я закономерный вопрос.

– Ничего, – вновь прокряхтел старец, что в его исполнении, видимо, считалось смехом. – Страх – лишь ножны, а что можно делать с ножнами? Только следить за тем, чтобы они не стали полезнее меча, хранящегося в них.

– Значит, по-вашему, страх – это ножны?

– Не «по-моему», – поправил меня малас, – а так оно и есть. Раскрой себя страху, позволь ему окутать тебя, оплести своими ядовитыми побегами. И когда тебе будет казаться, что тебя уже накрыло с головой, то нырни еще глубже. И там, на самом дне, будет лежать меч. Самый крепкий меч. Крепче любой стали, любого сплава, крепче мечей героев баллад и былин. Крепче мечей богов и косы Темного Жнеца. Меч, который нельзя отобрать, пока бьется твое сердце. Меч, против которого не спасет ни один щит.

– Должно быть, это какой-то метафорический меч.

И вновь в ответ кряхтение, но мгновением позже старец взмахнул рукой. Он выставил ее, словно копье, и сделал лишь одно рассекающее движение. Однако этого взмаха хватило, чтобы туман сгустился, принял коричневые очертания некоего предмета, а секундой позже земляной серп врезался в стену, вырезав там десятисантиметровую борозду.

– Разве это была метафора?

Я лишь шумно сглотнул. Сделать такое при помощи сабель теперь мог и я, но чтобы без оружия, голыми руками… Нет, я пытался, конечно, потому как эта идея пришла мне в голову буквально на следующий день после первого успеха на арене Териала, но результат был нулевой.

– Меч, – произнес старец. Он поднялся, а потом нагнулся и приложил свою морщинистую ладонь к моей груди: – Ищи его здесь.

С этими словами тренер решительно направился на выход, но у двери остановился и бросил через плечо:

– Снаружи будет дежурить человек. Когда тебе станет совсем плохо, то кричи громче, чем будешь кричать в попытках выбраться из собственных ножен.

– Спасибо, – пробурчал я в ответ. Но дверь уже закрылась.

Так я остался в комнате один на один с семнадцатью машинами, несущими смерть. На коленях лежали Лунные Перья, заточенные в обсидиан. Намек был слишком прозрачен, чтобы его не понять, так что уже через пару секунд клинки перекочевали к стене. Оставив их там, я вскочил на ноги.

Легкую разминку, которую я тогда провел, растягиваясь и приседая, можно назвать предосторожностью и разогревом, но, по сути, я просто тянул время. Страх лающей собакой стоял совсем близко, буквально облизывая кожу, оставляя на ней холодную испарину.

– Будет больно, – сказал я себе, бросаясь грудью на заработавшие манекены, рубящие, колющие, режущие, дробящие и стреляющие.

Было действительно больно…

Если прошлая тренировка оказалась ужасающе деморализующей, то эта стала полной ей противоположностью. Уже после первой неудачи, когда меч прошелся мне по спине, я зажегся неподдельным азартом. Для меня свет клином сошелся на финишной черте, ровным синим светом сверкающей в конце полосы. И каждый новый проход был словно очередная партия в полюбившуюся игру.

Правда, были и неприятные моменты. Например, когда агрегат, прозванный мной «серп и молот», выпустил мне кишки и раздробил левое колено. Боль была такая, что мой крик скорее всего было слышно даже в Нимии, а может, и дальше. Неудивительно, что в тот момент механизмы вдруг замерли (я так понял, снаружи есть кнопка выключения) и ко мне подбежал гвардеец. Всего одна порция жижи, несколько часов сна – и вот я снова в строю.

Боль, надо заметить, стала отличным стимулом для проявления осторожности, но оказалась весьма фиговым помощником. Каждый раз, вставая на старт, приходилось бороться не только со страхом перед новой порцией неприятных ощущений, но и с воспоминаниями о прошлых неудачах. Что, кстати, не позволяло, как и говорил старец, окунуться в этот самый страх. Потому как, сделав это раз, я целых два дня просидел у двери, размышляя о бренности жизни в целом и проклятости летающего острова в частности.

Вот и сейчас, расположившись у стены, я все думал, как же раскрутить внезапно возникшую идею. А возникла она из того наблюдения, про которое я вам уже рассказал. Как-то раз волна воздуха, прокатившаяся от очередного безумного вопля, привычно вырвавшегося из моей глотки, заставила слететь кусочек стружки с одной из лап манекена. В тот самый момент меня словно осенило: вот же он, секрет этого «меча». Оставалось только решить задачку. Но как бы я не изгалялся, а еще две попытки привели к закономерному итогу – крик, жижа, сон.

Зато теперь я не бросался с головой в этот кровавый омут, а смирно сидел, предаваясь мозговому штурму. Конечно, я уже пробовал повторять движения старца, использовать свои собственные, даже пытался призвать «насмешку ветра», разработанную мной технику, но все было бесполезно. Без сабель в руках это схоже с кривляньями умалишенного, а никак не с разумными действиями бывалого наемника. Конечно, можно смело заявить, что мои действия никогда не являлись разумными, но ситуацию это не исправит.

В общем, если быть откровенным, я оказался в полном и беспросветном тупике. Вертя саблю, закованную в обсидиан, я, подперев рукой подбородок, все пытался найти ключик к решению. Каждый раз, в каждой тренировке был свой ответ на небольшой вопрос. В первом случае следовало почувствовать ветер и понять его суть, во втором – опустошить себя до состояния своей стихии, а потом наполниться ею, буквально слившись воедино. Но, похоже, сейчас все было не так просто. Я смотрел на черный обсидиан, жилками оплетший мою саблю, и ничего не понимал. Это какой-то мудреный, хитро закрученный секрет.

В конце концов я надумал попытаться сжульничать и пройти испытание с такими саблями. Хоть Лунные Перья и закованы в темную прозрачную породу, но они все еще оставались моим верным оружием. Что ж, задумано – сделано.

Поднявшись на ноги, я поднял потяжелевшие клинки и уже сделал шаг вперед, как вдруг остановился, словно громом пораженный. Да что там, в тот момент мне почудилось, будто гром действительно поразил меня!

Ответ оказался таким простым и таким сложным одновременно. Да и подсказка, как всегда, лежала у меня прямо перед глазами. То, что хотел сказать старец, заключалось в сабле, окованной обсидианом. А именно: я и есть эта сабля.

Ведь какая бы помеха не стояла перед моим Пером, оно всегда оставалось оружием. Так же и я. Я сам и был оружием, только оружием, закованным в собственный обсидиан. Как можно догадаться, в его роли выступал страх.

Все, что мне оставалось после осознания этой истины, – дотянуться до дна и увидеть нового себя, которому больше не нужно держать в руках меч, чтобы сражаться на равных с вооруженным до зубов врагом. Однако легко сказать, но на практике это представляло собой десятки литров крови, многие дни среди опостылевших агрегатов и уйму порций питательной жижи. И все же с моего лица не сходила бешеная улыбка, присущая каждому члену специального отряда лучшей наемной армии, не знавшей ни единого поражения. Другими словами, я ощущал себя самым крепким и острым мечом, выкованным из сердец семи тысяч наемников.

Ворон

На песке стоял все тот же боец, виденный мной ранее. Вот только теперь взор его стальных серых глаз не застилала черная повязка. Но если присмотреться, станет понятно, что «все тот же» – не самое подходящее определение. Если вглядеться чуть пристальнее, чуть внимательнее, то станет очевидно: что-то изменилось в этом широкоплечем мужчине с обветренной загорелой кожей.

Он будто зримо стал выше, ощутимо сильнее, да и выглядел несколько по-иному. Его поза – прямая спина, скрещенные на груди руки, показательно убранные подальше от сабель, подвязанных в ножнах тесемками, вскинутый подбородок и мерно вздымающаяся грудь – напоминала лишь одно. Меч. Меч, который только и ждет, когда его вынут из ножен и погрузят в отчаянную рубку с безумным, сильнейшим врагом.

Тяжело и призывно запел горн, а из клеток, стоявших тут и там, начали выбегать монстры. Их были десятки, даже сотни. Мелкие, в половину роста северянина, уродливые, напялившие застывшие маски демонических оскалов, сотворенные из глины големы, вот кем они были. В руках, подобных лапам, големы держали острые, сверкающие на полуденном солнце кривые кинжалы. С трибун эти твари выглядели, словно штормовое море, кольцом обступившее одинокую скалу, гордо и отважно смотрящую в пасть самой бездны.

С замиранием сердца я следил за происходящим, дожидаясь, когда вылетят сабли из ножен и гладиатор окунется в битву с сотней врагов. Но тот не шевельнул и пальцем, лишь спокойно стоял, пока големы, наперебой визжа и крича, оглушенные жаждой крови, вложенной в них творцом, бежали, дабы вырвать размеренно бьющееся сердце.

О да, это совсем не тот человек, которого я видел раньше. Он спокоен в своем ожидании неминуемого конца, но любой, кто смотрел на песок, мог почувствовать, как сгущается ветер. Он, словно спеша, мчался на помощь своему давнему другу.

Задрожали песчинки у ног гладиатора, затрепыхались кожаные ремешки на его бедрах. Мужчина развел руки в стороны. Прямые ладони, являющиеся продолжением напряженного предплечья, напоминали дротик, пущенный в короткий полет. Мужчина принял боевую стойку, заведя левую руку за спину, а правую выставив вперед. Боги, он безумен! Ведь ладони его пусты – сабли все так же покоятся в ножнах.

Тут из толпы големов вдруг выпрыгнул самый ретивый. Изогнулся дугой, занося над головой кинжал. На миг его маленькое, ущербное, мерзкое тельце закрыло солнце, отбрасывая тень на трибуны. Столкновение было неизбежным, и каждый уже слышал страшное чавканье, издаваемое сталью, пожравшей податливую человеческую плоть. Но этого не произошло.

Гладиатор выбросил из-за спины левую руку, словно та была мечом. Жест до того комичный и нелепый, что вызвал лишь жалость к сошедшему с ума бойцу. Но то, что произошло мгновением позже, вызвало страх. Неподдельный, непреодолимый животный страх.

По лицу северянина расползлась жуткая улыбка существа, всецело наслаждающегося моментом. Голем завис в воздухе. Он в агонии дергал ножками, а руки уже давно выронили кривой кинжал. Он висел, словно нанизанный на длинное копье. Мигнуло солнце, поднялась пыль, и я, могу поклясться всем, чем вам будет угодно, увидел прозрачный меч, являющийся продолжением ладони гладиатора. О да, руки бойца пусты, но им и не требовалось что-то держать, ведь они сами были мечами. И, как выяснилось позже, сам гладиатор был этим мечом.

Он ринулся в самую гущу, и любое его плавное, но стремительное движение несло смерть. Големы сминались, разрезались и целыми десятками взлетали к небу. Их зеленая кровь превращала песок арены в болото, на котором порхал меч, облаченный в человеческую форму.

Ни один кинжал не мог коснуться неуловимого ветра, бушующего в пляске смерти. Ни один голем не мог уйти от его мечей. И то были не только ладони, но каждое движение. Даже самое неприметное, будь то полушаг или поворот корпуса, все они несли неминуемую смерть. И весь ужас заключался в том, что сабли так и не покинули ножен, а тесемки так и не были спущены.

Через десять минут все закончилось. Стены, песок, сам гладиатор – все окрасилось зеленым. Воздух был затхлым и вонючим от вскипевшей крови и раскаленного камня големов. Пыль мешала нормально дышать, но толпа бушевала. Она неистовствовала в гомоне и бурных аплодисментах. А северянин впервые не сразу покинул поле битвы.

Он раскинул руки в стороны и, прикрыв глаза, погрузился в пучину эмоций, льющихся от зрителей. А на губах его сияла все та же улыбка, которую всегда можно увидеть на лице Тима Ройса, когда тот поднимает свои сабли. Та самая улыбка, которую впервые увидели на Териале.

Тим Ройс

– У тебя есть время до заката, – сказал старец, врываясь ко мне в комнату. – Опоздаешь – готовься не только к отжиманиям.

Я поднялся со своей простецкой кровати, которая отличалась от той, что стоит в дешевейшей таверне, лишь тем, что в постельном белье не наличествовало клопов. Встав перед маласом, я отрицательно покачал головой:

– В этот раз у меня другая просьба.

– Говори, – поторопил меня тренер.

Я вспомнил тот день, когда вернулся после сражения с големами. Вспомнил, что нас осталось лишь трое. Вспомнил и сказал:

– Отведите меня к центру острова.

Старик распахнул, как я теперь знал, незрячие глаза и даже сделал шаг назад.

– Отведите меня туда, где кончается лестница подземелий. Это моя просьба.

– Зачем тебе? – выдохнул наставник.

– Я хочу знать правду. Центр острова – вот мой приз.

И вновь эта тишина, разбиваемая лишь криками птиц, летающих над островом.

– Хорошо, – обреченно произнес старший малас. – Я отведу… отведу, если выживешь в следующем испытании. А пока к тебе гости.

Старик отодвинулся в сторону, и в комнату вошла прекраснейшая из женщин, которую только видело солнце Ангадора.

Глава 6

Только один

Его императорское величество

Константин дель Самбер

Резко взвизгнули рессоры, а сквозь обшивку донеслось раздраженное фырканье лошади. Константин проснулся и проморгался, сгоняя остатки сна. В карете на противоположном сиденье, укрывшись плащом, сидел старый маг Гийом. Как понял Константин, этому перечнику не мешали даже бесконечные колдобины на дороге и чересчур наглые лошади в упряжке.

Бывший наемник, аккуратно откинув замшевую занавесь, уткнулся лицом в окно. Еще полтора года назад, ежась от влажного, промозглого нимийского ветра, сидя у костра, сложенного из пяти веток, и грызя клятую богами солонину, принц мечтал о карете, но сейчас он бы с радостью вскочил на резвую кобылу и погнал ее вскачь. Да, демон его задери, он бы сделал и многое другое, лишь бы не тащиться по дороге с этой степенной неторопливостью!

За окном проносились, хотя какое там – плавно ползли летние имперские пейзажи. Высокие лиственные леса сменялись полями, на которых вовсю трудились крестьяне, работая над чем-то, чего когда-то не знал и не понимал Константин. Почему-то все учителя обходили такие обыденные темы, как сбор урожая и сев зерна, работа по дереву или изготовление одежды из подручных материалов. Зато они весьма воодушевленно рассказывали об управлении государством, об экономике, политике и прочих премудростях высших чинов страны. Но юноша, теперь уже молодой мужчина, всегда считал, что без знания самых основ самой простой жизни нельзя построить достойное государство.

И сейчас, глядя на работающих крестьян, изредка разгибающих спины, чтобы кинуть быстрый взгляд в сторону степенно катящейся кареты, Константин понимал: он рад тому, что понимает, каково все это. Что видит, как люди, взмыленные, с обветренной кожей и страшными мозолями, собирают урожай. Видит, как резво падают колосья и как бережно их собирают в пучки и несут куда-то, чтобы потом, забрав зерно, положить в амбар. Император видел, как вдалеке кружат лопасти ветряных мельниц, а прикрыв глаза, он даже мог услышать треск жерновов, перемалывающих зерно в муку.

И эти звуки куда приятнее для правителя, нежели бесконечная суета его двора. Скрип перьев о пергамент, выкрики камердинеров, оповещающих о приходе тех или иных высоких лиц. И главное, всем что-то надо. Одному подай землю на отшибе, чтобы он мог там построить небольшой городок. Казалось бы, безобидная просьба, а копни глубже – и узнаешь, что именно в этой области ожидается скопление к сезону охоты стад оленей и стай пушняка. И вот пройдет охота, обогатится этот некто, а город так и не построит.

Или вот еще. Буквально на днях пришел один из членов младшего совета. Этот высокий, но щуплый, умудренный годами муж хотел просить за внучатого племянника, чтобы его приняли лейтенантом в императорскую гвардию. И ведь почему бы и нет, раз уж просит сам граф, да еще и младший советник? Но опять же на поверку все оказалось не так просто. Племяш этот, по слухам, – ярый гуляка и любитель чужих женщин, отчего страдают и женщины, и их мужчины, заколотые, будучи не вправе ответить знатной персоне. А такой гнилой человек может заразить всю гвардию.

И так каждый раз. Что бы ни произошло во дворце, какой бы документ ни подали на подпись, к какому бы решению ни склоняли, всегда найдется второе дно. И хорошо если только второе, потому как под ним, если вглядеться глубже, можно увидеть и третье, и порой даже четвертое.

А здесь, среди полей и еле слышного шума ветра в листве, спокойно. Совсем как некогда у костра, где собирался специальный отряд лучшей наемной армии по эту сторону горизонта.

– О чем задумались, ваше величество?

Константин вздрогнул от неожиданности, а потом понял, что Гийом уже давно не спит, а внимательно смотрит на своего правителя. Император мигом принял строгий, суровый вид и резко отвернулся от окна. Нельзя показывать слабость никому, даже ближайшему советнику. Отец, последний император, всегда говорил, что сила главы страны – прежде всего в его осанке. Если она может выдержать яростные взоры челяди, завистливые – врагов, подобострастные – лизоблюдов и спокойные – приближенных, значит, правитель силен своим стержнем. А никто в этом забытом богами мире не посмел бы сказать, что у Константина слабый стержень.

– Что говорят казначеи? Хватит ли нам запасов зерна и муки, если с востока придут сухие ветра?

Волшебник немного помолчал, а потом покачал головой.

– Вам сейчас надо думать не об эт…

– Гийом! – твердо произнес правитель, сжимая подлокотник диванчика. – Позволь мне самому решать, о чем мне думать, а о чем нет.

– Да, конечно, ваше величество. Простите мне мою дерзость, – склонился в поклоне советник. Впрочем, поскольку он сидел, выглядело это несколько неправильно. – Если повысить среднюю цену рыночной муки и зерна, то не придется беспокоиться о запасах на случай засухи, так как крестьяне запасутся сами. А если еще и понизить скупочную цену, то и вовсе можем даже в плюс запаса уйти.

Константин немного подумал, а потом все же нашел второе дно:

– Эта тактика ударит по горожанам. У них не будет больших запасов. В маленьких городах, а также в бедных районах крупных центров может начаться голод.

– Что прибавит казне лишний процент дохода, а с улиц уберет всякую погань, отребье и босоту.

– Которая мигом рванет на широкую дорогу искать счастья, – подытожил Константин.

– Плюсы со всех сторон, – развел руками советник. – Крестьянам – зерно и мука, казне – золото, наемникам – лишняя отрада погоняться за разбойным людом.

– Ты мне про наемников не заливай, – прищурился Константин.

Советник передернулся. Его всегда нервировали это панибратство и простецкий говор императора. Хотя, надо признать, за это его не любил весь двор, но просто обожал челобитный люд, разносящий весть о том, какой простой и понимающий сейчас правитель на троне.

– Какая радость гонять косых бродяжек с дрекольем да ржавчиной на руках? – усмехнулся император.

Гийом внимательно вгляделся в задумавшегося правителя, а потом недовольно вздохнул. Сейчас будет вынесено решение, идущее вразрез с политикой казначейства и совета, но устраивающее люд в целом и Константина в частности.

– Поднимем стоимость скупки, но дадим ограничение – по три центнера с амбара. В городе на два сезона понизим общую цену до семи медных за полкило муки и до двух серебрушек за кило зерна.

– Но ваше величество! Это пагубно отразится на казне! Мы можем потерять до трех процентов ежегодной выручки!

– Три процента – это лишь двенадцать тысяч золотых, – отмахнулся император.

– Вы готовы заплатить эти деньги за жизни нищих и бродяг?

– Которые, если ты не забыл, старший советник, тоже являются подданными этой страны.

– Скорее ее паразитами.

– К тому же, – Константин, словно не заметив язвительного комментария, продолжал смотреть в окно, – я собираюсь ужесточить прием в Академию.

Маг поперхнулся воздухом и во все глаза уставился на абсолютно спокойного правителя, немного устало смотрящего на мелькающий за окном пейзаж.

– Что вы собираетесь сделать?

– Перестань, – скривился император. – Ты прекрасно знаешь, о чем я. Из-за этой самой Академии в высшем аппарате власти процветают взяточничество и распил. Пять тысяч золота за год могут позволить себе не все чинуши, у которых детки имеют дар. Но при этом все хотят, чтобы в семье был маг. Отсюда вечный кошмар на границе, разница в отчетах мэрий о реальном положение дел и прочая требуха, которая опостылела не только народу, но и мне.

– Вот уже триста лет в Академии все идет своим чередом…

– Ты сам говорил, что пришла эпоха перемен. Вот я и собираюсь ей немного помочь.

Гийом понял, что императора не переубедить, и поник. Спорить в последние часы жизни фактически с племянником ему не с руки. Пусть делает то, что считает нужным. Когда материк утонет в крови врагов Империи, всем будет не до реформы магического образования.

– Со следующего года стоимость обучения для знати вырастет с пяти тысяч до девяти, а любой одаренный из низшего сословия будет учиться бесплатно.

– Девять тысяч?! Бесплатно?!

– Да, – все так же спокойно кивнул Константин. – И я не стану заставлять их служить стране. Отучатся – и пускай делают то, что сердце подскажет.

– Вы угробите весь магический баланс! Страны наводнятся отрепьем с даром!

– И к демону, – пожал плечами император. – Разве ты не видишь – магия умирает! Не хочу, чтобы те, которые способны ее творить, были лишены этого из-за клятого металла.

Гийом посмотрел на императора и понял, что тот проверяет его. Старший советник так и не рассказал своему правителю всей правды. Когда откроются Врата и Империя получит величайшую армию в истории Ангадора, произойдет еще кое-что. Кое-что, что спасет магию и всех волшебников этого мира. Да, старый маг собирался стать спасителем, имя которого не забудут даже спустя века и тысячелетия.

Константин же все смотрел в окно. Они уже проехали предместья и теперь катили по дороге, некогда принадлежащей графам Гайнесам. Правда, сам род прервался почти девять лет назад, а их земли отошли казне. В том числе и золотой рудник, в сторону которого столь неспешно катила карета.

Вскоре император вновь задремал, а советник, потерев вспотевшую и затекшую шею, скрестил руки на груди. Не так он представлял себе последние часы жизни. В отрочестве будущий великий маг наивно полагал, что помрет с мечом в руках у ворот вражеской крепости. В юношестве мечтал о смерти от перепоя и воистину демонического блуда. В пору студенчества молил о любой смерти, лишь бы не сдавать экзамены тогдашнему ректору, чокнутому боевому магу. Но ни в одних своих грезах он не видел себя в богатой карете, причем настолько седым, что невозможно вспомнить, когда волосы блестели привычной чернотой. Впрочем, у богов, видно, были свои планы на пастушьего сына, который забрался так высоко, как не мог представить даже в своих самых смелых грезах…

К первым звездам карета замерла на небольшой площадке. Там среди многочисленных, явно сбитых на скорую руку домиков и будки находился подъемник, ведущий в шахту. Константин, поморщившись, резко распрямился, хрустя позвонками. В бытность наемником он мечтал об удобствах кареты, разминая затекшие ноги и натертый зад. Теперь же он желал получить седло из плотной кожи и стремена под каблуки ботфортов.

– Мы прибыли, ваше величество, – с предвкушением в голосе возвестил Гийом.

Правитель страны не стал ехидничать и указывать, что это и без подсказок ясный факт, он просто смело пошел к подъемнику.

Вокруг стояла тишина. Не та, которая наступает, когда в горнице гаснет свет и все отходят ко сну, и не та, которую хранит разбойный люд, сидя в темной засаде, а особая тишина. Вязкая, немного затягивающая и одновременно с этим отпугивающая. Такую тишину вы всегда найдете на кладбище или на недавнем поле брани. Это была мертвенная тишина.

– Что здесь произошло? – спросил Константин, закрывая дверь подъемника за другом своего отца.

– Увольнение рабочих, – немного жестко ответил Гийом.

Еле слышно скрипел механизм ворота, стравливающего тяжелые канаты, на которых еле ощутимо покачивался подъемник. На разумных опускалась темнота, разгоняемая двумя факелами. Будь здесь один из приближенных, он мигом заметил бы, что Константину не подобает держать факел. Впрочем, ни один из них не знал, что мог сделать их император, когда на то была необходимость. А если честно, этого не знал и сам император, он просто делал то, что нужно и когда нужно.

– Сколько их было?

– Двести семь человек.

– Двести семь подданных, – повторил бывший принц, понуро качая головой. – Двести семь моих подданных.

– Я бы предложил вам казнить меня, – спокойно произнес волшебник. – Но, боюсь, палач не успеет к действу.

Император промолчал. Когда-то он полагал, что многое на свете можно решить словом, сейчас, повзрослев, он осознал, что куда больше может сделать молчание. Да и вообще, будучи правителем, очень удобно молчать. Приходят к тебе дворовые – ты молчишь. Они дрожат, думая, что правитель гневается или размышляет. Приходит дворянин с просьбой – молчишь, а он думает, что его раскусили, и вот уже вскоре казна получает дарственную. Да, в последнее время Константин так много молчал, что разговаривать ему стало уже неудобно. Он даже начал понимать Молчуна.

Спустя примерно четверть часа спутники наконец оказались в рукаве шахты. По стенам опытный горняк мигом различил бы следы выработанной подчистую золотой жилы. А вот опытный следопыт нашел бы признаки недавней бойни, в которой, словно свиней, зарезали чуть больше, нежели две сотни людей.

В последний раз скрипнули канаты, и подъемник замер. Император дрогнувшей рукой открыл хлипкую дверцу и пропустил вперед советника. Волшебник, ответив кивком головы, потушил факел и в ожидании уставился на своего повелителя. Тот же, положив правую руку на гарду бастарда, затушил факел, чиркнув им по стене, оставляя на ней широкую подпалину. К тишине добавился еще и вязкий, смоляной мрак.

Минуло несколько долгих, пугающих секунд, и рукав засветился мерным, даже нежным сиянием. С ладони волшебника срывались крылатые шары, сотканные из нитей света. Подобно бабочкам, они устремились в самые темные уголки, порхая в отступившей тьме.

– Немного авантюрной романтики нам не повредит, – чуточку грустно улыбнулся Гийом.

– На ваше усмотрение, – спокойно ответил Константин, так и не убравший руки с гарды.

– Прошу, ваше величество, следуйте за мной.

Герцог, немного постояв и полюбовавшись на свое творение, пошел по освещенной дороге. Император, сжав рукоять верного меча, побывавшего во многих славных и не очень битвах, поспешил следом. Порой Константин, подобно маленькому ребенку, разевал рот, разглядывая какой-нибудь причудливый барельеф, чудом не пострадавший от работ шахтеров. Он видел самые разные картины, но зачастую там присутствовал один и тот же персонаж. Это был какой-то странный человек с повязкой на глазах, какую носят слепые, не желая смущать людей своими невидящими глазами. В руках слепец держал простенький посох и некий кристалл, опутывающий исходящими из него нитями самых разнообразных монстров.

– Это он? – наконец решился задать вопрос правитель, когда за спиной оставался уже почти километр породы.

– Да. Это он. Первый из Проклятых.

Константин обернулся и внимательно вгляделся в застывшее лицо человека, основавшего род, который и доселе фигурировал в страшилках и байках. Первый из Гериотов, первый Проклятый, первый великий маг на земле Ангадора.

Император немедля обнажил меч и с неподдельной яростью чиркнул лезвием по барельефу. На лице древнего мага осталась лишь царапина, тогда как клинок обломился. Со звоном стальное жало упало на холодный пол, а потом покатилось под откос, оглашая окрестности дребезжащим эхом.

Его величество посмотрел на обломок меча и брезгливо отшвырнул его во тьму. В последний раз бросил взгляд, полный ненависти, на безразличное холодное лицо, вырезанное в барельефе, и пошел за другом почившего отца. Герцог, взирая на развернувшееся перед ним действо, не шевельнул рукой и не дрогнул ни одним мускулом. Это уже не имело значения. Даже если Константин проиграет войну и твари вновь вернутся во тьму, то Гийом все равно достигнет цели – спасет магию. А до запаха гнили, идущего от Константина, ему нет дела. Все, что надо, – открыть Врата Проклятых и выпустить заточенную там армию.

– Пойдемте, ваше величество, здесь слишком душно.

– Вы правы, – безэмоционально ответил правитель, отрывая от плаща с вышитым золотом гербом кусочек дорогой ткани.

Им он замотал пораненную осколками руку и, не обращая внимания на капли крови, падающие на камень, продолжил свой путь во тьму, еще не понимая, что тьма – это не аллегория. Тьма действительно была рядом.

Минул еще один поворот, и император с удивлением обнаружил, что ступает по лестнице. Это была не приставная или наспех срубленная и справленная деревянная лестница, каких Константин в бытность наемником изготовил разве что не сотню. О нет, это была череда вырубленных в камне монолитных ступеней. И каждый шаг по ним словно отзывался вехами истории, отраженными пылью, зависшей в воздухе.

Чем ниже спускался правитель, тем сильнее дрожали крылья шаров света, подлетавших все ближе и ближе к, казалось бы, самому мраку. Вот один из них, самый смелый, подлетел слишком быстро и, видимо, даже не успел пожалеть об этом. Светлячок вдруг истончился, замерцал, а потом его и вовсе втянуло в эти врата, которые Константин принял за пелену мглы. Впрочем, это были даже не врата, а Врата.

Высотой они достигали крепостной стены пограничной крепости, а толщиной, даже навскидку, могли поспорить с той же самой стеной. Один неосторожный взгляд на них подавлял и внушал беспокойство. Император невольно сделал шаг назад, подальше от этого порога бездны. Константин мог поклясться, что в тот момент услышал клацанье клыков и потусторонний едкий смех.

– Безусловно, неприятное место, – поморщился Гийом.

Герцог встал в центр расчищенной площадки, где лежал самый обычный меч. Впрочем, таковым он показался Константину лишь поначалу: когда император подошел ближе, то был поражен. Этот меч длиной превосходил даже двуручники тяжелой пехоты, которые и предназначались-то не для рубки, а для расталкивания ощеренных копий. Пожалуй, он был чуть длиннее полутора метров, а в ширину достигал, без преувеличения, пары ладоней. Оставалось лишь догадываться, какого он веса и что за великан мог им орудовать. Но это оказалось еще не все.

Константина смущало что-то еще. Он присел на корточки и внимательно вгляделся в великое оружие. Простая рукоять, обмотанная сыромятной кожей, столь же незатейливая крестовина вместо гарды, обоюдоострый клинок с хищным кончиком, похожим на жало. Правитель провел пальцами по лезвию и резко отшатнулся. Он, несомненно, уже видел подобный, ни на что не похожий металл. Точно таким же еле заметным блеском, проявляющим себя лишь в свете луны, обладали сабли Тима Ройса, разыскиваемого изменника и преступника.

– Что это?

Гийом немного помолчал, доводя последние линии на огромной пентаграмме, в центре которой и покоился исполинский клинок. Герцог с юношеской хитринкой в глазах ответил:

– Полагаю, это меч.

– Полагаю, с возрастом стареет еще и юмор, – язвительно бросил Константин.

– Возможно, вы правы, – пожал плечами Гийом. – Что ж, хоть перед смертью и не надышишься, но я все же позволю себе краткое отступление от нашего первоначального плана. Присаживайтесь, ваше величество.

Император уже хотел спросить куда, но, обернувшись, увидел кресло. Самое обычное, насколько вообще может быть обычным кресло, стоящее в дворцовом кабинете. Усевшись, Константин сцепил пальцы в замок, поставив локти на колени. Он даже не подозревал, что с точностью до морщинки повторил привычную позу своего отца. Это вызвало легкую улыбку на лице старшего советника.

– Этот довольно любопытный, но весьма бесполезный металл, ваше величество, называется мифрилом.

– Мифрил, – протянул Константин. – Что-то знакомое.

– Безусловно, – кивнул герцог. – Но откуда вам знакомо это название, мы выясним чуть позже.

– Хорошо. Давайте ближе к сути.

– Итак. Более трех тысяч лет назад на землю упала звезда. По легендам, к ней отправился самый разнообразный народ, от гномов до мифических океаний. Но по нелепому стечению обстоятельств первыми до звезды добрались люди. Они забрали ее к себе в королевство и стали думать, что же делать с подарком небес. В какой-то момент к ним явился странник. На лицо он был так добр, что младенцы неустанно тянули к нему ручонки, а голос его был таким елейным, что заставлял дрожать романтически настроенных леди.

– И что же тот странник?

– Он предложил расплавить звезду и отковать из нее оружие. Король, что удивительно, принял предложение незнакомца. Девять дней и ночей работали кузнецы, а на десятый день преподнесли королю тринадцать клинков. Среди которых был и этот – Крушитель. Король был доволен работой и пожелал вознаградить незнакомца. Но тот отказывался от всего, что бы ему ни предлагали. И тогда король отдал то, что ему казалось сущей безделушкой: одно из орудий, созданных кузнецами, а именно – стальное копье. Вернее, оно задумывалось таковым, но на наконечник не хватило металла.

Константин напрягся и быстренько смекнул:

– Постой, так, значит, тот посох в руках первого из Проклятых, это…

– Да, – на миг прикрыл глаза Гийом. – Это и есть тринадцатое орудие – Слепое Копье.

– Но как оно попало в руки Гериота?

– Никто точно не знает, – развел руками старший советник. – Мы с вашим отцом в течение полувека собирали предания, легенды, летописи и даже устные сказки, но так и не нашли какого-либо совпадения. Одни полагают, что он добыл его в путешествии к землям, которых нет, другие – что тот самый странник вручил ему этот посох и обучил премудростям магии.

– Глупости, – отмахнулся Константин. – Гериоты появились две тысячи лет назад. Не мог же странник прожить десять веков?

Гийом молчал.

– Или мог?

– Это только легенды, мой господин, никто не знает достоверно. Но как бы то ни было, мы имеем то, что имеем. Гериот получил в свои руки белый мифрил. Сам по себе материал не имеет никакого значения. Единственное его отличие от мечей, выкованных для легиона, в том, что он может пережить и тысячу, и две, и десять тысяч лет. В конце концов звезды живут намного дольше.

– И где Слепое Копье сейчас?

– Увы, разрушено. Да-да. Металл может выдержать самые горячие ласки времени, но не небрежные прикосновения человека. Из тринадцати мифриловых клинков до наших дней дошел лишь Крушитель.

– Это не так.

Нечасто можно увидеть удивление на лице советника, и это был один из тех редких моментов, когда вы бы заметили, как взлетели брови мага и расширились его глаза.

– Что вы хотите этим сказать, ваше величество? – несколько обеспокоенно спросил волшебник.

– То, что уже сказал. В руках Тима Рой… нет, Тима эл Гериота, я видел клинки из такого же металла.

Советник откинулся на спинку и задышал чаще:

– Как они к нему попали?

– При захвате крепости Мальгром мы с отрядом обчистили склад оружия гномов. Там я добыл бастард, а Тим – сабли.

– Любопытно, – протянул Гийом, теребя седую щетину. – Не то чтобы это что-то меняло, но мифрил в руках Гериота… Пожалуй, в жизни случаются и не такие совпадения… Но вы уверены, ваше величество, что это были сабли?

– Да, – твердо ответил Константин. – Я уверен, что это парные сабли и что они выкованы из того же материала, что и меч, лежащий между нами.

– Удивительно. Видите ли, в чем дело, ваше величество… Я назубок помню каждое имя каждого клинка, откованного из той звезды. Но среди них не было ни одной сабли, тем более парной.

– И тем не менее.

– Что ж, возможно, кузнецы что-то утаили.

– Или странник взял не только Слепое Копье.

Советник посмотрел на сына своего покойного друга, и в глазах старика отразилось уважение. Молодой правитель смекалист.

– Может, и так, – выдохнул Гийом, подаваясь чуть вперед. – Совпадение, по сути, не имеющее никакого значения. Ведь белый мифрил столь же бесполезен, как булава из пуха.

– Тогда почему ты с такой жадностью смотришь на этот клинок?

– Потому что я знаю то, чего не знают другие. Белый мифрил действительно бесполезен, но у него есть одно свойство – его можно сделать черным. А клинок из черного мифрила обладает небывалыми качествами. По легендам, он может рассечь ручей, отрезать лоскут ветра, разрубить солнечный свет и, что самое важное, убить демона.

– Демоны бессмертны, это знает каждый ребенок.

– Бессмертие – сказка! – выкрикнул Гийом, забыв, с кем он разговаривает. – Каждое существо можно погубить! Демона – черным мифрилом. Но и это еще не все. Клинок, откованный из сорвавшейся звезды и обращенный в черноту, может не только убить, но и подчинить этих тварей.

Отдельные нити в голове Константина начали с бешеной скоростью сплетаться в единое полотно. Вскоре перед ним уже стояла почти полная картина настоящей истории Империи.

– Значит, Гериоты подчиняли демонов? И поэтому Проклятых уничтожили?

– Не совсем так. Гериоты знали секрет обращения белого мифрила в черный и знали, что с его помощью можно подчинять тварей бездны. Но они вместо этого заточали их в вечные клетки и запирали Вратами мрака.

Константин посмотрел за спину советника. И вновь его пробрала дрожь, когда взгляд наткнулся на Врата.

– Из чего же сделаны эти створки?

– Как можно догадаться, – чуточку ехидно усмехнулся волшебник, – они сделаны из мрака. Рассеченный черным мифрилом и им же скованный, мрак надежно хранит клетки демонов.

«При этом выкачивая из мира магию в качестве платы за охрану», – мысленно добавил Гийом.

– Так, значит, их истребление…

– Было необходимостью. Империя погибала, и ей требовалась армия. Император обратился к своему названому брату кронгерцогу эл Гериоту с просьбой выставить хотя бы сотню тварей, но тот и слушать не хотел. Тогда началась внутренняя война, повлекшая за собой гибель великой страны.

– Предатель, – прошипел Константин, подразумевая кронгерцога.

– Несомненно. Отказав императору, Гериоты были признаны изменниками. Но те зашли еще дальше. Они уничтожили клинки, служившие ключами к клеткам, а также спрятали от всего мира эти темницы. Тем не менее мы с вашим отцом нашли самую первую и самую главную тюрьму. Открыв ее, можно освободить невиданную доселе силу, перед которой не устоит ни одна армия.

– Но если Гериоты знали секрет обращения белого мифрила в черный, то не может ли обладать теми же знаниями нынешний их наследник?

– Исключено, – отрезал советник. – Эти знания утеряны. Я потратил всю жизнь, чтобы вычислить альтернативный способ обращения металла, а у вашего врага не было столько времени.

– И все же я сомневаюсь, что смогу орудовать таким исполином.

– Это же кусочек звезды, – улыбнулся волшебник. – Посмотрите на небо, мой господин. Звезды, должно быть, огромны, но ведь они не падают с небосклона. Этот меч намного легче, чем вам может показаться. Пожалуй, вашей природной силы будет достаточно.

Константин сморщился. Он не любил, когда упоминали о некоторых из его секретов.

– Нечего стыдиться дара богов. Это может их обидеть.

– Я не стыжусь, – грозно парировал правитель.

– Что ж, тогда, думаю, мы можем приступить к делу.

С этими словами волшебник поднялся на ноги и взмахом руки убрал кресла. Константину повезло, что он не зевал и поднялся чуть раньше мага, а то мог бы сейчас очутиться не в самом достойном положении.

Жестом Гийом попросил императора покинуть пентаграмму, и тот незамедлительно подчинился. Волшебник, убедившись, что обычный смертный находится на почтенном расстоянии, с кряхтением сел на корточки и приложил руки к чертежу. Минул удар сердца, и все плато заискрилось черными молниями и вспышками, режущими глаза. Искры, вылетавшие из линий, устремлялись к лежавшему в центре мечу. Они словно впитывались в него, оставляя после себя темные точки. На лбу старшего советника выступила испарина.

– Дядя, – впервые за долгое время Константин назвал так этого стойкого человека, – передай родителям, что я позабочусь о подданных. И… что я их люблю.

– Хорошо, – кивнул старик и на миг тепло, по-домашнему улыбнулся. – Ты вырос достойным этого трона.

В следующее мгновение волшебник исчез, а из пентаграммы устремился поток черных молний. Они единым потоком неустанно били по огромному мечу, который дрожал от их ударов. Константин прикрыл рукой глаза, отвернувшись к стене. Через несколько минут все закончилось.

Император, отряхнув камзол от пыли и пепла, подошел к Крушителю. Того было почти не узнать. Вместо белого материала, похожего на отколовшийся кусочек заходящей луны, теперь на камнях лежало нечто. Нечто цвета самой мрачной ночи, которая окутывает землю в тот час, когда, по преданию, просыпаются низшие твари бездны и выходят на охоту за гуляющими девками и юношами.

Константин нагнулся и схватился обеими руками за рукоять. Вздулись мышцы на предплечьях, затрещала ткань наряда, разрываемая вскатившимися буграми плоти. Натянулись канатами жилы, из глотки вырвался судорожный выдох… и одним слитным движением Константин оторвал Крушителя от земли.

В тот же миг правитель ощутил, как по его телу заструилась энергия, небывалая сила. Сила, которая может разрезать весенний ручей, отрубить лоскут от ветра и рассечь мрак. Это была мощь, порожденная черным мифрилом. И Константин, вскинув оружие на плечо, ушел. Ушел, не зная, что сила, закаленная в собственной крови, не сравнима с той, которую подарили чужие смерти.

