Дмитрий Фалеев

Бахтале-зурале!

Цыгане, которых мы не знаем

Предисловие

Эту чудесную и взбалмошную нацию на весь мир пропиарил Эмир Кустурица, но на самом деле о цыганах можно снять тысячу фильмов. Таборная жизнь — сплошной театр, и каждый цыган в душе актер, хотя сам он вам скажет: «Я бизнесмен». А какой он бизнесмен? У него дома — шаром покати, крыша течет, дети ходят в обносках, жена гадает около вокзала, драгоценности в ломбарде, зато он купил себе новый «мэрсэдэс» и ездит на нем гордый, как король. Последнее спустит — лишь бы пыль в глаза пустить! Натурально артист!

Сколько ни смотришь «Черную кошку, белого кота», всегда узнаешь в его героях знакомые характеры — да это же, думаешь, вылитый Женико! А тот — Червонец! А та — Берёза! Имена — странноватые для русского слуха, но цыганам нравится. В панеевском таборе я знаю Капусту, Дыню, Редиску, две Груши и Киви! Не табор, а плодоовощная база! Груша, кстати, мужское имя, по-цыгански — Амбрэл. А есть еще Ветка, Конфета, Борщ, Чебуреко, Жаркой, Помидора, Яблоко…

Прошлой зимою родился мальчик — назвали Обама, в честь президента Соединенных Штатов. Священники в приходе очень удивлялись, когда мы Обаму привезли крестить. Ох, он и вопил, этот самый Обама, когда его в купель окунали!

Помню еще, как собрался Червонец сына крестить — позвал родню, крестных; приехали в церковь на нескольких машинах — а сына забыли! Не анекдот ли?

Когда я впервые оказался в таборе — зашел в один дом, там обои драные. Думаю, кто же их так ободрал? Кошек цыгане в домах не держат, а потом смотрю — молодая хозяйка отрывает прямо со стенки длинную полоску обоев, поджигает ее от огня из печки и дает свекрухе своей прикурить от этой полоски! Чем не кино? Готовая мизансцена. Даже выдумывать ничего не надо.

А то на Рождество был еще один случай: отец гулял на празднике в гостях, а его сынишка лет одиннадцати — двенадцати без спроса взял у отца машину и поехал кататься. Надо думать, что рулил он, воображая себя кем-нибудь вроде Айртона Сенны, потому что его поведением на дороге заинтересовались сотрудники ГИБДД. Они велели ему остановиться, но цыгана даже черт не догонит — педаль газа в пол! Гаишники — за ним. Настоящая погоня! Кончилось тем, что парнишка привел своих преследователей на хвосте в табор, а там гулянье — столы накрыты: поросенок жареный, индюк в яблоках… — все же Рождество! Взяли цыгане по бутылке водки в каждую руку, поговорили, и гаишники портить им праздник не стали.

А цыганский праздник — это что-то с чем-то! Кто был, тот знает. Гуляют, пляшут. Танцевать они любят. И отлично умеют. «Я раньше танцевала — на все четыре стороны! — говорит Лиза. — И на свадьбах, и на Пасху, и везде, везде, везде! А сейчас не могу — семьдесят пять лет, старуха уже… Все равно танцую!» И, правда, танцует — я сам видел.

А люди не видели, в таборах не были, ни с кем из цыган толком не общались. Зато активно обсуждают, говорят: мол, такие и сякие… Откуда эти выводы? Не выводы, а выдумки, дешевое всезнайство. Истоки их понятны: боятся неизвестности, а табор — неизвестность, отдельная планета, туда не ходят. Со стороны поневоле заподозришь — почему к себе не пускают? что там происходит? Ведь если скрывают, значит, есть что скрывать! И вот тут начинается… Человеку свойственно во всем тайном усматривать скорее порок, чем добродетель (это свойство в большей степени выдает нашу собственную «вшивость» в моральном плане).

Цыгане «отгородились» не потому, что безнадежно плохие, а потому, что так у них принято — цыганский обычай! Он четко разделяет мир цыганский и русский. Мы для них такие же чужие, как они для нас. Невидимые стены. Но прошел сквозь них — и все по-другому: светло и ясно. А так конечно: для посторонних таборная жизнь — это темный лес. Какую только нежить на досуге не припишешь темному лесу! В итоге 90 % суждений основано на домыслах и предрассудках. Правды в них с наперсток. А напраслины — горы.

Якобы цыгане воруют детей и торгуют наркотиками. Убивают и грабят.

Цыганская мафия — страшная сила.

Страшнее только цыганский гипноз! Ведь они обладают сверхъестественными способностями и зомбируют людей!

Цыгане — язычники. Наводят сглаз. Напускают порчу. Предсказывают будущее. Видят судьбу.

Прежде чем общаться с ними, нужно помолиться.

Но лучше не общаться!

Их женщины — ведьмы, а девчонки — аферистки, разбитные оторвы. Добра от них не жди.

Цыганские бароны — жестокие и властные. Шкуру сдерут за пустяк, за копейку!

Это люди вне закона. Своих детей они с малых лет приучают к воровству!

Беспросветные лентяи, наглецы и отщепенцы. В домах у них грязно. Сами не моются. Едят что придется. А пьют, как кони!

И в любой момент хватаются за нож!

Годами кочуют. Живут обманом. Честный цыган — это то же самое, что щедрый еврей. Может, такие где-то и есть, но их никто не видел.

Один ученый, как будто умный, однажды мне выдал: «Я, конечно, понимаю, что для этнографа не бывает народов плохих или хороших, но вы выбрали самый худший».

В моей семье к цыганам относились без уважения и с опаской.

Я слушал, слушал, и получалось, что цыганская семья — это муж-бандит, жена-прошмандовка и дети — на подхвате. Такой стереотип.

Совсем другое было отношение к цыганам-артистам. Этих любили — за песни и пляски, за нарядные костюмы, за красоту!

Начальник милиции города Приволжск мне признавался:

— Я цыган люблю таких, как в фильме «Табор уходит в небо». А наших — нет.

— Почему?

— Ворье.

Он, кстати, был одним из немногих людей, который судил о цыганах не понаслышке. Все остальные, кто их ругал, делали это просто потому, что вроде так положено, и, когда я спрашивал: «А много ли раз вы встречались с цыганами? Что плохого они вам сделали? Расскажите конкретно», люди терялись. Сказать им было попросту нечего. Максимальный ущерб заключался в том, что привокзальная гадалка развела кого-то на сто рублей!

Вскоре я понял: людям о цыганах известно не больше, чем о зулусах, хотя зулусы живут в Африке, а цыгане — рядом. Вокруг них сложилось множество мифов, и не самых лестных. За последнее время ситуация крайне усугубилась криминальной хроникой по ТВ и в газетах, но это же бред — делать выводы о целом народе, имея в виду лишь рассказы о худших его представителях! Эта выборка — нечестная. Ведь и уже упомянутый здесь начальник милиции сталкивался с цыганами исключительно по работе! Но не может же вся нация сплошь состоять из одних уголовников!

Мне стало интересно. Я в тот период ничего не смыслил в этом вопросе и приписывал цыганам уйму такого, чего в действительности не подтвердилось, однако, в отличие от большинства других, мои фантазии сопровождались не знаком «минус», а знаком «плюс»! Я представлял мир таинственный и древний — пусть на обочине, но созвучный с нашим, вернее, с моим.

Антураж тогда был насквозь романтический — вольная воля, нечистая сила, мятежные чувства, любовь и магия, сказка странствий… Виноваты и Лесков, и Кустурица, и Пушкин, но больше всего музыка — Горан Брегович, Алеша Дмитриевич, «No smoking orchestra», «Taraf de Haidouks», «Лойко», «Кali jag»… Музыке я верил гораздо больше, чем друзьям и журналистам, и я все думал: «Ах, цыгане!» или «Эх, цыгане!» Меня к ним тянуло. Это чувство было едва ли не физиологической потребностью, и хотя в итоге я нашел у цыган совсем не то, что искал, оно меня нисколько не разочаровало.

Я завел связи. Стал ездить в табор. У меня появилось там много знакомых, и я многому у них научился. Не потому, что цыгане — уникумы, а потому что, закружившись в прогрессе, мы утратили нечто такое хорошее, что было и у нас, но мы потеряли, а цыгане еще не успели потерять, хотя тоже теряют.

Об этом и книга.

Хочется развеять нелепые домыслы, глупые слухи.

В том числе и самый главный — что цыганский народ есть нечто однородное, единое целое. Совершенная неправда! Когда-то так и было. Но цыгане раскатились по всей планете, как порванные бусы в разные стороны. И в каждой стране потихоньку нахватались — одни одного, а другие другого. Я знаю цыган, которые не знают по-цыгански ни слова — они между собою говорят по-венгерски[1]. А другие по-татарски[2]. Сам цыганский язык включает в себя столько разнообразных диалектов, что их носителям, проживающим в России, друг с другом гораздо проще общаться по-русски, потому что русский для всех одинаковый, а цыганский — нет!

И с музыкой так же. Народные мелодии цыган из разных наций похожи, как лев и снежный барс, леопард или пума. Хотя это все кошачьи, то есть близкие родственники, никому же не приходит в голову их путать! А цыган путают! Котляров с ловарями, влахов с кишиневцами. А у них, между прочим, и обычаи разные, и костюмы, и танцы, и законы, и религии, и набор профессий, и характер преступлений, к которым тяготеют. Смуглая женщина в яркой юбке, которая у вокзала гадает по ладони, вероятно, котлярка, а та, которая выкрала у вас в подземном переходе на станции метро мобильный телефон или, скажем, бумажник, — из мадьяров. Наркотики продают и крымы, и лотвы, и русска рома, но более других засветилась в этой «отрасли» этногруппа ловарей. Так что нечего мешать! Ведь то, что в отношении одних цыган истинно, в отношении других — ложь и клевета.

Вопрос о том, какой общий знаменатель можно выделить в столь пестром сообществе, мы до времени рассматривать не будем, потому что это, по большому счету, будет уже (по выражению Розанова) «метафизика народа», а моя задача — этнографический очерк.

Множество раз, от праздности заспорив со случайными знакомыми, которых постоянно приобретаешь хотя бы как попутчиков по плацкартному вагону или при других мимолетных обстоятельствах, я уже пытался излагать это устно, стараясь фактами, бытовыми зарисовками сломить непросвещенность, внести порядок в мешанину представлений о цыганском народе, но чаще всего в подобных дискуссиях наталкивался на глухую стену. Люди вели себя, как упрямые бараны. Какие бы истории я ни приводил, они тупо стояли на своем: «Хороших цыган не бывает».