Тим Ройс

Старик покинул каморку, оставив меня наедине с видением. Именно эту женщину, сколь ни примитивно подобное определение, не имеющее права относиться к этому чуду, я замечал несколько раз, случайно бросив неосторожный взгляд в сторону ложи.

Она была так невозможно прекрасна, что реальность вокруг словно выцветала. Не существовало слов, чтобы описать черты ее лица, какие не могли быть созданы природой, до того идеальными они казались.

Чуть прозрачные одежды, опутавшие до дрожи безупречный стан, будоражили воображение самыми откровенными сценами. Аромат нежных духов с легкой примесью бадьяна пьянил не хуже самого терпкого вина, поданного на самом шумном и веселом празднике.

Красавица была сравнима лишь с воображаемой нимфой, воспеваемой музой или дивным наваждением, посланным каким-то ушлым магом. Здесь, конечно, магов нет, но я все же поспешил проверить, не является ли она очередной «тренировкой». Одно лишь прикосновение к бархатной, нежной, загорелой коже породило вспышку разнообразных чувств, что убедило меня в реальности сошедшей на землю мечты.

Впрочем, как бы ни была прекрасна незнакомка, в тот момент она представлялась мне серой и обыденной, будто случайная встречная в центре города. Линия ее губ не заставляла трепетать в предвкушении сладостного поцелуя, мерно вздымающиеся груди не манили, тонкую шею не хотелось покрывать сотнями тысяч поцелуев, а изящная талия никоим образом не восхищала.

– Вы что-то хотели? – спросил я, подпоясываясь ремнем для ножен.

Нимфа словно проплыла по воздуху и коснулась изящными пальчиками моей руки, заставляя ее замереть над так и не застегнутой пряжкой.

Она подалась чуть вперед, поднимаясь на цыпочки, и жарко зашептала в ухо, вызывая судорожное сглатывание:

– Я слышала, ты так и не попросил себе женщин и вина.

Ее голос, хотя она просто шептала, казался мне райской мелодией, обволакивающей слух, как сладкой патокой. Впрочем, он таким не только казался, он таким и был.

– Вы все верно слышали, – пробубнил я, все же застегивая пряжку.

– Такому воину никак нельзя без женщины, – проговорила красавица, скидывая с плеч первый из шелковых платков. – Отгони тяжкие мысли, у нас есть лишь один день и одна ночь.

Не поймите меня неправильно, я все же мужчина, поэтому, даже зажмурившись, не смог бы противостоять жгучему вожделению. Впрочем, я был еще и опытным наемником, считавшим себя достаточно битым жизнью, чтобы ощущать своей паранойей подставу даже там, где ее и быть не могло.

Моя посетительница, несомненно, прекрасна, как ни одна из женщин, она – сама мечта, воплощение любого, даже небывало дерзкого желания, и тем не менее…

– Ты прекрасна, спору нет. Но живет без всякой славы, средь зеленыя дубравы, у семи богатырей та, что все ж тебя милей, – процитировал я.

Вольный перевод с русского на териальский получился так себе, рифма окончательно заплутала в местоимениях и мудреных окончаниях. Впрочем, смысл сохранился.

– Что ты хочешь этим сказать, халасит?

– Женщины, – покачал я головой, чувствуя, как тело хладеет, а теснота в штанах уступает место дрожи в руках. Близится решающая схватка, и я должен тренироваться, а не наслаждаться отменным видом на не менее отменное тело. – Был воином, стал халаситом. Позвольте пройти?

С этими словами я двинулся к двери, но не тут-то было. Нимфа, уподобившись гарпии, буквально набросилась меня, пытаясь дотянуться коралловыми губами до моего рта. Уклониться было одновременно легко и небывало сложно. Искушение просто невероятной силы!

– Простите, но меня ждут, – сказал я, а потом, немного подумав, добавил: – Надеюсь.

С этими словами я вышел в коридор, захлопнув за собой дверь и подперев ее стулом. Этой прелестнице определенно надо остыть, хотя в такую жару это весьма сложно. Сделав всего два шага, я с досадой хлопнул себя по лбу, понимая, что жалеть о своем поступке буду как минимум вечность. Возможно, даже чуточку дольше.

За поворотом, ведущим к плацу, меня ждал старший малас. Судя по его лицу, он не удивился, встретив меня здесь. Тренер стоял, опираясь на свою то ли трость, то ли палку, которая была слишком странной, чтобы не привлекать внимания. Вообще скорее всего это посох, но порой мне казалось, что он вовсе не деревянный, а словно металлический.

Старик посмотрел на меня невидящими глазами и покачал головой.

– Ты сделал большую ошибку, – прокаркал он.

– И вы туда же, – вздохнул я. – Конечно, сделал.

Малас немного постоял, а потом направился к плацу, жестом приглашая следовать за ним. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Так или иначе, я тоже шел на тренировочную площадку, и нам было по пути.

– Я не про то, о чем ты подумал. Эгния приходит ко всем халаситам, желающим стать воинами Термуна.

Немного сбившись с шага, я поперхнулся и с недоверием посмотрел на спутника:

– Арена открывается раз в двадцать лет… Это сколько же ей зим?

– Больше, чем ты можешь себе представить.

Осенив себя священными знамениями – и христианским земным крестом, и звездой Ангадора, я обратился ко всем богам, благодаря их за то, что в минуту опасности позволили мне сохранить рассудок.

– На моей памяти ты лишь второй, кто посмел ей отказать.

– А первым был Элиот?

– Смышлен. Это черта хорошего бойца. Да, первым был Элиот.

Я даже опешил:

– Но если вы тогда были ребенком, а сейчас… сейчас…

– Похож на трухлявый пень? – с кряхтением, отдаленно напоминающим смех, подсказал малас.

– Это не то, что я имел в виду, – задумался я. – Но – да. Как же она тогда сохранила свою красоту?

Старец замер и уставился в открытое окно, через которое были видны бескрайние небесные просторы. Так мы и стояли: старик смотрел, а я все ждал его ответа. Ветер играл с пылью, заставляя ее танцевать перед нами, а со стороны плаца доносились звуки чьей-то тренировки.

– У всех есть своя цена, – наконец обмолвился малас. – Даже у Темного Жнеца.

Я промолчал. Мне стоило сосредоточиться на предстоящем бое, а вовсе не на очередных, безусловно, глубоких и мудрых мыслях этого странного существа.

– Мне всегда было любопытно, – продолжил спутник, когда мы возобновили шаг, – что может побудить отказаться от олицетворения мечты.

– Очень просто, – пожал я плечами. – Я мог отказать, и я отказал. Я просто сделал то, на что были способны лишь двое землян и не способны тысячи териальцев.

– Она отомстит, – резонно заметил старик. – Страшно отомстит.

– Как и любая брошенная или неудовлетворенная женщина, – философски заметил я. – Но сейчас меня волнует лишь следующий бой.

Старик хмыкнул и взмахом руки открыл дверь, позволяя мне пройти к плацу.

– Да, хороший боец, – бросил он мне в спину и поспешил удалиться, оставляя меня в обществе сабель и еще двух гладиаторов.

Поприветствовав своих товарищей по плацу кивком головы, я поспешил на свое место. Во всяком случае так его называл я, потому как сложно считать своим кусок стены, который весьма удачно навис над пропастью, где простирается лишь облачная долина и больше ничего нет.

Сегодня я наконец-то собирался погрузиться в тренировку, о которой намеками рассказывал Добряк. Когда-то давно, сидя у костра, он спросил у меня, что важнее – следить за движением меча противника или за движениями его рук. Тогда я ответил, что следить за руками важнее. Добряк, усмехнувшись, огрел меня прутиком из-под шашлыка и сообщил, что важнее всего – дышать. Будьте уверены, я с гордостью заявил, что даже младенец умеет дышать. На что мне сказали, что я вообще ничего не умею и пора бы уже начать ночную практику.

Сейчас я уверен, что старый сумасшедший маньяк был прав. Я не умел дышать.

Немного постояв, я вновь ощутил, как воздух превращается в батут. Для меня это уже родное чувство. Легонько спружинив ногами, я, как по ступеням, не заметным глазу обычного человека, взлетел на стену. Отложив в сторону сабли и усевшись, скрестив ноги по-турецки, прикрыл глаза, втягивая воздух полной грудью.

Двое других бойцов сейчас изнуряли себя выматывающими тренировками. Они растягивали связки, нагружали мышцы бессчетным количеством взмахов оружием, приседали, бегали, поднимали и опускали тяжести, отрабатывали финты и приемы, я же лишь дышал. Дышал свободно, полно и легко.

Почти три месяца адских, нечеловеческих занятий научили меня лишь одному – никогда не забывать дышать. Когда мы корчевали столбы из песка, наши спины и ноги стали сильнее, чем у любого, кто носит ростовой тяжелый доспех. Когда сотни раз отжимались и подтягивались, наши руки и грудь стали жестче, чем у акробатов в балагане Алиата. Когда сражались с тенью и отражением самих себя, наше чувство боя превзошло даже волчье. Так к чему же тренировать свое тело сейчас, когда с ним могут сравниться лишь тела тех, кто прошел через те же испытания?

О нет, я не тратил драгоценные песчинки времени на бесполезные упражнения. Я только дышал. В данную минуту, когда я сижу на стене, чувствуя перед собой дрожание ветра, это легко. Но когда обливаешься потом, когда кровь заливает глаза, а мышцы сводит через каждое мгновение, дыхание превращается в пытку. И поэтому важно не забывать делать вдохи и выдохи.

Когда вражеский клинок настигнет меня, я должен буду дышать. Когда судьба обрушит на меня все свои тяготы и беды, я должен буду дышать. Когда сама бездна распахнет свою пасть и изрыгнет тварей и демонов, я должен буду дышать. Я никогда не должен забывать дышать, ведь в дыхании – жизнь. Пока я дышу, я жив.

Так я сидел на стене, наслаждаясь опустившимся покоем и шепотом ветра, который рассказывал мне самые невероятные и невозможные истории о землях, которых попросту нет. Вокруг суетились служащие, гвардейцы, гладиаторы, а я сидел, слушая ветер. День, три, девять… я не знаю, сколько так провел. Но, уверяю вас, за это время, когда бездна вглядывалась в меня, а я смотрел лишь за линию горизонта, бывший наемник научился куда большему, чем мог обучиться, таская тяжести. Он научился дышать.

Алиат, дворец визиря

В комнате, где неподвижно лежал северянин, сжимающий клинки, было тихо. Тихо и пусто. Лишь изредка, когда этого нельзя было даже заметить, колыхался шелк, занавесивший высокие окна. В эти редкие моменты, будь в комнате хоть кто-то, он бы увидел, как в саду колышется тень.

Она то дрожала на ветру, незримо будоража спящие цветы, то устремлялась в бешеный полет, заканчивающийся рассеченным надвое листком. Тень маленького человечка, вернее, почти человечка, не замирала ни на минуту, она всегда находилась в движении. Удар, выпад, снова удар, и вот очередной лепесток падает на землю, пронзенный простеньким кинжалом, больше похожим на походный нож. И пусть это было незамысловатое орудие, тень очень дорожила им, ценя его больше, чем легендарные клинки, развешенные по стенам во дворце визиря.

Шелк дрогнул в очередной раз, но тень исчезла. Она, словно ужик, юркнула в помещение и уселась на стул рядом с кроватью, где лежал северянин. Стул уже давно и бесповоротно пропах ароматом женских духов, а именно лавандой. Впрочем, маленькую тень это не смущало.

– Сегодня они снова придут, – прошептала она, доверительно склонившись к уху лежащего мужчины. – Но Ахефи их обязательно прогонит. Ахефи может, он уже трижды их прогонял. Но они все приходят, а Ахефи никто не верит, потому что они умные, они никому не показываются.

Тень откинулась на спинку стула и повернулась к окну, выставив перед собой свое грозное оружие.

– Ахефи готов к битве. Ведь только Ахефи может победить Тима Ройса, так ему пообещал сам Тим Ройс.

И они пришли. Но у этих бесплотных, грозных теней, словно отбрасываемых оскаленными монстрами, не было шанса устоять перед тенью маленького «почти человечка», грозность и отвага которого не уместились бы даже в теле великана.

Тим Ройс

В комнате, где когда-то находились чуть больше полсотни человек, осталось лишь трое. Один из них – грозный гладиатор, редко открывающий рот, но при этом владеющий водой на таком уровне, что начинаешь сомневаться в безвредности этой стихии. Второй – чуточку депрессивный юноша лет двадцати пяти. Он орудовал булавой, крутя ее, словно вентилятор – лопастями. Под его властью находилась земля, и упаси вас светлые боги усомниться в способностях этого человека. Третьим, как несложно догадаться, был я.

Мы сидели на скамейках чуть поодаль друг от друга, но не сказать, что между нами лежала пропасть. Сколь бы ни был ты тренирован, довольно сложно спокойно воспринимать человека, который вскоре либо убьет тебя, либо будет убит тобой. Это даже не неловкость, а чувство сожаления.

Между нами не звучало ни слова вот уже две, а может, и три недели. Каждый был погружен в свои мысли. Мечник спокойно втирал белый порошок в ладони. Юноша, зависнув, на автомате щелкал заклепкой доспеха, то закрепляя ее, то вновь расстегивая. Я же свистел. Вернее, пытался насвистеть хоть какую-нибудь мелодию.

– Эй! – вскрикнул мой сосед. Что удивительно, это был вовсе не обладатель булавы. – Может, уже прекратишь свистеть?

– У тебя проблемы с этим?

– Нет, это у тебя проблемы – попросту отсутствует слух.

– А ты прямо музыкант, – хмыкнул я, но свистеть все же перестал.

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Вечно молчащий суровый мужик вдруг запел. Я не знал эту песню, но в ней говорилось о веселой девчонке и не менее веселом пареньке, которые решили приятно провести время после праздника Полета. Не то чтобы это был памятник музыкальной культуры Териала, но голос гладиатора звучал завораживающе. С легкой хрипотцой, глубокий, низкий. Такому не хватает только вспышек огня на заднем фоне, гитары, кожаного прикида с цепями и звучного имени. Добавь эти простые ингредиенты – и получится рокер века.

– Не знал, что ты умеешь петь, – покачал я головой.

– Видимо, распределяющие маласы тоже этого не знали, – с легкой грустью усмехнулся боец.

– Ты хочешь сказать…

– Да, – кивнул он, складывая руки на коленях. – Перед распределением я хотел стать певцом, но маласы не увидели во мне дара и отправили в цех к бойцам, к которым, по их словам, у меня наибольшее тяготение.

– А ты не пробовал…

– Спеть им? – хмыкнул мечник. – Это не земля, это Териал. У меня не было шанса.

Мы с юношей выпали в осадок и еще долго смотрели на человека, которого все это время принимали совсем не за того, кем он являлся на самом деле.

– Жалеешь? – спросил парнишка.

Мечник замолчал, и я уже решил, что он впал в свое привычное состояние, но вскоре понял, что ошибся.

– Не знаю, – пожал он плечами, скрипя своим плотным кожаным доспехом. – Наверное, нет. В конце концов на все воля Термуна.

– На все воля Термуна, – согласно вздохнул юноша.

– А по мне, так это неправильно, – возразил я. – Нельзя кому бы то ни было позволять решать за себя свою же судьбу. Ни человеку, ни богу, ни вашему Термуну.

Мечник сощурился и положил руку на гарду:

– Опасные слова говоришь, землянин.

Я лишь улыбнулся и уставился в потолок, откидываясь на скамейке:

– Знаете, я когда-то хотел попасть сюда, к вам. Давно… хотя нет, не так уж давно это было – пару лет назад. По услышанной мной легенде, здесь жили свободные люди. Последние свободные люди на Ангадоре. Но вот я на Териале уже почти пятый сезон, а свободы так и не увидел. Иллюзию – возможно, но не свободу.

– И не увидишь. Свобода – это сказка для глупых и наивных мальчишек.

– Неправда! – воскликнул юноша, подчиняющий землю. – Уверен, что на бескрайних просторах земли можно быть свободным! Вот бы мне туда попасть…

Мы с мечником переглянулись, а потом засмеялись. В голос, до колик в животе. Происходящее было настолько пропитано ядовитой иронией, что сложно оказалось не засмеяться. Хотя бы над самими собой.

– Это почти так же смешно, – утирал слезы мечник, – как тот случай в начале тренировок. Помните?

– А-а-а, – протянул я. – Это ты про копейщика?

– Ну да, – кивнул гладиатор. – Помните, как Зэки, поскользнувшись, чуть не лишил Самена самого дорого?

– Ага, – засмеялся юноша. – Кажется, их крики были слышны даже в бездне!

– А помните, как Левейс на завтраке пытался приударить за служанкой? – напомнил я.

– И в итоге она приударила его миской.

– Разбрызгав эту жижу по лицам окружающих, – закончил я.

– Вот-вот, еще! – подключился парнишка. – Помните, когда старший малас заставил Корбина бегать сотню кругов за то, что тот попытался протащить в жилые помещения мясо?

– Было дело, – хором согласились мы с мечником.

Следующие полчаса мы вспоминали самые курьезные случаи из жизни под одной крышей. Порой это вызывало бурный смех, а иногда и внезапные приступы сентиментальности и умиления. Я даже помянул безумно вычурную и пафосную речь маласа, который, по его словам, гордился нами тремя, которые дошли до, переведу на понятный язык, одной четвертой финала. И пусть это далеко не конец пути к воинству Термуна, но все же это последний день, когда в помещениях арены жили сразу несколько бойцов. Сегодня должен остаться только один.

«Бом!» – прозвенел гонг.

Завыли винты, наматывающие цепь на ворот, поднимая тяжелую стену, служившую входом на арену.

По ушам все сильнее и сильнее били крики толпы и ее неукротимый гомон. Сердце застучало быстрее, разгоняя по венам кровь и снабжая мышцы столь необходимым кислородом.

– Для меня было честью знать вас, – произнес мечник, обращаясь к нам с юношей. – Но мне так и не выпало шанса запомнить ваши имена.

– Тим Ройс, – протянул я руку, которую с жаром пожал мечник.

– Гэли Огбейн, – сказал он.

– Сурко Нахэв, – представился и юноша, также протягивая руку.

– Гэли Огбейн, – ответил на жест гладиатор, так и не ставший певцом. – И мне жаль, что сегодня вы умрете.

– Эй! – Я шутливо толкнул этого молчуна в плечо. – Не говори «гоп». Лично я нацелен на крепкий сон после хорошей драки.

– О да, – хмыкнул юноша, покачивая булавой и сплевывая в сторону порога. – У вас обоих будет прекрасная возможность выспаться – в мешке Темного Жнеца.

Рассмеявшись, мы втроем шагнули на горячий песок, прожигающий даже толстую кожу подметок. Солнце стояло в зените, так что тени были похожи на расплывчатые круги где-то под ступнями. Толпа бесновалась, лютуя и выплескивая на нас потоки энергии и эмоций. Горнисты стояли на стенах, готовясь отдать последний сигнал.

Мне почудилось, будто я слышу удары барабанов, резкие, гулкие, как горное эхо, потерявшееся среди скал. Но на деле это было лишь сердце, очнувшееся от долгой спячки и готовое вновь погрузиться в наслаждение схваткой с достойным соперником. Были ли гладиаторы достойны? Пожалуй, они были достойнейшими из достойных. Они были теми самыми противниками, которых ждешь с того самого момента, как впервые превознес себя над кем-то посредством горячей от рубки стали. Наконец горны пропели вновь, и мир погрузился в безумную пляску земли, ветра и воды.

Мы стояли друг напротив друга. Три бойца. Каждый равен другому по силе. И все же покинуть арену должен лишь один. Мы бегали трусцой по кругу, внимательно вглядываясь в лицо смертельного противника. Каждый видел в глазах другого свое отражение. Звенели мои сабли, рассекая невесомую кромку воздуха; дрожал меч, когда с него капали прозрачные капли воды; скрипела булава, собирая песок вокруг себя, как магнит – стальную стружку.

Первым в атаку бросился Нахэв. Он крутанул запястьем свое грозное оружие, и в сторону мечника устремился хищный вал, оскаленный копьями-клыками. Огбейн, словно не замечая его, побежал прямо на меня. Я замер, выставив сабли, готовясь к любой возможной атаке. Земля под ногами дрожала, подбрасывая в воздух мелкие камешки, незаметные для глаза. Лишь за мгновение до беды я разгадал план мечника. Тот, приблизившись ко мне, вдруг ушел в перекат, оказавшись где-то сбоку. Сердце дрогнуло, когда перед глазами замелькали земляные копья, жаждущие превратить меня в извращенное подобие канапе.

Усмехнувшись, предвкушая битву, я сделал с точностью наоборот, нежели подсказывал рассудок. Стиснув зубы, побежал навстречу погибели. Чувствуя спиной, как за мной по воздуху летят ледяные серпы, я прикрыл глаза и за мгновение до столкновения взмыл в воздух. Тот больше не казался мне безжизненной, неосязаемой массой. Ветер стал моим верным соратником, который всегда начеку.

Словно вновь надев летательный аппарат, я с безумной улыбкой на устах оформил заднее сальто, на которое не был способен ни один иной разумный под этим знойным солнцем. Взлетев почти на два метра, я распластался спиной, замерев на мгновение, лежа на потоке ветра.

Замелькали сабли, словно сброшенные перья сокола, и в моих противников полетели острые воздушные ножи. Опускаясь на ноги, я лишь слышал, как сталкиваются лед и земля, превращая друг друга в мелкое крошево.

Огбейн увернулся, изогнувшись водяной струей. Нахэв выставил булаву как щит: при столкновении его протащило почти на метр, но тот крепко стоял на ногах. Мы замерли, образуя втроем длинную вытянутую линию.

В начале находился мечник, вокруг клинка которого парили водяные капли, готовые пулями сорваться к цели. В центре был я, и песчинки танцевали на ветру, кружащем рядом с саблями и рычащем в предвкушении славной битвы. В конце стоял юноша, спокойный, как скала, с расходящимися вокруг его ног волнами.

Я чувствовал, как кричат Лунные Перья, очнувшиеся от сна, как они готовы рвать и терзать моих врагов. Ощущал, как бешено стучит сердце, вспоминая былые схватки и желая вновь пережить прикосновение обманутого Темного Жнеца. Судя по лицам моих противников, их одолевали те же мысли.

Я чуть согнул ноги, заведя короткую саблю за спину, а старшую выставляя параллельно поясу. Мечник отвел руку назад, второй ладонью также схватившись за рукоять. Юноша упер булаву в землю, напоминая согнутую дугу катапульты, готовую взорваться страшным, не прощающим ошибок ударом.

Все стихло. Солнце спряталось за облако, тенью накрывшее арену. От наших тел шел пар, в котором прочно увязли крики толпы, не достигавшие ушей сражавшихся. Все, что я слышал, – бешеный стук сердца; все, что ощущал, – как крепко руки сжимают сталь, не раз побывавшую в самых опасных боях; все, чего я хотел, – поскорее окунуться в океан крови, в котором тонешь без оглядки, слушая лишь ритмы тела.

С какой-то ностальгией и даже радостью я вдруг уловил, как звонко насмехается надо мной ветер, как он потешается над глупостью смертного, который совсем недавно сразился с богом. Над смертным, который не отступил даже перед повелителем небес. Мой вечный друг ветер был таким же: он никогда не отступал, он мог смести любую преграду и прорваться туда, где жило то, чего на самом деле нет.

Ворон

Там, внизу, на арене, время словно застыло. Три бойца замерли, каждый принял свою позицию. Толпа ревела и стенала, оглушая и отвлекая внимание, но в то же время ее гул звучал как-то отдаленно, словно через толщу воды, накрывшей того, кто замер, следя за боем.

Гладиаторы стояли, вперившись друг в друга, и лишь северянин порой отводил взгляд, чтобы следить за обоими. Никто не знал, что будет далее, но каждый видел и ощущал эту жажду схватки, кровавый голод, окутавший сражавшихся.

И тут что-то изменилось. Что-то неуловимое, незаметное, но все же ощущаемое на грани сознания. Пытаясь разобраться в новых ощущениях, можно было потеряться в дебрях собственных чувств, поэтому никто не обратил на это внимания, все продолжали следить за замершей схваткой. И все же тонкий слух мог различить веселое журчание весенней капели, насмешку танцующего в кронах ветра и скрежет камней, катящихся с вершины горы.

И тут мир буквально взорвался. Вокруг северянина вдруг поднялся настоящий торнадо, почти полностью скрывший фигуру бойца. Мечник, крутанув клинок, вызывал водяные ленты, спиралями кружащие вокруг него, словно заковывая в цепи. Юноша с булавой ударом ноги о землю поднял в воздух дюжину булыжников, которые также заплясали по кругу.

Толпа бесновалась. Она не меньше самих гладиаторов жаждала финала, итога этой дикой схватки, где не действует ни один закон вселенной. Но если толпа желала лицезреть финал, то гладиаторы жаждали погрузиться в него. Полностью отдаться во власть смертельного потока, безумствующего на проклятом песке, омытом галлонами своей и чужой крови. Возможно, это были вовсе не гладиаторы, возможно, это были настоящие воины. Хотя кто знает, что такое воин – становятся им или рождаются. А может, в воины посвящают сами боги? Никто этого не знал, поэтому все видели лишь безумных берсерков, готовых продать душу за лишний удар и очередной отзвук скрещенной в бою стали.

Из-за туч показалось солнце, отбросившее луч на горн. Вода, ветер и земля ринулись друг на друга. Они устремились в одну точку, не оставляя шанса на то, что за этим выпадом последуют другие.

Торнадо столкнулось с водяными лентами, булыжники заколотили о песок и о стены. Замелькало оружие. Сабли трещали, сталкиваясь с булавой, меч ревел, рассекая кожаный доспех. Капли крови вылетали из этого безумного танца хаоса, словно разбрасываемые кем-то рубины. Падая на землю, они собирали песок в бурые комочки, которые мгновением позже взлетели в воздух, увлекаемые ветром.

Вода резала камень, камень разбивал потоки ветра, ветер рассекал плоть. Взгляд не успевал следить за движением берсерков. Они будто размазались, исчезли из этой реальности, переместившись в иную – свою. Воображение слилось с действительностью, грохот оглушал. Но внезапно все стихло.

Замер ветер, рассыпавшись, подобно облетевшим лепесткам. Каплями опали водяные ленты, а расколотые камни вонзились в стены. Перед толпой наконец предстали сражавшиеся. Это было страшное зрелище. Растерзанные, окровавленные, но все еще стоящие на ногах. Каждый залит кровью, доспехи прочно врезались в плоть, заворачиваясь краями в глубокие раны, из которых толчками била алая жидкость, заливая золотой песок багровым озером.

Первым упал юноша. Его булава надломилась, и вместе с металлическим шаром на песок полетел павший гладиатор, чья глотка обзавелась вторым ртом, а на теле не осталось места, где бы не красовался разрез. Стоять остались лишь двое – северянин и мечник.

Впрочем, могло показаться, что они стоят по чистой случайности. Клинок мечника прошил землянина насквозь, а сабли землянина, в свою очередь, то же самое сделали с телом мечника. Словно скульптура, замерли они, и не было шанса узнать, дрожит ли воздух от их дыхания или схватку не пережил никто. Проносились секунды, сменяясь минутами, а они все так же стояли. Ни хрипа, ни стона, ни крика. Молчаливые изваяния – вот кем они являлись в этот момент.

Когда же начал подниматься наместник, видимо, желая объявить об окончании схватки и о смерти всех троих гладиаторов, один из них упал. Его руки соскользнули с рукояти, и тело глухо опустилось на песок, подкидывая в воздух песчаное облако. На ногах удержался лишь один. И теперь, когда не стало преграды, можно было увидеть, как мерно вздымается его грудь. Он все еще дышал.

Тим Ройс

Видимо, и у жижи есть свои ограничения, так как в этот раз меня лечили по старинке, чем обеспечили целый сонм из не самых приятных воспоминаний. Впрочем, до костоправов наемников этим умельцам далеко, так что не стоит жаловаться на не самый лучший сервис. Да и справились они быстро: через декаду я уже был как огурчик и в одиночестве бродил по некогда заполненным помещениям. Стоявшая здесь тишина и полумрак пугали меня, отчего я все больше времени стал проводить либо в комнате, либо на плацу. Вернее, на стене плаца, где слушал шепот ветра, чьих историй было не счесть.

Скрипнули петли, и в каморку вошел старший малас, навестивший меня всего раз, чтобы поздравить с победой.

– Я пришел, дабы выполнить наш уговор.

Кивнув, я поднялся с лежанки и поспешил к выходу. Ответы были рядом.

Глава 7

Черная кровь

Старик, приложив ладонь к двери подвала, вновь отворил путь во тьму. Осторожно ступая по древней лестнице, вырубленной в камне, я еле сдерживал себя, чтобы не перейти на бег. Малас же, степенно шедший впереди, порой чуть оборачивался, демонстрируя то ли усмешку, то ли оскал. Несложно было догадаться, что тренер знал о моем нетерпении. Порой мне даже казалось, что он специально замедляет шаг.

Вскоре мы оказались перед дверью, от которой до сих пор веяло неподдельным ужасом, пробирающим до костей. Поежившись и задержав руку на саблях, я поспешил убраться подальше от этого места.

Еще через несколько пролетов я заметил и вторую дверь. Эта, словно противореча своей предшественнице, вызвала лишь вспышку азарта. Не было сомнений в том, что, доведись мне оказаться за ней, полосу препятствий я прошел бы так же легко, как путь от канала Грибоедова до Эрмитажа. Пожалуй, это можно было бы сделать даже с закрытыми глазами. Хотя в нынешнем моем положении, когда глаза не очень-то и важны, это звучит несколько лукаво.

Но в этот раз мы не останавливались. Наш путь продолжался, уходя все ниже и ниже, где не помогал даже взгляд глазами ветра, настолько здесь было темно. Хотя скорее не темно, а мрачно. Словно свет, испугавшись, решил навсегда покинуть это место, оставив его на откуп первозданному мраку, не терпящему ни искры, ни блика.

– Ступай осторожно, Тим Ройс, – зловеще прошептал проводник. – Никогда не знаешь, что притаилось во тьме.

– Во тьме подвала? – поспешил уточнить я. – Разве что крыса или землеройка.

Малас хмыкнул, хотя это больше походило на вороний кашель:

– Ты стал отважнее, чем был.

– Сочту за комплимент, – пожал я плечами.

Я собирался отпустить очередную шуточку, но тут сердце дрогнуло.

– Мы пришли, – твердо произнес старец.

– Да, – тихо пролепетал я, ежась, словно от промозглого холода. – Я знаю.

И действительно, не заметить того, что маленькое путешествие закончилось, было попросту невозможно. Стоило на мгновение замереть, остановиться, как ясно ощущалось отсутствие магии. Вернее, ощущался ее непрерывной отток. Магия, будто песок из разбитых песочных часов, утекала, ни на миг не задерживаясь. И путь ее, столь краткий и незаметный обычному смертному, заканчивался за тяжелыми, массивными воротами. Хотя, будь я несколько более патетичен, назвал бы их Вратами. Настолько они огромны и монументальны.

Чем ближе я подходил, тем отчетливее понимал, что магия не просто поглощается гигантскими створками: она словно уходит за них, рассеиваясь в неизвестности. Фактически ее впитывали не Врата, а то, что находилось за ними.

– Ты точно хочешь войти?

– Да, – твердо ответил я, ни секунды не сомневаясь в своем решении.

– Как знаешь, землянин. – Малас поднял свою странную трость, больше похожую на не менее странный посох, и с силой ударил ею по шву створок. – Порой не стоит находить то, что ищешь.

Посох на миг превратился в черное, рассеивающееся во мраке нечто, похожее на копье без наконечника, а спустя удар сердца двери стали с гулом отворяться. Лишь только они задрожали, скидывая с себя вековую неподвижность, как я невольно зажмурился, спасаясь от света, бьющего из увеличивающегося проема.

Мрак, задрожав, скрылся, отступая перед мерным сине-голубым светом, изливающимся из зала, находящегося за дверьми. Уже с первого взгляда я понял, что вижу перед собой. То же самое я видел чуть меньше полугода назад, когда «Морской сокол» пристал к острову в океане, где я нашел зиккурат. Там, в пещере, росли точно такие же кристаллы, только они были в десятки раз меньше. И точно такие же кристаллы были в той пропасти, в которую я сам себя загнал, когда отрабатывал «насмешку ветра» в Алиате.

– Иди, землянин.

Чуть заторможенно кивнув, я переступил порог и подошел к первому кристаллу. Он был просто огромен. Толщиной в два обхвата, а высотой – метра два с половиной, может, даже немного больше. Сперва я этого не заметил, но стоило приглядеться – и оказалось, что кристалл мерцает. Его сияние дрожало, то чуть затухая, то разгораясь с новой силой.

Мне не понадобилось больших усилий, чтобы почувствовать, как он впитывает не просто магию, а саму ее суть – энергию. Эта энергия стекалась отовсюду, закручиваясь в настоящий водоворот.

– Пойдем, землянин, ты увидел достаточно.

Так и не получив ответ на тревожащий меня вопрос, я уже собирался было последовать за маласом, как что-то привлекло мое внимание. А именно – небольшое затемнение, но не на поверхности, а внутри кристалла.

– Секунду, – попросил я старца и подошел практически вплотную.

Дождавшись очередного мерцания, я присмотрелся, заглянув вглубь… и отшатнулся. Сердце забилось быстрее, на лбу выступила испарина, а нервы сковал ледяной ужас. Там, внутри, словно муха в янтаре, навеки застыл человек. Он был одет так же, как и любой иной виденный мной гладиатор, а лицо его олицетворяло покой. Этот человек будто спал, спал вечным сном, закованный в мерное голубое сияние.

Но что ужаснуло более всего – далеко-далеко вниз, где терялся взгляд и не было слышно отзвуков упавшего в бездну камня, уходили сотни, тысячи… нет, сотни тысяч таких же кристаллов.

– Что это? – хрипло спросил я, поворачиваясь к маласу.

Тот стоял у самого входа, так и не решившись войти внутрь. Лицо его было мрачным и необыкновенно старым, покрывшимся десятком морщин, проявившихся в этот момент. Старик сжимал свою трость, держа ее так, как любой другой боец держит оружие.

– Воинство Термуна, – громом прозвучали его слова, больше похожие на приговор.

Я вновь отшатнулся, теперь уже от маласа, и опять посмотрел на спящего человека, узнавая в нем гладиатора. Значит, вот какая судьба уготована тому, кто победит на песке арены.

– Они не мертвы, – тихо прошептал тренер. – Просто спят. Время их движется иначе, и кто знает – может, они уже пробудились в своих великих битвах. Может, их клинки звенят, а уши оглушает бой барабанов.

– Я не понимаю…

– Воинство Термуна сражается лишь в великих битвах, до него оно спит, ожидая своего часа.

– За эти сезоны я не видел никого, кто носил бы оружие, кроме гвардейцев и гладиаторов. Какой глупец…

– Ты рад? – как-то хищно хмыкнул старец. – А я предупреждал – не все, что ищешь, стоит находить.

Наверное, тренер удивился бы, узнай он, какие мысли крутились у меня в голове. И, уверяю вас, я отнюдь не горевал по поводу своей возможной судьбы и не лил слезы из-за обмана. О нет. Я со всей решимостью и сосредоточенностью размышлял над главным вопросом. Несмотря на то что отдельные части начали потихоньку складываться в единое полотно, у меня еще не было ключа к целостной картине.

Вновь повернувшись к кристаллу, я внимательно разглядывал его, стараясь припомнить, из-за чего же возникло это смущение в мыслях. Что-то не давало мне покоя, теребя край сознания почти родившейся догадкой. Наконец я умудрился схватить ее за хвост, вновь припомнив тот остров и барельеф, изображенный в пещере.

– Скажите мне, старший малас, можно ли в этот кристалл заключить кого-либо, помимо человека? – обратился я к тренеру, немного опешившему от такого заявления.

Старик прищурился и зачем-то убрал трость за спину.

– Да, – сказал он.

– Даже демона?

– Даже демона.

И это был ответ на большинство моих вопросов. «Даже демона» – вот он ключ к разгадке. Такой незатейливый, такой простой – казалось бы, и ранее лежавший на поверхности. Но мне пришлось пересечь весь мир, добраться до края горизонта и найти мифическую долину, чтобы обнаружить его. Да уж, пожалуй, ни один мир в бескрайней вселенной еще не знал человека глупее вашего покорного слуги.

– Что ж, – вздохнул я, бросая последний взгляд на вереницу кристаллов, теряющуюся где-то в бесконечности. – Думаю, на этом наша экскурсия подходит к концу.

С этими словами я четким, спокойным шагом отправился к Вратам, дабы покинуть этот провал, в который безудержно утекает магия. Старик непонимающе смотрел на меня, я а лишь жестом попросил его закрыть створки.

Малас, посверлив меня взглядом, взмахнул тростью, коснувшись ею дверей, и те вновь загрохотали, погружая коридор во тьму. Мрак с великой жадностью обрушился на нас, восстанавливая справедливость и возвращаясь из углов и трещин. Все же это его вотчина.

– Что ты задумал, Тим Ройс? – спросил тренер, когда мы поднимались по лестнице.

– Ничего существенного, – отмахнулся я, словно меня спрашивали о какой-то безделице. – Просто мне срочно нужно покинуть этот остров.

Старик сбился с шага и обернулся. Его невидящие глаза уставились на меня, и на миг в них промелькнул хоть какой-то проблеск эмоций.

– Это невозможно, – сказал он.

– По вашим словам, один мой земляк все же справился с этой задачей.

– Он спрыгнул с края! – воскликнул малас. – Он сбежал в мешке Темного Жнеца!

– Ну… – протянул я, щелкая себя пальцем по подбородку. – Никто не знает этого наверняка. Так что я все же рискну.

– Рискнешь? – сощурился собеседник. – И при этом рассказываешь свой план мне? Главному на арене?!

– Я не мог вам его не рассказать, – развел я руками. – В конце концов именно вы мне и поможете.

– С какой это стати? – Сказать, что малас был шокирован, – не сказать ничего. Возможно, он даже решил, что я сошел сума.

– А с такой, что вы тоже хотите отсюда сбежать. И не надо так на меня смотреть. Здесь кругом один обман. Остров свободных людей – ха! Огромная клетка, в которой все слепо следуют дурацким законам, выдуманным лишь для того, чтобы сохранить жалкий местный уклад и отделиться от всего мира. Териал – иллюзия. Причем весьма убогая – в сверкающей обертке и дерьмом под ней.

– Я должен был бы убить тебя за такие слова, – опасно прорычал старик.

– Но не убили же. А значит, согласны со мной.

Повисло тягостное молчание. Я буквально ощущал, как ступаю по льду, столь тонкому, что женский волос по сравнению с ним – недавно поваленное бревно. А вместо воды под ним – сотни наточенных копий, готовых растерзать меня на части.

– Ради чего ты хочешь сбежать? – вдруг спросил старик. – Разве ты не желаешь прожить жизнь воина? Сон промелькнет, и ты погрузишься в самые эпические битвы с самыми невероятными противниками. Разве это не заманчиво?

– Знаете, – почесал я макушку, как-то глупо улыбаясь. – Однажды я услышал фразу, что лучший бой – это тот, которого не было. Довольно простое изречение, но я никак не мог его понять. Не то чтобы я сейчас его понимаю, но во всяком случае точно знаю: в жизни есть вещи поважнее, чем любая схватка.

– Возможно, я неправильно выразился. Ради кого ты хочешь сбежать? Ради той, которая всех прекрасней и милее?

Я оступился и шокированно взглянул на спутника.

– У стен есть уши, – чуть приподнял уголки губ малас.

– Отчасти да, – кивнул я, спокойно выдыхая. – К тому же что-то мне подсказывает, что один мой друг хочет сделать огромную глупость. И мой дружеский долг – надавать ему по морде, дабы он образумился.

Его императорское величество

Константин дель Самбер

В большом, даже огромном зале, залитом светом, играющим в разноцветных живописных витражах, бликами танцующим по белому мрамору и древним полотнам, на вычурном золотом троне сидел человек. Он был высок, а на лицо красив, даже слишком красив, чем привлекал не один десяток горящих дамских взглядов. В плечах человек был широк, впрочем, как и любой другой мужчина его профессии. И пусть вас не смущает, что это Константин, а его профессия – править. О нет, сейчас он думал об ином. Император думал о том, что любой иной воин, к коим он себя причислял, имел такой же широкий размах плеч. Впрочем, это тоже не совсем то, о чем думал молодой повелитель.

Он вспоминал своего отца. Давно, когда Константин был еще настолько юн, что по традиции проводил большую часть времени с матерью и служанками в женском крыле, отец все же частенько брал его в тронный зал. Тогда мальчику казалось, что император – это великан, восседающий на золотом троне.

В те далекие времена для принца, тогда еще ребенка, трон был предметом самых дерзких фантазий, а также одной из самых желанных игрушек. И, что закономерно, плечи отца тогда казались самыми широкими и могучими, внушающими какой-то особый страх. Совсем не тот, который порождают хищный оскал голодного зверя или близость смертельной схватки. Нет, это был какой-то восхищенный страх, желание подражать и стремление добиться одобрения.

И сейчас Константин думал, так ли велики его плечи, так ли мужественен его вид, источающий силу, как было у покойного отца. Он думал об этом, но не мог найти ответа, ведь не было рядом маленького человечка, который забирался бы на колени и нагло отбирал скипетр, символизирующий императорскую власть. В женском крыле царило молчание, как и во всем дворце. Ни смеха, ни женских шутливых вскриков, только тишина, возгласы камердинеров и проклятый скрип перьев о пергамент.

– Малый и большой совет прибыли! – выкрикнул камердинер.

– Впусти их, – скучающе произнес Константин.

Слуга чинно кивнул и выскочил за двери. Вскоре в помещение стали заходить самые разномастные личности. Здесь были высокие и низкие, мужественные и жеманные, старики и молодняк, но всех их, так или иначе, объединяло одно – они являлись дворянами. Аристократия считала ниже своего достоинства кому-либо прислуживать, пусть даже императору. Хотя когда-то для них было честью – служить. Сейчас же границу между пошлым и оскорбительным «прислуживать» и гордым «служить» не мог ощутить даже архивариус. Народ обмельчал.

Каждый из вошедших пребывал в нетерпении. Дворяне знали о гибели старшего советника и полагали, что правитель созвал их, дабы выбрать нового «второго после правителя». Все они, стоя в зале, смотрели на мощную фигуру. На человека, сидевшего на троне. Своим видом он внушал им неподдельный страх и желание поскорее убраться с глаз долой, но все же жадность оказалась сильнее. Аристократы ежились под пристальным, оценивающим взглядом, но не двигались с места. Все шестьдесят пять человек из двух советов.

Император сидел, словно предавшись какой-то тяжкой думе. Его голова лежала на левой руке, локтем стоявшей на подлокотнике. Правая рука сжимала исполинский клинок, будто выкованный из мрака. Свет, заливающий комнату, словно обтекал и меч, и самого правителя, оставляя его в тени. А мерно вздымающаяся грудь создавала впечатление, что император спит. Но и это не внушало спокойствия, да и как может внушать спокойствие образ великана из древних легенд?

– Это все? – спросил Константин, не меняя позы.

– Да, мой господин, – ответил камердинер.

– Свободен, – только и произнес император.

Слуга, склонившись в легком поклоне, поспешил удалиться, плотно закрывая за собой двери. В зале вновь повисла тишина. Император все так же неподвижно восседал на троне, окутанном темной дымкой, которая, как пелена, отражала свет, а может, и поглощала его.

Текли минуты, многие старцы начали раздражаться. Пусть это и правитель, но, по их мнению, Константин оставался не просто юнцом, но наемником, опозорившим весь императорский род. Их недовольство было почти откровенным, что не могло ускользнуть от взгляда человека на троне, но, казалось, это нисколько его не заботило.

– Ваше величество, – вышел вперед самый смелый. Что закономерно, он был еще и самым молодым. – Мы в вашем полном распоряжении.

Император поднял голову и оценивающе посмотрел на юношу. Тот вздрогнул и невольно сделал шаг назад. Настоящий ужас сковал его душу, едва он бросил взгляд на исполинский меч.

– Как зовут? – скучающим тоном поинтересовался Константин.

– Мигель Гарсиа, ваше величество, – поклонился молодой мужчина. – Граф д’Морро.

– Хорошо, граф д’Морро, передайте двору сообщение.

Юноша немного ошалел, а потом, рискнув, непонимающе спросил:

– Какое сообщение, мой господин?

– Вот это.

Константин, не поднимаясь с трона, одной рукой схватил огромный клинок и широко взмахнул им. Гарсиа обдало холодом, будто его коснулось дыхание Темного Жнеца. Сперва он не понял, что произошло, но потом ощутил какой-то странный стальной привкус на губах, а в воздухе почуял неподдельную вонь.

Граф уже собирался отпрыгнуть или, может, отбежать в сторону, но, поскользнувшись, с трудом удержал равновесие. Уже разогнувшись, он все же взглянул на то, что чуть не привело к конфузу на глазах императора. Темные боги, лучше бы он никогда этого не делал! Лучше бы он и вовсе никогда не вступал в совет. Картина, представшая взору графа, будет преследовать его не только всю жизнь, но, он был уверен, и после смерти тоже.

Весь пол был залит вязкой, алой жидкостью, которую ни с чем нельзя спутать. Тронный зал залила кровь. Гарсиа, побледнев, обернулся к дверям и не сумел сдержать рвотного позыва. Шестьдесят четыре человека превратились в бесформенную кучу костей, рассеченных конечностей, вывороченных наружу внутренностей и моря крови. Без сомнения, все они были мертвы. Мигель против воли все же искал хотя бы одно целое лицо, но не находил даже этого. Складывалось такое впечатление, будто каждого члена совета пропустили через огромную мясорубку.

– Передай двору, что в этой стране лишь один правитель, – все так же скучающе произнес Константин. – Любого, кто думает иначе, я заставлю ответить за измену.

Из зала выбегал человек, с ног до головы забрызганный кровью. Он сверкал абсолютной седой, даже белой шевелюрой. Камердинер, проводив его взглядом, позвал уборщиков и закрыл двери. Там, в сгущающейся тьме, неподвижно сидел император, сжимая рукой клинок, сотканный из мрака.

Тим Ройс

Немного непривычно было стоять на плацу в полном одиночестве. Не было слышно тяжелых вздохов, таких, которые раздаются, когда мышцы уже давно отказали, но ты все равно выполняешь подход. Почти ничего не чувствуя, ничего не видя за какой-то гранью боли, все же выполняешь. Не было слышно и стука падающего тела, который обязательно следует за этим вздохом.

Удивительно неправдоподобно было наблюдать за безжизненной площадкой, где единственный звук – лишь перезвон клинков, висевших на стенде, а из компании – лишь птицы, подобные чайкам, усевшиеся на стене и неотрывно глядящие на меня своими черными бусинами-глазами.

– Кыш! – взмахнул я руками.

Птицы, будь я проклят, посмотрели на меня как на идиота, потом переглянулись и взмыли в воздух. Теперь я определенно остался в полном и бесповоротном одиночестве. Но на всякий случай все же огляделся. Наверное, так делает каждый, кто еще недавно был окружен людьми, а теперь остался один в ранее оживленном месте.

– Эх, жизнь моя жестянка, – прокряхтел я, взлетая на стену.

Сегодня было прекрасное утро. На востоке просыпалось солнце. Оно нежно ласкало небо, словно вгоняя его в краску и заставляя отступать ночную черноту и утренний сумрак. Ветер был свеж и приносил с собой столь долгожданную бодрящую прохладу, действующую ничуть не хуже ледяного душа. Хотя, если честно, здесь и нет никакого другого душа, кроме ледяного. Именно поэтому я, словно новобранец-призывник, щеголял бритой головой. Кому понравится из-за такого душа обзавестись непрошеными жителями в голове? А я после лазания по пещерам Харпудова гребня не собирался больше позволять использовать свое тело в качестве транспорта и кормушки для всяких паразитов и букашек.

Прикрыв глаза, я прислушался. Ветер откликнулся сразу. Он вновь рассказывал мне истории. Порой они были чудесными и волшебными, порой – столь обыденными, что от этого становилось грустно. Иногда я просил ветер рассказать мне о друзьях, и тогда он приносил вести о Нейле и Молчуне, которые с головой ушли в заботы о новорожденном ребенке.

Иногда он нашептывал шутливые истории про Руста и Младшего, которые что ни день, то цапаются с женами, но к вечеру у них всегда идиллия и уют в доме. Рассказывал об их детях, которые настолько непоседливы, что вскоре у моих товарищей может добавиться седых волос в шевелюре.

Шептал он и о Старшем, жена которого недолго ждала и тоже обзавелась животиком. Мои друзья даже шутили, что скоро «Пробитый золотой» соберется вновь. Но на этот раз он будет ходить под парусами, грозя торговцам наточенным клинком. И вместо имен Старшего, Младшего, Щуплого, Молчуна, Колдуньи, Ушастого, Принца и Зануды будут звучать имена Гектор, Артур, Мария и Дайлин. И сложат барды песни о лихой команде пиратов, перед которой не устоял ни один королевский фрегат.

Частенько я просил ветер рассказать мне о Рыжем и компании, но тот всегда возвращался с «пустыми руками». Наверное, ушлые аристократы озаботились какой-нибудь мудреной магической защитой и мой собеседник и товарищ не мог их отыскать. Что ж, думаю, и у них все хорошо. Пожалуй, уже вернулись в столицу и Константин устраивает им знатный разнос на тему «почему не доставили изменника Тима эл Гериота».

О Константине я тоже спрашивал, но ветер даже не летел к нему – он боялся. Глупо, кажется, но императора почему-то боялась сама стихия. Я не хотел думать над ответом, так как все еще был глубоко наивен и отказывался поверить в то, во что необходимо верить.

Так протекали дни, неспешно сменяя один другой. Ничем не отличаясь, ничего не предвещая, они текли степенно и спокойно, отмеряя неведомое мне расстояние. Каждое утро начиналось с побудки, завтрака в огромной, но пустой столовой. Потом недлинный путь по извилистым коридорам, где мне изредка чудились призраки. А там – стена и разговоры с ветром. Порой я даже засыпал на ней, свешиваясь половиной тела над бездонной пропастью. Меня это не пугало. Нет-нет, это совсем не бахвальство и не пустое хвастовство, просто я действительно не испытывал страха. Иногда мне даже казалось, что я и вовсе утратил чувство страха, но потом я вовремя вспоминал выученный урок и принимал реальность такой, какова она есть.

В какой-то определенный момент происходящее стало мне нравиться. Оно чем-то напоминало утреннею негу, когда ты уже проснулся, но все еще лежишь, укутавшись одеялом, пребывая на грани мира грез. Так же и завис, не желая делать следующий шаг. Но это состояние длилось недолго, лишь одно утро, потому как на площадку заявился старший малас.

– Тим Ройс, – обратился он ко мне.

Я сидел на стене, вглядываясь в бесконечность. Она притягивала меня, маня своими далями, но все же я нашел в себе силы повернуться к старику:

– Пришло время?

– Нет. Бой будет послезавтра.

– Тогда зачем вы здесь?

Малас помолчал, а потом со вздохом произнес:

– Я пришел предложить тебе сбежать сейчас.

Наверное, это предложение должно было шокировать меня или удивить, но я был спокоен. Теперь я часто бывал спокоен.

– Почему?

– Она нашла способ отомстить, – немного понуро сообщил тренер, поминая нашу общую знакомую. – Тебе предстоит сразиться с демоном.

– Пусть будет так, – пожал я плечами, отворачиваясь к долине из облаков.

– Ты не понял – тебе нужно не просто сразиться с ним, а убить его.

– Именно так я и понял.

Быть может, малас покачал головой от досады, но я этого так и не увидел.

– Они бессмертны.

Ветер играл с пушинками облаков, гоняя их туда-сюда, порой складывая фигуры и дразня меня знакомыми образами. Это неизменно вызывало улыбку на лице бывшего наемника.

– Что ж, значит, мы будет сражаться вечно, так как умирать я не собираюсь.

Старик помолчал, а потом махнул рукой и сплюнул на горячий песок плаца.

– Дело твое. – С этими словами он ушел.

Я же вернулся к своему занятию, нисколько не беспокоясь о неумолимо надвигающемся будущем, вовсе не окрашенном в розовые тона. Скорее, оно было измалевано алой кровавой краской.

Ворон

Черная птица, приземлившись на испещренную трещинами стену, сложила крылья и широко распахнула красные рубиновые глаза. Клюв ее чуть приоткрылся, но замогильное карканье так и не вырвалось из хищной глотки. Ворон, по размаху крыльев больше похожий на орла, стал пристально наблюдать за мужчиной, сидевшем на горячем песке плаца.

Уже с первого взгляда было понятно, что боец, одетый в простые холщовые штаны и худую рубашку, был северянином. Об этом говорили не только густая черная щетина, мощные брови и крутые челюсти, на это указывала также испарина, выступившая на лбу. Вряд ли кто-то из южан страдал бы от солнца, еще даже не вошедшего в зенит. Скорее бы они, наоборот, жаловались на прохладу и ни в коем случае не стремились к тени.

Ворон, склонив голову набок, не моргая, следил за человеком. Тот же, странно сложив ноги, скрестив их перед собой, просто дышал. Высоко вздымалась его могучая грудь и мерно опускалась, создавая иллюзию спящей горы. Ворону даже казалось, что еще немного – и он услышит скрип сухих мышц, похожих на огромные валуны, скатившиеся с древнего горного склона.

Пожалуй, в этой картине нет ничего особенного или хоть сколько-нибудь занимательного, если бы не следующее. С каждым вздохом вокруг северянина поднималось облако песчинок. А с каждым выдохом оно медленно опускалось, будто подхваченное в нежные, но крепкие объятия ветра.

Вдруг гладиатор поднялся на ноги. Хотя вернее будет сказать – взлетел на ноги. Его ступни так и не коснулись земли, когда он единым рывком принял вертикальное положение. Легко ступив на песок, он, все еще держа глаза закрытыми, вытянул руки вперед. Ворон, внимательно, с неотрывностью голодного зверя следя за каждым мановением, за каждым дрожанием, так и не мог сказать, оставляли ли сандалии северянина след на поверхности плаца. Впрочем, вскоре это уже его не волновало.

Держа правую руку вытянутой перед собой, северянин плавно повел ею в сторону. Могло создаться впечатление, что он аккуратно ласкает чью-то нежную, шелковую кожу или задумчиво проводит дланью по спокойной речной глади. И как если бы тогда за ним следовали водяные круги, так же и сейчас за рукой неотрывно спешил маленький хоровод песчинок. Гладиатор поднял другую руку, и вот уже второй хоровод поспешил за плавной, ускользающей линией.

Северянин степенно, медленно водил ладонями, а вокруг него вслед за движениями спешил ветер. Порой он поднимал облака песка или кружил его спиралями, взвивая лентами, но зачастую просто расходился кругами по земле, напоминая встревоженное кинутым камнем озеро. Иногда мужчина делал легкий, текучий шаг. Быть может, это была всего лишь иллюзия или игра ветра, но за ним не оставалось ни следов, ни каких-либо иных отметин на песке.

И тут он резко замер. Все стихло, но ветер все так же продолжал держать перед северянином облако из песка. А тот подогнул ноги, сгибая их в коленях и ставя ступни в одну линию. На миг гладиатор стал походить на канатоходца, который еле удерживает равновесие на стальной проволоке, подвешенной над пропастью с наточенными пиками.

Ворон затих, ожидая чего-то невероятного. Сверкнуло солнце, превращая мириады песчинок в «слезы богов» – алмазы, будто прилипшие к невидимой паутине, сотканной исполинским пауком. Дрогнуло сердце птицы, и лишь за один этот удар все переменилось. Песок взорвался целым вихрем, опасно скалящим свое оружие. И это была чистая правда.

Боец раскрыл ладони, и монолитная туча разделилась на десятки мечей. Это выглядело настолько невозможно, мистично и завораживающе, что не было и шанса, что черная птица хотя бы моргнет. Мечи, сотканные из ветра и явившие себя мерцанием играющего на солнце песка, оказались столь же остры, как и сабли, нашедшие свой покой в простеньких ножнах. Они то порхали в воздухе, то вслед за вытянутыми ладонями пускались в смертельную пляску. И, зритель был уверен, не нашлось бы такой брони, которая остановила бы их.

Клинки оставляли на стене все новые и новые порезы, расходящиеся трещинами по всему периметру древнего строения. Будь ворон поэтом, он сказал бы, что это походило на трепыхающуюся в клетке вольную птицу, страстно выбивающую себе путь на волю. Но он не был ни поэтом, ни бардом, ни слагателем былин. Все, что видела черная птица, – это тело могучего северянина, каждое движение которого было одновременно и прекрасно, и столь же убийственно.

Но вот опять тишина. Клинки, истаяв, как утренний туман в лучах зенитного светила, вновь обернулись бесформенной тучей. Гладиатор, выпрямившись, открыл глаза. Ворон невольно каркнул и взмыл в воздух, зависнув там, паря на восходящих потоках. Даже спустя сотни лет он будет вспоминать этот свой шаг, благодаря богов за посланное ими благоразумие.

Северянин стремительным, неуловимым движением обнажил сабли. Скрестил их перед собой и резко выдохнул. Воздух задрожал, перья ворона встопорщились, и ему пришлось взмахнуть крыльями. Потоки воздуха преображались, олицетворяя собой настоящий хаос. Будь на горизонте туча, черная птица поклялась бы, что надвигается буря. Но небо было чистым, словно слеза младенца.

Песчинки сорвались с места, и вот туча стала походить на рассерженный рой пчел или стаю танцующих скворцов. Гладиатор вытянул сабли вперед, а потом разрубил ими невидимого врага. Песок, вопреки ожиданиям, вовсе не повторил этот жест, расходясь убийственными серпами или лентами. Наоборот, он сжался, а потом устремился к стене. На миг, лишь на краткий миг ворон увидел в этой туче оскаленную пасть силха, погнавшегося за жертвой. И, быть может, то, что услышала черная птица, было лишь иллюзией, созданной игрой ветра, но уши четко различили рык царя зверей.

Ветряной силх, нашедший олицетворение в песке, врезался в южный угол стены, и та взорвалась каменной крошкой. Гладиатор, убрав сабли, смотрел на бескрайнюю долину облаков, вид которой теперь не загораживало такое недоразумение, как стена толщиной почти в метр.

– Демон, говоришь? – хищно улыбнулся северянин. – Да хоть сам дьявол!

Ворон, оглашая окрестности страшным клекотом, взмыл под купол голубого неба, исчезая черной точкой в вышине. Он увидел достаточно, но подозревал, что это лишь малая часть того, что он увидит после. И пусть на горизонте нет туч, но древняя птица отчетливо ощущала, как надвигается что-то неопределимое, как девятиметровый водяной вал; гигантское, как гребень горы Шао, нависшей над страной, где рождается солнце, по легенде, лежащее за океаном, на который величаво смотрит Алиат. И кроваво-мрачное, как врата бездны, которые вот-вот распахнутся.

Ворон исчез в небе, оставляя гладиатора в полном одиночестве.

Тим Ройс

Натерев руки белым порошком, похожим одновременно на тальк и на магнезию, я уселся на скамейку. Стены, увешанные броней, словно смотрели на меня насмешливо, с молчаливым вызовом. Они будто говорили: «Мы видели многих, и ты лишь один из них, завтра тебя здесь уже не будет». Немые, древние стены, видевшие тысячи гладиаторов.

Прислонившись спиной к стойке с разнообразным оружием, я прикрыл глаза. Вот уже почти сезон я жил в полном одиночестве. Гвардейцы уже давно испарились, уйдя на свои бутафорные городские посты, а со старушкой-служанкой я не общался, да и она не горела желанием поболтать со мной «о девичьем». Тишина, повисшая в корпусе гладиаторов, меня почти не напрягала, скорее даже дарила покой, но здесь все было совсем по-другому.

Тишина этой комнаты, служившей входом на песок арены, внушала чувство неловкости и беспокойство. Все было неправильно. Не слышно лязганья точильного камня, резво бегущего по лезвию клинка или секиры. Смолкли хлопки побеленных порошком рук, обрабатывающих уязвимые участки тела. Не раздавалось редких шуточек, которые так любят те, кто идет по краю бритвенно-острой косы Темного Жнеца.

Да, здесь все иначе. Не как раньше. И это «не как раньше» страшнее самого опасного и кровавого демона, которого только могли выпустить на арену. Хотя бы потому, что демон – это просто новый противник, даже враг. Его можно ударить, наслаждаясь глухим отзвуком, можно пронзить, пьянея от бьющей из порванной артерии крови. Его, наверное, даже можно убить.

Но как ударить тишину? Как ее пронзить? Ее можно только убить. Но вот в чем беда – в этом убийстве никак не обойтись без подельника. Да, спокойствие, ледяное, могильное спокойствие этой древней комнаты пугало меня куда больше даже самого опасного врага.

Тут, как далекое горное эхо, до слуха дотянулся приглушенный возглас горна. Все ближе и ближе, сильнее и резче стали раздаваться тугие скрипы рычагов, поднимающих тяжелые цепи. Пыхтел щербленый ворот, натягивая массивные металлические звенья. Медленно поднималась стена, заливая комнату светом.

Сперва желтая полоска, оживляющая краски, коснулась пола, потом лизнула ступни и стала подниматься выше, согревая меня теплом зенитного солнца. Но я продолжал сидеть. Даже когда своеобразная дверь приняла горизонтальное положение, а все вокруг потонуло в гуле толпы, я продолжал сидеть. Я не мог себе позволить не насладиться этим моментом. Тем самым моментом, когда бессмертное существо – тишина – повержено и растоптано тысячами кричащих и галдящих людей. И если уж одно бессмертное создание нашло свою погибель, то, может, и другое – то, с которым я должен сегодня сразиться, – тоже встретит не менее недвусмысленный конец.

Скрипнув кожаной броней, я вышел на песок. Подняв правую руку, в которой была зажата сабля, я приветствовал толпу, отвечавшую мне аплодисментами, лепестками разнообразных цветов, упавшими звездами осевшими на песок, и звонкими возгласами, терзающими внезапно проснувшееся эго. Это людское море захватывало в свои теплые объятия, оно пьянило терпким вином и вызывало привыкание не хуже самого сильного наркотика. Я больше не бегал от арены, но с нетерпением ждал каждой новой битвы.

Встав в центре, я повернулся лицом к ложе. Там, среди лиц умудренных мужей, виднелось лицо прекрасной леди. Правда, сейчас оно было обезображено некоей хищностью и мстительностью. А может, таковым оно было всегда, ведь кто знает, что прячется под пламенем свечи.

Лидер свободного острова Териал взмахнул рукой и произнес какую-то длинную, пафосную речь. Но я не слушал, лишь неотрывно смотрел на платформу. Это была самая обычная, простенько, но добротно сбитая деревянная платформа. На ней стоял кристалл, скрытый под серой плащаницей. Это я понял уже по одному тянущему чувству в груди. Магия, те ее ниточки, что зависли в воздухе, устремилась к кристаллу, безвозвратно поглощаемая им.

Наконец толпа вновь взорвалась криками и топотом, что означало лишь одно – время пришло. Наместник повернулся ко мне. На миг мы встретились с ним глазами, и взгляд этот было невозможно не узнать. Все равно как если бы я был узником, который удостоился чести взглянуть на своего палача. Но толкователь законов Термуна не испытывал тех же эмоций.

Я не успел заметить, что он сделал, но вдруг под трибунами засияли голубые кристаллы. Они были небольшими, похожими на прожекторы, но их назначение было весьма прозаичным и понятным. Никто не хочет, чтобы обезумевший демон стал терзать мирных жителей. Эти кристаллы – как ловушка, они не позволят твари выбраться. Что ж, вполне логичное решение. В следующий миг кристалл, стоявший на платформе, взорвался тысячами осколков. Себя явил демон.

– Ха-а-а! – выдохнул он, запрокидывая голову назад.

Инстинктивно я сделал шаг назад и скрестил сабли. От моего противника веяло неподдельной мощью, одно ощущение которой заставило мои руки задрожать. Кожаная броня прилипла к взмокшей спине. Демон действительно заслуживал это название.

Его рост был чуть выше двух с половиной метров. Руки бугрились мышцами, настолько тугими, резными и мощными, что не возникало сомнений в том, что они не человеческие. В качестве брони демон носил нечто, светящееся кровавым светом. В этом своеобразном доспехе узнавался былинный металл, закаленный в крови пресловутых девственниц. Морда, похожая на шакалью, выдыхала облачка черного пара, а по желтым клыкам стекала вязкая серая слюна. Грозные черные глаза шарили вокруг, пока не остановились на мне. Я сделал еще один шаг назад. Ноги демона напоминали волчьи, разве что со стопой и ярко выраженной пяткой. Вот только стоял демон на мыске, врезаясь в песок когтями. От этого создавалось впечатление, что ноги его имеют два сустава.

– Чу-у-ую, – прорычал он, потрясая своими рогами. – Чу-у-ую плоть.

– Чу-у-ую, – сморщился я. – Чу-у-ую запах.

Демон замер, а потом рассмеялся своим шакальим смехом. Его толстая, бычья шея пошла буграми. Руки дрожали, сжимая исполинский клинок, который длиной был почти в мой рост, а шириной – с талию первой красотки Империи. Меч сверкал теми же красками, что и броня, но испуганный взгляд видел бы вечно кровоточащий меч, с которого и по сей день стекают рубиновые капли.

– Ты-ы-ы! – прорычал демон. Почему-то я был уверен в том, что его слова понятны лишь мне. – Твой зна-а-ак, я чу-у-ую его. Гер-р-риот!

Демон распахнул пасть и рыкнул с такой мощью, что песок пошел волной в мою сторону, засыпав сандалии и исцарапав кожу.

Сердце билось ровно, как отлаженный механизм часов ручной работы. Дыхание струилось плавно, не царапая глотку и не терзая легкие. Руки спокойно держали клинки, готовясь сорваться в стремительном выпаде. Внешне я был спокоен. Но только внешне. Внутри все вскипело горным гейзером, задрожало проснувшимся вулканом. Настоящий пожар разлился по венам, почти затапливая сознание. Передо мной вновь стоял враг. Возможно, самый сильный враг из всех, что я встречал. И нетерпение слилось с желанием поскорее окунуться в кровавый омут пылающего сражения.

Заведя саблю за спину, я сделал небольшой взмах, и в тот же миг в сторону демона сорвался ветряной серп. Он окутался песком, постепенно вытягиваясь и превращаясь в копию моей сабли. Метровую копию, оскалившуюся змеиным жалом. «Перо ветра», как я назвал этот прием, было устремлено прямо к сердцу демона. Лишь мгновение осталось до столкновения, но отродье бездны вскинуло свободную руку. Ею оно схватило клинок. Оскаленная морда зашлась жутким гоготом. Вздулись бугры мышц на предплечье, скрипнули узловатые пальцы, увенчанные когтями, и в тот же миг песок осыпался. Клинок был уничтожен и развеян.

– Я выр-р-рву твое сер-р-рдце, – рыча, смеялся демон. – Я сожр-р-ру твою душу. Я разор-р-рву тебя, Гер-р-рио-о-от!

Но сейчас я смотрел лишь на то, как на песок падают капли черной крови из рассеченной лапы твари.

Ворон

Бой начался. Демон, занеся свой клинок, одним невозможным прыжком преодолел расстояние в пять метров и приземлился рядом с гладиатором. Тот бесстрашно сжимал свои сабли, в этот миг больше походившие на зубочистки на фоне исполинского алого клинка.

Шакалоподобная тварь занесла меч и с оглушающим рыком опустила его прямо на северянина. Страшным был тот удар, поднявший в воздух облако песка и породивший маленький вихрь. Тем не менее никто не услышал ни вскрика, ни лязга металла. Меч пронзил пустоту.

Демон бешено вращал черными звериными глазами, но никак не мог найти северянина. Наконец боец явил себя. Он, словно перо, сброшенное птицей, плавно опустился на клинок зверя. И стоял на нем спокойно, даже немного вальяжно, немного разведя сабли в стороны. Несомненно, обоюдоострое лезвие меча даже не поцарапало простенькие подметки из сыромятной кожи.

Отродье бездны заревело, скаля десятисантиметровые клыки. Вздулись мышцы на его спине и плечах, заставляя трещать красную броню, закаленную в крови невинно убиенных. Но как бы демон ни напрягался, а меч все так же покоился в песке и северянин все так же спокойно стоял на нем.

Тварь вновь распахнула пасть, заставляя древние стены дрожать от громоподобного рыка. Зрители съежились, дети зарыдали в голос, запах пота душил и мутил сознание, но гладиатор лишь улыбался. Спокойно и уверенно, как если бы улыбался ветер, который попытались поймать сачком.

Демон, отчаявшись вернуть меч, попытался достать гладиатора когтистой лапой, но его вновь постигло разочарование. Северянин взмыл в воздух ласточкой, казалось, что он даже немного проплыл по воздуху на спине, а потом пушинкой приземлился на песок. Сражавшихся вновь разделяло несколько метров.

Холод сковал сердца зрителей, когда они увидели налитые кровью глаза демона, готового терзать своего врага, и спокойное лицо бойца. Возможно, они разглядели в этом спокойствии предопределенность, какая бывает на лице того, кому на шею со свистом опускается топор. Но им следовало смотреть в глаза. О, это были вовсе не глаза смертника. Этот пожар… нет, настоящая буря, отразившаяся в серых глазах бойца, являлась вовсе не тем, что испытывает смертник.

Отродье бездны, обезумев от жажды крови, схватилось за рукоять громадного меча обеими руками и взмахнуло им, рассекая пустоту. В тот же миг в воздухе замерцала черная полоса. Минул удар сердца, и вот в сторону гладиатора полетели десятки, сотни черных клинков цвета безлунной, проклятой ночи. Не было шанса отразить эту атаку, и северянин не отразил.

Вместо этого он сделал всего несколько шагов. Несколько плавных, текучих шагов, за которые преодолел немыслимое расстояние. Сражавшиеся вновь стояли почти вплотную, а черные клинки лишь испещрили стену за спиной гладиатора.

Демон, оскалившись, втянул животными ноздрями воздух, а потом радостно завыл. По правому бедру и плечу бойца бежали ручейки крови. Даже олицетворенный ветер, резво бегущий по песку, не сумел уклониться от всех клинков, несущих за собой дыхание Темного Жнеца.

Но вой вдруг смолк. Только некоторые смогли различить две вспышки, две серебряные молнии, прочертившие пространство. Демон пошатнулся. На его груди чернели две длинные полосы. Черная кровь, падая на песок, смешивалась с красной. В следующий миг битва закипела.

Это было похоже на сражение гиганта с комаром. Демон обрушивал на гладиатора страшные, ужасающие и потрясающие воображение удары, но тот плавно уходил от них, чтобы мгновением позже с яростью штормовой бури прочертить саблей новую полосу.

Тварь стонала и рычала, но не могла достать северянина, больше похожего на перо, парящее на ветру. Но если перо парило не по своей воле, подчиняясь законам потока, то боец сам был этим потоком. Он разил и разил, сверкали вспышками его клинки, а песок стал черным от пролитой крови.

Но сколько бы раз его сабли не находили свою добычу, с жадностью вгрызаясь в горячую, пылающую плоть, демон не слабел. Все так же сильны и стремительны были его удары, взрывом отзывающиеся при соприкосновении с поверхностью. Все так же яростно сверкали звезды бездны, неведомым образом уместившиеся в глазницах, заменяя сами глаза. Никакой удар не мог сломить тварь и оборвать биение ее сердца. Но человек – не демон, у него есть свои пределы.

В какую-то секунду плавное движение северянина обернулось сбивчиво-резким, и демон не упустил свой шанс. Он с диким свистом ударил бойца когтистой ногой. В пространстве вокруг бутонами расцвели кровавые брызги, а смертный пролетел по воздуху, врезавшись в стену. Судорожный хрип вырвался из его растерзанной, проломленной груди. Обвисли руки, затуманился прежде ясный взгляд.

Демон, запрокинув голову, загоготал и облизнул желтые клыки. Он вновь взмахнул мечом, и на этот раз в сторону северянина полетела черная сфера диаметром почти полметра. Боец, отлепившись от стены и упав на песок, крутанул запястьями, и тотчас вокруг него взвилось торнадо. Оно растрепало сферу и лентами рассеяло ее по воздуху. Этот удар был отражен.

Гладиатор с трудом поднялся на ноги. Его глаза широко распахнулись. Он не мог этого видеть, но в тот же миг, когда в свой скоротечный полет устремилась сфера мрака, за ней вдогонку ринулся демон.

Исполинский, кровавый меч нашел свою жертву. Он насквозь пронзил гладиатора, прибив того к стене. Демон нагнулся и что-то зашипел на ухо человеку. Без сомнений, тот держался лишь на последнем ударе сердца. С такой раной не выжить никому. Это была безоговорочная победа. Так подумал и сам демон, если верить его победному рыку, буквально разрывающему барабанные перепонки в ушах зрителей. Но рык прервался.

Демон стоял, держа свой меч воткнутым в стену, а перед ним туманом истаивала призрачная фигура гладиатора. Тварь опустила взгляд ниже и заметила, что у него из сердца торчат два черных клыка, коими были кончики сабель, пронзивших грудь отрыжки бездны.

Обернувшись, шакал увидел лишь спокойное, но бледное лицо человека, в чьих глазах буйствовала безумная буря. Окровавленный, изломанный северянин сумел обмануть бессмертного, закаленного в веках сражений.

Ворон взмыл в небо.

Тим Ройс

– Ты-ы-ы, – прохрипел демон. – Я пр-р-ронзил тебя!

– Ты пронзил ветер, – прошептал я.

Сил говорить не было. У меня оказались сломаны почти все ребра, вывихнута нога, растерзана грудина, а в теле, наверное, почти не оставалось крови. Это был мой проигрыш. Пронзенное сердце лишь замедлит моего врага, но никак не убьет. Я так и не смог найти способ, чтобы повергнуть бессмертного.

– Это не конец, Гер-р-риот, – хрипел демон, и я понимал, что он прав. Я даже стоял лишь из чувства гордости, держась лишь на одной воле. – Скор-р-ро, уже скор-р-ро мои братья и сестр-р-ры освободятся, и мы затопим ваш мир-р-р кр-р-ровью. Слышишь? Мы пожр-р-рем ваших жен и детей, мы окр-р-расим океаны в кр-р-расный цвет! Мы погасим ваше солнце, мы пр-р-ридем!

Демон засмеялся, а я приготовился к смерти. Но последний удар все никак не приходил. И тогда я почувствовал, как что-то вырывает сабли из моих рук. Приглядевшись, я различил сквозь мутную пелену, накрывшую меня совсем недавно, контуры шакала, заваливающегося на песок и утягивающего за собой Лунные Перья. Без сомнений, он был мертв.

Все, на что меня хватило, это глупо, но в то же время иронично выругаться:

– Демон!

После пришла тьма.

И вновь Темный Жнец ушел ни с чем. Пожалуй, странно уже то, что я не погиб на арене и что вместо меня помер демон. Но не менее странным выглядело то, что я выжил после. Хотя здесь есть одно резонное объяснение – жижа. Все демоны бездны… Больше никогда не буду так ругаться. Кхм. Все темные боги, дайте мне хотя бы одну баночку с этой дрянью, отпустите на землю, и через декаду, может, через две, я стану самым богатым жителем Ангадора.

Впрочем, сидевший напротив меня старший малас явно так не думал. Во всяком случае он трижды отклонял мой план по экстренному обогащению. Что самое обидное – даже ни разу не дослушав.

– Черный мифрил, – наконец произнес он, глядя на мои клинки.

– То есть эту кровищу не отмыть? – уныло спросил я.

После того боя мои сабли, мои любимые верные сабли из серебряных превратились в антрацитовые, а волшебный алфавит на них, придуманный мной самим, наоборот, из черного превратился в… Нет-нет, вовсе не в серебряный, что было бы вполне логично, а в ярко-золотой.

– Это не кровь, – покачал головой старик, возвращая сабли в ножны. – Это металл.

– Я знаю, что не камень, – пробурчал я.

– Нет, ты не знаешь, – усмехнулся малас. – Совсем ничего не знаешь. А я уже слишком стар, чтобы отмечать такие мелочи. Твои клинки были из белого мифрила.

– Это, конечно, все объясняет.

– Если не будешь перебивать, хотя ты уже заработал себе несколько часов отжиманий, то я поясню. Некогда в мире было отковано тринадцать клинков из белого мифрила. Случилось это так давно, что уже и не вспомнить когда. Но согласно легенде, передаваемой от отца к сыну, имелось еще и четырнадцатое оружие – парное. По слухам, те маленькие мечи сделали из металлической стружки, остававшейся от ковки. Проще говоря – клинки из мусора. Так, собственно, их и назвали – грязные клинки. Никто не хотел ими владеть, а королю, заказавшему мифриловое оружие, было стыдно показывать подобное, поэтому кузнецы спрятали их.

– Вы хотите сказать, в моих руках были те самые клинки?

– Да – Грязные Мечи, так их зовут.

– Лунные Перья, – поправил я.

– Что? – переспросил тренер.

– Лунные Перья, – повторил я. – Так их зовут и никак иначе.

Малас немного подумал, а потом пожал плечами:

– Что ж, пусть будут Перьями.

– Это все равно не объясняет, как белый мифрил, по вашим же словам, стал черным.

Старик призадумался, а потом медленно протянул:

– Давай я расскажу тебе одну историю, а потом мы подумаем, могло это произойти или нет.

– Давайте так. Выбора-то нет.

– Тогда пообещай мне, что эту историю ты расскажешь лишь одному человеку.

– Обещаю, – легко произнес я, даже не задумываясь над только что услышанной фразой.

– Что ж. Чтобы белый мифрил стал черным, нужно омыть его в крови тридцати трех врагов. Затем окрасить кровью семи голодных волков и пронзить сердце их вожака. Затем белый мифрил должен отведать яда химеры и запить ее кровью проклятых – тех, кто не ходит под солнцем. Когда будет исполнено и это, белый мифрил надо закалить в пламени небесного кузнеца и ошпарить кровью повелителя неба. Затем – остудить белый мифрил в крови демона. И лишь после того, как все будет законченно, белое станет черным. И нет для бездны погибели страшнее, чем клинок из черного мифрила.

С каждым словом этой истории я все больше терял связь с реальностью. Это было чем-то невозможным, чем-то, выходящим за любые рамки и границы.

– Ну, что скажешь? – нарушил тишину старик.

– Только одно – мне срочно нужно на землю.

Глава 8

Шагая по облакам

– Никогда не понимал, что в этом может быть занимательного. – С явно притворным кряхтением рядом со мной сел малас.

Он выглядел так же, как и в первый день нашего знакомства. Все та же непонятная роба, прикрывающая сморщенное под давлением лет тело. На ногах – неумело сбитые сандалии, перетянутые кожаными ремешками, столь же морщинистыми, как и лицо старца. Тренер гладиаторов не менялся. Впрочем, как и все вокруг.

Каждый день в долине Летающих Островов был точной копией предыдущего. За эти почти полгода, которые я провел среди облаков и пестрых одежд териальцев, в жизни островитян не произошло ровным счетом ничего. Конечно, можно с уверенностью выделить из повседневной рутины праздник Полета. Но, будьте уверены, поживите вы здесь лет десять – и даже он станет обыденным и почти незаметным. Может, для горожан событием были игры, когда на арене в схватке сходились претенденты в воинство Термуна, но с моей позиции это не было особым событием.

Когда бы я ни выходил на горячий песок ристалища, мне всегда приходилось сражаться на пределе сил. Порой и за пределом тоже. Не знаю, сколько крови впитали в себя золотые песчинки, но удивительно, как они до сих пор еще не стали багровыми. В кошмарах, моих верных спутниках, мне часто снилось, как закатное багровое небо рассыпается и дождем обрушивается на землю, сжигая все, чего касаются кровавые капли. Да, кошмары стали часто тревожить мой и без того неспокойный сон.

– Здесь каждый день, даже час, – пожал я плечами, не отрывая взгляд от разлома в стене, – отличается от предыдущего.

Старик немного помолчал, а потом положил свой чудной посох себе на колени. Он выглядел немного озадаченным.

– А вроде одно и то же – просто море из облаков.

Я взглянул на белую долину, неспешно перетекающую волнами, повинуясь потокам ветра. Стоит закрыть глаза, немного подождать – и, подняв веки, увидишь уже что-то иное. Вместо величественных замков – сцены сражения мифических чудовищ, вместо холмов – исполинские горы, а там, где недавно все было затянуто плотной тучей, откроется провал, сквозь который проглядывает зеленое полотно долины.

– Не скажите, – покачал я головой. – Но вы ведь пришли не за тем, чтобы обсуждать облака?

– Может, мне стало интересно, почему единственный выживший гладиатор, вместо того чтобы тренироваться, полсезона сидит на одном месте и пялится на небо.

– Боюсь, я не смогу удовлетворить ваш интерес.

– Почему же? – удивился старик.

Прищурившись, я подмигнул маласу, словно тот был не наставником и тренером, а закадычным приятелем:

– Настоящий волшебник не раскрывает своих секретов.

Старец засмеялся своим сухим, кашляющим смехом и даже хлопнул себя по коленям, отчего посох его подпрыгнул в воздух.

– Волшебник, – протянул он. – Хорошее слово. Во всяком случае звучит лучше, чем «маг».

– Это точно, – кивнул я. – Но все же зачем вы пришли?

– Опять торопишься, – покачал головой мой собеседник. – А куда торопишься? Все время мира – твое, везде успеешь.

– Боюсь, что рассуждай я так – и успею только к тому времени, когда от меня будет вонять на милю вокруг.

Малас прищурился и чуть наклонился:

– Это ты к чему?

– К тому, что я хочу успеть все сделать до того, как стану такой же развалиной, как вы.

И снова этот смех. Когда-то он меня немного пугал, потом раздражал, в какой-то момент начинал бесить, но сейчас лишь вызывал лукавую улыбку. Старший малас действительно был шабутным и любопытным старичком, который порой скрашивал мое одиночество.

– Я пришел потому, что у тебя есть вопросы, – наконец изволил сообщить тренер.

Мы сидели рядом и смотрели на то, как двуглавый лев борется с огненной лошадью. Впрочем, не могу утверждать, что старик видел в этих облаках то же самое, что и я. В конце концов это столь же маловероятно, как и то, что я когда-нибудь пойму его образ мыслей.