Какая ошибка!

Однажды я пожаловался на это в таборе. Табор был котлярский, а беседа шла с Тимой — он сын барона, ему к сорока. Он находчивый и важный. Тему воспринял горячо и близко к сердцу.

Я ему говорил:

— Вот объясняю, что цыгане — все разные; нельзя их стричь под одну гребенку, люди это слушают, но есть такие, которые уперлись и не хотят менять свое мнение, как ни объясняй.

— У них плохо с головой! — воскликнул Тима. — Ты сам же видишь: зима — весна, весна — лето, лето — осень… Природа меняется! Человек тоже должен меняться! А тот, который не хочет меняться, — он невменяемый! Ему нужно в больницу!

Не надо в больницу! Будьте здоровы!

Я писал эту книгу как документ. Имена настоящие, все реально.

Это правда, а в правде — сила.

Часть I

Цветочки

Тяфи

Навещать старых добрых знакомых всегда приятно. Накануне Нового года — вдвойне! Захватив литровую бутылку самодельного яблочного вина, я отправился в цыганский табор, расположенный рядом с деревней Панеево Ивановской области, — узнать, как там Греко, Лиза, Тимур, что у них нового, своим поделиться.

Вышел на автобусной остановке, иду. Вижу дымки — газовое отопление в таборе есть далеко не у всех. У многих обычные русские печи.

Поворачиваю с шоссе. У съезда чернеют припорошенные трубы. Их где-то купили, чтобы где-то продать, но пока не продали, и трубы «зависли» на окраине табора. Здесь у цыган нечто вроде склада: привозят, сгружают… Вот хоть направо — высокие сугробы, но это не сугробы! Под снегом лежат трансформаторные подстанции. Они нерабочие. На производстве их уже списали, а цыгане купили: разберут — будет медь; медь они сдадут.

На заснеженной улице нет ни души: ни детей, ни женщин. Думаю: «Странно. Не случилось ли чего?» Ведь в таборе обычно весьма оживленно — как в московском метро.

Из крайнего дома быстрыми шагами выходит Женико (он же Женя). Его сопровождает бровастая дворняжка.

Я говорю:

— Привет, морэ[3]. Как твои дела?

Он:

— Не поверишь! Зарезали тут одного.

— Кто?!

— Мы!

— Кого?

— Пойдем покажу!

И ведет прямо в дом. За порогом — два тазика с потемневшей кровью. Посреди комнаты лежит тело. Рядом с холодильником — отрезанная голова. На лбу — отметина от удара топором! Взгляд — бессмысленный и остекленевший, уши повисли, нос — пятачком. Цыгане зарезали порося! Тушу разделывают прямо в доме. Этим занимаются исключительно мужчины. Женщины и дети восторженно наблюдают. Для них это настоящее шоу.

Хряк валяется на спине с раскроенным пузом. Копыта на лапах уже обрублены. Через пару минут тушу раскрывают, как футляр контрабаса: две лапы налево, две — направо.

Один из молодых цыган вырезал сердце, показал барону.

Мне объясняют: поросенка кормили в складчину — пять или шесть семей, а теперь будет тяфи.

— Что это такое?

— А вот когда поросенка зарежут и всех зовут отпраздновать, выпить — это у нас называют «тяфи».

Играет музыка. Нарядная Черана, нарядная Рупиш. Шустрые дети. На руках у Маши голосисто расплакался маленький Пулемет, сын Чебуреко. Над диваном открыточно-яркая картина: альпийский пейзаж. В соседнюю комнату (цыган скажет «в залу») проход в виде арки — там стол накрытый. Стены в коврах. В углу стоит огромная, празднично украшенная новогодняя… сосна! У нее на макушке красная звезда, как на Спасской башне. Под сосной — Дед Мороз и бутылки шампанского. На ветках — обильно — «дождик», игрушки, конфеты и баранки. Цыгане наряжают сосны, а не ели, потому что на них дольше держится хвоя.

А новости… главная новость такая: на днях в таборе накрылось электричество. Это часто бывает, потому что цыгане как только не мухлюют — лишь бы не платить, и если ты в счетчик не вставил «жулик», ты не цыган! Вот и коротнуло. В половине домов сгорела техника — музыкальные центры, электрические чайники… Доэкономились, скупой платит дважды.

— Не продашь мне телевизор? — говорит Червонец. Его «самсунг» стал одной из жертв того замыкания. Без «самсунга» все скучают. Только Греко доволен:

— Без телевизора люди лучше общаются! Лучше домино! А по телевизору плохому научишься!

— Червонец, — говорю, — а почему у тебя такое имя?

— У мамы спроси.

Мама его, Лиза, — жена барона, ей семьдесят пять лет. Она отвечает:

— А помнишь, раньше были деньги красивые — красные червонцы, николашки их звали. Я их считала, и как раз он родился. А пусть, думаю, Червонец будет!

У этой Лизы двенадцать детей, а внуков сто! Она всех и не вспомнит!

Праздник происходит в доме Боши и Чераны. Гостей туда набилось, как в стручок горошин! Гутуйо (он же Коля), Пьяпино (Петрó), Пико (он же Миша), баба Лиза (Ляля)… У цыган, как у испанских грандов, несколько имен: одно — для табора, другое — для города, для документов. Раньше это была, судя по всему, своего рода конспирация, а сейчас остается как дань привычке, «такой у нас обычай».

Поросенок разделан. Каждая семья берет свою долю — массивные куски, которые сочатся кровавой росой; незначительную часть оставляют для тяфи. Готовят тут же — в большом казане, с луком, с приправами.

Мертвую голову поставили на стол у газовой плиты. Вместо украшения. Редиска рассматривает свиную морду во всех подробностях с осторожным интересом — а вдруг она сейчас очнется и хрюкнет?! Вот бы так было!

Редискина мама — по имени Черана — следит за казаном.

В зале собрались одни мужчины и говорят о своих делах с таким увлечением, как будто не виделись несколько лет, хотя они расстались лишь вчера вечером! Речь — энергичная, на русский слух резкая. Барон гладит бороду. Чобáно спорит с Тимой. Боша, хозяин, открыл бутылку водки и наливает поочередно собравшимся цыганам. Кто-то принес пиво. И мое вино для тяфи пригодилось!

Молодежь не пьет.

Через час все поспело. Мясо кладут на общие тарелки. Кто откуда хочет, оттуда и берет. Вилку и нож подали только мне, но я уж решил за компанию — руками! Оказалось, что руками намного вкуснее! Сок течет, облизываешь пальцы. Вокруг стола гуляет полотенце красного цвета — вытирать руки.

Я говорю:

— Бахтале-зурале![4] За вашу кумпанию![5]

— За дружбу народов! — добавляет Греко, Мустафа-барон.

Праздник продолжается. Цыгане увлеченно о чем-то бельмесят — ни слова непонятно, но мне почему-то ни капельки не скучно и совсем не страшно. А в первый раз, когда в табор собирался, мои родители не на шутку испугались — думали, меня там съедят живьем, словно я в стаю волков собрался! Слишком дурная у цыган репутация. Виной всему — их недоверчивость и скрытность. И особая гордость: «Мы, мол, цыгане! А вас не знаем! Чего вам тут надо?!» Цыганская правда — только для цыган.

Табор — коммуна практически изолированная, добровольное гетто. Чужаков здесь не любят и не пускают. Не столько сознательно, сколько по традиции, а традиция такова, что цыгане веками жили на особицу, но однако ж и не так, чтоб совсем уж отдельно — как тувинцы или чукчи. Те исконно находились на своей территории и могли позволить себе все что угодно, а цыгане, покинув родную Индию, везде попадали в чужую страну, с чужими порядками. Как удалось им за тысячу лет не раствориться в окружающих этносах — маленькое чудо. Видимо, тут и следует искать главную черту, от которой вышло и все остальное.

Монастырь был не их, но цыгане сумели устроиться в нем со своим уставом. Это требовало от них большой ловкости и хитрости. Вечные беженцы. Их домом был табор. Они возили Родину с собой. Дом на колесах. Их нигде не ждали, не приглашали. Других таких не было. А они своенравно продолжали повсюду оставаться не такими, как все! Расплатой за такую роскошь стало обособление — превращение в подобие закрытой касты. Их инакость многим не нравилась, особенно в странах Западной Европы, где бродячий народ долгое время подвергался гонениям — травили собаками, обвиняли в колдовстве, клеймили, вешали, отрезали уши, отдавали в рабство. Кому же охота любить своих обидчиков?

Как бы там ни было, а грань, отделяющая цыган от «гажей», то есть чужаков (при этом неважно, кем собственно являются эти чужаки — французами или финнами, армянами или чехами), в цыганском сознании с незапамятных времен существовала как стержневая. Им заветно, заповедно было важно не слиться. Почему? Так вышло, природа такая. Они бы и сами не смогли вам ответить, как получилось, что цыганский мир исконно делится на своих и чужих. У некоторых нэций[6] (под влиянием гонений, не из мизантропии — она им не присуща) слово «чужой» стало ассоциироваться со словом «враг». Сейчас страх прошел, но закрытая каста осталась закрытой. Был один цыганский артист, который мог достигнуть уровня Паваротти, но он даже пальцем не шевельнул, чтоб куда-то прорваться. «Цыгане меня знают, и этого мне достаточно», — объяснял он. Характерная логика.

С другой стороны, как ни относились цыгане к чужакам, они ясно понимали: без чужаков им не обойтись. Да и деться-то некуда! Всегда они с ними! Поэтому цыгане — и гордецы, и приспособленцы одновременно. Не против общества, но и не с ним. «В альтернативе», — сказал бы Кустурица.

Не с меня началось — творческие люди оттого и прославляют цыганскую жизнь (зачастую не зная ее изнанки), что она им сродни, и они точно так же ощущают себя в окружающем обществе как бы вне закона, на подпольном положении, потому что у искусства свои законы и они гораздо древнее любой из существующих ныне конституций, древнее России, древнее христианства, потому что сложились еще при Гомере, а это, согласитесь, адская древность. Диковатый сад искусства, на взгляд обывателя, — такой же неправильный и беспорядочный, как цыганский табор: ведь в нем распускаются любые цветы. Которые «можно» и которые «нельзя». Само слово «богема» (фр. boheme) в буквальном переводе означает «цыганщина», «цыганский дух». Однако задумаемся: если снаружи нам что-то и кажется откровенным хаосом, анархией или смутой, это вовсе не значит, что оно не имеет высокоразвитой структуры внутри. Если бы цыгане и впрямь оказались такими беспринципными раздолбаями и шантрапой, какими их обычно представляют, этот народ и его культура давно бы исчезли, потеряв свое лицо в превратностях кочевий. Но они не потеряли, а даже напротив — приобрели такую разноликость, которая на первых порах сшибает с толку любого этнографа.

Еще в предисловии я обозначил и сейчас повторю, потому что это — основа основ: ЦЫГАНЕ — ВСЕ РАЗНЫЕ. Они как индейцы в романах Купера, только у Купера делавары, могикане, ирокезы и гуроны, а у цыган — сэрвы, котляры, мадьяры, влахи, крымы, ловари, русска рома[7], польска рома[8], мугаты, кишиневцы. У каждого племени свои обычаи и свои порядки. Амбрэл объяснял мне: «Есть цыгане французские, американские, китайские, английские… Сколько народов, столько и цыган. Цыгане — многонациональный народ!» Они не едины и всегда помнят о той меже, которая разделяет ловарей и котляров. Всегда подчеркнут, что не надо их путать. Эта разобщенность отчасти объясняет, почему цыгане никогда «не выражали большого желания создать государство, которое могли бы назвать своим, в отличие от евреев, чью судьбу нередко сравнивают с судьбой цыган. «”Романистан — это место, где стоят мои ноги”, — сказал однажды Рональд Ли, цыганский писатель, живущий в Канаде»[9]. Тут стоит добавить, что Романистан невозможен еще и по другой причине: цыгане не умеют жить сами по себе, они без гажей (то есть не-цыган) как рыбы-прилипалы без своей акулы. Им этот симбиоз (он же противопоставление) необходим, он задан всей их историей. Ведь рыба-прилипала, которая научится жить без акулы, уже не будет рыбой-прилипалой!

Но я отвлекся.

Эта книга — о котлярах. Так получилось, что с ними я общался наиболее плотно.

В ряду с другими цыганскими нэциями, проживающими в настоящее время на территории России, котляры заметно выделяются тем, что они, пожалуй, в наибольшей степени сохранили верность цыганским законам, идущим из древности. Этим обусловлена их колоритность. Они дольше прочих сопротивлялись манкам современной цивилизации, которая при всех собственных достоинствах стирает пестрое разнообразие человеческой природы, пытаясь заменить вселенское счастье узким комфортом. А котляры держались за свое «котлярство», как волк держится за собственную шкуру! Они до сих пор задирают нос и кичатся этой своей «первобытностью». Русский цыган говорил мне про котляров: «Они с нами (то есть с русскими цыганами) ведут себя, как с вами (то есть с чужими). Думают, они одни — цыгане. Если нам девочка из их табора понравится, они и слушать не станут, не выдадут никогда свою за нашего».

Но клановая гордость присуща не только одним котлярам. «Любые цыгане считают свою группу самой лучшей, а всех остальных “недоделанными”. Причем поводы для гордости совершенно разные. Сэрвы скажут, что они самые образованные. А котляры упирают на крепость обычаев и сохранившийся национальный костюм. Слышал от них такую фразу: “Только мы настоящие цыгане, а все остальные фальшивые”. Описанная закономерность действует и внутри одной и той же этногруппы. Донские кишиневцы ставят себя выше кишиневцев-“брыздяев”. Ловари чокещи считают себя более культурными, чем ловари унгри»[10].

Винегрет, а не нация! Сам образ — переменчивый, ходкий, разбросанный. Трудно обобщать. Иногда и не стоит. Иначе очень легко впасть в пошлость, свести все к плоским, неправдивым ярлыкам, предубеждениям. Лично мне любой автор, живописно рассуждающий о цыганах ОБОБЩЕННО, без ясных сносок на конкретную нацию, внушает подозрение — он либо гений, либо болтун, верхогляд, неумный, а то и похуже — недобросовестный исследователь.

Про волшебницу Раду и красавицу Гагашку

«Я тебе скажу сказку, цыганскую сказку… Было это давно. Жили на земле богатые и красивые люди — цыгане. Молодые ходили по вечерам в парк, шутили, смеялись, рвали в парке вишни, и все ходили парами, а один парень был без пары, и одна девушка тоже одна в этот парк ходила, хотя была красоты невозможной. И вот однажды идет она невеселая, а парень ее увидел, и она ему понравилась. “Что ж она грустит?” — подумал парень. Подошел, познакомились, а она была волшебница, по-цыгански — Кэримаске. Звали ее Радой. Парень ее проводил до табора, там костры, песни, пляски, а вообще так было, что в парке этом все украдкой встречались — чтоб барон не знал, чтоб другие не смотрели. А их увидели вместе. На диво цыганам. Доложили барону, поднялся шум, в общем девушку стали бить — родные били, все были против. Парень решил бежать с той волшебницей, но он не знал еще, что Рада — волшебница. Она наколдовала всех цыган так, чтоб они против не были, но отца с матерью околдовать не смогла. Они все равно запрещали им пожениться. Тогда Рада с этим парнем взяли и убежали — ведь любили они друг друга. Долго прятались от погони, и парень не понимал, почему их до сих пор не нашли, а это Рада снова наколдовала, чтобы их не нашли. Прошел год. Появился у них ребенок, и только тогда призналась Рада, что она волшебница. А мать Рады между тем сильно-сильно переживала, что живет она с родной дочкою в разлуке и ссоре, прямо убивалась. Барон увидел, как она страдает, собрал табор на сходку и дал свое разрешение, чтобы Раду с ее парнем вернули и никто их не трогал. Так они и смирились. Вот и сказке конец, а кто слушал молодец, — Маша достала из пачки сигарету. — Интересная сказка?»

Конечно интересная! У меня прямо глаза загорелись. Это была первая цыганская история, которую я не вычитал из книги, а услышал вживую — нашел человека, сумел уговорить… Мой первый опыт полевой работы в качестве этнографа. Я почувствовал градус, азарт погружения в иную среду, фольклор и традиции, радость открытия, нечаянной удачи. Встреча с бабой Машей положила начало, а начать, как известно, — самое сложное.

Мы с ней познакомились в городе Иваново, в Парке 1905 года. Маша ходила в этот парк работать, в смысле — гадать, а я там гулял. Иду по аллее, вдруг вижу: цыганка, с ней еще внучка лет четырех: в полосатой кофточке, с детской сумочкой. И обе — ко мне. На ловца и зверь! Я тогда цыганами реально бредил, и вот сбывается:

— Добрый, молодой, спросить можно вас?

— Конечно, спрашивай!

Маша говорит:

— Выручи на булочку для ребенка.

Я выгреб ей мелочь, а она продолжает — вежливо-превежливо:

— За то, что вы дали, большое спасибо. За это уважение вам надо погадать. Поинтересуйся — не бойся.

Да разве я боюсь?

Показал ей ладонь, она ее взяла и говорит:

— Ой! Какая жизнь у тебя богатая, щедрая жизнь впереди ожидает! Дай, сколько можешь, рублей пятьдесят — я тебе открою.

— Договорились!

И вот она гадает, но на ладонь и не смотрит — смотрит в глаза:

— Ты на вид веселый, а в душе недовольный. Первую любовь, первую судьбу ты потерял — вам люди помешали, спорчили вам дело. Сам ты не пьешь, а как пьяный ходишь. Тоска твоя злее любой болезни. В больнице вы были, а пользы не имели, но страдаешь не от Бога — страдаешь от людей, от нечистой силы. Но перемена в вашей жизни будет очень хорошая, только будьте похитрей. Что имеете на душе, на языке не имейте. Будет приглашение числа пятого-десятого — лучше не ходите: будете иметь канитель, неприятности. Поняли меня?

Я вынимаю обещанный полтинник, а Маша говорит:

— С душой отдаешь? Деньги надо с душой давать, а я вижу, что жалко.

— Не жалко, правда!

Это ход, который почему-то действует. После вопроса: «С душой отдаешь?» на самом деле становится не жалко. Человек стесняется давать без души. А назад забрать — тем более стыдно. И ты уже доволен, что можешь заплатить — ведь так ты проявляешь широту натуры, свое благородство; кто же не польстится? Это как будто уже вовсе и не дань, а твой личный выбор, хотя на деле — выбора нет, одна только видимость.

А баба Маша полтинник спрятала и предупредила:

— Ты других цыганок не слушай, особенно с вокзала! Они там мафиози! Скрутят по карманам — не узнаешь как!

Гаданью Машу научила бабушка. То есть это все были старинные формулы, годами обкатанные. Были бы плохи — их бы забыли.

Ходит Маша с внучкой. Внучка — чудесная, с розовым бантиком больше головы! Глазами крутит. И сама все время вертится.

— Как тебя зовут?

— Она по-русски еще не знает, — говорит Маша.

— Правнучка твоя?

— Внучка. Наташа.

— А по-цыгански?

— Гагашка она.

— Гагашка, на, это «Милки Вэй».

— Милкивэй, — бессмысленным эхом отзывается Гагашка: глаза закатила, и такая улыбка — как будто прокуратится!

Я говорю:

— Красавица будет!

Маша:

— А как же! У нее и мать, и отец красивые!

Так завязалось наше знакомство. Оказалось, что Маша из рода бурикони котляров-сербиян. С молдавскими котлярами они не общаются: «У нас язык один, Бог один, но мы разные».

— А что у вас за Бог?

— Как у вас. Мы крещеные, — Маша не поленилась и в подтверждение собственных слов достала из-за выреза блузки крестик. — Раньше в Красную церковь ходили, но там батюшка был один нерусский, злой. Гнал нас от Бога. Я ему раз сказала — он понял: здоровым не будет… Теперь мы в Белую церковь ходим. Посты соблюдаем. Яйца на Пасху красим, куличи. Сами все делаем, не покупаем… Ты смотри, мой хороший, — продолжает баба Маша, — парень прошел, женщина прошла, а я тут с тобой — стою и болтаю; чем Гагашку буду кормить?

— Погоди, — говорю. — Ты другие сказки знаешь?