– И вы решили на них ответить?

– На него, – поправил меня старик. – Только на один вопрос. Так что подумай хорошенько, перед тем как его задать.

– Что произошло с Элиотом, когда он прыгнул с утеса? – с ходу спросил я, не думая ни секунды.

Старик посверлил меня своим слепым взглядом, а потом отвернулся и прикрыл сморщенные веки. Глубоко, полной грудью вздохнул и подставил лицо ветру. Тот подхватил редкие волосы, белые, как молоко, поиграл с ними, а потом улетел дальше. Туда, где я его уже не мог слышать.

– Он погиб, – спокойно ответил малас.

– Разбился?

Старик растянул свои сухие, почти голубые губы в кривой усмешке и даже не удостоил меня поворотом головы.

– Ах да, – устало вздохнул я, обиженно подпирая подбородок кулаком. – Только один вопрос.

– Именно. Но ты хотя бы задал отчасти правильный вопрос.

– Но, судя по всему, получил не очень правильный ответ.

– А ты чего ожидал? – вновь рассмеялся старик. Порой он часто смеялся, а порой мог декадами хранить сосредоточенность. – Этот мир не бывает честен, так почему же я должен быть?

– Изменение мира начинается с изменения себя! – вздернул я указательный палец, копируя наставительный тон моего самого нелюбимого школьного учителя. До сих пор желаю ему не то чтобы скорой смерти, но хотя бы мучительной старости.

Малас изогнул правую бровь, вернее, изогнул бы, потому как бровей у него давно уже не было. Так что получалось, что он лишь состроил недовольную гримасу.

– Вот ответили бы мне честно, – объяснил я, – и мир сразу стал бы чуточку честнее.

– Что ж… – Собеседник насмешливо пожал плечами, водя пальцем по орнаменту посоха. – Придется ему еще немного побыть лживым и бесчестным.

– А все по вашей вине, – поддержал я игру.

– Каюсь, – в тон мне вздохнул понурившийся старик.

Я уже готов был рассмеяться, но вдруг из атмосферы пропала эта странная, нездоровая веселость. Старик стал серьезен:

– Ты все еще намерен идти до конца?

Промолчав, я повернулся к сцене битвы. Но, увы, вместо двухголового льва я увидел какой-то призрачный холм, а вместо огненной лошади – гордого воробья. Хотя, надо признать, этот воробей был больше похож на скворца… или ласточку. Впрочем, не важно. Так или иначе, я ни разу не смог досмотреть схватку до конца. Порой достаточно было только моргнуть, чтобы все истаяло и превратилось в нечто другое.

– Пожалуй, – вздернул я подбородок. Мне казалось, что это должно было выглядеть храбро. – Сверни я сейчас – и какие легенды тогда сложат о Тиме Ройсе? Мне не очень хочется, чтобы барды и менестрели рифмовали мое имя и прозвище с не самыми благородными животными.

Малас замолчал. Я уже было решил, что он впал в то свое состояние, когда слово из него не вытянет даже темный бог, пришедший ночью с не самыми честными намерениями, но, как выяснилось, оказался неправ.

– Я расскажу тебе историю, – произнес наставник гладиаторов. – Когда-то в одной процветающей стране жил король. Он был могуч и уважаем. Народ его любил и почитал его род. Все было хорошо. Казалось, сами боги благословили этот край. Шли годы. Маги строили башни, объединяя их в волшебные города, столь величественные и невероятные, что ты даже не сможешь вообразить. Пожалуй, только их отражение можно увидеть, если внимательно вглядеться в изменчивое облачное полотно. Порой они появляются там – тени забытого и проклятого прошлого. Все было хорошо… Но однажды король решил отправиться с посольством в дальние страны. Там, в дальних краях, он увидел нищету, голод, войны, насилие, моря крови, пустые поля, леса без дичи, гнилые дома и жалкие землянки. Король предлагал повелителям тех земель свою помощь, любые деньги, любое золото, все что угодно, чтобы помочь людям. И те соглашались. Они принимали его дары, благодарили, кланяясь в пол и обещая помочь своим подданным. Прошли годы, уже седой король вновь отправился в посольскую поездку, но увидел лишь то, что видел и раньше. Повелители же растратили дары на себя и свой двор.

Я всегда любил истории, поэтому слушал внимательно, боясь упустить хоть одно слово. Да что там – я боялся даже вздохнуть, дабы не заглушить малейший отзвук неизвестной мне легенды.

– Король страшно разгневался, – продолжал малас. – Он вернулся в свои земли и собрал могучее войско. Он призвал магов, поставил под копье каждого, кто не был слишком молод или очень стар. Армия только начала свой поход, и вот уже земли тех краев обагрились кровью. Говорят, это была первая война людей. Раньше королевства воевали с эльфами, гномами, орками, троллями, некромантами, вивернами, драконами и прочими тварями, но впервые человек поднял меч на человека. Говорят, тогда был зажжен огонь, превратившийся потом в пожар. Король через кровь, боль и океаны слез объединил земли. Он назвал страну Империей и с гордостью пошел с Темным Жнецом, когда настал его час встать в очередь перерождения.

Словами просто не передать степень моего напряжения. А старик, казалось, даже не рассказывал, а что-то вспоминал. У него было точно такое же выражение лица, какое я видел у бывалых наемников, травивших военные байки у вечернего костра. Маласу не хватало только простецкой чарки, заполненной пахучей крепленой брагой.

– Шли годы, страна процветала. Но кровь первого императора давала о себе знать. В императорах временами просыпалась жажда – жажда большего, лучшего. Не всегда для народа, порой и для себя, но все же… Горели войны. Уже не столь важно было, с кем биться, главное – больше земель, больше богатств, больше знаний. Но в какой-то момент короли, вернее, императоры, поняли, что их армия – это лишь закованные в броню люди. А люди – это не самое лучшее оружие. Скорее самое плохое, какое только можно найти под звездами. Люди быстро тупятся, легко ломаются и слишком быстро устают. Тогда один из императоров обратился к своему старому другу. Друг был волшебником из рода, члены которого знали секрет, как из белого сделать черное. Король попросил дать ему власть, дать ему силу поставить свои знамена по всему миру. Он убеждал друга, что это во благо, что он построит великую Империю, где никто и никогда не будет ни в чем нуждаться. Что это будет Империя равенства, всеобщего богатства, магии и знаний. Но волшебник взглянул в глаза своего товарища и увидел в них лишь неутолимую жажду. Нет, оружие нельзя давать в руки безумца. Да что там, это оружие нельзя давать ни в чьи руки. И волшебник отказал. Он ушел, полагая, что друг поймет его. Но император не стерпел отказа. Он решил силой забрать вожделенное оружие. Войной он пошел на тех, кого называл второй семьей. И пролилась кровь. Треснули небеса, и страшные проклятия опустились на процветающие земли. Волшебники погибли. Возможно, почти все. А некогда процветающая Империя превратилась в край, в который даже ветер не заглядывает. В огромную пустошь, настолько же мертвую и гнилую, как и сердце того правителя.

Я задумался, глядя на то, как среди облаков иногда появляются фигуры детей, облаченных в эти невозможные летательные аппараты. Сам я такой больше никогда не надену, мне и на земле хорошо.

– Если бы волшебник дал императору оружие, – задумчиво протянул я, – император разрушил бы весь мир?

Малас кивнул:

– Нельзя мечом принести то, что должно прорасти из сердца. Император хотел слишком многого, а в итоге чуть не погубил весь материк. Правители той страны забыли, что пусть кровь и лучшее удобрение для земли, но из такой почвы прорастают столь же кровавые и злые ростки. Смерть приносит с собой смерть.

– Хорошая легенда, – кивнул я. – Сойдет для детских ушей.

– Считаешь, она лишь для юношей?

– Может, да, – пожал я плечами. – А может, и нет. Ребенок не станет разбираться: он услышит, что император предал и погубил друга, и будет считать, что тот поступил плохо.

– Ты думаешь, он поступил хорошо?

– Во всяком случае у него был серьезный мотив. Он ведь желал мира во всем мире. Пусть это и было лишь тенью его истинных желаний, но все же.

Мы снова помолчали.

– Скажи мне, ты был когда-нибудь на войне?

– Был, – кивнул я.

– А хочешь еще как-нибудь на нее пойти?

Я не думал ни мгновения:

– Нет.

– А хочешь, чтобы дети твои пошли?

– Нет.

– А император хотел вечной войны. Это и увидел волшебник. Оружием не приносят мир, им его завоевывают.

– В итоге волшебник погубил и свой род, и свою страну.

– Но не мир, – вздохнул малас и стал подниматься, тяжело опираясь на посох.

– Но не мир, – согласился я.

Я смотрел, как старик уходит, оставляя меня в полном одиночестве, разбавляемом лишь обществом обшарпанных стен и унылых тренажеров, безмолвных и бесстрастных. Я, наверное, не должен был задавать следующий вопрос, но все же задал.

– И как поступил бы Элиот?! – крикнул я в спину старику, почти скрывшемуся во тьме прохода.

Он постоял немного, а потом, не поворачиваясь, ответил:

– А это – правильный вопрос.

С этим наставник удалился, а я вернулся к своему занятию – попытке уследить за изменчивыми облаками.

Вполне вероятно, я в последний раз сидел в этой комнате с поднимающейся стеной. Хотя можно даже сказать – не «вполне вероятно», а точно в последний. Дальше у меня есть лишь три выхода. Либо умереть, либо победить и заснуть в кристалле, либо повторить судьбу Элиота, что соприкасается с первым вариантом. Как вы, возможно, догадываетесь, меня не прельщал ни один из имеющихся вариантов, тем не менее встав перед таким выбором, я склонялся к третьему. В конечном счете прыгнуть с утеса – заманчивее, нежели законсервироваться или погибнуть на песке.

В который раз я воспользовался белой субстанцией. Обработав руки, а также все необходимые места, я начал свой малый круг почета. Я не был уверен, что мне доведется совершить большой, поэтому довольствовался тем, что имел.

Я прошел мимо стеллажей с оружием, проводя пальцами по холодным, словно спящим, клинкам. Миновал стойки с броней, где висела самая разнообразная амуниция. Постояв тут немного, вспоминая, кто какую надевал в свой бой, вернулся на скамью. Некогда мне казалось, что она очень маленькая и короткая настолько, что не может вместить полсотни бойцов. Но с каждым новым выходом на ристалище гладиаторов становилось все меньше, а скамейка, напротив, делалась все больше. И вот когда я остался в комнате, освещенной лишь играющим светом чадящих факелов, совсем один, скамья чудилась мне драконьим языком, протянутым из конца в конец. Конечно, ее размеры оставались прежними, но я ничего не мог поделать с разыгравшимся воображением.

В последний раз пропел горн, в последний раз тьма в комнате медленно отступала по мере того, как свет проникал из-под поднимающейся стены. Я покидал комнату твердым, спокойным шагом. На самом выходе я замер, что-то во мне стремилось и желало обернуться. Я дернул головой, но так и не закончил движение, резко ступив на горячий, обжигающий даже сквозь подметки песок арены. За мной с шумом захлопнулась дверь-стена, словно отсекая меня от уже пройденного пути.

Впереди оставалась лишь финишная черта.

Запрокинув голову, я посмотрел на зенитное солнце, обжигавшее кожу горячими, страстными ласками. С неба падали цветы. Их было много. Танцуя в вышине, эти красные лепестки напоминали мне тот самый кошмар, в котором небо вдруг осыпалось кровавым дождем. Но, наверное, это лишь мое воображение.

В последний раз я купался в шуме толпы, галдящей на трибунах. Пожалуй, за это время успел привыкнуть к ней и даже полюбить. Полюбить аплодисменты, ураганом проносящиеся по арене, привыкнуть к крикам, от которых закладывает уши, привыкнуть к топоту ног, заставляющему быстрее биться и без того обезумевшее сердце.

Встав в центре, я положил ладони на рукояти сабель и повернулся к ложе. Встретившись со мной взглядом, наместник поднялся со своего трона. В тот миг, когда он расправил руки, заставив белую тогу дрожать на ветру, на арену опустилась тишина.

– Териальцы! – прогремел наместник. – Сегодня день, которого все мы ждали с нетерпением! Финальное испытание, которое определит, станет ли землянин первым воином Термуна или присоединится к остальным гладиаторам в очереди на перерождение! Открыть ворота!

В противоположной части арены завизжали цепи, наматываемые могучими воротами. Медленно поднималась кованая решетка, за которой виднелась голодная тьма. Сколько раз я уже вглядывался в эту мглу, пытаясь различить очертания очередной напасти. Но, как и всегда, безуспешно. Пока мой противник не ступит на песок, мне его не увидеть. Не знаю, волшебство это или очередные, так и не поддавшиеся мне тайны Териала. За время пребывания на острове я выяснил лишь один вопрос. Тот самый вопрос, который теперь определит мое будущее. Впрочем, оставался еще один.

Наместник сказал – «воин», но я все еще не знаю, что делает из солдата, бойца, гладиатора или легионера – воина. Где проходит эта тонкая грань и в какой момент барды начнут петь не о наемнике Тиме Ройсе, а о воине Тиме Ройсе? Или, может, в этом и заключается суть: воином можно стать только после смерти, когда имя твое войдет в легенды, когда оно будет звучать у костров под сводом звездного неба и у жаровен под золотыми куполами древних дворцов и храмов?

Стал ли я воином на этом летающем острове? Пожалуй, нет, ведь я даже не узнал определения этого слова. А если не знаешь, что подразумевает то или иное слово, как его можно применить к себе? Да, я все еще оставался наемником не самой высшей пробы. Для многих – разбойником и мародером. Для кого-то – даже детоубийцей, а будь о моих «подвигах» известно народу, то стал бы и цареубийцей. Что ж, боюсь, у бардов не выйдет славной баллады со мной в качестве героя.

Наконец решетка окончательно скрылась в каменной кладке, и на арене появился мой последний противник. Сперва я не мог понять, что меня смущает в его коренастой, мускулистой, жилистой фигуре, но потом все встало на свои места и мое сердце совершило небольшой вояж по всему телу.

Это был вовсе не случайный солнечный блик, окрасивший кожу противника в пергаментные тона. Это было не мое воображение, перепутавшее боевой шест со знакомым до боли посохом. И конечно же не стоило пытаться убедить себя в том, что некто натянул на чье-то лицо маску старшего маласа. Нет, не могло быть никакой ошибки в том, что передо мной стоял старик – тренер гладиаторов.

– Да начнется бой! – рявкнул наместник, и в тот же миг сердце дрогнуло под лавиной смешавшихся звуков.

Ворон

Старик, затянутый в кожаную броню, исчез, и в следующее мгновение задрожали стены арены, а по ушам зрителей ударил оглушительный звон. Там, внизу, старший малас всего за долю секунды преодолел невероятное расстояние, а потом нанес столь же невозможный удар, заставивший гладиатора пролететь почти пять метров и буквально влипнуть в стену.

Землянин, упав на песок, тяжело задышал. Его руки дрожали, сжимая черные сабли, сверкавшие на солнце золотой вязью, змейками оплетавшей клинки. На песок падали капли крови, смешанные с выступившим потом. Нетрудно представить, что бы произошло, если бы гладиатор не уклонился в последний момент, одновременно с этим прикрыв торс скрещенными клинками. С другой стороны, сложно поверить, что этот удар был вызван лишь взрывной волной, порожденной невероятным выпадом.

Малас стоял, опершись на свой чудной посох, похожий на обломленное копье. Он терпеливо ждал, когда его противник поднимется на ноги. Трибуны неистовствовали. Еще мгновение назад они осыпали землянина лепестками цветов, красным саваном покрывая песок, а сейчас исторгали самые грязные и насмешливые реплики, от которых уши сворачивались в трубочку. Но гладиатор их словно не слышал. Впрочем, скорее всего так оно и было. Либо он оглушен ударом, либо все, что он мог разобрать, – это стук крови в висках.

Прошло несколько секунд, и под всеобщий ропот сломленный, казалось бы, человек поднялся на ноги. Колени его чуть подрагивали, а руки повисли веревками, но взгляд был спокойным, даже строгим. Прошло ошеломление, исчезло удивление, осталась только решимость в глубине серых стальных глаз.

Малас сделал приглашающий жест. На губах его цвела оскорбительная насмешка. Так матерый волк смотрит на огрызнувшегося щенка, который еще даже не умеет перегрызть сухожилия на лапах убегающей добычи. Наверное, землянин должен был сорваться в выпаде, сумасшедшем рывке, но он стоял. Более того, качнув саблями, он вогнал их в ножны, а потом скрестил руки на груди. Гладиатор стоял неподвижно, лишь изредка вздымалась его могучая грудь, напоминая спящий вулкан.

Зрители смеялись, продолжая сыпать оскорблениями. В этот момент четко различалась грань между «своим» и «землянином». Конечно, они болели за того, кого знали уже многие годы, – за своего соотечественника. А старик, похоже, был обеспокоен. Он вдруг заозирался по сторонам, осматривая красный ковер из лепестков, а потом вдруг принял защитную стойку, выставив посох в качестве щита. Никто не понял, что произошло, но трибуны замолкли в ту секунду, когда на старика обрушилась лавина из крови. Именно так перед зрителями предстали ленты из лепестков, жалящих не хуже арбалетных болтов.

Старик с такой скоростью вращал своим оружием, что танец посоха сливался в диск, поглощающий лучи зенитного солнца. Но сколько бы лепестков он не рассекал, за ними следовали другие. Вскоре на песок закапала и его кровь. Землянин же все это время просто дышал. Зрителям казалось, что он бездействует, управляя потоками одной силой мысли, но это было не так. Гладиатор двигался – он дышал.

В миг, когда победа, казалось, была уже в руках молодого бойца, все изменилось. Старик остановил посох, вытянул правую руку, а потом прижал ее к земле. Тотчас все лепестки неведомой силой придавило к песку, и та же сила заставила землянина покачнуться. По его напряженному лицу, вздутым жилам и комичным, подергивающимся движениям было видно, что он, придавленный силой притяжения, тратит все свои силы, чтобы не упасть на колени.

Малас поднял посох и с силой ударил о землю. Арена задрожала, зрители загомонили, хватаясь за скамьи или за соседей, пытаясь удержаться в сидячем положении и не свалиться на каменные ступени. Из песка поднималось гигантское существо, которое многие видели лишь на картинках в древних манускриптах. Да, это был огромный дракон, созданный стариком из песка, глины и земли. Чудовищный голем взмахнул крыльями и утробно заревел. И пусть это вогнало в дрожь толпу, но землянин был все так же спокоен.

Он обнажил сабли и быстро повторил движение старика, исчезнув во вспышке невообразимой скорости. Взгляд иногда выхватывал его фигуру, но она скорее напоминала блики на водной глади. То тут, то там мелькал силуэт гладиатора, застывающий в нелепых позах. Вот он наносит удар каменному голему, и от его черных сабель отлетают серпы столь же черного ветра, в котором заметны золотые искры. Вот он уворачивается от удара посоха старика, который подключился к бою на немыслимой скорости.

Всего за пару минут глиняно-песчаный исполин был развеян в пыль, а зрители видели лишь кукольные сценки, возникавшие то тут, то там. Не было шанса уследить за сражающимися, но даже без этого ощущались накал и тревога битвы. На песок капала кровь, по ушам бил глухой стук сабель о посох, вспыхивали отблески черного ветра и земляных копий.

Гладкая поверхность арены теперь напоминала площадь осажденного города. Ямы, выбоины, расщелины – все это походило на лицо былого вояки, на котором нет ни точки, где не красовался бы страшный шрам. И вдруг все замерло. Две фигуры возникли из воздуха, остановившись в центре ристалища.

Старик, покрытый ранами, и точно такой же землянин – окровавленный и еле дышащий. Они застыли, в бликах солнца слившись в единую фигуру. Зрители молчали, внимательно следя за происходящим. Малас с трудом приподнял подбородок и дотянулся до уха гладиатора. Никто так и не услышал, что же тот произнес, но барды расскажут, что старик сказал следующее:

– Победа – признак хорошего бойца. А теперь беги, волшебник Тим Ройс.

Гладиатор вытащил клинки, пронзившие тело маласа, и на песок посыпались багряные капли. Со своего кресла поднялся наместник.

– Беги, – вновь, по мнению бардов, прошептал старец.

Но землянин стоял на месте. Наконец он левой рукой поднял ладонь старика, а потом зачем-то сжал ее своей правой ладонью. Никто и никогда не видел этого жеста, никто и никогда не узнает, что же он означает. В следующий миг гладиатор под всеобщие крики, полные изумления, истаял, будто утренний туман на порывистом ветру.

Наместник стал отдавать какие-то приказы, засуетились гвардейцы, впервые получившие боевое распоряжение, но потом всем стало не до этого. Малас высоко над головой поднял посох, ставший черным, как клык бездны, а потом с силой вонзил его в песок. Вспыхнуло пламя – загорелся древний воин. А вместе с ним, словно сухое полено, вспыхнула и вся крепость. Землянин убегал и не видел, как на мгновение, перед тем как все закончилось, пламя стало белее пролитого молока. На месте старика осталась лишь горстка пепла.

Ворон взмахнул исполинскими крыльями, слетел с парапета, стрелой упал на арену и когтями схватил странный черный посох. Вместе с ним он поднимался все выше, наблюдая за тем, как священная крепость трещит, охваченная огнем. На этом его дела в Териале были закончены. Унося с собой посох, ворон скрылся в облаках.

Тим Ройс

Я остановился у края той самой платформы, с которой пару сезонов назад стартовал праздник Полета. За мной гналась целая толпа гвардейцев, но я лишь ощущал, как кожу согревает горячий ветер, дующий со стороны крепости, охваченной страшным пожаром.

– Остановись, Тим Ройс! – крикнул один из бегущих, в котором я не сразу опознал Правого – одного из двух маласов, ведших меня в мой первый день на летающем острове.

Это было несколько символично – меня провожал тот человек, что и встретил на этой земле. Земле, которая некогда была мечтой простого наемника, но в итоге обернулась для него очередным испытанием. Нет, я не мог остановиться, я должен был продолжать бежать. Бежать туда, где, как я надеялся, меня все еще ждали.

Повернувшись лицом к гвардейцам, я закинул сабли в ножны и сделал шаг назад. В ту же секунду край платформы стал с бешеной скоростью удаляться, вскоре превратившись в маленькую черную точку. Вокруг плыли облака. Я закрыл глаза. Дышалось легко и свободно. Я падал, но сердце билось ровно, мерно отбивая свой неспешный, даже ленивый ритм…

Открыв глаза, я увидел то, чего не видел уже очень долгое время. Наверное, вам сложно это представить, но я испытал настоящий приступ счастья при взгляде на колышущиеся занавески. Они слегка трепыхались, волнуясь при каждом порыве ветра, спешившем посетить маленькую комнату, где я себя и обнаружил до пояса укрытым покрывалом. Лежа под балдахином, держа на груди скрещенные сабли, я все думал, куда же это я упал.

– Тим? – прозвучал знакомый голос.

Скосив глаза, я невольно улыбнулся. На меня смотрели заспанные, удивленные глаза. Они были все такими же – безмятежными, глубокими и ярко-зелеными, словно два изумрудных озера. Мия сидела на стуле, но Морфей догнал ее и укутал покрывалом снов, заставив улечься головой на моей кровати.

– Нет, – прохрипел я не своим голосом. – Это колдун из бездны, я захватил тело Рой…

Не успел я договорить, как леди вспорхнула и сомкнула мои губы долгим горячим поцелуем. Признаться, я успел соскучиться по этим горячим, сладковатым губам, привкус которых потом еще долго дурманит сознание. Поцелуй закончился, но объятий дочь визиря так и не разжала.

– Что ты так долго?

– Пробки, – пожал я плечами. – Наш уговор все еще в силе?

На лице моей компаньонки отразилась неслабая мыслительная активность. Видимо, такие вопросы действительно сбивают с толку.

– Какой уговор?

– Про побег.

Мия смерила меня насмешливым взглядом.

– Это говорит мой телохранитель, провалявшийся в постели почти полгода?

– Заслуженный отдых, – пожал я плечами. – Ну так что, бежим?

– Прямо сейчас? – удивилась девушка.

Я кивнул. Наверное, в мире не найдется ни одной дочери визиря, которая в такой момент не побежала бы собирать вещи или не попыталась взять с собой хоть что-то. Ни одной, кроме Лиамии Насалим Гуфар. Она лишь обрадованно хмыкнула и шепнула:

– Отец выставил свою гвардию у каждой щели.

– А мы выйдем через парадную дверь, – с легкой бравадой в голосе заявил я.

Откинув покрывало, я не сразу понял, почему леди зарделась и отвернулась, при этом все еще скашивая взгляд в мою сторону. Почесав затылок, я наконец сообразил, в чем дело, – я был абсолютно наг. Пожалуй, даже младенец не был бы обнаженней меня, потому как уже давно я не помнил себя без надежного волосяного покрова.

Я театрально щелкнул пальцами, и в тот же миг из стоявшего напротив шкафа выплыл мой наряд, привычный для Алиата, а потом сам на меня «налез». На ногах красовались легкие кожаные ботинки, далее шли шаровары, подпоясанные широким красным поясом, обмотанным вокруг талии раз пять, не меньше. Сверху – белая шелковая рубашка, ширина рукавов которой могла бы поспорить с шириной штанин.

– Не помню, чтобы ты раньше такое умел, – заметила Мия.

– Да я еще и не такое могу, – начал распаляться я. – Вот сейчас как дуну, как плюну – и всех гвардейцев перешибу.

– Отец будет недоволен, – хихикнула моя подельница.

Признав правоту леди, я вдруг нашел самый простой выход из ситуации:

– Тогда, о несравненная жемчужина звездного моря, я вас украду!

– Украдешь? – переспросила дочь визиря.

Не отвечая, я как можно быстрее подошел к ней. Один из териальцев сказал как-то, что когда я так двигаюсь, то он видит лишь размытую, туманную фигуру. Судя по удивленному выражению лица смуглянки, тот тип говорил правду. Легко закинув визжащую и хохочущую Мию на плечо (сейчас она казалась мне легче пушинки), я огляделся.

– Поставь меня, варвар! – шутливо потребовала девушка, все еще не подозревая, что я говорил на полном серьезе.

Я посмотрел на дверь, прикинув расстояние, которое необходимо преодолеть для совершения побега. А в это время мне по спине несильно молотили кулаками. Совсем не так, как когда-то в лесу.

Махнув рукой, я решил не отходить от традиций. Развернувшись, с места прыгнул в окно. Вес Мии практически не ощущался, и вот уже спустя удар сердца мы бежали по садовой дорожке. Вернее, бежал я, а леди смеялась, лежа у меня на плече. Миновав куст, цветы которого распускались лишь в полночь, мы наткнулись на четверку стражников. Едва завидев нас, они мигом обнажили свои кривые широкие сабли, чем-то напоминающие ятаганы.

– У нас проблемы, – шепнул я.

Стражники хотели что-то сказать, но с одного вдруг упали штаны. Запутавшись в ногах, он повалил соседа, погребя его под собой. Оставшиеся двое переглянулись, но и им не было суждено помахаться со мной на клинках. У того, который повыше, шлем вдруг съехал на глаза. Он замахал руками в попытке его поправить, но случайно оглушил оставшегося гвардейца. В итоге через пару секунд на земле валялись все четверо.

– Проблемы решены, – улыбнулся я, слыша, как вместе со мной смеется ветер.

Мы вновь побежали, но у самых ворот нас остановили.

– Тим Ройс! – грянул гром.

Обернувшись, я увидел, что на ступенях дворца стоит целая толпа солдат, во главе которых находилось все семейство Гуфар. Здесь были и могучий визирь, пылающий от отцовской ярости, и старший брат, готовый растерзать меня голыми руками, и мудрая океания-мать, улыбающаяся краешками губ, и будущий – я в этом не сомневался – величайший воин, мальчик по имени Ахефи, гордо сжимающий подаренный мной нож-кинжал.

– Тим Ройс! – вновь проревел визирь. – Что ты делаешь с моей дочерью?!

– Похищаю ее, мессир, – поклонился я, забыв, что у меня на плече лежит девушка. Пришлось поспешно выпрямляться.

– Задержать! – забрызгал слюной второй после султана.

Гвардейцы, издав громкий боевой клич, с саблями наголо ринулись прямо на нас.

– Эй, ценный груз, с семьей не хочешь попрощаться?

– И как я, по-твоему, должна это сделать? – вопросом на вопрос ответила леди.

– Ах да, – хлопнул я себя по лбу. – Прости.

В итоге я повернулся к визирю задом, а к улице – более кошерной частью тела. Что забавно, в случае Мии все вышло с точностью наоборот.

– Пока, папа! Пока, мама! Пока, старший брат! Пока, Ахефи, не порежься ножиком!

– Стоять! – продолжал трубить визирь.

– Пока, сестренка! – раздался голос маленького, но очень храброго ребенка. – Жди меня, Тим Ройс!

– Буду! – ответил я, не оборачиваясь к зарождавшейся легенде.

С этими словами я взял с места в карьер. И вновь погоня, и вновь за спиной гвардейцы, но в этот раз я уже не один, а уши греет не треск пылающей крепости, а звонкий, добрый смех моей спутницы и компаньона по приключениям.

Мы миновали базарную площадь, и я успел благодарно кивнуть ведьме, которая некогда дала мне дельный совет. Почему-то я не сомневался в том, что она приложила руку к тому, что я выбрался целым и невредимым из этой передряги. Скажу вам больше, когда я оглядел себя, то не обнаружил ни единого шрама. Признаюсь, обзаведясь целой сотней этих «украшений мужчины», я всем сердцем желал избавиться от них. И вот желание сбылось.

Мы проскочили магазин, где были куплены эти самые шаровары, сейчас шуршащие при беге. Оставили за спиной таверну, в которую прибыли после ночной скачки по пустыне. Пролетели мимо загона хизов, где я приметил радостно лающего Вайта. На его спине сидели несколько хизов поменьше. Махнув четвероногому товарищу рукой, я побежал выше – туда, где был утес, под которым простиралось золотое, песчаное полотно – Восточная пустыня.

– Вы в тупике! – кричали запыхавшиеся гвардейцы. – Сдавайтесь!

Игнорируя выкрики стражников, я поставил Мию на ноги.

– Готова? – спросил я.

Она взглянула мне за спину, посмотрела на провал, а потом вложила свою ладошку в мою руку:

– Если мы умрем, я тебя убью.

– Только не смотри вниз, – с улыбкой предупредил я.

И мы побежали. За спиной оставалась столица Алиата, сверкающая белым мрамором и золотом. Так заканчивалось мое путешествие на восток и, наверное, начиналось последнее приключение – в землях, которых нет.

– Тим! – закричали за спиной. – Мы что, бежим по облакам?!

– Ну я же просил не смотреть вниз!

На востоке поднималось солнце, заливая небо багрянцем и золотом. Мы шагали по простой сельской дороге, по краям которой стоял низкий, по колено, ветхий заборчик из некрепко прибитых серых досок. Спускаясь под холм, я глупо улыбался, держа в руке теплую ладошку.

– Мы что, в прошлом? – спросила Мия.

Я оступился и недоуменно уставился на спутницу.

– Полчаса назад солнце стояло в зените, а теперь – только рассвет, – пояснила она.

– Ну, если ты не заметила, мы уже не в Алиате.

– А где мы?

– В Империи.

Я думал, это ошарашит леди, но она лишь упрямо повторила:

– Это не объясняет проблему с солнцем.

– С ним все в порядке. Я тебе потом расскажу, в чем здесь дело.

– Хорошо, – кивнула девушка, на миг ослепляя меня улыбкой.

Мы спускались к деревушке, стоявшей в низине и окруженной высоким лесом. С каждым новым шагом я все сильнее погружался в противоречивые размышления. Порой мне очень хотелось придушить одного сумасшедшего маньяка, а порой я сожалел, что не успел с ним проститься. Впрочем, скорее всего это прощание переросло бы в очередную тренировку, а от одних лишь воспоминаний об этих пытках меня бросало в дрожь. Нет уж, помер – и ладно.

– Что это за деревня? – спросила смуглянка.

– Когда-то мы здесь жили с Добряком. Что? Не думала же ты, что мы действительно пять лет просидели в лесу? – Я даже засмеялся, потому как, судя по выражению лица Мии, именно так она и думала. – Это было бы самоубийством. Нет, пару дней в сезон мы отдыхали в этой деревушке.

Мы прошли через ворота, где на сторожевой вышке я встретился взглядом с когда-то мальчонкой, а теперь уже чьим-то женихом. Задира по имени Тук меня не узнал, хоть и силился это сделать. Время действительно быстро пролетело.

– Уж не Тим ли это? – прозвучал довольный, немного тягучий голос.

– Матушка Розалия, – слегка поклонился я.

У таверны стояла плотная женщина в белом переднике с кружавчиками. Как несложно понять, она была одновременно и хозяйкой этого заведения и главным поваром в нем же. Когда-то я часто сбегал от Добряка, чтобы немного поглазеть на ее дочку – первую красавицу на хуторе. Пожалуй, мне не стоит сейчас с ней видеться – уж больно хорошо Мия фехтует…

– А это кто?

– Мия, – представил я спутницу. – Просто Мия.

– Ну и хорошо, – приветливо заулыбалась хозяйка. – Дорогу-то помнишь к дому родному?

– А то как же забыть-то, – рассмеялся я, дыша полной грудью.

– Ну так ступай, а то негоже – четвертый год на могилу не приходишь.

Я не стал спрашивать, что за могила, потому как уже давно обо всем догадался. Судя по всему, догадалась и дочь визиря, потому как тоже ничего не спросила.

Мы проследовали по дороге до самого конца, пока не увидели дом на отшибе. Он выглядел серьезно обветшавшим. Даже с виду в дом было опасно заходить, потому как он мог развалиться уже буквально под первым шагом. Почему-то я не боялся насмешливости или неуверенности Мии по поводу места, где мы оказались. Что-то мне подсказывало, что все будет хорошо. По крайней мере, пока, а там дальше… Что будет дальше, зависит уже не от меня и не от моего компаньона. Сейчас же мне предстояло дело, которое надо было закончить уже очень давно.

Мы обогнули дом, и Мия отпустила меня. Я был ей за это благодарен. Леди осталась у края полянки, а я решительно подошел к высокой насыпи, уже давно поросшей цветами и травой. В том месте, где должна была находиться голова покойного, высилась каменная пирамидка, на верхнем камне которой кто-то неумело высек: «Добряк».

Присев на корточки, я выдрал те сорняки, которым не посчастливилось попасться мне на глаза.

– Ну здравствуй, – поприветствовал я наконец наставника. – Небось скучал? Теперь буду часто приходить… Во всяком случае, пока все не закончится.

Еще немного посидев, я хлопнул себя по коленям:

– Ну, пора за дело.

Поднявшись, я, на ходу закатывая рукава, пошел к дому – к нашему дому. На востоке поднималось солнце, кровавым саваном окутывая небо Империи. И никто, почти никто, за исключением двух разумных, не знал, что эта кровь – вовсе не игра света, это кровь, которой будет суждено дождем пролиться на процветающие земли.

Глава 9

Дом

Проснувшись еще до восхода солнца, я лениво выбрался из не самых цепких, но все же нежных и приятных объятий. Потянувшись, хрустя позвонками и кряхтя (ну а вы как думали – переселение душ задаром не дается никому), поправил одеяло, сползшее с Мии, и стал одеваться. За окном в это время еще даже не брезжил рассвет и уж точно не кричали петухи. Впрочем, если прислушаться, то можно было расслышать крики питухов. Они, выбравшись прошлым вечером из таверны, все еще не отошли от восьмого вечера и заправского мордобоя. Я, как бы вы ни были удивлены, туда не ходил. Не то чтобы не хотелось, просто дома тоже было чем заняться.

Напялив простецкие холщовые штаны и накинув на плечи рубашку из подкрашенный мешковины, я вышел во двор. Лицо мигом обвеял все еще морозный ветер. Уже почти сезон мы живем на этом хуторе, и пусть в Империи уже разгар весны, но нет-нет, а с севера подует холодный промозглый ветер, приносящий с собой далекое эхо горнов и барабанов – норды шли в походы. Благо наш хутор довольно далеко от Северного моря, поэтому набеги местных «викингов» нам не страшны.

Поежившись, я ополоснулся из бочки ледяной дождевой водой, а потом пошел к конюшне. Вообще это я так называл данное сооружение, а вот Мия его постоянно величала сараем. Было несколько обидно. Особенно было обидно моему молотку, гвоздям, пиле и прочим товарищам, помогавшим мне в возведении этого восьмого чуда света.

Подойдя к воротам, висевшим почему-то под откосом и скрипевшим, как бабки на базаре, я вывел на прогулку боевого коня. Опять же это для меня он был боевым конем, а все та же разлюбезная Мия называла его больным и хромым доходягой. Коню было обидно, но он терпел. В этом мы с ним были солидарны.

– Как спалось, ваше величество? – прошептал я ему на ухо, обтирая сеном и давая напиться.

Конь заржал и ткнул меня в плечо своей огромной вытянутой мордой. Кстати, кличка у этого пятнистого создания весьма говорящая – Конь. Ну да, фантазией я не блещу, но зато не забудешь и не запутаешься. Конь – он и в Алиате хиз…

Когда с утренним моционом было покончено, я почистил зверюге копыта, выбив из-под подков всю грязь и комочки травы, а потом запряг его в телегу. Возможно, стоило бы сказать, что телегой эту конструкцию называю только я, но нет, это действительно была телега. Мне ее подогнал местный плотник, памятуя о том, как мы с Добряком спасли его невесту от шатуна. Вернее, спасал я, а Добряк, словно тренер, после каждого «раунда» объяснял мне тактику и стратегию битвы «нож на десять когтей». В действительности я потом невесту еще и от Добряка спасал, потому как ему вклинилось в голову, будто она – свидетель убийства. В общем, что и говорить, старик редко когда дружил с головой.

Когда с упряжью было покончено, я запрыгнул на козлы, нашарил за поясом три золотых и одну медяшку (медяшку клали на удачу), а потом залихватски свистнул. Точнее, свистнул бы, если бы за спиной в доме не почивала дочь визиря, раньше зорьки предпочитающая не вставать, а посему прослывшая на хуторке самой главной лентяйкой. Боюсь, расскажи я сельчанам, во сколько встают леди в Академии, они бы сперва не поверили, а потом двинулись на обитель магов с вилами и факелами. И не от злобы, а из чистой зависти.

– Пошла! – отрывисто крикнул я, щелкая поводьями.

Конь, устало фыркнув, потянул телегу, и дом стал постепенно исчезать за спиной. Вскоре я очутился в самой деревне. Наш дом хоть и стоял на территории хуторка, но все же слыл отшибным, потому как от нас до стены – читай «забора» – было рукой подать. В прямом смысле слова. Выйдя с черного хода, вы бы через три метра в этот забор и уперлись. Впрочем, хорошо хоть за околицу не выставили, а приняли вполне радушно. Все же как-никак я для здешних был в доску своим. А это, признаться, демонски приятно.

– Тим! – донесся до меня крик.

– Тпру, – натянул я поводья, заставляя копытного замереть.

От небольшого домика с чуть кривым крыльцом ко мне бежала девушка. Румяная, с косой толщиной с мое бедро, с формами… ну, в общем, классическая такая хуторянка, которая и коня на скаку, и в избу горящую, и к императору с челобитной. Разве что девка, а не женщина.

– Чего тебе, Роза? – нахмурился я.

Почему-то весь молодняк, несмотря ни на что, тоже считал нас с Мией «своими» и довольно часто зазывал на гулянья и посиделки. Мы ходили туда всего раз, и хоть это и было весело, но дома все же кровать и все такое, так что ушли мы довольно быстро.

Девушка остановилась и схватилась рукой за козлы, открывая мне великолепный вид на глубокое декольте своего сарафана. Но я же все-таки джентльмен, поэтому тактично упер свои зенки прямо в круп Коню.

– Да вот матушка попросила передать. – С этими словами девушка по имени Роза, одна из первых красавиц на хуторе (деревня большая, красавиц тут немало), поставила мне в повозку крынку с молоком.

– Спасибо, – кивнул я, а потом полез в свой мешок. Немного пошарил там, а потом кинул Розе: – Передай ей в знак благодарности.

Оставив хуторянку в восхищении разглядывать настоящий гребень, я вновь тронул поводья и поспешил к выезду. Семья пышной красавицы держала три коровы и поила молоком всю окрестность, но нам с Мией всегда ставили крыночку «за даром». Опять же, когда-то давно мы с Добряком чем-то им помогли и заслужили уважение. А уважение в деревне – оно как деньги, порой даже дороже. Гребень же этого уважения только прибавит, вроде как стыдно мне уже месяц пить дармовое молоко, так что решил отплатить.

– Н-да, – протянул я, жуя травинку. – И это еще Константин жаловался на интриги. Да тут прямо мадридский двор, а не хутор близ Диканьки.

Наконец я остановил коня напротив дома мясника. Спрыгнув с козел, манерно дернул за веревку колокольчика. Можно было просто перекинуть руку и открыть замок, а потом постучаться прямо в парадную дверь, но так дозволялось поступать только с близкими друзьями. В наш-то с Мией колокольчик таким образом никто не звонил, все предпочитали стучаться на крыльце, а вот я всегда стоял на улице. Держал расстояние – опять же это прибавляло моей персоне некоего веса и статуса.