— Знаю. Знаю. Я много всего знаю. У меня вот доктор знакомый есть — солидный, красивый, со смертью дерется, операции делает самые сложные. Он меня просил ему наши народные песни перевести. По сто рублей давал. Щедрый человек. Дай Бог ему здоровья!

Про песни не знаю, но сказки в пункте приема цыганского эпоса в итоге пошли — по 50 рублей штука. Маша постелет на ступенечку тряпочку, сядет и давай про волшебницу Раду, про хитрого зайца… Говорит да посматривает. Взгляд у нее усмешливый, но добрый, простой и внимательный. Лицо — рельефное, хоть для скульптуры. Редкие усики. На шее бусы — крупные, белые. Одевается неброско. Деньги она носит в пухлом кошельке, который у нее привязан к животу — под кофтами не видно. Спросишь — ответит, но сначала подумает. Тон — придворно-услужливый, но без капли заискиванья. Гагашка зарится…

Скоро я к ним привык — еду в тот парк, а там мои подружки — Маша и Гагашка. Одной — четыре, другой — пятьдесят. Их там все знали и никто не боялся. Идет русская женщина, Маша ей кивает, говорит: «Как здоровье?» — «Спасибо. Нормально». Или девушки гуляют — Маша им: «Девчонки, чего в субботу не приходили?» — «В субботу дождь был».

Сыновей у Маши пятеро. Двое уехали в Москву, в Мытищи, а она живет с младшим. Он работает на стройке, а жена у него — в магазине уборщица. Внуки у Маши все ходят в школу, кроме Гагашки — «мала еще».

А вертеть глазами, так не мала!

У нее две косички в разные стороны, как ручки у чашки.

Однажды спрашиваю:

— Маша, ты здесь в воскресенье будешь? Я хочу, чтоб ты мне новую сказку сказала.

— Давай сейчас.

— Диктофона нет.

— Диктофона, — с радостным энтузиазмом повторяет Гагашка, а Маша отвечает:

— В воскресенье нас не будет — тут схэнды бесятся.

Какие «схэнды»? Что за суеверие? Кто они такие? Цыганские орки? Я не понимаю:

— Схэнды, по-вашему, это вроде чертей?

— Хуже еще! Отморозки это. День рождения Гитлера отмечают, а ведь Гитлер сколько человек зарезал!..

— Это же скинхеды!

— Я и говорю — скинхеды, скинхеды. Они и русских бьют, если мальчик темненький. А Гитлер, зверюга, у них главный вождь! В Питере — не слышал? — таджичку убили, в Воронеже — негра, в Москве — журналиста…

— Жжюрррналиста! — куражится Гагашка.

Я поправляю: «Не жюрррналиста, а журналиста!», но девчонка знать ничего не хочет:

— Жжюрррналиста! Диктофона!

Довольная — в глум!

Так мы и виделись — весну и лето, а потом я уехал из Иванова в Питер, а когда вернулся через полгода — никого не встретил! Один раз не встретил, другой раз не встретил… Вижу — мамаши с колясками ездят.

— Извините, вы не видели цыганку с ребенком?

— Нет, не видели!

Как сквозь землю провалились! Я весь парк обегал, как марафонец. Да что марафонец? Королевич Елисей! И у солнца спрашивал, и у ветра: «Не видал ли где на свете ты Гагашки молодой?»

На прохожих кидался.

И что?

Кто в глаза ему смеется,

Кто лукаво отвернется…

Больше мы не увиделись. Парк 1905 года сразу как-то пожух. Попробуйте вынуть из радуги одну краску — желтую, синюю, какую угодно; мир не кувырнется, радуга по-прежнему останется висеть. Или попробуйте в новогоднюю ночь, под бой курантов, обойтись без шампанского. Все равно трезвым никто не уйдет, праздник состоится, но тем не менее… Сколько я потом в этом парке ни был, он все время оставался для меня именно радугой без одной краски, новогодней ночью без бокала шампанского…

Цыгане мои!

Как я вас люблю!

Сердце мое — разоренное без вас!

Базар-вокзал

Современные цыганки могут сказать: «Что ты оделась как базар-вокзал?!» Это значит «плохо». Уличное гаданье в цыганской среде сейчас стало признаком аутсайдерства, и если женщина этим промышляет, значит, семья ее бедна и нуждается, а муж не может обеспечить родным достойную жизнь.

Маша сказала, что в Иванове цыганки на вокзале — «мафиози». Может и так, но эти «мафиози» гадают лучше, чем баба Маша, — ярче, живописней. Репертуар у них гораздо шире, отчасти потому что они действительно ловкие мошенницы и не гнушаются такими приемами, какие Маша себе не позволяет.

Сколько раз шел мимо и все хотел — пусть погадают! Но в итоге трусил. И денег жалел. Но ведь если хочешь — кто остановит? Мимо судьбы не пройдешь. А пройдешь, так будешь жалеть и завянешь, засохнешь, погибнешь, будешь ходить, как живой мертвец!

— Ты веселый, но недовольный, — говорит мне одна. Что-то знакомое. Меня окружили. Вокзальные цыганки в отличие от Маши работают артелью. Таскают с собой на вокзал малышей, даже грудных, приводят дочек — пускай те учатся. Цыганская школа! Старухи говорят: «Умеешь гадать — будут тебе легкие деньги в пути».

Раньше так и было, а сейчас — не знаю. Люди поумнели. Кого обманешь?

Цыганские пророчества — это полная брехня. Среди цыган ясновидящих не больше, чем среди русских. Я не встречал. Мой опыт такой: цыганки всем говорят одно и то же — повторяются фразы, ходы, приемы, но при этом гаданье — не жесткий стандарт, а тема с вариациями, заданный мотив, который всякий раз обыгрывается чуточку по-иному, с новым завитком. Это очень похоже на игру в конструктор, когда из одних и тех же деталей ты можешь собрать и башенный кран, и машину, и зáмок. Точно так же цыганка, пользуясь готовым набором реплик, возводит из них нечто произвольное, наиболее подходящее конкретному случаю. Зачин может быть разный: «Как в церковь проехать?», «Парень, дай прикурить». Если ты остановился, тогда говорят: «Подари для ребенка, нам кушать нечего — мы ходим, бедничаем». Или же сразу: «Дай погадаю. Я не обижу. Имя назову. Врага назову!» Ну и дальше песня льется: «Умом тебя Бог наградил и красотой наградил, а счастья тебе нет. Быстро любовь находишь, быстро теряешь. Кого сейчас любишь, в том сомневаешься. Жить будешь долго. Женишься один раз. Детей будет двое. Придет тебе бумага — через три дня; выигрышная или проигрышная — этого не вижу».

Какая тут магия? Сколько я потом по таборам ни катался, с нечистым чудом столкнулся лишь раз. У меня у знакомой гнило лицо — неизвестная болезнь, врачи не знали, как ее лечить, а девчонка — красавица, умница, золото! Татарка по национальности. И слух пошел, что ее сглазила собственная бабушка, которая приехала к ним жить из Ульяновска. Я взял ее фотки и поехал к цыганам. Одна старуха мне там сказала: «Кто такую девушку сглазил — пусть на него этот сглаз вернется в сто раз сильнее: на его руки, на его ноги, на его голову!» Было это в субботу вечером. А в понедельник та татарская бабушка взяла да померла, и моя знакомая за неделю излечилась, хотя до этого страдала полгода.

Впрочем, мы умчались далеко вперед, а пять лет назад я, смешной и наивный, стоял на вокзале, взятый в кольцо смуглокожих гадалок: энергичные лица, черные глаза, золотые рты… А мне как будто в обручальном колечке! Ай-нанэ-нанэ!

Моя гадалка — красота и стать, сильная, умная, с наметанным взглядом. Черная прядка около лица — из-под косынки, жесткая, кольцами. Ох, не к добру… Да не нужно мне добра!

Дал ей «железом» рублей на пять.

— Мелочь — слезы! — говорит. — Не жалей! Удача тебе будет.

Достал червонец — другое дело: оракул заработал! Что там говорилось, я уже не помню, но были в том гаданье, похожем на молитву, и львы на дороге, и змея-стерва, и святой Георгий. От меня требовалось повторять: «Аминь».

Цыганка вырвала у меня из челки волос и просила «дать, сколько дашь». «Все верну!» — божилась она и снова «молилась» напористо и четко.

А деньги пропали — цыганка резко дунула в кулак, и все — улетели! Цыганский фокус. Элементарная ловкость рук. Зато эффектно. Говорят, что котляры научились ему у цыган-ловарей.

— Держи — твое, — в руке у гадалки вновь оказались мой русый волос и железный рубль. — Выбросишь на первом перекрестке дорог через левое плечо и скажешь: «Аминь».

Я хотел было взять, но она говорит:

— Стой, погоди. Голой рукой это брать нельзя. Надо чем-то обернуть. Бумажные деньги есть? Я тебе верну.

Мне интересно, что будет дальше, и я достаю уже третий червонец.

Цыганка продолжает:

— Тело надо перекрестить — расстегни куртку.

Усердно крестит. Молится и крестит. Благословляет на все хорошее. Потом выясняется — карманы тоже надо крестить, а для этого они должны быть «чистыми», то есть пустыми!

— Все тебе верну!

Мне уже ясен нехитрый механизм цыганского развода, и я говорю, что и так, мол, сойдет, по карманам не лезь, но цыганка настаивает, я порываюсь от нее уйти и ухожу. Она вслед кричит:

— Отойдешь на двадцать шагов — умрешь!

Ха-ха-ха!

В уличных гадалках главное — кураж. Если накатит, то их несет тем же вдохновением, что и поэтов. Откуда что берется! А вы попробуйте одеться нестандартно и выйти на улицу — ведь встречают по одежке, а ваша одежка выставляет напоказ прежде всего вашу невиданность и инакость. Вольно, невольно, вы — под прицелом, в центре внимания, одиночки в толпе. Ваша шляпа с пером, венок из одуванчиков, далианские усы или желтые ботинки — это вызов всей улице, рутине, укладу. Это маленький мятеж! Ведь ваше появление смачно перечеркивает унылую мысль о том, что принятый порядок — единственный на свете! Вы разделили и противопоставили инертность серой массы и личное дерзание. Отсюда весь драйв, и запал, и спесь. Гадалки, конечно же, обычные женщины (все люди как люди), но они вносят в смирение будней смятение праздника, новые краски, искус другой, непонятной жизни. За то им и вера, что про них никто ничего не знает. Темная энергия.

А я — узнаю. Поэтому иду — в другой уже раз — опять цыганки на вокзале дежурят, лица незнакомы — вторая смена. Одна — ко мне:

— Закурить не будет?

— Я не курю.

А она уже рядом:

— Извини, что грубо остановила. Разреши — погадаю. Все скажу. Завидуют тебе…

Так и познакомились. Разыгрался диалог. Я их пивом угостил. К ларьку они сами за пивом сбегали и сдачу принесли. Зажигательные, славные. Одна стоит, подливает мне в стаканчик «Сибирскую корону». Другая бьет чечетку. Мурлычут, скалятся. Такое впечатление, что сейчас ямщик на тройке примчится, затянут величальную и понесемся сломя голову на край света — мимо всех светофоров, «Связных», «Рив Гошей». Я им — вопрос, они мне — сто ответов. Попечалились, что барон у них умер недавно, нового не выбрали… Одна приближает ко мне лицо и доверительно так говорит:

— Митя, ты же разумный человек! Бери мою дочку, и мы тебя нашим бароном выберем!

— Нельзя же русским на цыганках жениться!

— Это раньше было, а сейчас не то.

— А ваши мужчины как на это посмотрят?

— Да что мужчины! Тьфу!

— Разве у вас не мужчины главные?

— Бомжи они! Какие мужчины? Денег не приносят.

— Вы, что ль, их кормите?

— Ну а кто же?!

Видимо, табор у них захудалый, бедный, подкошенный. Вот женщины и ходят бригадами гадать. Хороший цыган разве допустит, чтоб его жена или его дочка по вокзалам шлялись? Эти же мне сами какую-то красотку из своих подсунули! Даже отдалились — чтобы не мешать, пока мы с красоткой общаемся за столиком в буфете; новая «теща» организовала нам этот тет-а-тет. А невеста — молодая, улыбчиво-уклончива, но повадка вольготная, все жвачку жевала. Что-то в ней было прихотливо-ленивое…

Кончилось тем, что и меня, и невесту, и расторопную «тещу» задержал наряд милиции («за распитие алкогольных напитков на территории железнодорожного вокзала»). Впрочем, отпустили без протокола. И это — подчеркиваю! — был САМЫЙ негативный результат моего общения с цыганами!

Раньше я все думал — как их не отвадят с вокзальной-то площади, если цыганки (под самым носом у Линейного отдела! на виду! не скрываясь!) только и делают, что обирают да мутят воду? А потом оказалось, что они им платят — цыганки ментам, и менты их крышуют. Обычный симбиоз. Жизнь виновата. Система. Зло. Общие грешки. У нашей милиции логика какая? Если не можем победить преступность, то можем хотя бы на ней нажиться, хоть в чем-то получить моральное удовлетворение от чмошной службы! Общество — гнилое. А люди — неплохие: по обе стороны. Жалко их без жалости. Все было, все будет.

Пошел тут брать билеты — подходит цыганка: лицо — длинное, в стиле Эль Греко, но взгляд потухший, глаза без выражения. А раньше явно была красавицей.

— Молодой человек! Дай на хлебушек!

— А ты, ромни[11], из какой кумпании?

Она:

— Ой!

— Рувони? Немцони? Мустафони?

— Ай!

Аж остолбенела. Первый раз слышит, чтобы белый человек такими словами с ней разговаривал!

Звали ее Быза. Она оказалась из Авдотьинского табора. Муж ее бросил, «ушел к русской бабе».

— Так не бывает, — говорю.

— Бывает!

Теперь эта Быза — бедно одетая, вся неопрятная, в шерстяном платке да изношенной куртке — ходит гадать со своей младшей дочерью. Дочка — недалекая; в манерах и облике что-то воронье — неблагородное, трущобное.

— Быза, а наркотой в вашем таборе торгуют?

— Нет! Что ты! Сволочь буду перед тобой! Никто не торгует! Мы бедные цыгане, а кто торгует, тот богатый! Татарские, венгерские цыгане торгуют, это самый противный народ — венгерские цыгане…[12]

Я в тот период собирал для книги страшные легенды — про мулей (мертвецов, которые «ходят»). Это целый жанр. У цыган-котляров есть сотни историй на эту тему. Каким бы ни было их содержание — пусть даже самым невероятным, рассказчик их будет рассказывать «всерьез», даже если сам не очень в них верит. А ты как слушатель тоже должен кивать с умным видом, а если усомнился — сомневайся внутри, не выражай, иначе рассказчик на тебя обидится за то, что ты не веришь в его правдивость!

— Бабушка не ходила, а дедушка ходил, — вспоминает Быза. — Умер, а ходил. Шесть недель! Каблуками стучал, а его мы не видели. Мне двенадцать лет было. Мы боимся — ой! — даже говорить про это боимся! Ночью сидим, а крючок на двери — то вверх, то вниз, то вверх, то вниз. Ты понимаешь? Он его хочет откинуть и выйти, на улицу выйти, а никак не может! А потом вдруг раз — и вышел: дверь сама открылась! Нам и в окошко посмотреть страшно, а мама не боялась. Говорит: «Вы глупые. Дедушка умер. Он в земле. Не может быть, чтобы он ходил! Я вам покажу!» И пошла из дома. Выходит, а там — старик с палкой! Она обратно, дверь — на крючок. Утром пошла в церковь, позвали попа. Он к нам пришел, сделал, как по-поповски надо, и больше дедушка не ходил. Мы очень боимся того, кто ходит. Дети чуть не ссут. А к вам не ходят?

— Нет, у нас покойники смирные. А раньше тоже, наверное, ходили. Раньше и русские в это верили.

Быза смеется беззубым ртом. Она родом из котляров молдавайа (сами себя они называют «молдавские цыгане»), но ее в свое время сосватали в табор котляров-сербиян. Тут надо пояснить, что котлярская общность неоднородна: внутри нее тоже выделяются «нэции» — этноподгруппы, которые сложились в зависимости от того, откуда их предки пришли в Россию. На территории бывшего Советского Союза живут такие котлярские нэции, как венгры, молдаване (или «молдавайа»), сербияне (или «сербиайа»), греки, добруджцы. Они, в свою очередь, делятся на «вицы» — родовые кланы: например, рувони, бэлорони, тимони. Названия виц чаще всего образованы от имени их родоначальника. Кирилешти — это потомки Кирилла, михэйешти — Михая. Клан Сапоррони пошел от цыгана по кличке Сапорро, что значит «Змееныш». Рувони (по-котлярски «рув» — это «волк») объясняют свое именование так: «Раньше цыгане в палатках жили. Старший вышел за палатки, и его сзади укусил волк. С тех пор стали называть нас «волки».

А первый табор, куда я поехал знакомиться, был табор мустафони. Они молдаване. Сейчас живут в Панеево (Ивановская область). Автобус 112, от автовокзала.

«Кушайте этого человека!»

В нашем сознании цыганский табор — это волчье логово, живым не уйдешь. Забора нет, но никто из русских туда не сунется, не придет и в голову. А мне вот пришло. Я тут же и сунулся — просто наобум, не имея понятия о том, как буду подбирать к ним ключик. Хотел составить стратегический план действий, но в голову лезла сплошная чушь. Мне было ясно, что ни одна из привычных схем тут не сработает. Что же делать? Решил, что любовь сокрушает все преграды, а я цыган люблю, и, значит, у меня все получится само собою.

Купил колбасы и бутылку перцовки. На всякий случай.

Вот уже и табор.

Ста шагов не сделал — меня окружает цыганское секьюрити: молодые ребята с золотыми зубами, решительные, собранные, с очень серьезным выражением на лицах. Я среди них, как ромашка в поле — лиричный и беленький. Не оплошать бы, не поскользнуться.

И вот объясняю — я, мол, писатель, мне бы хотелось поговорить с бароном, где он живет?

Так они и скажут! Скажут: «Разбежался! Еще чего не надо ли?» Я для них чужой, шпион, непонятность, ошибся адресом. Но я не ошибся. Глазами так и щупают. А один паренек:

— Писатель? Ладно. Документы с собой есть?

— А у тебя?

Парни смеются. Юмор — главная вещь при налаживании контактов с представителями других цивилизаций.

Паренька зовут Валера. Потом оказалось, настоящее имя у него Кореец (он же Пико). Он меня ведет по цыганской улице — через весь табор. У кого есть глаза — все прилипли к окошкам, и хотя нас только двое, мы производим эффект демонстрации. На нас взирают с безмолвным любопытством, но это безмолвие в любую секунду готово лопнуть, взорваться изнутри — столько в нем энергии и интереса, со всех сторон! Я это чувствую. В памяти всплывают строчки Крылова:

По улицам слона водили,

Как видно, напоказ —

Известно, что слоны в диковинку у нас.

Кореец на ходу о чем-то информирует каждое окошко — налево и направо. Он ловит внимание, купается в славе — ведь в эти минуты он ведет событие, событие — я!

К одному из домов приставлена лестница. На крыше — цыган. Он настилает новый рубероид, молоток работает, но вот обернулся — и больше не слышно ударов молотка. Оседлав конек, он вопросительно смотрит на меня, но спросить не может — зажал в зубах гвозди.

Все вроде мирно, как вдруг по табору захлопали двери, и от каждого крыльца в моем направлении устремляется цыганка (а то и по две!), одна другой толще. Вот оно — лопнуло! Такое впечатление, как будто я привез что-то дефицитное и хозяйки испугались, что на всех не хватит.

Кореец по-приятельски мне подмигивает, берет за локоть и сообщает:

— Я им сказал, что ты раздаешь по тысяче рублей всем, кто тебе интересное расскажет.

В мгновение ока вокруг меня собирается толпа желающих рассказать что-то интересное. Осажденный цыганками, я пускаюсь в разъяснения своей истинной цели. Кореец исчезает, как мелкий бес. Мои слова про бескорыстие и дружбу цыганок сильно разочаровывают. Одна тетка обиделась настолько, что пошла скандалить:

— Да кто тебе тут даром станет рассказывать?! Если без денег — иди в колхоз, там тебе расскажут про навоз, про корову… Иди-иди с Богом! Я тут барониха, я над всеми домами командую. Что тебе еще нужно? Дай тыщу — все расскажем. Не жалей. Видишь — дети голодные, кушать просят. Что я им скажу? «Кушайте этого человека»?!