Из ладного сруба, покрытого добротной черепицей, вышел крепкий мужик. Высокий, с пудовым кулаком и бородой чернее гари. Его звали Пилигрим, что заставляло меня икать при каждом произнесении столь родных слуху звуков.

– Тим, засыпа, решил до города съездить? – спросил меня мясник, пожимая руку.

Я хотел было сказать, что мне за выслугу лет вообще положено спать до третьих, а то и до пятых петухов, но смиренно стерпел «засыпу».

– Решил, – кивнул я. – Стены уже подправил, надо бы крышей заняться. А то как хлынут дожди, а у меня на крыше солома да ветки с глиной.

– Ну ладно, если помощь какая нужна, ты кликни, я своих дерьмоедов тебе на подмогу выдвину.

– Спасибо, Пилигрим, я уж сам как-нибудь.

Мясник засмеялся:

– Да ты всегда сам. Еще, помню, малым здесь носился, тоже все сам да сам, а кого потом из колодца доставали?

– Доставали Добряка, потому что он перепил и не мог за мной угнаться, – с ходу парировал я.

– Тоже верно. Ну слухай сюды. Как до Гальда доедешь, там на базарной площади к пятой палатке подойди. Спросишь Харума – скажешь, что от меня. Он тебе лучшую черепуху-то и подгонит. Скидки какой не обещаю, но, может, сторгуетесь по-божески.

– Спасибо тебе, Пили, – улыбнулся я и вновь полез в мешок. На этот раз я отдал бирюзовую шелковую ленточку: – На вот. Слышал, у твоей именины скоро.

– Да, – отмахнулся мясник, впрочем, ленту забрал и аккуратно убрал такое сокровище за пазуху. Ленты в волосах могли себе позволить только жены самых зажиточных хуторян. – Мясо-то тебе к вечеру нести или пораньше?

Как вы могли догадаться, мясо я тоже получал хоть и не бесплатно, но по сходной цене. Семь медяшек против двадцати за кило свинины или почти серебрушка против почти двух серебряных за говяжий окорок – это уже о чем-то говорит.

– Да пока не надо, я третьего дня из леса с хорошим уловом вышел.

– С хорошем уловом он вышел, – прозвучал знакомый голос, и мы с мясником мигом втянули головы в плечи. Это была жена Пилигрима – Гнелька, всем известная бабища. По-другому не назовешь. Она когда-то лично при мне целого борова над головой подняла – штанговый спорт по ней рыдал горькими слезами. – Вот, Пили, смотри, какой молодец: и с охотой справляется, и торгуется, будто ему демон на язык наложил, – вопреки логике это было вовсе не оскорбление, впрочем, это не мешало моим ушам сворачиваться в трубочку. – И дом сам правит, а жинку-то какую достал – первую красавицу. А что твои? Все по гульбам да к восьмому вечеру – в таверну.

– Они и твои, между прочим, тоже, – насупился мясник.

– Мои, да пошли в тебя. – Глядя на зажатую в руках скалку толщиной с молодую березку, я невольно сделал пару шагов назад. – Тимка, вы бы с Мией пришли к ужину. Я вон рагу сделала, пирожков напекла, посидели бы немного.

– Простите, Гнелья, но мне дела еще делать. Крышу править, сарай ставить, забор поднимать.

– Сарай? – удивилась супруга мясника. – А то, что ты две декады как поставил, – это разве не сарай?

– Эткнюшня, – процедил я, отворачиваясь в сторону.

– Что-что?

– Мне второй нужен, – натянуто улыбнулся я.

– Во! – уважительно кивнула Гнелька. – Смотри, какой молодец вышел, а твои что?!

– А что мои?

Так, переругиваясь, супруги ушли в горницу, а я, развернувшись, поспешил к повозке. Вы не подумайте дурного, у них просто так сложилось. Сколько помню эту пару – всегда собачились, но живут душа в душу, насколько это возможно при бесконечных криках.

Про охоту я не врал. Недавно обнаружил, что в ларце осталось «всего» полторы сотни золотом. В кавычках, потому как для местных это невероятное сокровище, сравнимое с тем, что в легендах дракон стережет. А вот по моим меркам это не такая уж большая сумма, и тратиться на мясо было не с руки. Так что я сладил себе лук, наточил стрел и пошел на дело. Проведя в лесу два дня, я вышел из него с молодым оленем, тремя кроликами и лисой. Лису, конечно, не съешь, но она хотела загрызть моих кроликов, за что и поплатилась. К зиме из ее меха сделаю Мии шапку, ну или продам по осени торговцам. Они всегда в это время по хуторам ездят.

– Пошел! – погнал я Коня.

Тот снова зафырчал, но телегу потянул. Я же, хлопнув себя по лбу, перегнулся через козлы и специальными ремешками закрепил крынку, накинув на ее что-то вроде покрывала, – так не разобьется. А вообще Роза – та еще лисица. Нет чтобы принести мне «дар», когда я из города буду ехать, так нет, хотела ведь убедиться, что я уезжаю. Наверняка сейчас соберет подруг и пойдет к Мии – байки слушать. Лиамия здесь – первая рассказчица для юных леди. Уж не знаю, что она там девкам рассказывает, но те ее слушают, разинув рты, а смуглянка натурально от этого кайфует.

Ну хоть занятие себе нашла. А то в первые декады она то готовить бралась (я тогда подумал, что отравить хочет), то в вопросах стройки мне помогать (благо успел ее из-под падающего бревна вытянуть), то шить (потом все пальцы травкой специальной обматывали), то вообще дрова рубить. То кошмарное утро, когда у меня чуть все волосы сединой не пошли, я не забуду даже в следующей жизни. Единственное, что умела делать Мия, – не капать мне на мозг. Вот это у нее получалось прямо безупречно, так что, по сути, я всем доволен. С рутиной дочь визиря справлялась вполне успешно, и ее лицо не покидала счастливая улыбка. Правда, время от времени, когда у нее плохое настроение, мы тренируемся в фехтовании. Делать это приходится в лесу, чтобы сельчане не видели. И если раньше ее скорость была почти такой же, как у меня, то сейчас смуглянка мне казалась мухой, застрявшей в киселе. Что, в свою очередь, сильно раздражало Мию, в которой теплился неутомимый боевой азарт. В общем, иногда ночи проходили совсем не так, как того бы хотел один бывалый наемник.

– В город, Тим? – спросил меня Тук, которому вновь пришлось стоять в сторожке.

– Ага, – кивнул я, притормаживая копытного. – Тебе что-то надо? Может, девке гостинец?

– А, – отмахнулся парень. – Ей там уже возят… Мне такое не осилить. Да и отец палкой отходит, если узнает, что я не делом занят.

– Хм… – Я задумался, а потом вздернул палец: – Во. Смотри фокус. Трах-тибидох и «Авада Кедавра».

Пыль разметал ураганный порыв ветра, и в моих руках оказался цветок. Впрочем, это был не обычный цветок, а сделанный из разноцветного стекла. Безделушка та еще, в столице их завались, но здесь, на отшибе страны, не встретишь ни одного подобного. Ну или почти ни одного.

– На, – протянул я безделицу онемевшему парню. – Такой ей никто не привезет.

– Сп-пасиб-бо, Тим, – начал заикаться Тук, бережно принимая цветок, словно тот сделан из стекла… Хотя он ведь действительно был стеклянным. – Правду люди говорят, что ты волшебник.

– Люди говорят, а ты не верь, – подмигнул я парню и с криком «хья!» дернул вожжи.

Деревня с названием, которое я просто отказываюсь произносить, осталась позади, и я в очередной раз возвел хвалу всем русским дорогоукладчикам. Если вы считаете, что это в России дороги плохие, то поездите по дорогам Ангадора. Не Императорским, Королевским и Торговым трактами, а по самым обычным дорогам. Если после получаса подобной езды ваша пятая точка не будет напоминать кровавое месиво, то я съем свою шляпу. Эта дикая тряска, бесконечные колдобины и ухабы могли испортить настроение любому. Любому, кроме одного волшебника, который сидел вовсе не на козлах, а на маленьком, незаметном облачке, парившем в паре сантиметров над этими самыми козлами.

Пожевывая горьковатую травинку, скорее просто по привычке, нежели из необходимости, я наслаждался погожим весенним утром. К этому времени ленивое солнце все же решило выбраться из покровов Рассветного моря и залить долину своими согревающими, пока еще нежными лучами.

Ветер колыхал пшеницу на полях, уже золотую, готовую к сбору. Вопреки всем законам мироздания урожай на Ангадоре собирали по весне, а не в середине лета, как можно было бы подумать. Маленькие капельки утренней росы, бегущие по колосьям, танцующим в такт игр веселых ветров, вбирали в себя первые поцелуи утреннего солнца. От этого казалось, будто поля сверкают и на них произрастают вовсе не злаки, а тянут к небу свои маленькие золотые ручки мифические феи.

Задумавшись, я не сразу заметил толпу мужиков, идущих в поле с косами наперевес. Некоторые из них махали мне руками, а я в ответ приветствовал их поднятой шляпой. Крестьяне выстроились в длинные шеренги, а за ними, отстав на размах косы, встали парни помоложе. Хотя так было не везде: порой одну или другую колонну позволялось вести самым удалым молодцам, чья коса пела звонче всех.

Медленно, степенно поднималось солнце на востоке, шустрили лучи, заливая поле, молча стояли мужики, занеся косы. И вдруг они разом замахнулись, и лишь тронул луч пшеницу, как строго запели косы, срезая колосья подчистую. Кто-то завел песню, и вот уже десятки глоток включились в ритмичное пение. Я невольно заслушался, но дорога брала поворот и уходила под откос, так что совсем скоро мужики оказались не просто за спиной, но еще и за холмом.

До города ехать недолго – час, может, два, но когда бы ни доводилось преодолевать этот путь, меня всегда одолевала скука. Порой не хватало общения или просто какого-нибудь дела. Но в таких случаях меня всегда спасал мой собеседник.

Отросшие волосы словно кто-то задергал, заплатанный плащ начал развеваться, скручиваясь и распрямляясь, подобно флагу на крепостном шпиле, а нос стало не очень приятно щекотать.

– Здравствуй, – произнес я.

Ветер успокоился, и мне показалось, что по правую руку от меня кто-то сел. Я будто даже мог видеть очертания его фигуры краем глаза, но стоило повернуть голову – и наваждение истаивало.

– Как слетал?

Ветер стал рассказывать об очередной далекой стране, в которой он побывал. Как я и думал, там уже запылали пожары набегов нордов. Но я не винил этих людей. Когда на твоей земле, кроме мха и льда, ничего нет, то довольно сложно удержаться от разбоя. Вот норды этим разбоем и жили, зато мореходами были отменными. Иметь на своем судне штурмана-норда мечтал каждый уважающий себя капитан. Да и в наемнических ватагах их ждали буквально с распростертыми объятиями.

Ветер, закончив рассказ, начал жаловаться на огонь. У этих двоих всегда были проблемы с нахождением общего языка. То один другого сожжет, то другой первого задует. В общем, жили как кошка с собакой, и порой я был счастлив тому, что не знаю языка пламени.

– Помоги мне, ветер, поищи Рыжего и компанию.

Ветер будто вздохнул, потом словно толкнул меня плечом, и совсем скоро я понял, что вновь остался один. Впрочем, впереди уже виднелись ворота Гальда. Как и любой приграничный город, он скорее походил на крепость. Высокая стена из серого камня с бойницами на парапетах. Через каждые пять-шесть метров виднеются крепления для котлов с кипящим маслом, где-то мелькают скаты под валуны. На башнях даже отсюда заметны отсверки острых жал копий, заведенных в баллисты. А на центральной башне стоит гордый, но одинокий требушет. Гальд был небольшим городом-крепостью и не мог позволить себе второй, потому как стоил тот чуть больше, чем весь наш хутор.

Очереди в такое время почти не было, разве что передо мной заехал почтовый дилижанс, сопровождаемый служащими гильдии Вестников, да протиснулись пешие и конные путники.

– Стой! – резко притормозил меня стражник. – Кто такой?

Я цепким взглядом окинул его форму. Раньше на груди стража носила герб, на котором был изображен золотой грифон, держащий в лапах меч, а в пасти – корону. Теперь же спереди у них изображен оскаленный демон, занесший меч над жалким, трусливым врагом. Мне не нравился этот герб, но народ говорил, что он выглядит более мужественно. Хотя народу нравилось абсолютно все, что делал Константин. Новый император ведь и налоги снизил, и цены на закупку поднял, стабилизировал рынок, разогнал иностранных купцов, захвативших центральные порты. Мол, молодой правитель простой люд уважает, даже реформу в магической Академии провел – детей любит, о будущем их думает. Да и советы распустил, сам теперь правит, без указок аристократов и дворян. Да и вообще хоть и держит страну в ежовых рукавицах, но граждане теперь не стесняются называть себя подданными короны и вообще живут намного лучше, чем до прихода будущего святого. Скоро, глядишь, и дороги выровняют. Впрочем, насчет дорог лично я сильно сомневаюсь.

Даже прозвище новому правителю уже дали – Принц. Довольно забавно, если учесть, что он теперь император. А если вспомнить, как мы его называли в «Пробитом золотом», так и вовсе нельзя удержаться от улыбки. Но подданные так и звали своего правителя – Принц Константин. Тому вроде как даже нравилось. Ведь Принц – он всегда сказочный, добрый, удалой, красивый, умный. Да, собственно, таким Константина и видели.

– Я, это… ну… – мямлил я, надвинув шляпу на глаза так, чтобы был виден только подбородок. – Так ведь… бишь, то бишь… с хуторка я.

– Крестьянин, шоль? – прищурился стражник. – А чего надо в Гальде?

– Так ведь… это… бишь, то бишь… за черепухами я. Крышу надо укреплять, дожди… бишь, то бишь… скоро.

Стражник немного посмотрел на меня, а потом заглянул в повозку. Все это время мои руки спокойно лежали на коленях, держа вожжи. Раньше я, наверное, сжимал бы клинок, но сабли и вовсе висели дома на стене. Впрочем, это не делало меня безоружным. Мой меч, отточенный в темнице Териала, был всегда при мне – как раз под ребрами с левой стороны груди. Бился там мерно, ровно, на зависть самым шикарным отлаженным часам.

– А везешь что? – Стражник ткнул пальцем в покрывало.

– Так это… бишь, то бишь… – продолжал мямлить я, параллельно откидывая в сторону ткань. – Молочко это – купил у торгашки в соседней деревушке.

Обладатель весьма мрачного и даже пугающего герба еще немного посверлил меня взглядом, а потом ударил по крупу Коня.

– Проезжай давай, хуторянин, не задерживай очередь.

– Спасибец-ца, здоровьиц-ца, защитник.

– Колесуй уже, – отмахнулся стражник и стал досматривать следующего.

Процедура досмотра усложнилась втрое, потому как в приграничье Константин отменил пошлины на въезд, а за взятки теперь рубили руки. Причем не по локоть, а в основном по шею. И судье было не важно, медяк государев человек взял или ларец с золотом. Принц сказал – рубить, значит, надо рубить. Народу нравилось – меня передергивало. В воздухе явно пованивало чем-то недобрым, отчего у меня по спине залихватски, стройными рядами маршировали холодные мурашки.

Конь, цокая копытами по мостовой, вывез нас из-под арки ворот, и мне пришлось ниже надвинуть шляпу на глаза. Народу в Гальде чересчур много. Торговцы, купцы, ремесленники, новобранцы армии и легионов, заезжие путешественники, бродячие артисты, горожане, крестьяне из окрестных хуторов – все они сегодня, да и вообще каждый день толпились в Гальде. Когда я говорил, что этот город-крепость весьма невелик, то забыл упомянуть, что на многие мили вокруг это вообще единственный город. Можно сказать, данное место было центром жизни юго-восточного приграничья.

Я свернул на своеобразную проезжую часть, но мне все равно приходилось то и дело кричать на какого-нибудь раззяву, который так и хотел угодить под колеса. Ехал я не спеша, оглядываясь по сторонам. Весна принесла с собой не только долгожданное тепло, но и вино из Рагоса. В тавернах было шумно, слышались смех и визг. Порой в темном переулке, если приглядеться, можно увидеть наемника или стражника, занятого какой-нибудь шлюхой из местного притона. Но, уверяю вас, если вы знаете, что такое «эстетика», то будете держать свой взгляд как можно дальше от этих переулков.

На декоративных балконах трехэтажных домиков, стоявших стройными рядами один впритык к другому, на бельевых веревках сохло непосредственно само белье. Его хлопки на ветру, гуляющем по городу, создавали впечатление порхающих чаек. Однако до ближайшего порта далеко, и эти белые небесные кораблики сюда не залетали.

Я мог бы еще долго рассказывать про Гальд и царившую здесь атмосферу, но на горизонте уже показалась рыночная площадь, а значит, мне следовало спешиваться и искать нужную палатку.

Соскочив с козел, я взял Коня под уздцы и потянул сквозь толпу. Наученный многолетним горьким опытом, я уже давно не носил кошелька, предпочитая ему маленькие кармашки на внутренней стороне пояса. Так что снующая между ног прохожих босота меня не очень напрягала, но наметанный глаз нет-нет да подмечал, как тот или иной горожанин лишался пухлого мешочка, привязанного к поясу. За кражу, как и за взятку, теперь тоже рубили руки, причем обе. Но воришек это не останавливало, они наивно полагали, что не попадутся.

Вот самый главный, тот, что постарше и почумазей, заметил меня и издал какой-то сигнальный свист. Господа воришки тут же мобилизовались и двинулись к моей скромной персоне. У самого подхода они вдруг замерли как вкопанные – мой оценивающий взгляд застал их врасплох. Старший хотел было уже увести свою ораву, но я щелкнул пальцами и на моей ладони появились три волчка. Дети смотрели на эти простецкие игрушки, как на сокровище гномов. Улыбнувшись, я протянул им волчки. Дети стушевались, но вот вперед вышел самый маленький и, видимо, самый смелый из них. Он осторожно приблизился ко мне, боясь, что я схвачу его и поведу к страже.

– Держи, – сказал я.

Он посмотрел мне в глаза, а потом быстренько схватил игрушки и убежал. Меньше чем через удар сердца босота не только скрылась из поля зрения, но и вовсе пропала с рыночной площади. В ближайшее время их будет занимать лишь игра с волчками, что, может быть, спасет им руки.

– Подходи, не зевай, ковер выбирай! – кричали из палатки, заваленной этими самыми коврами. – Два серебряка за хорошего ангольца!

Ангола, страна где-то между Нимией и Рагосом, по западную сторону от нашей границы, славилась своими женщинами и коврами. И если вам кажется, что два серебряных – слишком маленькая цена за ковер, то вы ошибаетесь. В Гальде на две серебрушки можно месяц жить в таверне, не отказывая себе в ужине и завтраке.

Я почесал голову, а потом махнул рукой и двинул к продавцу, вокруг которого столпилось немало люда. Первое правило рынка – никогда не иди к цели напрямки. Если торгаш увидит, что ты держишь курс строго к нему, то даже торговаться не станет – он и так будет знать, что пришел лишь за его товаром. Порой проще оставить немного денег за какие-то безделицы, нежели проиграться на крупном улове.

– Две монеты за ковер! – надрывался пухлый торговец, одетый в некое подобие алиатского халата. Далеко же занесло купца.

– Скинь хоть три медных, – просил какой-то наемник с двумя клинками за спиной.

Редко встретишь обоерукого мечника в такой глуши. Это меня несколько насторожило. Да и зачем наемнику ковер?

– Дорогой, какой три медных! – завел шарманку купец. – Ты посмотри на ворс: мягкий, как шерсть любимого кота. Два серебряка, ни четвертухи не скину!

– Да что мне твой ворс, – стоял на своем наемник, – ты погляди на нить, такая после первой же зимы разойдется!

– Э-э-э, дорогой, глаз алмаз, да слепой, как наргмаз. – Никто не понял, что такое «наргмаз», но из уст купца это звучало как насмешка. Кстати, что сие слово означает, не знал и я. – Нить-то не простая: как прошил, так навек скрепил. Но одну медную тебе скину. Вижу же, что человек хороший.

– Ай, – махнул рукой наемник и, вытащив из-за пазухи кошель, стал набирать медяшками. Вывалив немаленькую кучу на прилавок, он забрал сверток и пошел сквозь толпу.

– Подходи, выбирай, не зевай! – Купец продолжил зазывания, больше смахивающие на завывания.

Наемник как раз проходил мимо меня, и я не смог удержаться от маленькой проказы. Поднявшийся ветер распутал шнуровку на ботфортах, а потом связал ее хитроумным морским узлом. С громким криком мечник упал на мостовую, вызвав у невольных зрителей бурный приступ кашля. Никто не рисковал открыто потешаться над обоеруким.

– Демоны и темные богини, – шипел наемник.

Впрочем, на наемника он мало походил. Вы мне поверьте, я на своем веку немало этой братии повидал, и вот именно этот тип наемником не был. Я незаметно дернул пальцами, и из-под рубашки страдальца показался круглый серебряный медальон с изображением волка, перекусывающего горло орлу. Я лишь покачал головой – Константин совсем двинулся, уже в приграничье шпиков посылает. Он же так весь штат по миру пустит, охотясь за моей недостойной такого пристального внимания персоной.

– Помочь? – спросил я, наклоняясь к шпиону, у которого был явный вывих лодыжки.

– Отвали, – оттолкнул тот меня, а потом поковылял в сторону таверны, распихивая возмущающуюся толпу.

– Вот ведь некультурные шпики пошли, – морщился я, потирая ушибленную грудь.

Проводив служивого взглядом, я вновь повернулся к купцу. Он как раз втюхивал какому-то простофиле свой не самый лучший товар, но за такую цену, будто недавно тиснул этот ковер из-под кровати Принца.

Кстати, именно такой ковер я и искал. Не тот, который упомянул выше, а такой, чтобы в спальне постелить. А то порой пройдешь босиком по доскам – и если не загонишь занозу, то отморозишь ноги по колено.

– Выбирай, дорогой, – обратился ко мне купец. – Любой ковер Анголы.

– Что, и даже сшитый из волос царевны? – улыбнулся я.

– Даже такой, – кивнул надутый торгаш. – Любой выбирай, какой хочешь отдам.

Я внимательно осмотрел ассортимент, а потом выбрал самый оптимальный вариант: широкий, но не слишком, длинный, но не очень, ворсистый, но не такой, чтобы пальцы утопали. Уж что-что, а годы странствий научили меня выбирать самый лучший товар, как бы надежно он не был спрятан за горой ширпотреба.

– Покажи мне этот, – указал я на рулон, лежавший в самом темном углу палатки.

Торговец что-то прикинул, а потом махнул рукой. Его подопечный, парнишка лет двенадцати, вытащил на свет сверток и развернул на прилавке. Купец кивнул мне, позволяя пройтись рукой по ворсу, что я не замедлил сделать. Ворс достаточно мягкий, но не настолько, что уже совсем скоро продавится и станет натирать пятки. Хороший товар.

– Две с половиной дам, – твердо произнес я.

Торговец, кажется, потерял дар речи. Словно выброшенная на берег рыба, он закрывал и открывал рот, возмущенно сверля меня глазами.

– Да демона тебе в душу! – воскликнул он. – Этот алмаз моей сокровищницы – первая дева в гареме султана! Не меньше десяти серебряных!

Я внимательно посмотрел на купца. Даже если учесть повышенные пошлины для иностранных торговцев, а также затраты на дорогу, то ковер должен стоить пять, ну, может, шесть серебряных. С наценкой – семь, но вот десять – это уже грабеж средь бела дня.

– Посмотри, купец, на ворс. Он пропах морской солью, а у корней видна земля. Мне его выветривать и выбивать неделю, а потом еще песком чистить.

– Девять с половиной, – буркнул купец.

– А на шов посмотри: его, видимо, подгрызли мыши.

Купец внимательно пригляделся к идеальному шву, но увидел совсем не то, что должен был. Я успел надорвать одну нитку. Это оказалось легко, пришлось всего лишь попросить ветер сделать это.

– Девять, – вновь буркнул купец, почему-то потерявший дар к устной торговле.

Тут к нему подбежал помощник и что-то сказал на ухо. Купец вдруг разъярился, пошел пятнами, а потом пнул парнишку так, что тот аж подлетел и ласточкой скрылся в проходе.

– Девять, говоришь? – улыбнулся я и взмахнул рукой. Ветер заплясал под прилавком, окунулся в ларец купца и вытащил оттуда ровно девять монет цвета молодой луны. – Вот твои девять монет.

Я выложил деньги купца за его же товар. Тот радостно сверкнул глазами и лично связал мне рулон бечевкой:

– Держи, дорогой, теперь ноги твои будут ходить словно по пляжу Омхая!

– Не сомневаюсь.

С этими словами я развернулся и пошел прочь. За моей спиной сомкнулась толпа, и вновь послышались зазывания. Убрав ковер в телегу и накрыв его покрывалом, я повернулся к палатке. Один щелчок пальцев – и вот горожане взрываются смехом и улюлюканьем. Балка, подпиравшая шатер, вдруг словно ожила и дала лихой поджопник купцу. Тот перелетел через прилавок, мордой проехался по мостовой и принялся визжать, потирая ушибленный зад. Несмотря на то что смеялись десятки людей, я четко различал смех двенадцатилетнего мальчишки. Ухмыльнувшись, я пошел дальше.

На базаре продавали овощи, фрукты, мясо, крупы, животных, птиц, одежду, простецкое оружие, украшения, безделушки, свитки, якобы волшебные амулеты, вино, брагу, подобие пива и кваса. В общем, здесь, среди бесчисленного множества палаток, можно было купить что угодно и что угодно продать. Мне продавать было особо нечего, поэтому в этот раз я шел строго к пятой палатке.

Проталкиваясь через скопища людей, попутно успокаивая нервного копытного, я искал взглядом Харума. По описанию мясника, это был приземистый, тучноватый мужичок с залысиной и перебитым носом. Неудивительно, что такую колоритную фигуру я нашел буквально сразу. Впрочем, помогло еще и то, что рядом с его палаткой было не так уж многолюдно. Плитка на самом деле – товар ходовой, но ходовой в начале весны, а не в ее разгаре. Но я, перед тем как начать править стены, спросил у ветра, когда тот принесет дожди… В общем, как вы могли догадаться, я обладал информацией, позволяющей отложить вопросы крыши на более поздний срок.

– Здравствуй, Харум, – кивнул я мужику, скучающему у прилавка, на котором лежали образцы черепицы. Здесь была и глиняная – самая простая, обожженная наспех и с трещинками по краям. Была и хорошая – сделанная добротно, такая и град выдержит, и протекать не станет. Если положить правильно, конечно.

– Ты меня знаешь, я тебя нет, – сверкнул глазами бывший горшечник.

– Я от Пилигрима.

Коренастый ремесленник потер свою лысину и кивнул, протягивая мне руку. Я ответил на жест.

– И как поживает этот старый живодер? – спросил Харум.

– Вполне сносно, – пожал я плечами. – Дети у него подрастают, уже по гульбищам ходят.

– Хех, – несколько огорченно повел головой лавочник. – Хорошо вам, хуторянам. Некоторые вести до вас не доходят.

– Вести? – Я подобрался, словно охотничий пес в ожидании гула горна. – Какие вести?

– Да так, – отмахнулся Харум. – Принц у нас армию собирает. Ну как собирает – теперича против десяти серебряников в сезон рядовым будут десять золотых платить.

Я даже поперхнулся и с недоверием уставился на Харума. Раньше столько и наемник в крупной кампании не получал. А сейчас – рядовой, да не в легионе, а во вшивой армии. Там же солдатня одна, ну то есть пушечное мясо. Они же двуручник с осадным бастардом спутают!

– Во-во, – покивал торговец, видя мою реакцию. – Как гонцы зачитали указ по площадям, так приемные пункты затрещали от новобранцев. Всех принимают, кому шестнадцать зим есть и кто весом да ростом вышел. Двое моих старших уже ушли. Младшему семь зим только, а уже о ратных подвигах твердит. Теперича только с дочкой в палатке и сидим.

Я посмотрел за спину ремесленнику и увидел молодую девушку. Красивую, румяную, с блестящими каштановыми волосами, но скучающую. Она сидела на каком-то ящике и пустым взглядом смотрела в одну точку. Да, такой надо не в палатке с отцом торговать, а женихам нервы трепать.

– Неужто воевать собрались? – спросил я.

– Да какой там, – снова отмахнулся Харум. – Принц только о защите и говорит. Мол, границы укреплять, гарнизоны усиливать, штат стражей расширять. Все для простого люда. Однако сдается мне, что такими темпами никакого простого люда не останется. Разве что девки, старики да молодые. Остальные под копье встанут. Да и как за десять золотых не встать.

Я слушал, но думал о своем. Зачем Принцу такая армия? Уж точно не для защиты. Какая защита может быть при всеобщей мобилизации? Эх, Константин, Константин, что ж ты делаешь?..

– Зато кузнецам хорошо, – продолжал Харум. – На них деньги сейчас дождем сыплются. Заказов – хоть отказывайся.

– Это верно, – кивнул я.

– Впрочем, ты же за черепицей пришел?

– За ней.

– Ну так выбирай.

Я стал внимательно оглядывать товар, выбирая так, чтобы и качество было не самым дрянным, и цена была приемлемой. Какие-то образцы я откладывал сразу, находя в них слишком много щербинок или трещин; какие-то стоили столько, что я был готов откусить себе глаза, если это вообще, конечно, возможно сделать.

Наконец я остановил свой выбор на самом оптимальном варианте. Это была серая глиняная черепица с хорошим изгибом и минимальным количеством брака. Стоила она, разумеется, не очень мало, но вполне подъемно. Да и сезон дождей обещал быть затяжным, так что на крыше не стоило экономить.

– Вот, – сказал я, пододвигая к Харуму образец.

– Хм, – протянул тот, теребя свою козлиную бородку. – Выбор хороший, но укладывать умаешься.

– Ничего, – уверенно ответил я. – Справлюсь.

– Ну смотри, а-то у меня есть варианты и получше.

– Что-то мне подсказывает, – хмыкнул я, опираясь на прилавок, – что и стоить это будет дороже.

Торговец сверкнул глазами и тоже понимающе хмыкнул, но предлагать не стал, понимая, что не соглашусь.

– Сколько тебе ящиков надо? – чуть поразмыслив, поинтересовался он.

– Пять.

– Немаленький дом, значит, – протянул он и стал резво перебирать пальцами костяшки на счетах. Хмуря лоб и прикусывая язык, он негромко бубнил, а потом вынес вердикт: – Тринадцать золотых, пять серебряных и две медных. Но, так и быть, медь скостим.

Как бы то ни было, сумма все равно оставалась астрономической. Даже учитывая золото в ларце под половицей, это все равно десятая часть всего бюджета. Понятное дело, на такие траты я пойти не мог.

– Но Пилигрим говорил…

– А вот не был бы ты от Пили, – перебил меня Харум, догадавшись, к чему я клоню, – запросил бы все восемнадцать золотом.

Посмотрев на черепицу, а потом на свою пустую повозку, я мысленно махнул рукой. В конце концов с дождем шутки плохи, так и до пневмонии можно дойти, и до плесени черной, а там уж и Темный Жнец недалеко.

Скинув заплечный мешок, я порылся в нем, а потом нащупал пальцами тканевый сверток. Вытащив его, выложил на прилавок одну золотую монету и этот самый сверток.

– Это что? – спросил ошарашенный торговец.

– Разверни, Харум.

Ремесленник взглянул на меня с неким подозрением, но сверток все же взял. Уж не знаю, что здесь сработало: то ли любопытство, то ли вера в великий и могучий бартер. Ну или как он на Ангадоре называется.

Торговец отворачивал лоскуты ткани бережно и осторожно, но его пухлые пальцы слишком сильно дрожали, и я молил всех богов, дабы он не уронил сверток на землю. Но вскоре на солнце заблестели, словно застывшие слезы, пролитые беломраморной скульптурой, минералы. Они переливались в солнечных лучах, отбрасывая призрачные блики на поверхность начищенной черепицы, создавая иллюзию водной глади.

– Это…

– Жемчуг, – подтвердил я. – С таким приданым твою дочку быстро возьмут в жены, а у тебя появится хороший помощник.

– Но…

– Да ты бери, Харум, бери, – настойчиво сказал я. – Я же вижу, что ты человек хороший, а значит, тебе это поможет. Плохого бы сгубило, а тебе поможет.

– И…

– И деньгу бери. Не по чести за товар деньгами не платить.

– А…

– Давай без лишних слов, – попросил я.

Харум оглянулся, посмотрел на скучающую дочь, а потом, кивнув, смотал сверток и убрал в ларец. Торговец уже хотел было сам потащить тяжеленные ящики, но я его остановил. Перескочив через прилавок, я подмигнул ожившей девушке, а потом легко подхватил первый ящик. Наверное, он весил полсотни килограммов, но мне он казался немногим тяжелее утреннего бриза, дующего со стороны гавани Омхая. Под удивленные взгляды дочери и отца я отнес ящики на телегу, закрепив их ремешками и прикрыв еще одним покрывалом. Вскочил на козлы, отсалютовал шляпой и дернул за уздцы. Конь, мотнув своей огромной головой, поцокал в сторону выхода с площади.

Наверное, сегодня боги решили преподнести мне несколько сюрпризов, так как у самого поворота к главному проспекту Гальда я услышал вскрик.

На базаре творилось то, что, согласно уставу Принца, не должно было происходить. Армейские новобранцы, выпив лишнюю пинту браги в таверне, занимались тем, чем и положено заниматься подвыпившим новобранцам. Эти юнцы от семнадцати до двадцати лет отроду грязно приставали к девушкам. А когда за леди заступились торговцы и проходившие мимо молодцы, закипела драка. Хорошо хоть оружие никто не доставал, а то площадь залили бы кровавые ручьи. По-хорошему я должен был щелкнуть вожжами и погнать Коня ниже по улице, но этого я так и не сделал.

Поддатых задир было четверо – стандартное число для быдловатых армейцев. Втроем они слишком быстро напиваются до состояния «в зюзю», а вчетвером – самое то.

Высокий плотный парень с редкой бороденкой на еще нежных щеках замахнулся рукой, затянутой в латную перчатку, но так и не смог дотянуться до простого мужичка в легкой рубашке. Кто-то будто ударил по локтю этому парню, и кулак со смачным чавканьем впечатался ему же в лицо, кроша зубы и разбивая губы. Задира закружился, будто балерина в танце, и упал, подминая под себя своего неудачливого компаньона.

Оставшиеся двое стали озираться по сторонам в поисках неизвестного, но вскоре согнулись под обстрелом. Яблоки, недавно лежавшие на ближайшем прилавке, вдруг обернулись требушетными ядрами. Они неустанно бомбардировали парней, покрывая их незащищенные ноги и лица градом нестрашных, но очень обидных и болезненных ударов.

Вскоре четверка, голося и испуганно визжа, утирая слезы испуга и кровь, убежала в неизвестном направлении. Площадь грянула дружным смехом, и среди этого океана радости маленьким ручейком звучал легкий, едва слышный смех. Будто веселился сам ветер, играя с волосами проходящих мимо девушек.

Я дернул вожжи и свернул за поворот. На дороге было свободно. Многие разъехались по своим делам, и проспект наконец мог облегченно вздохнуть. По пути к выезду я разминулся лишь с двумя каретами и тремя повозками, на одной из которых сидел странного вида мужик, слишком пристально смотрящий по сторонам. Наверное, не ошибусь, если скажу, что тот бугорок, в который так удачно сложилась его рубашка в районе солнечного сплетения, на самом деле – скрытый под одеждой знакомый мне медальон.

На воротах я вновь был вынужден пройти досмотр.

– Смотрю, ты не только черепицу купил, – сказал стражник, откидывая покрывала.

– Так это… бишь, то бишь…

– Ой, – отмахнулся тот, задергивая полотна обратно. – Проезжай уже. Всю плешь мне проешь, мямля.

– Так ведь это, ну… э-э-это-о-о…

– Езжай, говорю!

Кивнув стражнику, я покинул город-крепость. Служивый был прав: я не только закупился, но и узнал все последние новости, какие не услышал бы на хуторе.

Солнце уже стояло в зените, но я вовсе не изнывал от жары, как многие путники, встретившиеся мне по дороге к хутору. После путешествия по Великим пескам и полугода жизни на Териале имперское солнце казалось мне жалким намеком на настоящее зенитное светило. Вот, помню, однажды на арене был такой горячий песок, что он прожигал подметки и оставлял на ступнях ожоги. Если в такой летний день в долине Летающих Островов оставить неглубокую широкую миску на солнце, то уже спустя полчаса вы не сможете дотронуться до воды и пальцем, до того она горячая. Здесь же, конечно, такого нет.

Жуя очередную травинку, я спокойно ехал по разбитой дороге, стараясь не дать Коню сломать ноги в колдобинах. За годы жизни на Ангадоре я слышал много рассказов о том, как путешественникам, наемникам и солдатам приходилось добивать верного четвероного друга, которому не повезло подломиться. Зачастую это были довольно жуткие и несколько грустные истории, поэтому я рад, что не имею подобного опыта. Ну и, как вы понимаете, не стремлюсь его приобрести, поэтому ехали мы довольно медленно.

Насвистывая себе под нос нехитрую наемническую песенку, не отличающуюся особой мелодичностью или смыслом, я доехал до основания холма. Конь поднимался тяжело, ступая степенно и осторожно. Говорят, лошади – довольно глупые создания, но моя умна, как тысяча демонов. Животинка никогда не тянула телегу, если та перегружена, не позволяла загонять себя вскачь, да и вообще была довольно своенравной. Откуда она такая взялась, для меня всегда было большим секретом.

Наконец по левую руку показалось поле, на котором отдыхали мужики. Когда солнце поднимается в зенит, то работы в поле прекращают. Никто же не хочет свалиться от теплового удара. В этот свободный от трудов час обычно травили байки, подкреплялись молоком и сухими булочками. Еще иногда флиртовали с девками, приносящими молоко или колодезную воду. Вообще этот флирт, когда мужик стоит, опершись на косу, всегда казался мне немного смешным, но в то же время каким-то потусторонне волшебным. Он не похож на то, как мы флиртовали в Академии. И уж точно не имеет ничего общего с ситуацией на войне, когда некоторые храбрецы покидают лагерь, дабы найти приключения в ближайших поселках и деревнях.

– Дядя Тим, дядя Тим! – закричали рядом.

Я вздрогнул и улыбнулся, забыв про свои немного сентиментальные размышления. Вокруг столпились хуторские дети. Им было от шести до девяти. Совсем маленькие, им, кроме подсобных работ «принеси-подай», и озаботиться-то нечем. Знай себе бегают по окрестностям и в игры играют. И мне, увы, выпал несчастливый шанс стать для них любимой игрой.

– Чего тебе, Керри? – строго спросил я у конопатой девочки.

На хуторе я всегда держал лицо кирпичом, по большей части был немногословен и угрюм. Как вы могли понять, это добавляло если не уважения, то хотя бы признания. Хуторяне полагали, что я нелюдимый, но весьма добрый человек. Так что они не опасались, если дети игрались со мной, но и не считали меня каким-то лентяем или размазней.

– А покажи фокус, дядя Тим, – беззастенчиво улыбнулась дочка пастуха.

Она была самой смелой в компании из семерых детишек и часто выступала у них заводилой. Вообще эти сорванцы уже стали легендой в окрестных селах, деревнях и на хуторах. Их порой даже называли демонятами, с чем я был не согласен. Поверьте мне, демоны намного уродливее и куда менее безобидны.

– Не покажу, – буркнул я, сохраняя строгую мину. В душе же я боролся с подступающим смехом.

– Ну покажи-и-и-и! – заканючила рыжая непоседа.

– Не покажу, – снова буркнул я.

– А если я тебя поцелую?

Я аж поперхнулся и натянул вожжи, отчего Конь чуть не встал на дыбы.

– Это что за предложения такие?! – возмутился я, глядя на смеющуюся детвору и отважную Керри, упершую руки в бока. – А ну как батьке твоему доложу, что ты взрослых мужиков совращаешь?

– А вот и не доложишь!

– Это еще почему?

– Потому что Мия сказала, что ты добрый, – уверенно сообщила рыжая, словно это был какой-то вердикт. – А еще она сказала, что если тебе предложить поцелуй, то ты все сделаешь. Даже дракона победишь, правда, в дракона мы не поверили.

Только невероятная сила воли позволила мне не хлопнуть себя по лбу и не помчаться по дорогам ветра, чтобы отомстить этой смуглокожей приколистке. Хотя я еще отыграюсь за этот раунд…

– Да демон с вами, – махнул я рукой. – Не отстанете же. Ну что же мне вам показать…

Я притворился, будто задумался, а потом начал пристально вглядываться в лица детей. Многие из них сразу стушевались и стали прятаться за спины друзей, и только Керри, сделав шаг назад, сохраняла горделивую осанку. Не повезет тому парню, который лет через семь-восемь в жены ее возьмет. Он же из-под каблука вообще не выберется! Это, конечно, в том случае, если Керри не уйдет с наемниками или путешественниками. Девочка тщательно это от всех скрывает, но я-то знаю, что вечерами она убегает в лес, где сражается с деревьями, лихо орудуя деревянным мечом. Может, у Ахефи даже появится достойная соперница в битве за место в балладах бардов и тенесов.