И смех и грех! Тут подходит настоящая «барониха» — Лиза Мустафа. С ней мы разговариваем так уважительно, как будто мы члены Аглицкого клуба, но к черту дипломатию! Под этим девизом в беседу вступает Женико Грекович — он в зеленой шляпе, с березовой палкой заместо посоха, один глаз косой, другой сверкает, как у пирата при виде сокровищ.

Женико Грекович еще не знает, что произошло и кто я такой, однако, при этом ему точно известно, что без него тут не разберутся. Ведь это невозможно, чтобы что-то случилось, а он не участвовал! Он же герой! Он в зеленой шляпе!

— Ты к кому?

— К барону.

— А барон уехал! — Женико Грекович рубит сплеча. — К отцу, в Молдавию! На год! На два!

— А мне только что сказали, что он уехал с сыновьями в город и скоро вернется.

— Кто?!

— Она, — показал на Лизу.

Крыть ему нечем, но Женико Грекович — такая натура, что если не сделает из мухи слона, тотчас же перестанет себя уважать. На него за это даже нельзя сердиться. Я ему толкую, что пишу о цыганах — книгу, роман. Он видит перцовку, колбасу, фрукты, ему интересно, и чем больше интереса, тем больше желания подогреть ситуацию. Женико Грекович не банальный скандалист, он просто скучает, и душа его рвется от скуки прочь — как птица из клетки!

— Пишешь «о цыганах»!.. «Корреспондент»!.. — Женико говорит это даже не мне, а всем присутствующим, словно артист, который обращается не к партнеру по сцене, а к зрительному залу. — Вам что ни скажи, вы все равно по-своему придумаете! Все равно напишешь, что все цыгане алкаши и бичи!

— Не напишу.

— Алкаши и бичи!

После этой фразы в спор включилось еще человек десять, и Женико, конечно, был очень доволен, что из-за него разгорелся такой замечательный сыр-бор.

Котлярам вообще интересно спорить не ради правды, а из азарта. Чтобы пошуметь! Никаких аргументов они слушать не хотят. Будут перебивать и без конца повторять тебе одно и то же, пока ты не поймешь, что спорить бесполезно, а они, увидев, что ты замолчал, обрадуются, решив, что они тебя переубедили, вернее, победа осталась за ними — их самолюбию это важно. Основной метод ведения спора у цыган — галдеж. Любая, даже самая здравая мысль в нем пропадает, как капля в море!

Оказалось, что барон все это время стоял в сторонке, улыбаясь и слушая, как повернется этот разговор. Может, он один и хотел понять, что я говорю. И он это понял. Греко Мустафа. Почтенный старик с седой бородой, в темном костюме. Похожий на Льва Толстого — то есть старость его такого же благородного свойства; мудрец, старейшина.

Через десять минут перцовка уже наполняла стаканы, а Лиза с Березой, своей снохою, выносили закуску из дома на улицу.

Все-таки приняли. Я — с диктофоном. Барон — интеллигентный, точнее обходительный. Без цыганской наглости. Хороший рассказчик. Мысль развивает спокойно, плавно, уверенно и четко. Вроде бы добрый, но совсем не добряк. Интонацию привычно выбирает такую, как будто хочет тебя с чем-то примирить, увещевает — типа я все понимаю, и ты все пойми. Но эта понятливость, расположение — непроницаемы (подобную манеру говорить и держаться я не раз встречал у православных батюшек).

Мы сидим напротив друг друга. Греко улыбается и гладит бороду. У него крупный цыганский нос, так что все остальные части лица словно прилегают к нему в довесок. Нос господствует над ними, как зáмок над разросшимся вокруг стен посадом.

А говорили-то: «Барон уехал», «В город», «В Молдавию»!.. Цыгане врут без зазрения совести. Все они такие. Наплетут с три короба за глаза и за уши. У них это национальный вид спорта, как в Бразилии футбол, а в Англии бокс. Поэтому в таборе всегда фильтруй, что тебе говорят. Тут надо заметить — цыгане врут не только из алчности. Они сочиняют — лишь бы веселее да красивее вышло! Лишь бы выставиться покруче. Любой цыган на голом месте, даже на помойке, возведет из вранья настоящий дворец! На это у них головы хватает.

Познакомился я как-то с одним цыганом. Он был не котляр, а русский цыган. Играл в переходе на станции «Рыбацкое». Звали его Саша. Волосы до плеч, одет оборванцем, гитара раздолбанная. Его послушать, так он выступал и с группой «Земляне», и с Гребенщиковым, и «с Сашкой Градским давали жару!». Еще болтает: «Наш род в Питере с 1811 года. Отец был военный, а брат — артист! Если б он не спился, он был бы известный, как Аль Пачино!»

Когда в разговоре этот Саша узнал, что я писатель, тут же предложил написать нам вместе «книгу-сенсацию, чтобы называлась “Рождение Земли” — о том, как люди так Землю загадили, что ей придется родиться заново». Не знаю, какой у него талант в литературе и что за слог, но гитарист он был никудышный. Играл примитивно.

Вообще цыган, когда он на людях, немножко в образе. Сам за собой он едва ли замечает такую черту, поскольку он редко бывает один, и органично сросся с этим образом — цыгана из цыган, ему даже кажется, он такой и есть — ведь ему это лестно, а какой он по правде, знает только он сам, а бывает, что и сам себе знать не позволяет. Чтобы не было проблем.

У цыган, как у многих восточных народов, закоренело двуличных и скрытных, волевая сдержанность в проявлении искренних чувств и порывов души поощряется традицией и воспитанием, поэтому игра, некое актерство в общении занимает у них место гораздо большее, нежели у русских. Иногда это выглядит непривлекательно, как что-то гнилое — дешевые угрозы, самохвальство, гонор; иногда забавно — ведь хорошие люди хорошо общаются! И тогда минус превращается в плюс! Они же по сути неплохие ребята. Даже в карты мухлюют не ради выигрыша, а ради куража. Чтоб возникла какая-то прекрасная смута или ерунда! Происходит это так. Все, кто садится играть в «дурачка», те и есть шулера, но приемы у них детские; не приемы, а проказы. Не смущаясь кроют «шляпой», а когда уличишь их — «Извини! Я ошибся!». И так они готовы ошибаться всякий раз, когда ты отвлекся. Играешь по парам — мигают глазами, пинают друг дружку под столом ногами. Это взрослые люди! Хоть им под тридцать, хоть шестьдесят — с бородами, с усами! Кричат на весь дом:

— А вот — получай!

— Лошадью ходи!

А прикинув расклад — своему сопернику:

— Гарри, ты покойник!

— Не скачи! — и Гарри бьется так смачно, как будто он не в «подкидного» режется, а пустился в сражение, и карты, которые он мечет на стол, — это его последние патроны. Они вылетают у него из руки с таким отчаянным воодушевлением, что способны насмерть прихлопнуть муху!

— Вот тебе! Вот тебе!

Гарри в пух и прах разобьет противника!

Но не тут-то было! У противника тоже глаза не на затылке.

— Э-э, товарищ! — восклицает Артур, соперник Гарри. — Откуда у тебя козырной валет? Он уже вышел! Ты взял его из биты!

И так целый вечер… Не по-английски, а в миллион раз лучше!

Без такого антуража это была бы не игра, а тоска!

Или в Панеево — сидим у Червонца, подходит все тот же Женико Грекович:

— Слушай, Дима: ты же сейчас в Ленинграде живешь? А к нам вчера корреспонденты с Ленинграда приезжали. Я дал им интервью!

— Ты сочиняешь — по глазам вижу!

— Нет! Они тебя знают! Спросили про тебя… А раньше к нам Листьев приезжал. Влад Листьев. Снимал барона, снимал бабушку. Он составил книжку наших портретов![13]

Другой цыган по имени Петро (усатый, в очках, очки у них редкость), о ком бы речь у нас ни зашла, все время прибавлял:

— А я его знаю. Мы с ним знакомы.

Например, я рассказываю:

— Писал недавно статью об известном цыганском скрипаче Сергее Эрденко.

— Я его знаю. Он у нас был.

— Ходил на концерт к Эмиру Кустурице.

— А я его знаю. Он к нам приезжал.

В плане открытия подобных сенсаций табор в Панеево — уникальное место. Там я однажды услышал неизвестное стихотворение Александра Пушкина! Барон рассказал. За чашкой чая. Стихи он читает нараспев — как былину; громко, с выражением. Руки поднимает, словно славит на Пасху воскресение Христа:

Говорится: вот шатер,

А напротив шатра

Старик сидит с бородой.

Напротив шатра —

Не при горе гора —

Сидит комсомолец цыган.

Он речи ведет,

Он с цыганами поет:

«Эй цыгане! Гей цыгане!

Нас оседлости зовут

Кочевать мы перестали!

Все за дело, все за труд!»

— Это Пушкин написал! — восклицает Женико.

— Он очень любил, — говорю, — ваш народ.

А Петро (это который в очках) опять за свое:

— Пушкин? Ну как же?! Знаю такого!

— Если знаешь, тогда расскажи мне про него!

— Он был… (в глазах — секундное смятение) хороший человек!

В этот момент по табору разносятся гудки автомобилей — шоферы сигналят, что из горинской кумпании котляров немцони приехал жених. Дом невесты украшен красным платком — он висит снаружи у двери. Жених — молоденький, несколько неловкий в своей серьезности, немногословный. В голубой рубашке и черных брюках. Заходим в дом. Дэвлалэ-Дэвла![14] Сколько тут народа! Все довольные, все нарядные, все веселые. Только у невесты взгляд тяжелый. Она как будто отчужденная от всех. Ей не до веселья. Ей ни до чего! Сосредоточенно и нервно. Она понимает — совершается нечто для нее судьбоносное, то, что будет направлять весь ход ее жизни и в радости, и в горе. Это не просто жених приехал — все ее будущее стоит за порогом, как темный лес. Не отвернешься.

Зять любит взять

Разводы у котляров — исключительная редкость. Семьи их прочные. По обстоятельствам. Потому что развод, как бы плохо ни жили, обычно приводит к тому, что обоим (и ей, и ему) после развода становится хуже. Некуда деваться. И разводов нету.

Хотя браки заключаются не по любви.