– Дайте мне камень.

Я протянул руку, и тут же в нее вложили какой-то булыжник. Хмыкнув, я снял с головы шляпу, а потом сделал вид, будто что-то шепчу в нее. Следом, приняв выражение лица медитирующего монаха, я провел шляпой над камнем, и из нее под восторженные ахи-вздохи на камень пролился маленький дождик.

Вернув абсолютно сухой головной убор на положенное место, я заточил камень в сложенные колодцем ладони и поднес ко рту, вновь делая вид, что что-то шепчу. Когда я протягивал его обратно, дети были готовы донести меня до деревни на руках. По всей поверхности камня проросли маленькие бутончики, а трещины сплелись в хитроумный красивый узор.

– Ух ты-ы! – протянула Керри, принимая подарок. – Как ты это сделал, дядя Тим?

– Секрет, – вздернул я указательный палец. – Итак, детвора, знаете, что я вам скажу?

– Что?! – хором спросили они.

– А то, что я вас заколдую и превращу в лягушек, если не дадите мне проехать.

Банда переглянулась, а потом, смеясь и показывая мне языки, убежала, оборачиваясь и крича:

– А вот и не заколдуешь! А вот и не догонишь!

Устало помотав головой, я дернул поводья, и мы тронулись. Не то чтобы мне было сложно показывать фокусы чуть ли не каждый день, но я вроде как не говорил, что волшебник. Тут хуторяне не посмотрели бы на то, что я для них «свой», все равно попросили бы жить в хижине почившего ведуна. А она, как я вам когда-то уже поведал, стоит за околицей. И к ведунам отношение хоть и особое, но в нем больше страха, чем уважения, а подобное мне ни к чему. Старейшина скорее всего догадывался, что я маг, но особо на эту тему не распространялся. Вот и выходило, что для всех я просто путешественник, который в своих странствиях научился разным фокусам.

У самого частокола я выкинул травинку и поправил шляпу. Мию всегда раздражало, если я являлся со стеблем во рту, вот и приходилось шухериться. Вы, конечно, можете сказать, что и я каким-то чудом попал под тот самый каблук, но я с вами не соглашусь. Вряд ли обычная травинка стоила того, что грызться с близким человеком.

– Здравствуй, Тим, – улыбнулся мне Зак, сменщик Тука.

Это был низкорослый тучный парень, который вот уже вторую зиму не мог найти себе жену, отчего его родители готовы были схарчить паренька без соли. Впрочем, они почти не дают бедняге есть, наивно полагая, что жену он не может найти из-за своей весьма колоритной фигуры. Но, как это часто случается в подобных ситуациях, родители были неправы. Просто Зак чуть ли не с пеленок сохнет по сестре Тука – Ладе, первой красавице на многие мили вокруг. К ней каждую весну, когда традиционно проводятся гулянья и посиделки молодых, женихи выстраиваются в очередь, где последний стоит разве что не в воротах Сантоса. Да и тот факт, что дед Лады был старейшиной, первым человеком на хуторе, не прибавлял оптимизма. В общем, ситуация, как ни погляди, тупиковая. Тут даже царицыны черевички не помогли бы.

– И тебе здравствовать, Зак, – кивнул я, приподнимая шляпу. – Что такой грустный?

Парень только отмахнулся и жестом пропустил меня в деревню. Наверное, можно подумать, что я благодетель, который всем дарит подарки и показывает фокусы, но это не так. Если с помощью волшебства нельзя немного помочь человеку, то какой смысл быть волшебником? Лично я четко решил для себя, каким магом хочу быть.

– Эй, Зак! – поманил я паренька.

Вообще по жизни любой встреченный мной толстяк оказывался весьма гнилым, а порой даже низким человеком, но только не Зак. Он был добродушным юношей с огромным сердцем, который к тому же играл на лютне и пел. И не просто играл и пел, а собирал толпы слушателей, жаждущих услышать его новое произведение. В общем, мой односельчанин – будущий бард.

Зак посмотрел на меня с подозрением, но все же вышел из сторожки. Я жестом попросил его подождать, а сам полез в свой мешок. Долго копался в нем, пока не нашел маленький янтарный камушек, в котором был заточен нераспустившийся бутон.

Мне не составило труда при помощи ветра, небольшого количества волшебства и смекалки сделать из росшей вокруг травы нехитрый ремешок зеленоватого оттенка. Получившийся кулон я с гордостью вручил ошеломленному Заку:

– Владей.

– Это мне? – удивился Зак, принимая подарок.

– Конечно, – кивнул я и, понизив голос до заговорщицкого шепота, сказал на ухо знакомому: – Если наденешь перед тем, как спеть, любая девушка будет рада пойти с тобой на гулянья.

– Что, правда?

Я лишь таинственно улыбнулся и вновь дернул вожжи. Оставляя Зака за спиной, я силился не рассмеяться. Конечно, это была неправда, но я знал: все, что нужно этому таланту, – немного уверенности в себе. А ничто так не придает этой самой уверенности, как волшебный амулет, подаренный «самим Тимом», пусть даже это вовсе не амулет и уж точно не волшебный.

Проехав мимо домов, я остановился перед нашим с Мией. Он не был самым большим, самым красивым, самым ухоженным или самым справным, да и вообще «самый» – это не тот эпитет, который можно поставить перед описанием подобного жилища. И все же для меня этот дом оставался поистине «самым».

Я спрыгнул с козел и стал распрягать Коня. Это было не то чтобы сложно, но и умаяться я успел. Оставив телегу стоять на месте предполагаемого сарая, я стал тщательно мыть лошадь. Пришлось потратить на это четыре ведра воды и семь пучков сена – щетки у меня не было. После я отвел животинку в стойло, где отсыпал овса и просто погладил своего приятеля. Конь принялся жевать, а я вышел во двор.

Здесь, как можно догадаться, меня уже встречала Мия. Она была одета в хорошенький чистый сарафан, на ногах – высокие красные сапожки, а на руках – немыслимое количество браслетов. Даже я не знал, зачем столько, потому как смуглянку можно было узнать за версту – по звону этих самых браслетов.

– Что? – спросил я, проходя мимо.

Дочь визиря прищурилась и склонила голову набок:

– Тим, вот тебе бы понравилось просыпаться одному в холодной постели?

– Я так почти восемь лет просыпался, и ничего.

– Тим!

– Ну ты так мило храпела…

– Я не храплю! – взвизгнула Мия.

– Ладно-ладно, – приподнял я руки. – Не храпела – значит, не храпела. Стены, видно, от урагана дрожали.

– Ах ты… – Но тут Мия замерла, видя, что я силюсь не рассмеяться. – Мстишь мне, да?

– Конечно, – кивнул я, снимая первый ящик и ставя его на землю. – Меня демонята чуть не рассекретили из-за твоих шуточек.

Девушка лишь фыркнула и уселась на чурку, скрестив при этом ножки. Сглотнув, я понял, что мне становится жарко. Но работы еще много, и я никак не мог себе позволить смотреть на плавные изгибы ее манящих бедер…

В очередной раз сглотнув, я пошел уже за другим ящиком. Утерев выступившую испарину, продолжил разгружать телегу.

– Ко мне Роза приходила с подружками, – протянула Мия, смотревшая на то, как я таскаю ящики. – Сказала, что день Огня скоро.

Я мысленно хлопнул себя по лбу. И как можно было забыть про один из главных имперских праздников! Он по обычаю завершал весну и приветствовал лето. И никого не волновало, что лето наступало лишь через сезон, а то и через полтора после того, как отгорит последнее чучело в день Огня.

– Я все еще не умею танцевать, – буркнул я, понимая, что мне уже не отвертеться.

– Отлично! – воскликнула девушка, а я так и не понял, как она догадалась, что я согласен принять участие в праздновании. – Тогда я пойду выбирать платье!

– И откуда у тебя вообще пла… – Договорить я не успел, так как взмахнули юбки и красавица скрылась в горнице.

Махнув рукой, я продолжил разгрузку. Когда все ящики оказались на земле, я, оглядевшись, плавно провел рукой по воздуху. Крынка с молоком поднялась и плавно полетела к кухонному окну, где столь же плавно приземлилась на подоконник. Порой волшебником хорошо быть не только потому, что ты всегда можешь удивить кого-то необычным подарком.

Хмыкнув, я мигом понурился. Работы по-прежнему был непочатый край. Около стены лежали пирамидки из широких досок, которыми мне нужно покрыть крышу, предварительно скинув с нее солому и ветки. После надо смазать покрытие размоченной глиной, а уже потом положить черепицу. Причем если я где-то плохо смажу или плохо положу, то в декаду дождей крыша будет протекать, а значит, все придется переделывать. Поэтому, закатав рукава, я потер руки и отправился на войну. И на этой войне моим командиром был правильный угол наклона, моими солдатами – гвозди, моим адъютантом – огромный молоток, а в качестве осадной башни – хлипкая, подгнившая лестница.

Но настоящий наемник не боится работы, наоборот – работа боится настоящего наемника и постоянно пытается убежать в лес.

– Ах ты ж! – в очередной раз отдернул я палец и задул на него с таким усердием, словно пытался наполнить парус в мертвый штиль.

Я потряс рукой и с ненавистью посмотрел на молоток, так неудачно слетевший со шляпки гвоздя. На доски вновь закапала кровь. Покачав головой, я изучил кровлю. За два дня я успел прибить почти все доски, при этом истратив сотни гвоздей и явно несколько литров крови, а также пару мотков нервов.

Казалось бы, чего проще – залез на стремянку, поднялся на крышу, подтянул доски и знай себе приколачивай их к поперечным балкам. Но нет, то гвоздь хромой подломится, то молоток по пальцам проедет, то доска криво ляжет, то Мии вдруг что-то от меня понадобится. В эти минуты, когда весь мир вдруг падал на мои хрупкие плечи, я осознавал, что постепенно познаю дзен. Во всяком случае я больше не матерился сквозь зубы и не пытался убить молоток путем раскалывания его об очередной брак.

– Тим! – раздался крик, и я, глубоко вздохнув, начал спускаться вниз.

Как бы то ни было, мне все равно предстояло поднять наверх ящик с черепицей, так что к вынужденному путешествию по лестнице я отнесся философски. На земле меня уже ждала дочь визиря.

– Как тебе? – спросила она.

Девушка закружилась, демонстрируя свое голубое платье. На нем были вышиты разные узоры, а по подолу и вовсе крепились какие-то перья и прочие атрибуты чего-то там мне неизвестного.

Мия засмеялась и вновь закружилась, а я переводил взгляд с ее платья на стройные ножки и обратно.

– Потрясающе, – честно ответил я.

Я хотел сказать что-то еще, дабы убедить Мию в том, что она великолепна в этом наряде, но тут налетел ветер, заставив трещать крышу и скрипеть ставни. Прикрыв глаза, я замер, слушая вести, принесенные из самых дальних уголков этого забытого богами мира.

Не знаю, сколько я так стоял, видимо, долго, потому как смуглянка не вытерпела.

– Что слышно? – спросила она, подходя ближе.

Я открыл глаза, увидел ее манящие алые губы, но стойко выдержал это испытание. Впереди еще черепица, а по окончании я подписался на общественные работы – на хуторе полным ходом шла подготовка к дню Огня.

– Ничего, – пожал я плечами, вытирая руки о замызганную тряпку. – Рыжий и компания все еще где-то скрываются, только не пойму где.

Лицо Мии вдруг помрачнело, но стоило мне в него вглядеться, как красавица тут же улыбнулась. На сердце стало как-то легче.

– Я же тебе говорила, – напомнила она, – твои друзья уехали сразу после обвала. Еще тебя хотели забрать, но мы не дали.

– Да, говорила, – согласился я. – Просто странно это все. Не может быть, чтобы Дирг оставил меня с незнакомыми людьми.

– Это я-то незнакомая? – возмутилась девушка, надувая ямочки на щеках, но по блеску в глазах я видел, что она просто шутит.

– С незнакомыми ему, – поправился я.

– Они очень торопились, и та ледышка его подгоняла, – в который раз напомнила Мия.

– Да, – протянул я, посмотрев на все же немного мрачное лицо девушки. Мне захотелось почесать макушку, но я вовремя удержал себя от этого. Совсем параноиком заделался, еще и компаньона заставляю волноваться. – А хочешь, фокус покажу?

Красавица рассмеялась. Слушая этот звонкий заразительный смех, я невольно улыбнулся, становясь похожим на школьника на первом свидании.

– Тим, я видела уже сотни твоих фокусов.

– Одним больше, одним меньше, – пожал я плечами, заговорщицки подмигивая.

Девушка посмотрела мне в глаза, затягивая в свои зеленые омуты, и кивнула, складывая руки в замок за спиной. Ветер поднял ее густые черные волосы, и я невольно прикрыл веки, вдыхая лавандовый аромат, вскруживший голову.

– Хорошо. Давай.

– Закрой глаза и отвернись.

– Ты серьезно?

– Мия, – протянул я.

– Ладно. – Девушка выполнила мою просьбу.

Я немного постоял, убедившись в том, что она не собирается нарушать слово, а потом позвал ветер. Налетел порыв, и я вновь побежал по дорогам, не видимым никому, кроме меня. Вокруг проплывали облака, слышен был смех духов бриза, ощущался яростный грохот жителей штормовых туч, доносился щебет дождливой мороси, а рядом обретался мой друг ураган.

Наконец я замер, как и замерло все вокруг. Еще недавно солнце находилось в двух часах после полудня, а теперь – почти в четырех. Пару мгновений назад вокруг была деревня, а я стоял под крышей своего дома, но теперь все это исчезло.

Теперь вокруг раскинулось лишь море, море из цветов. Некогда я уже бывал здесь. Я говорю «некогда», потому что хоть это и случилось чуть больше года назад, но мне казалось, будто прошли все десять лет. Да, это были Цветущие холмы, лежавшие за многие мили от Гальда и его окрестностей.

Я наклонился, вдыхая причудливый, ни с чем не сравнимый аромат. Вновь мне почудилось, что это место создано для сказочных эльфов, их песен и терпкого вина. Застывшая здесь весна, какой ее описывают в легендах и балладах, немного пьянила.

Сев на корточки, я провел рукой по ковру из цветов, заставляя их следовать за моей ладонью, как стадо послушных овец следует за умелым пастухом. В воздух взметнулся сонм лепестков, унесенных потоком ветра куда-то к небу. Пожалуй, если я и буду скучать по чему-то, то только по этому месту. Цветущие холмы навсегда останутся для меня сокровищем Ангадора.

Впрочем, я не мог позволить себе задерживаться здесь. Мия обладает многими положительными качествами, но терпение в этот перечень не входит. Вздохнув, я стал аккуратно рвать цветы. Флорист из меня еще тот, но какой-никакой букет собрать получилось. Я уже собирался вновь уходить вместе с порывом ветра, но что-то все же смущало меня.

Внимательно вглядываясь в цветочный ковер, я наконец увидел то, что искал. Там среди ярких бутонов притаилось маленькое черное пятнышко. Вновь присев на корточки, я лишь устало покачал головой. Это был гнилой цветок. Наверное, удивительного в этом мало, если бы не одно «но»: в Цветущих холмах никогда ничего не гниет.

– Константин, Константин, – покачал я головой, взмахом руки превращая гниль в прах. – Что ж ты делаешь, щегол неразумный.

– Пора, – дотянулся до меня далекий шепот, смешавшийся в шорохе зашедшихся в танце бутонов.

Вздохнув, я позволил порыву ветра унести меня домой.

Мия, надо отдать ей должное, так и не повернулась, и я просто не удержался от маленькой шалости. Наклонился к ней и осторожно дунул в ушко. Девушка вскрикнула и повернулась. Судя по гневным глазам, она хотела выказать свое недовольство, но тут увидела букет.

Веки ее распахнулись, и она протянула руки. Я с гордостью вручил Мии подарок, с улыбкой наблюдая за тем, как она зарывается в него лицом. Цветы, обрамляя красивое смуглое личико, словно тянулись лепестками к нежной бархатистой коже, так и не загрубевшей после двух сезонов жизни на хуторе.

– Красиво, – улыбнулась она, а потом вдруг покраснела, быстро клюнула меня в щеку и убежала в дом.

Я немного постоял в ступоре, а потом засмеялся, потирая щеку. Все равно что смущенная школьница на первом свидании… или это уже где-то было? Продолжая смеяться, я потащил первый ящик с черепицей на крышу. Мне все еще было чем заняться, пусть тревога, поднявшаяся от увиденного в Цветущих холмах, так и не ушла.

Откинув крышку, я взглянул на десятки волнистых пластин и понуро вздохнул, понимая, что до ужина я вряд ли отсюда слезу. Причем до ужина следующего дня.

– Что, и в столице бывал? – спросил Курт, подавая мне конец веревки.

– Бывал, – кивнул я, затягивая ее узлом и перекидывая конец Кербу, стоявшему на «этаж» выше.

– А какая она, столица? – поинтересовался Мони, сидевший на носу.

Чтобы вы окончательно не запутались, я поясню – мы строили чучело. Не то жалкое чучело, которые вы наверняка не раз сжигали на Масленицу, а настоящее чучело для празднования дня Огня. Высотой оно было метров семь, шириной все четыре, а жар от него будет таким, что стоять придется в пятнадцати шагах. Подобное я видел только в священной жемчужине Великих песков – свободном городе Нала-Су, но и там чучело не было столь большим.

Что же на нем делал я? Конечно же помогал его строить. Как я уже говорил – я согласился помочь хуторянам с подготовкой. Хотя, по сути, выбора у меня особого не было. Если хочешь учувствовать в праздновании – будь добр поучаствуй и в подготовке. Так что все, и стар и млад, вносили свой посильный вклад в общее дело. Правда, старики обычно просто сидели на лавках и поучали нас, молодежь, как правильно не только жить, но и готовить главный праздник страны. Сперва эти поучения раздражали, потом изрядно смешили, а под конец я и вовсе перестал их слышать, воспринимая как фоновый шум.

– Ну… – протянул я, вбивая очередной гвоздь. Правда, на этот раз не в крышу дома, а в плечо чучела. – Большая она. Такая большая, что на главном проспекте могут четыре кареты разъехаться и бортами друг друга не задеть.

– Брешешь! – воскликнул Керб, греющий уши в нашем разговоре.

– Правду тебе говорю, – заверил я старого знакомого, с которым мы когда-то вместе подглядывали за купающимися девками. – Сантос – он большой. Четыре, нет, пять Гальдов уместил бы!

– Дела-а, – хором протянули парни.

И вновь застучали молотки, заскрипели веревки и задрожали канаты, намотанные на каркас.

– А где еще был?

– Много где, – пожал я плечами. – В Нимии был. В долине Мертвых Царей был, в Цветущих холмах, в баронствах, Рассветное море пересек, на острове волшебном был, в Великих песках побродил, даже в Мукнамасе, столице Алиата, был.

Парни помолчали, восхищенно глядя на меня, а потом снова протянули:

– Дела-а!

– Слушай, Тим, – обратился ко мне крепыш Мони, слывший первым бойцом на селе. Ни один восьмой вечер в таверне не обходился без него. – Ты вот говоришь, что в Великих песках был?

– Ну был, – кивнул я, затягивая тугой морской узел.

– А Ветра видел?

Я поперхнулся, чуть не свалился с высоты, но вовремя схватился за страховочный «трос».

– Чего?

– Да это, – смутился парень. – Я тут в Гальде был и балладу новую слышал.

– Ну, – поторопил я парня.

– Да не нукай! – возмутился Мони, он всегда так делал, когда его торопили с речью. Парень хоть и не дурак на кулаках смахнуться, но в остальном он и есть дурак. – Что спросить-то хотел… Во! Там рассказывали про какого-то Сумасшедшего Серебряного Ветра, мол, дракона он завалил. Может, видел его? По времени-то сходится.

А может, и не во всем он дурак…

– Безумного.

– Чего-сь?

– Безумного, говорю, – пробурчал я. – Безумным его зовут. Безумный Серебряный Ветер.

– Что? – подключился Курт. – Неужто видел?

– Видел, – кивнул я.

– Расскажи! – хором грянули молодые. Впрочем, у двоих из этих молодых уже были жены.

Вздохнув, я опустил руки, давая крови возобновить свой ток.

– Слушайте, – сказал я и начал свой рассказ. – Стояли мы караваном под стенами Нала-Су. Это такой священный город, в который нельзя заходить никому, кроме тех, кого пригласили. Впрочем, это не мешает караванам покупать у них воду и еду.

– И что?

– Сейчас молотком пришибу, – шутливо пригрозил я Мони. – Если еще перебивать будешь.

– Все! Нем как рыба!

– Так вот… Ну стоим мы себе, в теньке лясы точим. И тут раз! Небо почернело, земля задрожала, в воздухе пламя заплясало. Думаем – все, тут и поляжем, но появился как из ниоткуда воин на черном хизе. Это такая огромная двухвостая лиса, ее по ту сторону Рассветного моря вместо лошадей пользуют.

– А дальше-то?.. Молчу! Пощади, не кидайся казенным инвентарем!

– Ш-ш-ш, – зашипели на Моню остальные работники.

– Не, ну мужики, – развел я руками. – В такой атмосфере никакого рассказа.

В этот момент в Мони полетели ведра, гвозди и даже один молоток. Но все это летело мимо, так как зашибить парня никто не хотел.

– Понял. Умолкаю, – понурился тот.

– Вот-с. Восседает тот воин на хизе. Красив, могуч, все девки ахают, все мужики завидуют. И смотрит он, значит, на дракона бесстрашно так. И говорит ему: «Завалю тебя, Змей Горыныч, беги, пока хвост цел!»

– А почему Горыныч?

– Ты что, бессмертный? – удивился я.

Мони намек понял и вновь примолк, благо в этом ему помог все же долетевший обрезок веревки, больно шлепнувший парня по спине.

– Но дракон ситуацию не понял, – продолжил я, уже потеряв связь с реальностью и начав плести полную ахинею. – Как зарычит, словно труба городская! Ну и огнем, конечно, плеваться стал. А Ветер знай себе сидит, руки скрестив, и все нипочем ему. Говорит он тогда: «Северный лис пришел к тебе, будущий сапог и кошелек».

– А…

Тут в парня полетел разве что не весь наш инструментарий. Мне даже показалось, что зашибут беднягу, но тот вовремя сгруппировался и выжил под этим артобстрелом.

– Ринулись Ветер с хизом в атаку. Молнией пронеслись они по пескам, орлами пролетели над рекой пламени, вырывавшегося из пасти дракона, а потом воин словно пробежался по ветру и всего одним ударом завалил крылатого.

Мужики помолчали и в очередной раз за сегодняшний день выдали:

– Дела-а…

– Так все и было, – кивнул я.

– А потом Ветер взвалил дракона на плечи и убежал с жителями города брагу пить, – раздался знакомый звонкий голос.

Икнув, я попытался спрятаться, но, вися на веревках в пяти метрах над землей, особо не спрячешься. Внизу стояла смеющаяся Мия с подругами. Мужики, увидев мою спутницу и своих жен, мигом начали стравливать веревки, спускаясь вниз. Наступал долгожданный перерыв, и женщины принесли еду и холодное молоко.

– Что, все так и было? – спросил Мони, обращаясь к Мии.

Та, стрельнув в меня глазками, сказала:

– Даже больше – дракон еще удрать хотел, но Ветер схватил его за хвост и не отпустил.

– Ну и ну, – поразились мужики, а я пытался провалиться сквозь землю. Как вы понимаете, это у меня не получилось.

– Все, хватит, – резко обрубил я, принимая из рук улыбающейся красавицы крынку и сверток с едой. – Нам работать надо.

С этими словами я под всеобщий стон направился к чучелу, буквально чувствуя спиной насмешливо-лукавый взгляд смуглянки.

– Тим! – закричал Керб. – А харчи?

– На празднике будут тебе харчи! – крикнул я в ответ, ловя краем уха одобрительный гул стариков. – А сейчас работать надо!

Товарищи по работе немного посидели, потом попрощались с женами и понуро поплелись вслед за мной. Я уже взбирался на стропила, глядя на уходящую Мию. Дочь визиря изредка оборачивалась и разве что язык мне не показывала. В этот момент я четко осознавал, что такой «пересказ событий» она мне не забудет еще несколько сезонов, если не целый год. Впрочем, учитывая, что тот инцидент с силхом она вспоминает до сих пор, логично предположить, что она может не забыть и до конца дней.

– Слушай, где же ты такую жинку себе нашел? – спросил Мони, когда мы вновь застучали молотками по чучелу.

Стоит заметить, что в деревне мы с Мией носили те самые браслеты, которые нам подарили старик Луний с женой, приютившие путников под крышей своего дома. Так что неудивительно, что все нас считали супругами.

– По ту сторону горизонта, – буркнул я.

– А там еще такие есть? – мечтательно протянул холостой Керб.

– Вряд ли, – покачал я головой, пряча невольную улыбку. – Она такая одна.

В очередной раз я рылся в сундуке, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что можно было бы надеть на праздник. Но, к сожалению, мой скудный гардероб не включал в себя ни намека на парадную одежду. Так что либо я должен проявить чудеса смекалки и сделать из всего этого «великолепия» конфетку, либо меня будут ждать колкие насмешки Мии.

– Нашел?

Помяни черта…

В комнату зашла смуглянка. Выглядела она словно суккуб, выбравшийся из бездны и пришедший по мою душу. Высокие алые тканевые сапожки с бахромой на голенище, звонкие браслеты на тонких запястьях, голубое платье и ленты, вплетенные в длинные черные волосы.

– Пока нет, – вздохнул я.

– В самом деле? – Девушка зашла мне за спину. – А как тебе это?

Я обернулся и увидел, что смуглянка держит в руках мои алиатские одежды. Шаровары обзавелись какими-то чудными украшениями, на шелковой рубахе красовалась вышивка, изображающая корабль в облаках, с пояса свисали маленькие кожаные ремешки.

– Волшебница, – восхитился я, протягивая руку.

Но девушка тут же упорхнула, оставшись вне зоны досягаемости.

– Не думал же ты получить наряд так просто? – хитро подмигнула она.

Мия уже хотела выбежать из комнаты, но я возник прямо в дверях и, нагнувшись, надолго запечатал наши губы в поцелуе. От нее все так же пахло лавандой.

– Такая плата сойдет?

– Вполне, – кивнула красавица, позволяя мне забрать одежду.

Переодевался я недолго, и скоро мы, держась за руки, вышли на улицу. Я запер дом, что было в принципе весьма символично, так как забраться туда смог бы каждый желающий. В конце концов забор по пояс и ржавый замок на двери – это не то, что может остановить воров.

На улице смеркалось, в небе уже вовсю подмигивали далекие огни, кружа вокруг чаровницы-луны. Через несколько дней она будет полной, а сегодня еще можно увидеть маленькое пятнышко по самому краю, говорящему о том, что наступают последние дни сезона. Скоро конец весне, а там уже и лето.

Вскоре мы спустились в деревню, где уже царила праздничная атмосфера. Дома были украшены фонарями, по заборам висели разноцветные тряпки, сплетенные в длинные-длинные я бы хотел сказать «ленты», но это скорее похоже на переплетение флажков. От площади доносились звуки музыки, пения и начинающихся танцев. Чучело пока было накрыто огромным покрывалом, которое, судя по количество заплаток и швов, было ровесником если не Ангадору, то Империи точно.

Как-то сама собой моя правая рука переползла на талию Мии, и я прижал девушку к себе. Мимо шли другие пары. Вот и Роза с ухажером: подмигнула мне, улыбнулась смуглянке и, прикрыв рот ладошкой, потянула парня дальше. Вот и Зак со своей ненаглядной: помахав мне рукой, склонил голову в благодарном кивке, а потом закружил подругу. Дальше шел Тук вместе со своей спутницей. Она не была красавицей, но обладала приятной улыбкой и добрым круглым личиком. Парень, увидев меня, повторил жест приятеля и отвернулся, не в силах оторваться от созерцания идущей рука об руку девицы.

– И за что они все тебя благодарят? – шепнула мне на ухо Мия.

Покрепче прижав ее к себе, я улыбнулся:

– Да так.

Я посмотрел в спины людям, ставшим немного счастливее с помощью моего волшебства.

– Ну-ну, – явно не поверила красавица.

Наверное, она бы спросила еще что-нибудь, но тут мы вышли на площадь. Вокруг накрытого чучела стояли столы, ломившиеся от еды. Здесь были запеченные куропатки, зайцы под томатным соусом, оленина, свинина, у старейшин даже говядина стояла, что, по меркам хутора, истинный деликатес.

А сколько здесь было разных овощей, гарнира и прочего – глаза буквально разбегались! В животе заурчало, и я немного смутился, расслышав веселое хмыканье своей спутницы. Мы прошли за стол, и я, как истинный джентльмен, отодвинул стул. Мия вместо благодарности изобразила насмешливый книксен на западный манер.

Я уже хотел было попробовать особую крольчатину в винном соусе от самой Розалии. Когда-то Добряк показательно точил ее в гордом одиночестве, аргументируя это тем… в общем, как-то глупо он это аргументировал, я уже и забыл, как именно. Видимо, боги, если они все-таки иногда приглядывали за мной, были с ним солидарны. К нам подошел посыльный со стороны старейшин и облагодетельствовал известием о том, что эти старые перечники изволят меня видеть.

– Скоро вернусь, – шепнул я Мии.

Та рассеянно кивнула, увлеченная болтовней с подружками.

Поднявшись и с тоской взглянув на крольчатину, я понуро поплелся следом за посыльным. Тот, надувшись, как индюк, с гордостью довел меня до центра стола, где восседали старейшины. Их было пятеро. Четыре формировали что-то вроде совета, а пятый, самый старый и уважаемый, был кем-то вроде местного городового.

– Здравствуй, Тим, – прокряхтел он.

Я хотел было закатить глаза, но вовремя сдержался. Мог и не кряхтеть. Мужику всего шестьдесят, может, шестьдесят пять, но строит из себя древнюю развалину. Надо бы его со старшим маласом познакомить. Кстати, только сейчас понял, что так и не спросил имя тренера гладиаторов Териала. Ну да ладно, не так уж это и важно.

– Здравствуй, Хавер, – поклонился я. Не то чтобы спину гнул, но все же поклонился. Со своим уставом на чужой хутор не ходят, так что надо следовать традициям. – Слышал, ты звал меня.

– Правильно слышал, – кивнул старейшина. – Садись, Тим, разговоры будем говорить.

Пожав плечами, я выполнил просьбу главы хутора, сев по левую руку от него. Мне тут же пододвинули кусок говядины и картошку с жареным луком. Я есть не стал. В приграничье все строго: сперва дела – потом ужин. Это в столице люди обсуждают вопросы, параллельно чавкая и хрумкая, а здесь это признак неуважения.

– Люди говорят… – Стоило Хаверу сказать эти два слова, как я тут же догадался о сути предстоящего разговора. – Люди говорят, а я слушаю, Тим. Уважают тебя у нас.

Если бы я ел, то сейчас бы подавился. Как вы можете понять, «догадывался» я совсем о другом. Мне-то казалось, что Хавер начнет меня по поводу ворожбы и ведунства склонять, а он с каким-то другим вопросом обращается. Даже любопытно стало.

– Может, люди и говорят, – пожал я плечами. – Живу скромно, делаю что могу, а чего не могу – тому учусь.

– Ну и правильно, – похлопал меня по плечу старейшина. – Мужик ты справный, Тим. Жена есть, дом есть, уважение есть, руки из правильного места произрастают, корни твои помним, Добряка чтим.

Старик замолк. Я не торопил – так я выказывал это пресловутое уважение. Как я уже говорил, на хуторе оно дороже денег.

– К делам мы тебя хотим приставить, Тим, – наконец пояснил один из «советников». – У нас кости уже вялые, сухие, глядишь, развалимся. Нам бы представителей на гульбах да сходках.

Я чуть было не рассмеялся. Кости у них старые… Да остальным советникам всего по полтиннику стукнуло! У них борода даже не полностью сединой побита! Ленивые старые пни они, а не старцы. Быстренько оглядевшись, я заметил несколько взглядов, направленных в нашу сторону. Это были плотник Малколм, мясник Пилигрим, горшечник Вахет и еще один неизвестный мне тип. В общем, дело ясное, что дело не очень темное.

– Правильно смотришь, – притворно закряхтел Хавер. – Скоро наш срок придет, и явится Темный Жнец. К тому времени у хутора смена должна бородой обрасти. Тебя пятым старейшиной поставим. Как, согласен?

С прищуром взглянув на ушлых старейшин, я мысленно хлопнул себя ладонью по лбу. Зим через десять, может, кто из них и откинется. А сейчас они просто свои позиции укрепляют. Если народ увидит, что с ними заодно самые уважаемые люди, то, значит, их самих будут чтить еще крепче.

Конечно, я мог отказаться, никто бы мне ничего дурного не сказал, но ведь не дело отказывать в праздник. Пришлось поднять чарку с хилой брагой.

– Мое слово, – с напускной гордостью сказал я.

– Наше слово, – ответили старейшины, также поднимая чарки.

Выпили, чем-то закусили. Пошло плохо, но кашель я сдержал. Отвык я за полгода от алкоголя, теперь привыкать надо будет. Начинать с разбавленного вина или даже с медовухи, но никак не с браги. Я не сомневался, что весь вечер у меня будет кружиться голова и драть горло.

– Нэш! – Старейшина поманил рукой посыльного.

Парнишка приблизился, склонил голову, и глава хутора что-то ему прошептал. Мальчишка понимающе кивнул и мигом понесся по столам, сдергивая вышеперечисленных лиц с их мест. Вскоре рядом с нами стояли Пилигрим, показывающий мне неприличные жесты, обозначающие, что я попал с этой затеей, Малколм, с которым я не был в хороших отношениях, Вахет, все еще должный Добряку, а значит, и мне пять серебряников, и неясный мужик лет тридцати. Он все стрелял глазами по сторонам, пока не нашарил взглядом Мию. Я даже отсюда услышал, как быстро забилось его сердце и дрогнули колени.

– Эй! – окликнул я его, и тот нехотя повернулся. – Видишь это? – Я ткнул пальцем в свой браслет. – У нее есть такой же. Компренде?

– Чего? – переспросил мужик, закутанный в плащ и опирающийся о посох. – Что такое кимпиранде?

– Пили, это что за умертвие? – сориентировался я.

– Это, Тим, наш новый ведун и будущий старейшина, – ответил добродушный мясник. – Как, собственно, и все мы.

– Все мы – ведуны?

– Смешно, – согласился Пилигрим, а потом подмигнул мне. – А ты, Тим, оказывается, тот еще ревнивец.

– Есть немного, – признал я.

Нынешние «старцы» засмеялись и начали рассуждать на тему, как хорошо быть молодым. Маг же, повернувшись ко мне, вдруг ухмыльнулся и незаметно стукнул посохом о землю. Я мигом ощутил холод в ногах. Вот ведь редиска, пытается проклясть меня страшнейшим проклятием – мужскую слабость наслать.

С невозмутимым лицом я щелкнул пальцами, и в ту же секунду ведун под всеобщий добрый, совсем не обидный смех запутался в собственном балахоне и рухнул на землю. Холод тотчас отступил – маг не успел сплести свои чары.

Ведун, пытаясь подняться, неотрывно смотрел мне в глаза. Я же сидел спокойно, улыбаясь во всю ширь наемнической улыбки. Говорят, от такой улыбки люди сами начинают выворачивать карманы, выкладывая «честным людям» все, что у них имеется. Маг хоть и был недоучкой, но дураком точно не был. Он незаметно кивнул мне и вытянулся по струнке, вновь приобретая таинственный и загадочный вид, какой и должен быть у деревенского чароплета. Еще бы ворона на плечо – и кашрут[1] соблюден.

– Пришло время зажигать, – чванливо произнес старейшина.

Как вы понимаете, я все же поперхнулся от неожиданности этой фразы. Впрочем, местные имели в виду совсем другое. Посыльный, довольный своей небольшой, но видной должностью, буквально подлетел к ящику и достал из него пять факелов. Торжественно вручил их старейшинам, и те поднялись со своих мест. В этот момент наступила тишина. Смолкла музыка, перестали звенеть тосты, утих гомон и где-то притаился смех.

Мы, молодые, помогли старейшинам (зуб даю, они сами могли не только встать, но и джигу сплясать) подняться, а потом повели их к чучелу. Главный старейшина повернулся к Пилигриму и кивнул. Тот нахохлился и под всеобщие аплодисменты сдернул покрывало.

Даже у меня, человека, принимавшего непосредственное участие в строительстве главного «фигуранта» дня Огня, вырвался восторженный вздох. Это был дракон, который стоял на хвосте, расправив крылья, словно пытаясь взмыть в воздух.

Хавер повернулся к столам и двинул длинную проникновенную речь. На миг он мне напомнил президента в новогоднюю ночь, только вместо Кремля на заднем фоне было чучело повелителя небес. Под конец все снова аплодировали, а некоторые даже стучали чарками о столы, на которых сегодня красовались скатерти.

– Гори! – крикнул Хавер, кидая свой факел к подножью.

– Гори! – вторили ему четверо старейшин, повторившие жест.

– Гори! – дружно грянул весь хутор.

Медленно начинали безумную пляску жадные языки огня. Долго они поднимались по замасленным веревкам и бережно, словно лаская, лизали древесину, заставляя ее чернеть и трещать. Вновь грянула музыка, послышались голоса людей, но я как завороженный смотрел на горячее пламя, окутывающее чучело багровым саваном. Оно поднималось все выше и выше, пока двумя рубинами не вспыхнули масляные шары в глазницах зверя.

На секунду мне почудилось, что я услышал какую-то историю. Но это была вовсе не очередная шутка или легенда, скрытая в шорохе просыпающегося леса или танцующей травы. Нет. Это была история, с одной стороны, известная мне, а с другой – та, которую я еще не знал. И что самое удивительное, услышал я ее в треске пляшущих лепестков, исчезающих под темным небесным сводом.

Мне казалось, стоит подойти ближе, стоит коснуться огня – и я узнаю что-то. Что-то бесспорно важное. Возможно, я получу столь желанную помощь или долгожданный совет.

– Даже не думай, что сможешь спастись от меня, сгорев здесь.

Мия словно вырвала меня из какого-то транса, повиснув на вытянутой руке. Я вдруг ощутил дикий жар и отпрянул от яростного огня. Посмотрел на тяжело дышавшую взмокшую девушку.

– Прости, – только и сказал я.

Для океании огонь – естественный враг. И пусть Мия всего наполовину водный дух, но и для нее близость к пламени довольно неприятна.

– Даже не знаю, – протянула смуглянка, оттаскивая меня подальше от чучела. – Тебе придется для этого постараться…

Устало вздохнув, я произнес лишь одно:

– Танцы.

– Танцы! – радостно воскликнула красавица, для которой пляски были самым важным в этой жизни.

Мия потащила меня в круг, а я смиренно последовал за ней, осознавая, что в следующие несколько часов самые ужасные тренировки на Териале покажутся мне детской забавой. Деревенская музыка не отличалась особой сложностью, а ритмы ее были хоть и запоминающиеся, но весьма тривиальные. Даже присутствие Зака в «оркестре» не могло разбавить это монотонное звучание труб, лютен и боя барабанов. Впрочем, этого вполне хватало хуторянам, как и нам с Мией.

Успешно выполнив первое па, я уже не думал ни о чем, кроме как о нежной ладошке в моей правой руке, о тонком стане – под левой, о глубоких зеленых глазах и о запахе лаванды, привычно кружащем голову.

Мы танцевали, и улыбки не сходили с наших лиц. В отсветах гигантского костра, в звоне смеха и гремящих чарок площадь казалась чем-то потусторонне волшебным, а люди вокруг – по-настоящему счастливыми. Пожалуй, я еще не видел лучшего праздника, чем день Огня.

Мия лежала у меня на плече, а я, водя рукой по линии ее талии, смотрел на стену. Там на два гвоздя был повешен ремень, а с него свисали ножны, надежно удерживающие сабли. За окном стояла ночь, затягивающая своим мраком, разбавленным небрежным мерцанием взошедшей луны. Праздник закончился. Рухнул деревянный дракон, отыграли последние ноты музыканты, отсмеялись девушки, утаскиваемые юношами куда-то во мрак, последние капли браги испарились из пустых чарок, а на столах, кроме крошек, можно было увидеть лишь сонные опухшие хари.

Завтра грядет большой день – день генеральной уборки на хуторе. В основном, конечно, на площади. Особенно сложно будет справиться с гигантским костровищем, оставленным чучелом.

– Тим.

– Да?

– Ты спишь?

Банально, скажете? Но я даже рассмеяться не смог в ответ на столь заезженный вопрос. Просто спокойно ответил:

– Нет.

Повисла тишина. Особая тишина, которой я пока не мог придумать ни названия, ни достойного описания. Но я точно знал одно. Именно эта тишина и никакая другая нравилась мне и не беспокоила уже почти затухшую паранойю наемника. Эта тишина окутывала все умиротворением и томной негой.

– Тим!

– Да? – снова откликнулся я.

– Тим, а давай останемся здесь.

– Останемся? – хмыкнул я. – А кто хотел путешествий и приключений? Или все, сгорела?

– Эй! – Девушка надулась, и мне в ребра впечатался острый кулачок. – А сам-то! «Только дурак повесит меч на стену» – и где теперь твои сабли висят?!

Я рассмеялся и поцеловал подругу.

– Остаться… – протянул я. – И что мы тут будем делать?

– Ну ты вот охотиться будешь и в поле работать, – начала мечтательно перечислять Мия. – Еще фокусы по хуторам показывать. А я – детей воспитывать.

– Детей, – повторил я. – И на какое количество спиногрызов ты рассчитываешь?

Девушка замолчала, обвиваясь вокруг меня плющом и щекоча кожу сопением точеного носика.

– Не знаю, – наконец ответила она. – Может, на шесть. Или на семь.

Мысленно я, конечно, подавился, но для Ангадора большие семьи были чем-то обыденным и шесть – еще не самое шокирующее количество. Правда, за десять лет моего пребывания в этой вселенной я к подобному так и не привык. Собственно, я не привык ко многим вещам.

– Шесть парней? – улыбнулся я.

– Нет, – рассмеялась красавица. – Это уже целая банда будет! Скажем… два парня и четыре девочки.

– Да ты маньячка!

– Почему?

– Ну представь: у четырех девок как минимум двенадцать ухажеров, из которых каждой нравится по одному, а то и по два.

– И что? – все еще не понимала Мия.

– Так это как минимум шестнадцать трупов!

Снова повисло молчание.

– А почему «трупов» и почему «шестнадцать»?

– Потому что, моя дорогая, чтобы ухаживать за моей дочерью, нужно сперва одолеть меня на мечах. А шестнадцать – потому что я найду еще четверых, которые будут косо смотреть и нервировать меня этим.

Мия приподнялась, взглянула мне в глаза и рассмеялась, заставив меня улыбнуться.

– Нет, Тим, маньяк – это ты. Плюс, уверяю тебя, ты даже не узнаешь об их существовании.

– И ладно даже, если четыре девочки и два парня, – не унимался я, разве что не загибая пальцы. – Так ведь это шесть раз рожать придется.

Тут Мия напряглась, и я почувствовал, что можно неслабо подшутить над ней.

– Станешь ты толстой, вся в складках, вечно уставшая, с мешками под глазами, с жесткой обвисшей кожей. Натуральная бабища. Глядишь, разлю…

Я замер на полуслове, а потом и вовсе замолк.

– «Разлю» что? – поторопила меня хитро поглядывающая смуглянка.

– Ничего, – буркнул я. – Спи.

– А вот и…

Я подул Мие на лицо, и уже спустя мгновение она заснула волшебным сном, который продлится до самого полудня. Я выбрался из ее объятий, оделся, а потом потянулся к саблям. Уже почти коснулся кожаного ремня, но рука дрогнула на полпути. Вздохнув, я обернулся. На постели мирно спала Лиамия Насалим Гуфар – дочь визиря Алиата и мой компаньон в самых опасных и безумных приключениях. Самая красивая женщина, которую я только встречал в обоих мирах.

Я жадно пожирал глазами каждую черточку ее лица, выжигая в памяти каждую прядь темных волос, каждую клеточку горячей, смуглой, вечно загорелой кожи.

– До завтра, – твердо сказал я и снял сабли со стены.

На улице стояла ночь.

Керри

Рыжая маленькая девочка этой ночью не спала. Она прислушивалась к звукам, улавливая самые глухие, самые ленивые нотки, застывшие в воздухе. Девочка ждала. Словно притаившийся в листве лисенок, впервые ступивший на охотничью тропку, она терпеливо выжидала, пока ее родители уснут.

Закончился день Огня, рухнул исполинский дракон, и все разошлись по домам. Уставшие, сонные, медлительные, словно пьяные мухи, хуторяне хотели только одного – любви и сна. Но не все были такими: маленькая Керри еще не хотела спать. Вернее, она не должна была спать. Ее ждала тренировка. Наконец в последний раз скрипнула старая кровать за стеной, и все стихло. Родители уснули.

Девочка осторожно выбралась из-под одеяла, потом юркнула под кроватку и отогнула половицу. В открывшейся нише лежали небольшой сверток одежды и настоящий бастард – Разящий. Хотя настоящим он был лишь в воображении самой юной леди, но вот имя у него вполне реальное.

Этот деревянный меч девочке, когда ей было всего четыре годика, подарил не кто-нибудь, а Добряк. Шесть лет назад он выточил оружие из кривого, почти гнилого полешка и с гордостью вручил малышке. С тех пор не проходило ни одной ночи, чтобы Керри не сбежала из дома в лес и не потренировалась во владении Разящим.

Конечно, сперва меч не хотел ее слушаться. Он занозил ладони, отбивал ноги и спину, заставлял нежную кожу покрываться болезненными волдырями и мокрыми мозолями. Но прошло всего полгода, и Керри нашла общий язык с Разящим.

Бережно отложив деревянный, весь в трещинах и щербинках клинок, девочка повернулась к свертку. Это была ее гордость – она честно выиграла эту мальчишескую одежду у самих мальчишек. Причем не абы как, а в честном кулачном бою.

Рыжая непоседа быстро натянула простецкие штанишки и накинула рубашку. Осторожно отогнув скрипучие ставни, схватила меч и выскользнула на улицу.

Ночь, разбавленная пением цикад и сверчков, с радостью приняла в свои темные объятия новую гостью. Девочка, подставив лицо прохладному ветру, побежала к лазу в заборе. Босая, маленькая, юркая, она действительно напоминала любопытную лисичку. Любопытную, но очень смелую, гордую и отважную.

Керри, петляя между домов, порой замирая в тени, стараясь почти не дышать, вскоре добралась до лаза. Казалось бы, про этот ход знает каждый ребенок на хуторе, но взрослые почему-то не спешили его заделывать.

Лисичка выскользнула из-под надломленного бревна в частоколе и, чуть не завыв от радости, босиком побежала по ночному лесу. Глаза ее, за годы привыкшие к тьме, видели так четко, что Керри казалось, будто она вышла погулять не ночью, а в туманное утро. Загрубевшие ступни не боялись ни иголок, ни корешков, ни шишек: девочка ступала словно по бархатному ковру. А маленькие, но сильные ножки несли ее словно на крыльях ветра.

Керри почти добежала до своей поляны, на которой тренировалась каждую ночь вот уже несколько лет кряду, как что-то заставило ее замереть и спрятаться в тени. Керри всегда доверяла своим инстинктам и мгновенно притаилась, без шороха нырнув в лиственный куст. Она сжалась в маленький комочек и переждала. Осторожно выглянув, девочка еле сдержала изумленный вздох. На поляне стоял человек.

Он был высок и широк в плечах, его крепкие ладони сжимали два черных клинка с какими-то золотыми надписями. Керри никогда не видела этого странного мужчину, хоть это воронье гнездо у него на голове, лишь по недоразумению названное волосами, казалось ей знакомым.

Мужчина чего-то ждал, всматриваясь в небо, затянутое облаками. Керри тоже ждала. Хотя, наверное, она должна была побежать в деревню и поднять тревогу, ведь по окрестностям бродил вооруженный чужак, но что-то удерживало ее на месте.

Наконец из-за облаков выглянула луна, и Керри вновь с трудом сдержалась, чтобы не вздохнуть от удивления. Без сомнений, этим мужчиной был дядя Тим, большой добряк и, по детским сплетням, настоящий волшебник. Вот только сейчас он не был похож ни на добряка, ни на волшебника.

Впервые Керри увидела Тима без мешковатой рубашки. Серебряный свет луны ярко очерчивал все линии могучего торса. На теле мужчины, легко держащего даже с виду тяжелые клинки, можно было с невообразимой четкостью проследить все мышечные волокна, которые сплетались в настоящие валуны, все жилы, канатами обтянувшие торс и руки. Керри приложила ко рту ладошку, изо всех сил сдерживая вскрик. Она словно увидела перед собой какого-то героя, пришедшего на землю из древних легенд и баллад.

Тим прикрыл глаза, и тут же поднялся ветер, заплясавший среди листвы и травы.

– Принеси дождь, мой друг, – прошептал волшебник, и его шепот, словно подхваченный ветром, мигом унесся к ночному куполу.

Минуту ничего не происходило, а потом обомлевшая Керри услышала «кап». Это первая капля ударила о листик рядом с ее ухом. Секунду спустя на лес обрушился настоящий ливень. Девочка никогда не слышала, чтобы люди могли словом призывать дождь, но ведь Тим был волшебником…

Он пригнулся, вставая в причудливую стойку. Левая рука заведена за спину, сжимая саблю обратным хватом, а правая выставлена вперед. Создавалось такое впечатление, будто Тим держит вокруг пояса стальной обруч.

Он чего-то ждал, держа глаза закрытыми, и вскоре Керри услышала «дзынь». Следом – «дзынь-дзынь», и вся поляна погрузилась в какой-то странный ритмичный звон. Девочка пригляделась и поняла, что этот звук создавался мерцающим Тимом. Он двигался с такой скоростью, что сложно было уследить за ним. Он то исчезал, то снова появлялся, а глаз мог выхватить очередной плавный жест, исчезающий мгновением позже.

Тим крутился, его сабли порхали, летая по ветру и рассекая капли. Оттого и слышен был звон. Керри же как завороженная смотрела на этого волшебника, борющегося с дождем. Так продолжалось долго. Может, час, может, два. И все это время Тим то исчезал, то появлялся, сопровождаемый звоном рассекаемых капель.

Когда закончился дождь, Керри уже не знала, где проходит грань между реальностью и сказками, подслушанными на посиделках у старших. Маленькая лисичка стала случайной свидетельницей события, которое не должен был видеть ни один смертный и даже бессмертный.

Тим, убрав сабли в ножны, щелкнул пальцами. В тот же миг с неба на него спикировала рубашка, сама собой надевшаяся на торс. Уже собравшись уходить с поляны, волшебник вдруг повернулся и снова поднял голову к небу. Немного постоял, улыбнулся.

– Я точно буду скучать по этому.

А потом он истаял, словно был не человеком, а утренним туманом, разогнанным первым порывом ветра. Керри еще долго сидела в кустах, но все же набралась смелости и вышла на поляну. Она долго бродила по ней, пока не обнаружила то, что так ее смущало.

Два часа шел настоящий ливень, стеной обрушившийся на лес. Два часа бушевала водная стихия. Но в центре поляны, в том самом месте, где стоял Тим, Керри нашла абсолютно сухой круг диаметром полтора метра. Здесь, в этих пределах, на траве не было ни единой капли влаги.

Девочка села на корточки и неверяще погладила рукой сухую землю. Резко вскочив, она обнажила свой клинок. Полминуты стояла неподвижно, после чего выдохнула и сделала первый рубящий взмах. Да, теперь Керри точно знала, какой звук должен издавать ее Разящий. И лисичка стала точить свои пока еще маленькие, но уже клыки.

Умаявшись, она сама не заметила, как заснула, крепко сжимая в руках свое первое боевое оружие.

За несколько дней до этого

– Гаррет Шторм, – браво щелкнул каблуками высокий воин, державший под мышкой шлем от черного доспеха, в который был облачен. – Прибыл по указанию его императорского величества!

Камердинер, приподнявшись над кипой пергамента, окинул оценивающим взглядом визитера и, указав на стул, высокомерно ответил:

– Ожидайте.

Гаррет, славившийся своим вулканическим нравом, чуть не прибил эту дворцовую крысу. Да даже захоти воин сесть в полном доспехе на стул – сломал бы себе и спину и ноги! Но глава Магических Рыцарей сдержал позыв и просто отошел в сторону. В коридоре, ведущем в малый тронный зал, приемную императора, было многолюдно. Здесь сидели в ожидании своей очереди и высокородные дворяне, и аристократы, и даже видные генералы, не раз доказавшие собственную доблесть на поле брани. Но все они как один в присутствии Шторма опускали взгляд к полу, от них буквально разило страхом.

Гаррет, откинув назад черный плащ, похожий на лоскут ночного неба, улыбнулся хищной улыбкой. И правильно делают, что боятся! Ведь он, Гаррет Шторм, урожденный Самаель, был генералом Магических Рыцарей – элитнейшего военного подразделения. Один их черный штандарт, на котором изображен ворон, пронзенный стрелой и падающий в бездну, мог заставить города вынести ключ от ворот на бархатной подушке. Одно их появление на поле брани могло изменить ход почти проигранного сражения. И уж конечно, одна слава о них не позволяла врагам растаскать ослабевшую Империю.

Самые отчаянные воины. Самые безумные маньяки. Самые сильные маги. Демоны на смоляных конях в брони из костей врагов. Вот как люди называли орден Магических Рыцарей. И, видят боги и демоны, они были правы!

Из сотни боевых магов лишь двое могли претендовать на прохождение испытания, позволявшего вступить в орден; и из двух сотен испытуемых лишь один мог пополнить собой ряды ордена. Все остальные либо гибли, либо шли плакать на груди матерей и жен. Только самый сильный, самый отважный, самый безумный удостаивался чести надеть черный доспех и сесть на черного боевого коня.

Да, Магические Рыцари были олицетворением слияния военного и магического искусств, а Гаррет Шторм был олицетворением своего ордена. Он мог разить мечом, не зная усталости, три дня и три ночи напролет. Магия Шторма была столь сильна, что если он терял над ней контроль, то более хилые маги теряли контроль над своим же кишечником, заставляя воздух дрожать от смрада и зловоний.

Прозвенел колокольчик, и камердинер тут же вскочил на ноги. Он подошел к дверям малого тронного зала, а потом с гордостью в голосе вскрикнул:

– Император ожидает Гаррета Шторма, генерала ордена Магических Рыцарей!

Гаррет в последний раз посмотрел на этих лизоблюдов, заставив их прятать взгляд в мраморе пола, взметнул полами плаща и прошел к входу в приемную. Камердинер с поклоном, но без уважения открыл перед генералом створки и объявил из-за его спины:

– Гарр…

– Я знаю, кого вызываю, – раздался из глубины мрачной залы тяжелый бас.

Камердинер тут же юркнул в коридор, закрыв за собой двери. Гаррет сглотнул и резко упал на правое колено, ставя шлем на пол перед собой. Во всем мире был всего один человек, который мог заставить Шторма дрожать от страха. И этот человек сейчас находился всего в двадцати шагах от главы ордена.

Он скучающе восседал на троне, правой рукой подпирая голову и с отсутствующим видом глядя перед собой. Левая рука сжимала рукоять исполинского меча, вонзенного в мрамор на полу. Фигура его была окутана мраком, клубы которого расходились по всему залу.

Изо рта Гаррета вырвалось облако пара. Здесь было холодно, но император будто не ощущал этого мороза.

– Мессир, – не поднимая глаз, произнес генерал. – Ваш приказ, мессир?

– Гаррет, ты знаешь, где находится Гальд? – монотонно, словно сонно, вопросил Константин.

– Да, мой господин. Это город-крепость на юго-восточной границе.

Император молчал, а генерал дрожал от страха, боясь слишком громко вздохнуть. От человека, сидевшего на троне, веяло такой силой, что перед ней можно было лишь склонить голову. Принц пристально посмотрел на своего подданного, и Шторм вздрогнул, нечаянно увидев в глубине глаз правителя багровые угольки.

– Отправляйся туда и на окрестном хуторе найди Тима Ройса. Доставь его на прииск, разработанный в бывшем Гайнесском графстве. Даю тебе пять дней.

– Изменник уже в ваших руках, мессир, – ответил генерал, пятясь к дверям.

– Гаррет.

Рыцарь замер, по лбу его катились крупные капли пота.

– Ройс нужен мне живым и в полном здравии. Ты можешь сжечь там все, убить всех, но он мне нужен целым и невредимым. Ты меня понял?

– Да, мессир.

Шторм покинул зал, стрелой промчавшись по коридору и скрывшись в недрах дворца. Константин закрыл глаза, пряча под веками багровый уголек, рожденный древней, проклятой кровью.

Глава 10

Тиха последняя ночь

Окрестности Гальда, наутро после дня Огня

Гаррет Шторм, генерал ордена

Магических Рыцарей

Рядом с генералом ехал его верный капитан – Адмир Свист, держащий в руках боевой штандарт ордена. Полсотни рыцарей, вздымая пылевые бураны, мчались по дороге. Под копытами их грозных коней-великанов тряслась земля, воздух дрожал от звона доспехов и клинков, притороченных к седлам. Полсотни легендарных воинов-магов, готовых сразиться хоть с богом, хоть с демоном, были посланы на поиски изменника и убийцы наследника. И видят боги, Тим Ройс мог забраться в самый отдаленный уголок бездны, но и там бы его отыскали эти величайшие рубаки от левого до правого горизонтов.

– Ну прямо тридцать три богатыря, – прозвучал насмешливый голос.

– Орден, стой! – рявкнул Гаррет.

В тот же миг пятьдесят воинов натянули поводья, и кони замерли. Прямо посреди дороги, ведущей к хутору, стоял мужчина. Высокий, плечистый, с некрасивым лицом и какой-то хитрой недоброй улыбкой. Он стоял без тени страха в глазах, скрестив руки на груди, держа их показательно в стороне от рукоятей сабель.

– Кто такой? – несколько удивленно спросил Шторм.

Встреченный незнакомец был первый после императора, кто не испугался увиденной им мощи, способной стереть маленький городок с лица этого демонова мира.

– Я Тим Ройс, известный негодяй и подонок, – шутливо поклонился изменник, снимая заплатанную шляпу. – А ты, значит, местный Черномор?

Генерал не понимал, что несет этот убийца, но не мог спросить его «по-хорошему». Только глупец станет действовать наперекор нынешнему императору. Гаррет, отдав сигнал готовности, жестом указал пленнику (который как-то не походил на пленного) на кованую клетку, стоявшую на повозке в центре колонны:

– Сядешь туда добровольно – не пострадаешь.

Ройс лишь отрицательно покачал головой, а потом вдруг спохватился:

– Не пойми меня превратно, Черномор, но я уже страдаю – от вас несет, как от авгиевых конюшен. Впрочем, вы же не знаете, что это такое.

– В последний раз прошу, – прорычал Гаррет, не привыкший к тому, что ему перечат.

Но изменник стоял неподвижно, словно перед ним и не было ожившей легенды и кумира всех мальчишек. Шторм стиснул зубы и ослабил контроль над своей магией. Даже его собственные воины задрожали, зайдясь в приступе страха, даже его кони начали поводить головой. Следом контроль над магией сам собой ослаб и у всего ордена. Гаррет знал, что на изменника, мага-недоучку, обрушилась такая мощь, которая заставила бы дрогнуть Харпудов гребень. Но Тим Ройс стоял спокойно, только ветер теребил его отросшие волосы. Ни один мускул не дрогнул на лице убийцы наследника.

– Неплохо, – произнес он. – Но смотри, как надо!

В тот же миг живот Гаррета скрутило. Он словно услышал небесный гром и почувствовал приближение настоящего шторма, урагана, готового смести все на своем пути. Небо почернело, люди завыли, кони встали на дыбы и испуганно заржали. Впервые упал штандарт, окутавшись пылью. Генералу почудилось, будто перед ними стоит не обычный человек, а демонический великан, способный раздавить их отряд одним взглядом, стереть в порошок простым дуновением. Это была невозможная, нереальная сила, сравнимая лишь с одной – с силой самого императора.

И вдруг все резко закончилось. Гаррет наконец смог дышать свободно. Штандарт сам собой взлетел с земли и лег в руку онемевшего капитана. Глава ордена огляделся, но нигде не мог найти убийцу наследника престола.

– Поехали уже, – прозвучал голос за спиной.

Шторм обернулся и не поверил своим глазам. Тим Ройс сидел в клетке, замок которой был закрыт самыми сильными печатями. Что удивительно, ни одна печать не была сломана. Казалось, изменник просто материализовался за железными прутьями. Он сел, скрестив ноги, и устало закрыл глаза, напоминая в эту минуту Константина.

Великих трудов стоило Шторму вскинуть кулак и твердым голосом произнести:

– Тронулись!

А в клетке, казалось, сидело изваяние, по недоразумению одетое в расшитую светлую шелковую рубаху и шаровары, подпоясанные широкой лентой, с которой свисали короткие кожаные ремешки.

Тим Ройс

Впервые в жизни, сидя в клетке, я не чувствовал себя несвободным. В любой момент я мог оказаться в том месте, к которому ведут дороги ветра. А поскольку его дороги ведут во все места, то мне доступен даже край горизонта. Нет, я не был несвободен, когда по собственному желанию забрался в этот вольер. Но я был глуп. Боги и демоны, как же я был глуп.

Я уезжал, не понимая, что оставляю за спиной. Не понимая, какое горе причиню своим отъездом и как из-за этого изменятся судьбы многих людей. Да, я мог сказать, что у меня не было выбора, но будь я так же мудр, как Добряк, Сонмар – мой наставник в Академии или старший малас, я бы обязательно его отыскал. Но я не был ими, я был собой – простым наемником и не более.

Наверное, я должен был знать, что в ордене служат шестьдесят рыцарей, а не пятьдесят. Но я был глуп и не знал этого. И это изменило все…

Керри

Девочка очнулась ото сна, обнаружив себя лежавшей на поляне и сжимающей клинок. Невольно взвизгнув, Керри мигом поняла: теперь ей придется очень постараться, чтобы не отведать отцовских розог. Но испуг отважной лисички был мимолетным, в этом мире не было ничего, что могло бы заставить рыжую непоседу дрожать от страха слишком долго.

Оглядевшись и протерев заспанные глаза, Керри потянулась и вскочила на ноги. Полной грудью втянула немного холодный, свежий лесной воздух и, не теряя времени, побежала в сторону хутора.

Шаг ее был легок, а лес словно расступался перед лисичкой, возвращавшейся с охоты. Но вот что странно. Чем ближе Керри подбиралась к хутору, тем сильнее дрожало ее сердце. Не от испуга, а от неизвестного доселе волнения, смешанного с отравой тревоги. Этот яд разъедал ее спокойствие и отвагу, заставляя ржаветь внутренний клинок.

Вскоре девочка выбежала на холм, и глаза ее защипало – со стороны хутора поднимались столбы черного дыма.

«Пожар!» – набатом застучало в голове.

Не помня себя, она ринулась к лазу, но видят боги, ей стоило бежать как можно быстрее и как можно дальше от родного логова. Стоило ступить за частокол, как рвотный позыв скрутил внутренности, заставив Керри побледнеть и замереть на месте. К ней тянул руки Зак. Милый, добрый, глупый Зак, песни которого любила вся округа. Он тянул руки, но лицо его было мертвым, взгляд – стеклянным, а ниже пояса виднелась лишь залитая кровью трава. Лишь половина Зака добралась до лаза.

Все вокруг утонуло. Утонуло, будучи погребенным в криках, воплях, звоне стали, треске пламени и безумном плаче, куполом накрывшем хутор.

Керри подняла взгляд и увидела тетушку Розалию. Женщина прикрывала собой какого-то ребенка, а напротив стоял настоящий демон. Он был огромен, закован в черную броню, а на плече его красовался герб с подбитым вороном, падающим в бездну.

С жутким пронзительным смехом демон занес свой исполинский клинок и одним ударом рассек двух людей. На землю падало располовиненное тело Розалии, а под откос катилась голова мальчика, на лице которого застыл ужас, смешанный с неверием. В воздухе шлейфом зависли багровые слезы, полные крови и страха.

Керри что-то закричала, выставила вперед Разящего и ринулась на демона. Ее сердце не знало, что такое страх, оно знало лишь отвагу, смешанную с глупостью и непоколебимой и бессмертной верой в победу.

Рыцарь даже не понял, откуда донесся этот глухой стук. Он озирался по сторонам и видел, что его собратья крушат и сжигает все, что находилось внутри частокола. Все, что находилось на хуторе, посмевшем пригреть изменника.

И тут он посмотрел вниз и громко рассмеялся. Перед ним стояла маленькая девочка, исступленно лупившая его деревянным мечом. Рыцарь засмеялся еще громче, когда клинок, не выдержав, рассыпался в щепки, а девочка продолжила лупить его кулаками, сбивая их в кровь.

Мужчина поднял руку и наотмашь ударил малявку. Та пушинкой взлетела, проплыла по воздуху и куклой свалилась в пыль посреди дороги. Ее красивые пышные волосы спутались, размокнув от багряной кровавой грязи. По мнению рыцаря, эта козявка точно была мертва. И каково же было его удивление, когда она, словно дрожащий лист, стала медленно подниматься.

Рыцарь спокойно направился к ней, намереваясь отсечь голову. Он уже вытянул вперед руку, зажавшую клинок, но меньше чем через удар сердца его снова постигло невероятное удивление.

Рука, сжимавшая рукоять двуручника, почему-то лежала на земле, а из обрубка вырывался фонтан крови. Рыцарь, приглядевшись, вдруг закричал, но это был последний звук, исторгнутый его глоткой. В следующий миг он упал на колени, а голова его покатилась куда-то вниз.

Керри помогли подняться, а когда девочка открыла глаза, то увидела человека, которого никак не ожидала увидеть здесь. Это была Мия. Ее черные локоны разметались, закрыв часть лица и плечи, зеленые глаза пылали настоящим огнем, а губы были сжаты в тонкую полоску. Но все же это была она – тетя Мия, самая добрая и самая красивая женщина, всегда угощавшая детей какими-нибудь сладостями и рассказывающая им смешные истории.

– Что ты здесь делаешь?! – закричала она.

– Я… я… – непонимающе мямлила Керри.

– Смотрите, господа, два бутона в этом болоте!

Мия резко обернулась, закрывая спиной девочку. Керри же выглянула из-под руки жены дяди Тима. Перед ними стояли девять рыцарей. Их черные доспехи стали красными от крови, от клинков шел пар и с них будто что-то свисало. Но стоило присмотреться, и лисичке стало плохо.

– Убийцы! – сплюнула Мия.

Рыцари дружно расхохотались, и от их смеха Керри стало дурно. Впервые в жизни она узнала, что такое страх. Девочка не боялась людей, но перед ними стояли настоящие монстры.

– Господа, кто снимет сливки? – спросило одно из чудовищ. – Это последние, кто здесь еще дышит.

– А может…

– Никаких «может»! – резко обрубил говоривший. – Не пристало доблестному рыцарю гнушаться над дамами. Пусть дамы и грязные крестьянки.

– Рыцари? – как-то странно засмеялась Мия, что заставило Керри испугаться еще больше. – Вы жалкие крысы! Отродья шакалов!

– Что ж, если с такими словами вы, миледи, хотите отправиться в очередь перерождения, то кто я такой, чтобы вам перечить.

Рыцарь вдруг превратился в черное облако, метнувшееся в сторону Мии и Керри. Девочка вскрикнула от испуга и крепко зажмурилась, но так и не почувствовала, как металл пронзает ее тело. Все, что она услышала, – это мужской стон и звук падающего тела. Когда лисичка открыла глаза, то увидела мертвого монстра и тяжело дышавшую Мию, сжимающую длинный, прямой, но тонкий клинок, с которого сейчас капала кровь.

– Ты не бойся, – шептала девушка, на левом боку которой платье стало красным от расплывающегося пятна крови. – Ты, главное, не бойся. Он сейчас придет. Он придет…

В следующий миг закипело сражение. Рыцари нападали по двое, сменяя пары после каждого отраженного удара. Мия же мелькала, словно заблудившаяся капля дождя. Она изгибалась, подобно весеннему ручью, а удары ее были резки и хлестки. Каждый раз она отражала атаки монстров, а когда кто-то из них вдруг выпускал из ладони черный огненный шар или столь же черную молнию, те тонули в непонятно откуда взявшейся стене воды.

Мия была так легка и так быстра, лицо ее было так прекрасно и бесстрашно, что Керри поверила в победу. Она знала: надо лишь немного потянуть время и тогда обязательно придет добрый волшебник и всех спасет. Конечно же никто не умер, монстры просто лгут. А волшебник обязательно всех спасет.

Керри забылась в своей надежде и случайно вышла из-за спины Мии. В ту же секунду она услышала свист и увидела, как на нее падает язык дракона, на самом деле оказавшийся мечом. Холод и ужас смерти сковали маленькое сердечко, заставив его замереть. Девочка закричала и зажмурилась.

Время словно остановилось, но смерть так и не пришла. Лишь что-то горячее закапало на лицо девочки. Керри открыла глаза и увидела Мию. Та, выронив меч, стояла над маленькой лисичкой. На ее бледном уставшем лице застыла добрая, такая обычная и привычная улыбка.

– Ты беги, – тяжело шептала красавица. – Беги и не оглядывайся. А он придет, обязательно придет.

Керри, роняя слезы, смотрела, с каким трудом Мия удерживает меч монстра, пронзивший ее сердце. Окровавленные изрезанные руки девушки не позволяли рыцарю вытащить оружие из ее тела. Они крепко держали меч.

– Беги, – прошептала Мия.

И Керри, схватив клинок, упавший из рук красавицы, побежала. Она побежала так быстро, что даже не слышала своих криков и стука загнанного сердца. Она побежала, чтобы однажды, спустя многие годы, весь мир узнал, кто такая Керри – Хозяйка Восьми Морей.

Ахефи Насалим Гуфар

Ахефи проснулся оттого, что нос его защипало. Мальчик поднялся на шелковой простыне, оторвав голову от пуховых подушек, и понял, что у него из глаз капают слезы. Юный полукровка тут же утер предательскую влагу – настоящие мужчины не плачут. Ахефи даже не понимал, почему вдруг заплакал, он лишь помнил, что ему приснился какой-то жуткий кошмар, но содержание он уже напрочь забыл.

Тут вдруг распахнулось окно в спальню, и мальчик увидел ворона, сидевшего на подоконнике. Птица была по-настоящему огромной, больше похожей на гордого орла, чем на презренного могильщика. Моргнув коричневатыми глазами, ворон расправил исполинские крылья, раскрыл клюв и громко гаркнул, взмыв в воздух.

Сердце мальчика замерло. Он увидел тысячи звезд, словно зовущих и манящих его куда-то. Ахефи вскочил на ноги, юркнул под кровать, отогнул секретный паз в мозаике и из открывшейся ниши достал узел с одеждой, а также нож-кинжал, подаренный ему Тимом Ройсом.

Одежда была самой простой: сын визиря выменял ее у попрошайки за один маленький рубин. Ахефи быстро переоделся, заткнул за пояс нож. Уже из другого тайника достал сверток с едой и еще кое-какими припасами и подошел к окну. Звезды звали его, манили, обещая невиданные земли, приключения, опасности, а самое главное – друзей, которых у высокородного никогда не было.

– Жди, Тим Ройс, – гордо вскинул голову мальчик. – Ахефи уже идет.

И Ахефи, резко повзрослевший за эту ночь, спрыгнув в сад, побежал. Он бежал так быстро, что не слышал историй, которые ему рассказывали ночные светила, а также не слышал хлопанья крыльев исполинской птицы. Он бежал, чтобы однажды весь мир узнал, кто такой Безымянный – Мастер Одного Удара.

Тим Ройс

Генерал открыл клетку, и я вышел, с радостью разминая затекшие конечности. Все же два дня тряски в клетке по ухабам и колдобинам – это не то, что может мне понравиться. Ладно-ладно, тут вы меня поймали. Конечно, я сидел на облаке и изнывал не от ломоты в костях, а от скуки и усталости, но это уже не суть.

– Тебе туда. – Генерал указал на вход в шахту.

– Сколько там на счетчике набежало? – поинтересовался я, но, как и ожидалось, немая сцена была мне ответом. – Ладно, служба извоза, прощай.

Похлопав Гаррета по плечу, я зашагал к шахте. У самого входа замер и посмотрел на небо. Полная луна почему-то вызвала улыбку. Как много у меня с ней связано историй. Взять хотя бы мое появление здесь – ведь, если вы помните, именно полная луна проводила меня от Невы до Гайнесского графства. Где, если мне не изменяет память, мы сейчас и находимся.

Пожав плечами, я приблизился к лифту. Он работал с помощью простой системы рычагов и весов, так что я просто дернул за веревку и стал спускаться во тьму. Признаюсь, эта подземка меня пугала. Нет-нет, вовсе не своей мглой, темнотой и тишиной: просто после небезызвестных вам событий меня стала мучать клаустрофобия. Так что я чувствовал себя неуютно.

Минуло почти полчаса, и вот я оказался в самом низу. Легко открыв дверцу, с благодарностью поднял оставленный здесь факел и зажег его, используя огниво, заменившее мне то, что пало в битве с вампирами. Никогда не любил этих тварей. Уже когда я видел их по телевизору, у нас с ними сложились взаимно-неприязненные отношения. Ну а уж когда мы скрестили клинки… пардон, клинки и когти, – я и вовсе стал их люто ненавидеть. Последней каплей в чаше моего омерзения стал тот факт, что эти упыри загубили мое огниво.

Я шел по длинному коридору, разглядывая древние фрески и барельефы. Здесь я легко узнал фигуры демонов, с одним из которых мне довелось биться. Тогда мне пришлось рискнуть всем и притвориться полудохлым, дабы тварь ослабила бдительность и я смог ее убить. Пожалуй, это был сильнейший мой противник.

Также на фресках постоянно мелькал один и тот же человек. Он был изображен с каким-то странным копьем, почему-то очень мне знакомым. Я все силился вспомнить, где уже видел его, но потом наткнулся на повязку на глазах и повел плечами. Инвалиды всегда меня не то чтобы пугали, а как-то нервировали. В их присутствии я ощущал себя неспокойно. И пусть данный инвалид – слепой маг – был лишь изображением, но я все равно передернулся.

Наконец я нашел ступени, ведущие к широкому плато. Осторожно ступая, я словно ощущал звон веков истории, застывших на этих ступенях. Сколько им лет? Тысяча? Две? Три? Сколько бы они рассказали, умей я говорить с камнем. Но они лишь угрюмо молчали. Как и старина ветер. Сколько бы я с ним ни пытался заговорить в эти дни, он отмалчивался, словно не желая меня чем-то расстраивать.

Спустившись, я увидел человека, которого не сразу узнал. Константин, которого я помнил, не обладал более чем двухметровым ростом, его мышцы не были подобны горным камням, и уж точно он никогда не держал в руках исполинский черный клинок и не встречал меня спиной.

Император стоял перед огромными воротами, которые, как я сразу узнал, были точно такими же, какие я видел на Териале. И они, что понятно, точно так же высасывали магию. Только в куда больших объемах.

Я поднял голову. Под сводом, образуя из пещеры колодец, находился провал, сквозь который виднелись звезды. Что странно, провал соответствовал пути следования ночного светила, так что когда ночь полностью вступит в свои права и луна окажется в зените, все здесь будет залито серебряным светом.

Но смутило меня другое. В этот самый провал бесшумно залетел исполинский ворон. Сложив крылья, он устроился на выступе, пристально смотря вниз своими темными глазами. Почему-то он мне казался знакомым. Словно я уже где-то видел его, и это «где-то» брало свое начало на плаце Академии.

– А неплохие ты себе хоромы отгрохал, – протянул я.

– Ты бы видел мои покои, – усмехнулся Константин, поворачиваясь ко мне лицом.

Да, это было вовсе не лицо восторженного юноши. Это был лик старого воина, настоящего императора. Вот только его взгляд пугал – где-то в его глубине я видел багровый уголек. И будь я проклят, если ошибаюсь в источнике его происхождения.

– Я тут слышал, – начал я, – ты меня видеть хочешь.

– Все верно слышал, капитан.

– И в чем я провинился, старший лейтенант? – спросил я, спокойно держа руки на груди.

– Как насчет убийства наследного принца и моего брата? – задумчиво протянул Константин, сжимая клинок.

– Тогда не вижу зала суда и присяжных. В крайнем случае – виселицы и гомонящей толпы. Или ты стал поклонником кровной мести?

– Суда не будет, потому что за это я тебя не осуждаю, – покачал головой Константин. – Мой брат был редкостным подонком, и если бы не ты, то я бы сам его когда-нибудь прикончил.

– Справедливо. Но тогда в чем проблема?

– Проблема в этом. – Император ткнул себе за спину, указывая на Врата. – Видишь ли, чтобы открыть их и получить то оружие, которое твой род заключил за ними, нужен не только черный мифрил, нужна еще и кровь. Кровь Гериотов. А ты, как мне известно, – их единственный наследник.

– Ты это действительно серьезно? – неверяще спросил я. – Константин, которого я знаю, никогда бы не залил мир кровью ради каких-то эгоистичных идей.

Багровый уголек вдруг превратился в пламя, и мне стало трудно дышать от давления свалившейся на плечи силы. Пришлось отпустить ветер – дышать сразу стало свободней.

– Как смеешь ты! – заревел Принц. – Убийца!

– Ты только что сказал, что не осуждаешь.

– Осуждаю?! Да я проклинаю тебя за то, что ты сделал!

Либо Константин сошел с ума, либо я чего-то не понимаю.

– О! – вдруг протянул мой старый друг. – Я вижу, ты не знаешь. Скажи мне, капитан, как ты думаешь, что случилось после того обвала в Мукнамасе?

– Ну, Дирг и компания уехали. Я думал, они с тобой.

Константин сперва посмотрел на меня, а потом вдруг рассмеялся. И в этом смехе я всем своим существом ощущал дрожание и гогот самой бездны.

– Нет-нет, мой друг, все не так. Не хочу тебе этого говорить – но они мертвы. Ты убил их. Твой ветер убил их.

– Ложь, – спокойно ответил я.

– А ты спроси у него. Спроси, почему он не может их найти.

Я прислушался… и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Это не было ложью. Мои друзья действительно пали. Пали от моих рук. Но тут же я пришел в себя. Я не должен позволить ошибке затуманить мой взор. Да, в этом моя вина, но и не только моя – все произошедшее было лишь фарсом или…

– Несчастный случай.

– Несчастный случай?! – заревел Константин. – Так ты называешь свое злодеяние?!

– В этом есть и твоя вина тоже, мой друг.

– Да, – скорбно кивнул император. – Моя вина в том, что я отпустил с ними любимую, надеясь, что ты не причинишь им зла. Но я ошибся. Я должен был понимать, что гнилая кровь Гериотов сделает свое дело, но я ошибся. Я был глуп.

– Вот только не надо патетики, – скривился я. – Мы оба знаем, что это не так.

Багровое пламя начало затапливать глаза Константина.

– Ты… – На лице правителя отразилось понимание. – Тот случай много лет назад, когда ты разбил мне нос и залечил его забой-травой…

– Да, – кивнул я. – Я же не псих, чтобы наркотиком врачевать.

– Так, значит…

– Да, – вновь кивнул я. – Я лишь проверял то, что рассказал мне мой наставник. Если во мне течет гнилая кровь, то в тебе – проклятая. А именно – кровь черных орков. Проклятых тварей, которые жаждали лишь одного – битв и сражений. Их сила, их рост, их неуязвимость для любых зелий и алкоголя жили в тебе. Это я проверил еще в первые декады нашей службы.

Константин расхохотался, вновь заставляя стены задрожать:

– А я думал, что провел тебя и остальных своими спектаклями!

– Признаю твой актерский талант, – развел я руками. – Но для меня его недостаточно.

– Но это не умаляет…

– Умаляет! – резко вскричал я. – Я знаю, что на том балу тебе и Лейле подлили любовное зелье. И если на нее оно подействовало, то на тебя – нет! Это все была лишь иллюзия, обман. Ты просто завладел чужой женщиной!

– И ты мне в этом помог! – продолжал смеяться Константин, но теперь в его смехе звучала горечь. – Ведь это ты убил ее любимого.

– Благо к этому времени она о нем забыла, – скорбно открестился я, вспоминая смертную маску, застывшую на лице Санты. – Послушай меня, друг мой, еще не поздно все повернуть. Давай уйдем отсюда. Давай забудем о Вратах. Ты можешь судить меня за убийство Лейлы и Рыжего, можешь судить за убийство брата. Я не сбегу, мое слово. Только оставь свои идеи.

Повисла тишина. Константин долго вглядывался в мое лицо, и на миг мне показалось, что багрянец отступает, что вот-вот мы уйдем из пещеры. Но я ошибался. Константин был непреклонен.

– Идею?! Это не просто какая-то там идея! – зарычал он. – Это будущее. Будущее, которое я построю при помощи этого оружия! Я создам мир! Единый мир! Больше никаких войн, никакого голода, распрей, братоубийств! Больше не будет родителей, переживших детей, погибших ради чьей-то короны и чужой выгоды! Я сделаю Ангадор прекрасным местом!

– Ты убьешь миллионы людей! Затопишь все кровью, а под конец демоны обманут тебя. Нельзя переиграть бездну!

– Я переиграю! Я справлюсь! Это мое предназначение! Это моя судьба! Так решили боги!

– Ты просто обманутый юнец, – покачал я головой. – Ты впустишь в мир не только демонов, но и магию. Вся та энергия, которая впитывалась Вратами, будет высвобождена. Ангадор вновь окутают ветра магии. Вот чего хотел Гийом! Вот его цель!

Константин рассмеялся в третий раз:

– Думаешь, я этого не знаю?! Или ты всерьез считаешь, что меня обманули? Да я знал об этом с самого начала! Я войду в легенды не только как великий император, объединивший весь мир, но и как человек, вернувший Ангадору его волшебство.

– Этот мир достаточно взрослый, чтобы справиться без магии, – вздохнул я, понимая, что сердце Константина ослеплено древней яростью его предков. – А волшебство нельзя вернуть, его можно только создать. Это я выучил в удивительном месте под названием Териал. Таким местом может стать весь Ангадор, если ты откажешься от своей мечты.