Невесту для сына выбирают родители. Свадьбы играют лет в тринадцать-пятнадцать. «Двадцать лет — это уже старуха!» — говорят котляры. Младшая дочка не может выйти раньше старшей.

Свадьбе обязательно предшествует сватовство. Выбирать невесту, как правило, ездят в другие таборы — за новой кровью.

Могут сосватать совершенных малюток. Я видел, как трехлетние жених и невеста пускают кораблики в одной луже. Родители действуют настолько загодя, чтобы перекрыть дорогу другим возможным конкурентам — к сосватанной девушке никто не посмеет подойти с намерениями отбить ее.

— Как же выбирают из таких малышей?

— На мать смотрят, на отца, на достаток. Если семья хорошая, здоровая, значит, и ребенок такой же вырастет.

Получается так, что лучшие цыганочки с детских лет уже заняты. Кто-то задержался — начинаются проблемы. Едет отец по знакомым таборам высматривать сыну своему невесту. Размышляет он так: «Ух, и красавицу я ему найду! У всех от зависти глаза вылезут! Век меня благодарить будет!» Приезжает он в гости в соседнюю кумпанию, а в ней красавицы все уже расписаны. Цыган вздохнет, голову почешет и держит путь в следующий табор. Там история обидно повторяется. Он едет дальше, но куда ни прибудет — ситуация та же. Наконец надоело — он устал, на нервах и уже другими глазами смотрит: «А и эта ничего, хотя так себе с виду. Дай бог, характер у нее добрый!»

Когда выбрали невесту, происходит сватовство. Семья жениха накрывает столы в доме невесты для всей кумпании. Отец жениха приносит плоску — украшенную лентами бутылку шампанского. Он ее вручает возможному тестю. Если тот плоску открывает — значит, «сватанье случилось». Другое дело, что по закону отец невесты волен «сомневаться» — затянуть интригу, ловко лавируя между «да» и «нет», на несколько суток! Пока он «сомневается», весь табор гуляет за счет сватов — в среднем пару дней, но бывает и больше. Когда в Панеево приезжие цыгане (из поселка Пери, Ленинградская область, кумпания тимони) сватали за Стаса Тимову дочку, праздник продолжался четыре дня. Сваты вложили 50 000. Самого Стаса с собой не привезли — он остался в Пери, «у него уроки, он в школу ходит!» Да и зачем? Отец и мать больше понимают. Успеет еще на невесту наглядеться!

Если отказ и отец невесты возвращает плоску, потому что не хочет или передумал, то он обязан возместить сватам их финансовые затраты. Это по закону, но практика такая: коль гульба пошла, то и свадьбе быть. В этих случаях отец невесты говорит свекру: «Кэрав туса форо» («Строю с тобой город»). Он готов отдать свою дочку в семью этого цыгана. Но не бесплатно!

С незапамятных времен у котляров положено платить за невесту выкуп — калым. Его размер назначает тесть. В первой половине XX века в Восточной Европе эта сумма колебалась от 500 до 700 золотых монет, у нас — 8–10. Чувствуете разницу? Существует легенда, что в Россию котляры приехали как раз потому, что здесь цена невест была очень низкой.

Суммы действительно очень разнятся. «У заграничных кэлдэраров они чрезвычайно высоки, и невесте это не сулит ничего хорошего. Девочка достается новой семье такой ценой, что воспринимается как собственность, и даже ближайшие родственники не смогут защитить ее от плохого обращения. В Австрии даже случаются самоубийства молодых замужних женщин (в целом абсолютно цыганам несвойственные)»[15].

Калым выдается в старинных монетах, которые бережно хранятся в семьях уже сотню лет — попадаются дукаты Марии-Терезии, турецкие лиры эпохи султаната, австрийские кроны Франца-Иосифа и наши, царские, империалы. Котляры дорожат ими, как нумизматы. Даже если семья откровенно нуждается или выглядит нищей — у нее все равно на задворках закопана банка с золотом. Котляры от золота прямо без ума — лучше разорятся, занимая на бизнес деньги под самые людоедские проценты, но к зарытому сокровищу не прикоснутся! Оно для них священно. Не заначка, а реликвия, счастливый талисман.

…И вот наступает торжественный день свадьбы. Русские на ней — лишь видеооператор да музыканты с аппаратурой. Некоторые цыгане намеренно шикуют и, чтобы про них в таборах говорили: «Ай, какие щедрые! Какие богатые!», покупают очень дорогую водку, высшего сорта колбасу.

За праздничным столом, а вернее столами, собираются мужчины. Роль тамады исполняет какой-нибудь бойкий паренек с легким характером. Его роль минимальна — организовать вручение подарков. Гости беседуют, играет музыка — почти как у нас, но… никто не пьяный! Это только считается, что цыганская свадьба — форменный дебош. Как раз наоборот! На свадьбе они держатся с подчеркнутым достоинством, благообразием. По этикету. Субординация — старики сидят, молодежь стоит. Дети шныряют, таская со стола конфеты и фрукты; детям можно все.

Накануне свадьбы из молодежи выбирают дежурных. Они контролируют ход мероприятия и, если кто-то начинает бузить, тотчас подлетают к нему и успокаивают — мирными средствами. Могут предложить немного проветриться на свежем воздухе, а в крайнем случае проводят до дома — человек покемарит пару часов у себя на диване и вернется к столам вполне адекватный.

Если гости на свадьбе все же поругаются, это считается плохой приметой. Молодым — дурной знак, а гостю, устроившему скандал, еще хуже — в сильной степени страдает его репутация; в таборе все его осуждают: «Как же, мол, так! На свадьбе повздорил! Другого случая не мог найти! Фу! Пьяница!» Есть выражение про тех, кто напился: «Хоть на лопату его бери!»

Кстати говоря, на свадьбы котляры никого не приглашают — все сами приходят, потому что в курсе.

Был я однажды на свадьбе в Горино, приехал как раз ко второму столу — его накрыли в доме невесты, а первый уже съели — он был сервирован в доме ее дяди. За тамаду выступал брат отца жениха — в красной рубашке и «кричащем» галстуке, с микрофоном в руках. Невеста в белом платье стояла с ним рядом и держала поднос. Тамада поочередно вызывал гостей, сидящих за столом. Подходили семьями — муж, жена, их взрослые дети. На полкуплета включалась музыка, и все танцевали, а точнее, делали вид, что танцуют. Мужчины дарили в приданое деньги. Тамада объявлял вносимую сумму, чтобы тем, кто пожадничает, было стыдно, а слава о тех, кто особо уважил юную пару, не осталась в кулуарах. Сумма колебалась от 300 рублей до 3000. Самую крупную дал Жаркой и за это получил львиную долю свадебного торта.

В 90-е годы, до деноминации, доходы от «подарков» исчислялись в миллионах — 4 600 000 р., 3 900 000 р. Сейчас скромнее: 50 000 — уже неплохо.

Женщины дарили невесте платья, юбки, косынки, а также драгоценности — кольца, кулончики, серьги, браслеты.

Прямо дарят и дарят, несут и несут! От каждой семьи! В итоге невеста получила, наверное, целый гардероб! Одних только юбок штук под тридцать!

— Куда ей столько?

— На всю жизнь дарят, — говорит Володя. У него образ: усы кавалериста, военный китель, кирзачи, папаха! Ему шашку — и Чапаев! На плечах — пять звезд. Я в армии не был, но потом мне сведущие люди объяснили, что пять звезд — это коньяк, а в русской армии максимум — четыре! Я так подумал, что рядом со мной сидел цыганский генералиссимус!

Платье невесте покупала свекровь — «она берет в дом новую хозяйку, поэтому платит», «свекруха выбирает невесту вместе с платьем».

После подарков — обычное застолье. Что хочешь, то и делай. Организации никакой. Никаких конкурсов. Никаких тостов. Никаких «горько!» Все довольно однообразно. Но и беспорядков тоже никаких. От них хранит однозначность оценок, на которые можно легко нарваться, нарушив этикет. Люди не забудут. Так что изволь держать себя в рамках. Как другие цыгане. Уважай их, и они будут уважать тебя. В таборе очень неудобно шкодить — все на виду, а дурная слава по цыганской почте разносится быстро. Своевольничать нельзя («будь, как все»), но это не значит, что нельзя веселиться.

Другое дело — сейчас наметилась неприятная тенденция. Суть ее в следующем: если ты танцуешь, от души веселишься, котляры скажут «клоун», «несолидный человек». Не пристало бизнесменам скакать, как подросткам! Но и подростки насмотрелись на старших и уже танцуют больше для порядка, чем от натуры, но если начнут, выходит обалденно — азартно, ловко. У цыган свободные и смелые движенья — не только в танце. Это не отнять. Они сдержанны, но непринужденны.

Любят подначивать кого-то на танец — прихлопами, притопами: давай, мол, давай. А сами смотрят, очень довольные, что раскрутили: «Молодец! Молодец!»

Музыка играет преимущественно цыганская, в особом фаворе «Кабриолет», а вообще котлярам симпатичны любые популярные народные мелодии в эстрадной обработке, неважно какие: русские, еврейские, украинские, индийские, азербайджанские. Отдельная любовь к итальянскому ретро, этот язык им нравится, как музыка. Звучит и шансон. Так что «Семь сорок» вполне логично продолжает «Чито гврито», за ней «На Мясоедовской», «С одесского кичмана», «Джамайка», «Нанэ цоха».

Часов в 11–12 ночи гульба приостанавливается. Старые женщины ведут молодых в отдельную комнату, где наставляют их в азах брачной жизни. Не у всех пацанов получается сразу, особенно если свадьба «на выезде» — в другом таборе. Дома — моментально, с первой попытки; там и стены помогают.

По котлярским понятием главное украшение невесты — невинность. Окровавленную простыню выносят гостям в доказательство того, что невеста — «честная». Иногда свекровь с этой простыней танцует. Все опять садятся за накрытые столы и гуляют, сколько влезет.

Раньше был обычай — наутро после свадьбы семьи новобрачных обходили дома, и в каждый из домов приносили ведро питьевой воды. Этот обряд, согласно поверью, приносил удачу. В настоящее время он обидно упростился, и ведро с водой получает только тесть — он из него должен умыться.

А молодая жена — уже в косынке (знаком замужества) — проводит в своем новом доме первую уборку (метет полы), но эта уборка пока не настоящая — смысл ее носит ритуальный характер, чисто символический.