– А ты бы смог отказаться от мечты?

Я вспомнил свое желание свободно бороздить моря этого мира и увидеть все его далекие земли. А потом вспомнил глубокие, прекрасные зеленые глаза.

– Да, – уверенно ответил я.

– Значит, ты никчемный глупец. Но довольно разговоров. Когда левое око богов зальет эту пещеру своим светом, Врата можно будет открыть и…

– И тут возникает проблема, – перебил я императора. – Ведь ничто не мешает мне оказаться сейчас по ту сторону горизонта. И моей крови ты не получишь.

Константин, хмыкнув, подошел к стене. Он словно что-то сказал своей тени, а потом вдруг по локоть опустил в стену руку и вытащил какой-то мешок, в котором, как мне показалось, лежит мяч. Но вот пятно крови в самом низу торбы несколько смущало меня.

– Я знаю, ты слишком умен, чтобы просто пойти у меня на поводу, – произнес Принц, замахиваясь мешком. – Но, как ты и сказал, я теперь поддерживаю кровную месть. Тебе посылка, старый друг.

И Константин кинул мешок. Тот медленно, по ломаной дуге летел к моим ногам. Вскоре он упал, издав глухой звук. Открылась горловина, и мне на ступни упали черные волосы. Голову вскружил запах лаванды…

В тот же миг в левой части груди заболело с такой силой, что я согнулся пополам, не в силах выдержать эту боль. Ее было так много и она была столь невыносимой, что я заплутал в ее хитросплетениях…

Но через удар сердца все прошло. Из груди пропал агонизирующий очаг, и я почувствовал легкость. Больше ничто не давило меня к земле, ничто не сдерживало смертельный удар. Я стал легче ветра, я стал быстрее Темного Жнеца, но вокруг осталась лишь пустота. Да и был ли это я… не знаю. Да и не хотел этого знать.

Единственное, что я хотел, – накормить свои клинки проклятой кровью.

Ворон

Стены задрожали, когда Тим Ройс, переступив через мешок, обнажил клинки. С хищной улыбкой император поднял меч перед собой, вставая в атакующую стойку. Глаза правителя светились багрянцем, древним сорочьим пламенем, олицетворяющим безумную жажду схватки.

Серые глаза бывшего гладиатора поблекли, теперь они были прозрачны, как и ветер, поднявшийся в пещере. Даже простой человек мог бы услышать ярость урагана, безумие штормовой бури. Но также он бы услышал и рев бездны, поднявшийся за спиной Константина. Тени плясали свои демонские пляски, гоготали, охочие до плоти и крови.

Камни, лежавшие между двумя смертными, истерлись в пыль. Магические Рыцари, не успевшие за это время отойти от шахты, пали замертво – их сердца не выдержали напряжения. Стены ходили ходуном, осыпая все острой крошкой. Со свода падали острые, словно копья, сталактиты. Но, не долетая до плато, они обращались прахом.

Первым напал Ройс. Лишь вспышка, лишь хлопок, а потом чудовищный удар. Колени Константина подогнулись, руки задрожали, сдерживая ярость урагана. Гигантский меч из черного мифрила принял удар на себя, успешно выдержав атаку. Но пол под ногами императора – нет. Он пошел трещинами, а потом провалился, образовав широкую воронку. Такова была сила бури.

Принц, скалясь в хищном оскале, отмахнулся, толкнул Ройса, а потом уже сам обрушил кошмарный рубящий удар. Даже сам дьявол не выдержал бы его, не выдержал бы и бывший гладиатор. Он, словно ветер, легко отплыл в сторону, почти не касаясь пола, и удар рассек пустоту. Пустоту и, кажется, саму ткань мироздания. Черный серп сорвался с режущей кромки и рассек пещеру до самой шахты.

Лицо Ройса было спокойно, на лице Константина плясала безумная улыбка. Они замерли, стоя друг напротив друга. Вокруг одного из них ревел ветер, за спиной второго клубилась тьма. Оба олицетворяли собой силу в чистом виде. Каждый был велик и могуч. Ни один не уступал другому.

Сражавшиеся внимательно смотрели друг на друга. Они с предельной ясностью осознавали, что битва их может длиться хоть целый сезон, а победитель так и не будет определен. Словно столкнулись два разных морских течения. Они могут кружить, биться с невиданной яростью и решимостью, но ни одно не одолеет другое. И только один выход видели их такие разные, но столь похожие глаза: вложить все в один удар. В один последний, решающий удар. Этот удар станет венцом их воинского искусства. Все, к чему они шли в своей жизни; все, что выстрадали; все, что узнали, познали и обрели, должно было вложить в это движение. Сам Темный Жнец почтительно отошел в сторону, страшась мощи, которой не пристало обладать простым смертным.

Оба замерли, прикрыв глаза. Опустились руки, замедлилось биение бешеных сердец, выровнялось дыхание. Стих ветер, стелясь по плато. Замерли тени, окружив своего товарища. Все затаилось. А под куполом, там, где вместо свода красовался провал, стали расцветать серебряные бутоны. Луна, левое око богов, поднималась в зенит.

Спешили секунды, сменяясь минутами, а смертные словно ждали, когда серебряные бутоны спустятся со свода к подножию пещеры. Наконец первый луч тронул плато, окрашивая его своим мерным сиянием, и стены вновь дрогнули, сотрясаясь от бушующих сил.

Стоящий слева император призвал все тени разом. Он закутался в них, превращаясь в огромную черную реку, которая, вопреки законам богов, устремилась своим потоком не к земле, а к небу. Вскоре река дрогнула и разметалась на сотни брызг, которые могли бы показаться вам воинами, закованными в страшную броню. Их предводителем выступал исполин с гигантским двуручником наперевес.

Справа в свод ударил бушующий смерч. Сотканный из черных нитей, он немного напоминал реку Константина, но вскоре черное исчезло, оттесненное золотом. Ураган взорвался, и золотые нити ветра, так же как и черные капли, обернулись светлыми воинами. А их предводителем выступил брат-близнец исполина, разве что вместо двуручника у него были щит и копье. Щитом стало бешено раскручиваемое младшее Лунное Перо, а копьем – оскалившееся жалом старшее.

Осыпались прахом древние камни, трещинами пошли Врата, и две силы устремились друг к другу. Черное смешалось с золотым, ветер затанцевал с тенями наравне. Страшные удары посыпались в разные стороны. Они обращали камни в пыль, заставляли кислород гореть, а мгновением позже осыпаться снегом. Влага превращалась в пар, а пар больше походил на пепел, чем на туман. Все вокруг погрузилось в неистовство битвы. И лишь стук двух сердец, столь ровный, столь спокойный, был почти единым. Армии в лице всего двух смертных сражались, окутанные светом левого ока богов.

Смотрели сами боги на эту схватку или для них сие представление было мимолетной возней бабочек-однодневок, ворон не знал. Он никогда не видел богов, лишь слышал истории про них. Но ворон знал одно. Окажись здесь любой из бессмертных – и он бы пал ниц перед людьми. Могло ли какое-то жалкое бессмертное существо сражаться так рьяно, так отчаянно, так яростно, вырывая из лап Темного Жнеца каждый момент, каждое мгновение, каждый проблеск жизни? Нет, пожалуй. Никто из богов не смог бы сражаться наравне с этими смертными. Пожалуй, во всем мире не найдется того, кто сможет встать с ними вровень. Два исполина обрели себя в этой схватке.

Летел черный клинок, нацеленный на скрещенные копье со щитом, и на его кончике застыла целая армия тьмы. Воины буйствовали, неистовствовали в ожидании последнего решающего удара. Константин вложил в этот выпад все свое «я», вложил мечты, сожаления, горечь утраты, на миг он сам стал ударом. Но столь же решителен был Ройс: его ветер дул ровно, напоминая тайфун, обрушившийся на прибрежные земли.

Но порой, когда дух сражающихся на столь высоком подъеме, ситуацию решает нечто прозаичное. Камень, неудачно подвернувшийся под стопу. Песок, предательски ослепивший на скоростном выпаде. Порыв ветра, резанувший по ушам и сбивший равновесие. Или то, что сабли вовсе не были цельным оружием, они были лишь спрессованными металлическими опилками. Лишь Грязными Клинками.

Удар, окутавшийся золотом, с треском прошил защиту, разрывая Лунные Перья. Черный мифрил сделал свое дело и пронзил тело Тима Ройса. Глаза гладиатора, так и не понявшего, что значит быть воином, расширились от удивления, когда его верные Лунные Перья распались на четыре части.

Он падал на спину, а Константин с силой вонзал клинок глубже, в конечном счете пригвоздив Ройса к земле, словно бабочку к листу бумаги. Клинок вошел точно в сердце, и взгляд Ройса стал стекленеть. Жизнь покидала его. Темный Жнец, стоявший неподалеку, довольно потирал костлявые ладони. Сколько раз этот смертный уходил от его косы, сколько раз выныривал из его мешка, но этой ночью все закончится и наглец займет свое место в очереди перерождения.

– Я же говорил – это моя судьба, – устало произнес Константин, руки которого были залиты кровью и потом.

И лишь прозвучало слово «судьба», как взгляд Ройса вдруг вспыхнул пламенем. Его правая рука взметнулась, схватив с земли отколовшийся сталактит. Обычный камень вдруг превратился в настоящее копье, навылет пробившее грудину Константина. Тот с удивлением смотрел на рану, переводя взгляд с друга на подступившего Жнеца.

Император покачнулся, нелепо хватая руками воздух, и упал рядом с поверженным товарищем. Падая, он нашел в себе силы улыбнуться. Его клинок был так близок к цели, он сам был так близок к цели… Но Ройса в очередной раз спасли – черный мифрил, металл, способный рассечь саму судьбу, так и не смог преодолеть простой кулон. Жалкая металлическая лилия, оплетенная плющом, простецкий подарок Сильвии Сильверстоун, решила судьбу Тима Ройса.

Тим Ройс

Я лежал, не в силах пошевелиться, и чувствовал, как уходит жизнь. Она таяла, как снег по весне, капли ее утекали, позволяя мне насладиться неведомым доселе покоем и безмятежностью. Впервые в жизни мне не надо было спешить, не надо было сражаться, не надо было бороться и терзаться. Все, что мне оставалось, – это ждать. Ждать, когда Темный Жнец наконец заберет меня с собой.

– Прощай, друг, – прохрипели рядом.

Я с трудом повернул голову и увидел погибшего товарища, который не раз спасал мне жизнь, но чью жизнь я сам так и не смог спасти.

– До встречи в следующей жизни, мой старый друг, – прохрипел я и повернулся к своду.

Камни летели вниз, не выдержав нашей схватки, и их падение заставляло луну мерцать, словно подмигивая мне. В этот момент я вспомнил все. Вспомнил и тоже понял. Я понял слова Ушастого, понял его предсказания, понял слова Добряка, осознал смысл намеков Сонмара. Я вспомнил оперу, однажды виденную в театре, и старшего маласа. Вспомнил картину, увиденную в замке старого графа Нормана, и сами слова старика. Я вспомнил праздник Огня, дневники сумасшедших и Врата. Я вспомнил свое путешествие и способ превращения белого мифрила в черный. Я вспомнил Нимийскую кампанию и Мальгром. Я вспомнил Мию… и больше уже ничего не вспоминал. Пусть я получил все ответы на все свои вопросы, пусть я узнал все, что должен был узнать, но я лишь видел перед собой лицо улыбающейся красавицы.

Нет! Нет! Все не могло закончиться столь патетично, столь бульварно-романтично! Нет, у этой истории точно должен быть другой конец! Конец, в котором все будут жить счастливо.

– Эй! – из последних сил крикнул я подмигивающей луне. Теперь я мог это сделать, ведь я понял все. – Ты мне должна! Помни, ты мне должна!..

Тьма приняла меня в свои нежные объятия.

Взмахнув исполинскими крыльями, взлетел ворон, скрываясь в ночном небе.

Ангадор, двадцать лет спустя

По дороге шел странник среднего роста, закутанный в изорванный плащ. Широкие поля залатанной шляпы качались на ветру, а во рту красовалась травинка. Путник шел, немного пританцовывая, впрочем, таков был его легкий пружинистый шаг.

Встреть его некий крестьянин или оседлый горожанин, и он бы не узнал этого странника. Никто и никогда не видел его плаща и шарфа, обмотанного вокруг шеи и скрывавшего подбородок. Пожалуй, он был впервые в этих краях. Некогда, очень давно, тут было Гайнесское графство. Но сейчас… Сейчас это место называется холмом Королей, который, если верить истории, стал могилой для Прекрасного Принца.

Наконец путник добрался до самого холма и остановился. Он заложил травинку за ухо, присел на корточки и провел ладонью по траве. Улыбка и грусть отразились в его ярко-зеленых глазах.

– Ахефи пришел, Тим Ройс, – прошептал он, и лишь ветер слышал этот голос. – Он пришел, но тебя уже нет, чтобы с ним сразиться.

Странник скинул с плеча сумку и достал бутылку дешевой браги. Также он достал две чарки и поставил их перед собой. Лихо откупорил бутылку и щедро плеснул в обе емкости:

– Если они не могут сразиться, то пусть хотя бы выпьют. Твое здоровье, как бы комично это ни звучало.

Путник снял шарф, полностью открывая прекрасный лик, давно вошедший в баллады бардов и тенесов. Хотя в баллады вошло не только его лицо… Я бы рассказал, что еще вошло, но в этот момент к горлу Ахефи кто-то приставил клинок. Вернее, приставил бы, не окажись легендарный воин за два метра от того места, где сидел мгновение назад. Не было видно ни мерцания, ни тени. Вот он находился здесь, а теперь уже – там. Ни дуновения ветра, ни шороха травы. Это показалось бы невозможным, не будь это реальностью.

– Кто ты?

– Перед тем как спрашивать, кто он, прекрасная леди должна представиться сама.

Ахефи все же отпил из чаши. Его нисколько не смущало то, что за спиной красавицы, рыжеволосой женщины лет тридцати, стоят сорок вооруженных человек. По их косым улыбкам, по бородкам и саблям без ножен легко было догадаться, что это пираты. Да, путник повидал пиратов. Но до ближайшего моря почти сезон конного пути… Однако, без всяких сомнений, перед ним стояли джентльмены удачи.

Леди отважно улыбнулась и качнула клинком. Любой нормальный мужчина должен бы растаять от ее улыбки, должен наслаждаться ямочками на щеках и теряться в глубоком декольте, но странник неотрывно смотрел на длинный, узкий, тонкий меч.

– Меня зовут Керри. Керри – Хозяйка Восьми Морей.

Ахефи покачнулся и приветственно снял шляпу. В этом мире нет ни единого разумного, который бы не слышал легенд о самой Хозяйке. Поговаривали, что под ее началом ходят четыре дюжины кораблей. Но скорее всего слухи преуменьшали истину, в которую порой сложнее поверить, чем в самую лживую выдумку.

– Я назвала себя. Назовись и ты.

– У Безымянного нет имени.

Пираты отшатнулись, каждый схватился за свое оружие. Все знали, кто такая Хозяйка, но все также знали, кто такой Безымянный. Человек, который умеет ходить по звездному свету. Смертный, одним ударом сразивший бессмертного бога. Величайший мастер клинка, рождавшийся на этом свете. Мастер Одного Удара, истории о путешествиях и подвигах которого на слуху у каждого мальчишки.

– Так, значит, это ты Безымянный, – протянула капитан пиратов, нисколько не страшась странника. – Что же привело тебя в эти богами забытые края?

– Он не скажет, – парировал странник, а потом вдруг улыбнулся и прищурился. – Но он предложит пари.

– И какое же пари?

– Если ты победишь его, то он расскажет тебе, зачем пришел на этот холм.

– А если проиграю я?

– Ты отдашь ему свой меч.

– По рукам!

И впервые удар Безымянного не сразил с ходу свою цель…

Одни говорят, что та битва длилась семь дней и семь ночей, другие – что Керри и Безымянный вовсе никогда не встречались. Кто-то вас заверит, что их никогда не существовало, но, пожалуйста, не верьте. Люди много чего говорят, и вам выбирать, чему верить.

Доподлинно известно, что вскоре после этой встречи в одном порту поселилась странная замужняя пара. Муж – черноволосый кузнец-красавец, говоривший о себе исключительно в третьем лице и отковывающий клинки, за которым ехали с самого края мира. Жена – рыжеволосая красавица, чье пение могло растопить самое ледяное сердце. Не знаю, что люди вам расскажут про эту пару, но я скажу лишь одно: они жили пусть и не очень долго, но очень счастливо.

Ангадор, три тысячи лет спустя

– Тише! Тише! – махал руками Брайан О’Шемеси. Прямо над ним строительный кран никак не мог правильно положить связку металлических балок. – Правее давай! Правее, мать твою, а не левее! Да, правее от меня! Все! Опускай, опускай, говорю! Тише! Тише! Все, хорош! Перекур!

Брайан покачал головой, глядя на то, как студент, подрабатывающий на каникулах, вылез из кабины крана и стал спускаться на землю. Эх, надавать бы ему люлей, так ведь профсоюз вступится. А с ним такие контры начнутся, что бедный прораб Брайан по миру пойдет.

Брайан устало сел на только что опущенную балку и вытер шею платком. К нему вскоре подошел его старый друг Нил Камерсон. Человек большого живота, но еще большего ума и сердца. Он был главным инженером на стройках, где работал Брайан. Что неудивительно – они служили в одной и той же строительной компании.

– Что, умаял тебя парнишка? – насмешливо поинтересовался Нил, открывая свой контейнер с едой. – Ну, что мне сегодня моя благоверная наготовила?..

Точно такой же контейнер открыл и Брайан, жадно втягивая носом запах жареной индейки и белого хлеба. Здесь были его любимые сэндвичи. Друзья уже начали есть, но вскоре их потревожил один из младших работников. Это был приятный мужчина с добрым лицом и мягким голосом. Все строители называли его за глаза Добряком – другое прозвище этому типу было бы довольно сложно придумать.

– Я присоединюсь? – спросил он, с привычной улыбкой показывая на свой контейнер.

– Да, конечно.

– Без проблем.

– Вот спасибочки. – Добряк сел на балку, вытянул ноги и снял крышку.

Брайан и Нил чуть слюнями не захлебнулись, почуяв дурманящий запах.

– Что это? – хором спросили они.

– О, – протянул рабочий. – Крольчатина в винном соусе, приготовленная по особому рецепту.

Даже не спрашивая, он протянул контейнер своим соседям, которые мигом отщипнули по кусочку и блаженно прикрыли глаза. Вкус был просто потрясающий.

– Эх, – вздохнул Брайан, – так можно и про завтра забыть.

– А что у нас завтра? – напряженно спросил Нил.

– У вас – ничего, а у меня – все девять кругов бездны. – Брайан посмотрел на изумленные лица сотрапезников и устало пояснил: – Мне моих спиногрызов вести на фильм.

– Хороший? – спросил Добряк, жуя свою крольчатину.

– Наверное. Очередная экранизация старинной легенды.

– Какой? – не сдавался рабочий, как-то по-доброму, но все же лукаво стреляя глазами.

– Да, – отмахнулся Брайан. – «Принц и Ветер», заезженная история.

– М-да, – протянул Добряк, смотря куда-то вдаль. – Никогда не слышал. А о чем она?

Двое «синих воротничков» поперхнулись, с удивлением глядя на рабочего.

– Ты где был последние… да всегда! Ее каждый с пеленок знает!

– Ну, – почесал затылок Добряк. – Я много путешествовал и все такое.

– А, – понимающе протянул Брайан, хотя, если говорить честно, ничего-то он не понял. – Ну слушай. История эта про Прекрасного Принца и Безумного Серебряного Ветра. Имена, конечно, они себе те еще подобрали, но суть вот в чем. Принц был добрым и хорошим юношей, который хотел спасти мир от нашествия демонов. Ветер же был подонком и негодяем. Он втесался в доверие к Прекрасному, а потом предал его. Ветер почти открыл Врата бездны, но Принц, пожертвовав жизнью, одолел злодея и навсегда запечатал демонов.

– И все? – удивился Добряк.

– Да нет, – отмахнулся прораб. – Это же я вкратце. Там еще, конечно, интриги были, любовь-морковь, приключения и тайны всякие. Но суть – вот она. Принц, хороший малый, кинулся на амбразуру. А Ветер, редиска конченная, хотел все загубить.

– Ага, – поддакнул Нил. – Помню, мы в детстве часто играли в игру «Принц и Ветер». И на роль Ветра всегда назначали врагов.

– Весело было, – улыбнулся Брайан. – Не то что сейчас – за компьютер сел или в кино сходил. Все сейчас не по-настоящему.

– Это верно, – кивнул Добряк. Он положил контейнер на балку и поднялся, хрустя позвонками. – Вот только история неправильная.

– А что же в ней неправильного? – удивился Брайан.

Добряк задумался, поскреб макушку, а потом развел руками и сказал:

– Все. Не так все было.

С этими словами он пошел к холму, который собирались разравнивать как раз сегодня.

– Странный малый, – пожал плечами Брайан, косясь на крольчатину.

– Ага, смотри, что делает.

И правда. Добряк, взобравшись на холм, зачем-то прильнул к нему ухом и даже постучал кулаком. Затем поднялся, широко улыбнулся и стал прыгать, словно пытаясь проломить его. Рабочие вокруг уже начали посмеиваться, думая, что это все шутка. Но тут вдруг взметнулись клубы пыли, и Добряк свалился в открывшийся провал.

Брайан и Нил, отбросив еду, бросились на помощь. Они быстро подбежали к провалу, криками отгоняя засуетившихся рабочих. Брайан заглянул в черноту разлома, но не увидел там ни зги.

– Дьявол! Ни демона не вижу! Камерсон, посвети, не стой истуканом.

– А, да, – спохватился Нил.

Он вытянул ладонь, и на ней спустя удар сердца загорелся пузатый огненный шарик. Нил встряхнул рукой, и пламенная сфера стала спускаться в какую-то пещеру, освещая древние своды.

– Эй! – крикнул в пустоту Брайан. – Держись, я сейчас лестницу спущу!

Брайан ударил двумя ладонями о землю, и в тот же миг свод задрожал. В пещеру стала словно произрастать каменная лестница, берущая свое начало из того места, где на песке лежали ладони Брайана.

– Зовите медиков! – закричал Нил, понимая, что дело худо.

Вокруг столпилось уже немало людей, все они чего-то ждали. Но то, что они увидели, наверное, было совсем не тем, чего они ожидали. Впрочем, это слишком частое явление, чтобы на нем заострять внимание.

Из провала вдруг вылетела огромная птица. Она ненадолго зависла в воздухе, давая всем разглядеть себя. То был исполинский ворон, больше похожий на орла. Его глаза были подобны двум багряным рубинам. Птица держала в когтях четыре обломка, какую-то черную балку, похожую то ли на меч, то ли на весло, а также маленькую книжицу в черном кожаном переплете. Народ был слишком шокирован, чтобы думать, а птица уже исчезала за облаками.

Потом медики скажут, что все это было лишь массовой галлюцинацией и никакого ворона-орла не существовало. Но вот в чем загвоздка – из той пещеры Добряк так и не выбрался. И, быть может, только быть может, одна из древних легенд наконец нашла свое завершение в этом маленьком эпизоде.

Эпилог

Земля, Россия, Санкт-Петербург, 2012 год

– Нормально так… Тим, что с тобой? – прозвучал в трубке обеспокоенный голос Тома.

Я словно выпал из некоей прострации, осознав себя державшим телефон у самого уха. Вокруг стояла ночь, а я находился в парке недалеко от рукава Невы. Воздух был морозным, но чистым и свежим. Дышалось легко, впрочем, побаливала щека.

Ах да. Вспомнил. Ленка. Кажется, я ее чем-то обидел и она отвесила мне пощечину. Наверное, надо будет извиниться… Черт, все как в тумане. Голова болит…

– Длинная история.

– Понятно, – протянул старый друг и уже веселее добавил: – Ты сейчас где?

– В парке рядом с Невой, – немного путанно ответил я.

– Дома, что ли?

– Дома? – переспросил я.

– Не суть. – Я словно увидел, как отмахнулся Том. Он вечно куда-то торопился и терпеть не мог тратить драгоценные минуты на пустые разговоры по телефону. – Лови попутку и мчи в «DH». Мы там.

Связь прервалась. Немного постояв, пытаясь собрать мысли в кучу, сам не заметил, как рука машинально полезла в карман за кошельком. Я четко осознавал, что собираюсь вытащить из него пятак и подкинуть на удачу.

Я замер. Какого черта я буду позволять какой-то вшивой монетке решать за меня? Конечно, я хочу увидеть своих друзей, коих не имел счастья лицезреть аккурат с прошлой попойки. А та, надо сказать, состоялась уже почти месяц назад, что было просто диким отрезком времени.

Решительно накинув капюшон ветровки, я пошел к шоссе, надеясь словить хоть кого-нибудь в этот не самый спокойный час. Порывшись в кармане, нашарил новые наушники с шумоизоляцией. Воткнул штекер куда следует и врубил на полную громкость любимую рок-группу. Благо она была нерусской – теперь не могу русский рок, если таковой вообще существует в природе.

Но вместо забойных ритмов услышал лишь жалостливый шепот помех.

– Ах ты ж! – вскинулся я и швырнул наушники в урну. – Проклятый я, что ли, – дохнут «уши», как мухи.

Я уныло поплелся по набережной, но идти без музыки было как-то скучно. Так что я встал и вытянул руку, оттопырив большой палец. Стоял недолго: уже совсем скоро рядом со мной остановилась модная иномарка. За рулем сидела миловидная блондинка, но меня это совсем не смущало. Очередное приключение всегда приятно щекочет нервы и горячит кровь.

Уже подходя к авто, я вдруг спросил себя: «А с каких это пор мне стали нравиться приключения?» Но было поздно. Стекло уже опустилось, и я увидел красивое круглое личико с голубыми глазами.

– Подбросить? – спросила девушка.

Я посмотрел на переднее и заднее сиденья. В расчетах я немного ошибся – в машине сидели сразу три девушки.

– Было бы неплохо, – улыбнулся я. – Вот только мне далеко, девочки.

– А куда? – хором спросили они.

– Да в «DH», это бар такой на пересечении…

– Мы знаем, где он, – кивнула блондинка. – Запрыгивайте, сударь. Домчим с ветерком, нам по пути.

– Ну раз с ветерком… – обреченно вздохнул я, мысленно осенняя себя крестом животворящим и падая ниц перед могуществом Яхве, Будды, Кришны, Аллаха, а также Вероники Павловны – моей первой классной руководительницы. Не то чтобы она была божественным созданием, но дьяволицей – точно. Авось поможет.

Сев в новый кожаный салон, еще пахнущий сервисом и «ценником», я чуть было не стушевался под взглядами трех симпатичных дам.

– Будем знакомиться, – сказала блондинка, нажимая на кнопку зажигания. Вот ведь до чего техника дошла – теперь не ключ вертишь, а кнопку жмакаешь. Цивилизация! – Меня Света зовут, но можно Сильвия.

– А меня – Таня, но все зовут Ташей, – улыбнулась пышная девушка с румянцем на щеках.

– Я Света, но чтобы не запутаться – зови Сватой. – Кудрявые русые локоны моей соседки по заднему сиденью качнулись в такт взревевшему движку, и мы тронулись.

– Тимур Ветров, – ткнул я себя пальцем в грудь на манер какого-то гиббона. Девочки улыбнулись. – Но для друзей Тим.

– Ой, – подхватила игру Таша, – а можно нам быть твоими друзьями и звать тебя Тимом?

– Все, что пожелает прекрасная дама, – отколол я. Не то чтобы я был эдаким ухажером, но долгое общение с Томом накладывает свой отпечаток. – Девушки, не поверю, если за вашими прозвищами не кроется каких-нибудь интересных историй.

– Которые мы тебе сейчас расскажем, – улыбнулась Свата.

Они действительно их рассказали, и истории действительно были интересными. Мы ехали, и я наслаждался непринужденным легким общением, словно давно так ни с кем не общался. Случилась, правда, одна загвоздка. Сильвия, решив, что она в родстве с Шумахером, хотела открыть сумочку, но уронила ее и, внимание, – полезла за ней! Конечно, она нырнула буквально под руль, перестав смотреть на дорогу, а еще успешно дернула его. Я уже буквально увидел, как мы сносим часть набережной и заканчиваем молодость в объятиях Невы. Но сегодня был явно мой день: с неприсущей мне реакцией я метнулся к рулю и, схватившись за него, выровнял машину.

– Я бы высказался, но я что-то потянул и где-то что-то разорвал, – закряхтел я, понимая, что то ли спину потянул, то ли подмышку, то ли вообще пятку, хотя это в принципе невозможно.

– Простите, простите дуру, – причитала Сильвия, остановив авто у обочины.

Ее побелевшие подруги тяжело дышали и молчали.

– Поехали уже, – откликнулась наконец Таша.

И мы поехали. И, надо признать, уже без происшествий доехали до бара. Как выяснилось, девушкам было максимально по пути – они, так же как и я, держали путь в клуб «DH».

Над входом, словно привет из не столь далекого прошлого, красовалась неоновая вывеска, мигающая красным светом. Из светящихся лампочек были сложены несколько образов. А именно – фигуристых девушек, которые выглядели скорее соблазнительными, нежели обворожительными. Эдакие чертовки с маленькими кожистыми крылышками, аккуратными рожками и хвостиками с пиками на кончиках. Вместе, сложившись в каких-то чересчур аппетитных позах, они составляли всего две буквы – «DH». Учитывая горячий антураж заведения, несложно догадаться, как расшифровывается эта аббревиатура.

Наша компания прошла через черные искрящиеся двери и очутилась в зале. В северной его части располагалась барная стойка, над которой сверкали красные лампы. Здесь был любой алкоголь на любой вкус, а бармен мог смешать вам такой коктейль, которого не пробовал еще ни один из живущих на этой планете.

Слева красовалась сцена с пилоном и инструментами, на которых всегда играла какая-нибудь малоизвестная группа. Но это нисколько не сказывалось на качестве звука и композиций. Ведь в этом «доме» просто не могли играть плохую музыку.

Справа же находились столики. За ними сидели самые разные личности. От одиноких курящих мужчин и роковых красоток до развеселых балагурящих компаний. И ни одного официанта. Если тебе что-то нужно, то подойди, заплати и возьми. Все просто…

– Ну, девушки, – улыбнулся я, – было приятно, но мне во-о-он за тот столик.

– А нам тоже! – хором засмеялись они.

Пока я пребывал в шоке, меня хлопнули по плечу. Очень знакомо так хлопнули. На поверку это действительно оказался Том.

– Тим, Сильви, девочки, добро пожаловать на наш сабантуйчик.

– И тебе привет, Том!

– Вы пока идите, а мы тут потолкуем о нашем, о женском.

Леди прыснули, но пошли за стол с нехилой по размеру компанией. Том, повернувшись, мигом схватил меня за грудки и притянул к себе:

– А ну признавайся, ты уже был знаком с ними?

– Никак нет, – притворно жалостливо всхлипнул я. – Отпусти, дяденька, я к маме хочу.

– Врешь ты все! Сарделька недожаренная! Схарчу!

– Том, зуб даю, я их просто попуткой словил.

Артем отпустил меня, а потом посмотрел как на больного:

– Да. Верю.

– Почему?

– Только больной сядет в машину, где рулевая – Сильвия.

– Оу, – только и протянул я. – Слушай, а чего ты их позвал-то?

– Как «чего»? – неподдельно удивился Том. – Тимур, ты что – это ж для тебя. Сюрприз, так сказать.

– Вообще-то у меня Лена есть.

– Воу, старина! – Том закинул руку мне за плечо и повел к столу. – Не пугай меня. Когда ты поднял штандарт моногамии и забил хм… ну, в общем, забил на беспорядочные связи?

– Эм-м, – действительно задумался я. – Сегодня?

– Ладно-ладно, – успокаивал меня старый друг, – спишем это на шок после поездки.

– Но к чему сюрприз-то? – не унимался я.

– Слушай, я все понимаю. Но так тупить просто нельзя – карму испортишь.

– Не томи.

– Я и не томлю! У тебя сегодня днюха, Тим! День рождения, если выражаться на старославянском.

Я немного осел, а потом понял – да, действительно, есть такое дело.

– Оу!

– Вот тебе и «оу», – засмеялся друг.

В это время мы уже подошли к столу, и я поздоровался с Никитой, приехавшим со своей девушкой. Та меня хоть и не очень любила, но мы с ней все же были в хороших отношениях. Во всяком случае в спину друг другу ножи не втыкали. Просто я был уверен, что Ник достоин лучшей. А она – в том, что у Ника слишком «плохие» друзья. Все как обычно.

– Народ, а вот и наш родившийся! Пока наш последний участник опаздывает, давайте знакомиться!

Все засмеялись и захлопали, парни стали протягивать мне руки, а девушки – лезть целоваться в щечку и сыпать поздравлениями. Что удивительно, я этих людей вообще не знал. Ник и Том, как всегда, решили нахимичить и нагнать веселухи.

– Это Младший, – представили мне парня среднего роста с широкой разбойной улыбкой. – Или Павел.

– А почему такое погоняло? – шепнул я на ухо Нику.

– А у него брата Старшим кличут, – ответил мне друг.

– Ясно, – протянул я.

Потом ко мне подорвался какой-то веселый худой парнишка, и я почему-то не сомневался, что его представят как Щуплого по имени Рустам. Так оно и оказалось. Следом были представлены Молчун, грозный детина с добрыми глазами, и Наташа – Нейла, брюнетка и девушка этого не особого говорливого качка. Были и два эльфа. Да-да. Не то чтобы они были настоящими эльфами, но фанатели от Толкиена и частенько участвовали во всевозможных постановках. Или как там это у них называется. Один играл за светлых эльфов, другой – за темных. Светлого все звали просто Ушастый, а темного – Сай, сокращенно от Алексей. Рыжий плечистый парень по кличке Дирг, он же Дмитрий. Его девушка Элизабет, холодная красавица, и его сестра (девушка немыслимой красоты, я даже подумал, что это какая-то модель или кинозвезда) Лера. А также тучный весельчак, которого из-за красноватой физиономии все звали Сантой.

Ну и последний участник предстоявшей попойки – товарищ Принц Костя, стеснительный смазливый юноша, сидевший в углу и смотревший на Леру. Та тоже поглядывала в его сторону, и каждый раз, когда их взгляды встречались, они синхронно опускали их в стол.

Едва все расселись, выяснилось, что нам не хватает алкоголя. Я вызвался пойти к бару. Мне нужно было немного угомонить взбухшую от информации голову. Подходя к барной стойке, я вдруг вздрогнул. На высоком стуле сидел мужчина, потягивая какой-то пахучий напиток. Лицо у него было круглым, несколько наивным, а глаза – спокойными и очень добрыми.

– Мне… – Я посмотрел на нашу веселившуюся компанию и устало вздохнул. – До хрена «Лонг-Айлендов». Поменьше колы, побольше виски.

– До хрена – это чуть меньше, чем до… – Странный бармен с пугающим шрамом на лице так и не договорил, но я понял.

– Ага, – кивнул я. – И чуть больше, чем…

– О, ну это мы мигом.

Бармен, которого так и подмывало назвать Шрамом, стал суетиться. А я сел за стойку и тарабанил пальцами по древесине. Сидевший слева мужик как-то пристально меня разглядывал. Это, признаться, нервировало.

– Не интересуюсь.

– Чего? – спросил тот. Голос у него необычный, елейный какой-то.

– Что бы вы ни втюхивали, я – не интересуюсь.

– Хм, – протянул мужик. Он положил на стойку визитку бара и начал вставать.

Я буквально предчувствовал, что сейчас что-то произойдет, но не успел среагировать, как на меня упала нелегкая туша. Чуть не свалившись на пол, я тут же показал жестом подорвавшимся Нику и Тому, что все в порядке и махач не намечается. А то ведь, даже если махач не намечается, они могут и устроить. Но парни были настроены на лирический лад и уселись на места.

– Простите, – чуть ли не пропел этот… даже не знаю… добряк, что ли. – Слишком много алкоголя.

– Бывает, – кивнул я, совсем не ощущая амбре этого самого алкоголя.

– Вы уронили. – Мой нечаянный собеседник протянул мне какую-то финтифлюшку.

Я пригляделся. Это была небольшая металлическая лилия, оплетенная плющом.

– Не мое, – покачал я головой.

Тут Добряк вдруг наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Если не твое, то подари.

– Кому? – так же шепотом спросил я.

– Ей, – ответил незнакомец, указывая на открывшуюся парадную дверь.

Я обернулся и… завис. Сердце пропустило удар, дыхание сорвалось с места и помчалось вскачь. На лбу выступила испарина, а весь мир сжался до одной точки – ее лица. О, это было прекраснейшее из лиц. Высокие скулы, точеный аккуратный носик, длинные ресницы, чувственные губы, обещавшие сладость и негу, черные, густые, длинные волосы. И манящие, неестественно зеленые глаза. Смуглая кожа играла в красных отсветах, а стройная фигурка даже простому свитеру и джинсам придавала эффект коктейльного платья.

Девушка с явно восточными корнями разматывала шарф и снимала шапку, а я смотрел на нее, не отрываясь. Она подошла к стойке, и я утонул в запахе ее духов – это была лаванда.

– А вы не подскажете, где здесь празднуют день рождения?

– Там, – указал я ей на нашу компанию.

Мы встретились взглядами, и девушка замерла. Я словно ощутил, как в воздухе что-то дрогнуло, как запахло озоном от внезапно вспыхнувшей искры. Я понял, что если сейчас же, прямо в этот момент не позову ее прогуляться, то, возможно, следующий день может просто не наступить, так как неминуемо грянет конец света.

В этот самый момент бармен поставил на стойку поднос с кучей бокалов:

– Ваш заказ.

– О, так вы тоже празднуете, – улыбнулась девушка, немного пряча взгляд.

– Я скажу вам больше, – вмешался Добряк. – Он у нас центровой – именинник.

– Ой, с днем рождения! – поздравила меня смуглянка.

– Э-э-э… – только и смог выдавить я.

Я потерянным ребенком посматривал то в одну, то в другую сторону.

– Я отнесу, – шепнул мне на ухо незнакомец. – А ты иди. И не забудь про кулон. Он все же решит твою судьбу.

Я пропустил мимо ушей все, кроме первой фразы. В этот момент я уже застегивал куртку и пытался натянуть на лицо свою самую лучшую улыбку.

– А вы не хотите прогуляться? – спросил я.

– Но ведь нас ждут, – возразила девушка.

– Подождут, – все же смог улыбнуться я. – Мы всегда сможем к ним вернуться.

Мы снова встретились глазами, и красавица кивнула:

– Хорошо.

– Ну, куда теперь? – спросил бармен, протирая стакан.

– Не знаю, – ответил Добряк, смотревший вслед уходившим людям. Такие молодые, такие красивые, такие живые. – Не знаю, мой старый враг.

– Ты же хотел пересечь мечту, – подмигнул бармен. – Или уже передумал, мой старый враг?

– Я ведь еще хотел сделать пять шагов до ада. Совершить большое приключение и встретить охотника на демонов.

– Тогда что же мы сидим?

– Не знаю, враг.

– Пора открывать новые бары и таверны, враг!

– Пора!

И парочка исчезла, а на стойке остались стоять два наполовину полных стакана. И если бы мимо прошел сведущий человек, он бы мигом узнал в жидкости обычную наемническую брагу. Но где в Питере возьмешь человека, разбирающегося в выдуманном напитке?

Мы гуляли не помню сколько. Ели мороженое, одинаковое – такое нам нравилось, смеялись, пели песни – мы любили одни и те же группы. Мы даже танцевали рядом с уличным музыкантом под аркой Генерального штаба на Дворцовой. Тот смотрел на нас как на придурков, а мы смеялись, веселясь от души.

Я подарил ей кулон, и она сказала, что всегда хотела такой. Я не знал, правда это или нет, но мне было все равно. Я целовал ее губы, не желая более целовать никакие другие ни в каком другом мире. Я держал ее за руку, не желая более держать никакой другой руки. Я слушал ее смех, который согревал лучше любого виски и радовал сильнее любой комедии. Я смеялся сам, легко и беззаботно. Порой мы переходили на бег, порой надолго замирали в поцелуе под одиноко мигающим фонарем. Порой мы говорили, порой молчали.

Но вскоре мы остановились около развилки. Один поворот вел куда-то в одну сторону, а другой, как нетрудно догадаться, – в другую.

– Куда пойдем? – спросила прижавшаяся ко мне Мия.

Мия – самое прекрасное из имен. Мия – самая прекрасная из женщин.

– Куда захотим, – ответил я.

– А что мы будем делать?

– Что пожелаем.

Вокруг был слышен смех самого ветра. Он кружил рядом с нами, подобно старому другу, неожиданно встретившему свою семью. И мы ушли.

Сноски

1

Кашрут – термин, означающий дозволенность или пригодность чего-либо с точки зрения кошерности.

Content

Кирилл Клеванский
Колдун. Земля которой нет

Пролог

Глава 1 Во славу Термуна

Глава 2 Задний двор

Глава 3 Скульптор

Глава 4 Дни тьмы

Глава 5 В ножнах

Глава 6 Только один

Глава 7 Черная кровь

Глава 8 Шагая по облакам

Глава 9 Дом

Глава 10 Тиха последняя ночь

Эпилог

Сноски