На свадьбах гуляют по два-три дня.

Если семья жениха небогата, «сватанье» и свадьбу объединяют, потому что так в два раза дешевле. Особенно актуальным стал этот маневр в период кризиса — котляры его на себе ощутили с осени 2008 года.

Свадьбы стремятся приурочить к лету, потому что солнце, потому что тепло. Столы накрывают прямо на улице. В казанах, установленных над открытым огнем, на железных брусьях, рядами по пять или шесть штук, готовится свинина. В огромных баках варятся цельными тушками куры. Приглашенные музыканты подключают аппаратуру, но в таборе обычно есть свои «артисты», которые по ходу праздничных гуляний сами садятся за инструменты, берут микрофоны — и понеслось!

Ты душа моя косолапая!

Что болишь ты у меня, кровью капая,

Кровью капая в пыль дорожную…

Не случилось бы со мной невозможное…

«На свадьбе ни есть, ни петь не хочешь — только танцуй! — говорит Береза. — Хоть целый день!»

А потом начинается замужняя жизнь — свекровка учит молодую девушку всему по хозяйству, больше от нее ничего не требуют. «Стирай, мой, смотри за детьми, вари всем обед, а мужчина только покушать принесет, деньги заработает. У нас женщина мужчине подчиняется. Если он скажет — женщина сделает».

Первый ребенок — обычно через год или через два. Ранние роды (в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать лет) приводят к тому, что бывает так, что в роддоме, в одной палате, оказываются одновременно и дочь, и мать. Мать готова родить дочери брата или сестру, а дочка маме — внука или внучку.

Официально браки регистрируют гораздо позже реальной свадьбы, но чаще просто живут без штампа, поэтому дети, как правило, носят фамилию матери. Сербиянка Маша мне рассказала такую историю:

— Мы с мужем прожили тридцать лет, а потом вдруг стали давать новобрачным по двести рублей! Официально. Муж и говорит: «Пойдем, мать, сходим — на Рождество купим внукам подарки, одежку новую — в школу ходить». Пошли и расписались, хотя тридцать лет уже вместе прожили и внуки уже были!

Мне все же интересен другой нюанс:

— А если мальчику невеста не нравится?

— Ну они же дети, — отвечает Гога. — Им четырнадцать-пятнадцать лет. Они к этому относятся несерьезно — как к игрушкам. Не понимают, что на всю жизнь. Им легко что-то навязать. Раз родители решили — значит, так и надо. Родители плохого не подскажут никогда. Осознание приходит гораздо позднее, часто уже и ребенок есть. Куда тут расходиться, особенно девушке?

— И что же они?

— Переживают, но терпят. Мы их маленькими женим, потому что они, пока маленькие, — послушные, а потом как-нибудь — стерпится-слюбится, возьмутся в руки[16].

Это мнение мужчины. Но цыганки ему только поддакивают:

— Женщина, которая с одним поживет, с другим поживет, — это не женщина! Ну, побил он тебя — все бывает. К мамке убежишь, поживешь с ней неделю, потом вернешься, поставишь чай, муж приходит — как ничего не было: живем, разговариваем, телевизор смотрим![17]

А сами женихи? Им-то каково?

Пико — старший сын Червонца и Березы. Ему исполнилось тринадцать лет. Пора уже сватать. Спрашиваю:

— Пико, хочешь жениться?

— Как мама скажет.

— А невеста нравится?

— Маме нравится.

— А тебе?

Пико смущенно морщится, а младший брательник по имени Тима куражится:

— Богиня!

Ему-то смешно. Не его свадьба! Ему еще рано. Но с ним будет так же. С отцом было так же. С дедом и прадедом. Эта традиция уходит в века.

Родители Пико до свадьбы даже ни разу не виделись! «Я ее вообще не знал, она меня не знала. Мы взялись не по любви. Отец и мать говорили жениться, и я женился», — сообщает Червонец.

Мать его, Лиза, вспоминает то же: «Родители выбрали. Я своего мужа вообще не любила! А теперь двенадцать человек детей! По любви у нас ни одна цыганка замуж не вышла! Мать-отец видят — девочка красивая, вот и берут. А жених не касается. Когда посватали, его спрашивают: “Тебе понравилась?” Нравится, не нравится — он соглашается. И делают свадьбу!»

Свидетельства похожи:

«Отец был в Чебоксарах (я даже не знал, что есть такой город), увидел невесту. Там уже решили с ее родителями. Потом нас поженили. Семь лет уже вместе».

В общем, котляры в этом вопросе начисто избавлены от проблемы выбора. Вся ответственность на родителях. Те, понятно, хотят как лучше, но бывает, все складывается так неудачно, что прямо несчастье. Есть один цыган, как зовут — неважно. Про него и в таборе скажут: «Червяк», «Придурок», «Жадный». Он и точно жадный, глупый, тщеславный, лицемерный, завистливый, крайне недоверчив, думает, что все хотят его обмануть, потому что сам всем врет и обманывает. А жена у него — умная, хорошая, достойная женщина, но живет с придурком и понимает, что деться ей некуда — она будет с ним жить и будет рожать от него детей. Это страшно. Вот она и ходит усталая, грустная; блеск в глазах у нее потух — редко мелькнут в них черные искры прежней неподдельной и доброй радости. А она красивая, с красивыми чувствами; не для Червяка она родилась, а вот — сосватали. Кто же знал?! Перетерпела. Живет с мужем мирно. Воспитывает детей. Как-то да что-то. Могло быть и хуже.

Из подобных ситуаций иногда вырастают настоящие драмы, которые потом надолго остаются в народной памяти. Привожу одну из таких быличек в почти дословной диктофонной расшифровке.

«Одна девушка дружила с парнем. По закону ей не давали выйти за этого парня, а хотели выдать ее за другого. Она того парня не любит. Любимый ей предлагает бежать. Она не решилась. В общем, насильно взяли и отдали ее за другого цыгана. Она всегда плакала, всегда недовольная была своей судьбою. Вот пойдет она в лес, плачет-плачет, смотрит на небо и говорит: “Господи! Отдали меня за нелюбимого человека из-за его богатства! Как же мне жить? Покушение на себя сделать, отравиться что ли? Что мне делать?” Муж начинал уже ее бить — ну видит, что она его не любит. А она говорит: “Чем так жить, лучше пойду к речке и кинусь я”.

Ну и пошла она к речке кинуться, стала на высокий берег и помолилась богу. Все, говорит, кидаюсь. И откуда-то летит ее парень — тот, кого она любила, выхватил ее, удержал от смерти и говорит: “Если ты кинешься, я за тобой, но я не допущу, чтобы ты умерла. Пускай хоть весь табор нас видит вместе, что хотят пускай с нами делают. Я тебя заберу. Я не дам, чтобы ты страдала и мучилась”.

В общем, они решились и убежали. Цыгане стали разыскивать их. Слухи ходили, что поймают — убьют, так разозлились на эту пару. Скрывались они пятнадцать лет. У них дети появились, все, и они пошли в другой город, в другой табор и стали объяснять свою ситуацию. “Вот так, вот так, вот так, вот так, — говорит она. — Люблю его, он меня, а меня отдали за деньги и богатство за другого замуж. Мне немило было жить, я хотела кинуться, покушение на себя сделать, вот. Что мне делать? Мы убежали. Пятнадцать лет прошло с тех пор, а мне все хвалятся, что если его поймают, меня поймают — зарежут, убьют нас обоих. Вы как барон, такой знатный цыган, рассудите нас — столько время прошло! Да, я стыд сделала, позор сделала, но ведь столько лет прошло! Смирение какое-то должно быть?!”

Этот барон спросил, чья она дочь, и говорит: “Да, мы слышали вашу историю, но я тебе помогу”. Она говорит: “Только вы поручитесь, что с ним ничего не будет и со мной”. “Да, — говорит барон. — Я поручаюсь”. После дал он телеграммы ее родителям, они приехали и с ними еще те цыгане, которые дали калым за нее. Сделали расчет, калым-золото возвратили этой семье, все обошлось по культурному, спокойно.

Прошло после этой разборки пять лет. Внезапно поймал ее первый муж. Подстерег и убил ее очень жестоко. А перед смертью сказал: “Раз ты мне не досталась, и ему ты все равно не достанешься, хоть и столько времени прошло”. И он ее взял и убил, и потом сам себя порезал».

Цыганка, которая мне это рассказала, считала, что когда-то нечто похожее случилось в жизни на самом деле.

А насчет разводов — редко у кого, но они случаются. Когда не сложилось, когда молодые ужиться не могут. Как кошка с собакой. Несовместимость. Воротит их в стороны. Поэтому разводы, если и бывают, то в первые месяцы после свадьбы, а не так, что живут себе несколько лет чин-чинарем, а потом надоело, бросают друг друга. Про такое не слышал. Знаю про другое.

Женили парнишку из табора немцони — женили неудачно. Только три месяца с женой и протянули. Разбежались с облегченьем, но что делать дальше? Парню, который уже был женат, невесту найти гораздо сложнее — хорошую не дадут, потому что он с другой цыганкой уже отведал; ему этот опыт при сватовстве поставится в минус. А в знакомых кумпаниях его обстоятельства отлично известны. Недолго думая родители решили пойти на обман — сосватали девушку там, где о них ничего не знали, — в таборе йонешти, факт свадьбы скрыли, а так бы цыганочку им не отдали. Но она не жалеет! Сорок лет прошло, и все у них складно: дети и внуки, живут богато, в доме у них мир, все получилось.

Старухи говорят: «Все с мужем прожить и чтоб не ругаться — вот так и надо». Это тот принцип, на котором держится котлярская семья. Все очень житейски и приземленно. Не разгул каких-то романтичных страстей, а мирские чувства, все по-домашнему.

Кстати говоря, про чувства у котляров говорить не принято, выражать их не принято. Целоваться — «стыд», обниматься — «позор». Муж с женой при посторонних почти не говорит. Это не значит, что он ее не любит или не ценит; такой у них порядок. Все чувства — внутри, они только для двоих. А страсти роковые — из бульварных романов или сериалов типа «Кармелиты»[18]. Но вот история, которая легко могла бы стать основой киносценария или рассказа. Она документальна.

Жил в Люберцах один цыган, допустим, Янош. Все говорили, что он больной. По крайней мере, он был дважды женат, и обеих своих жен избивал нещадно. Поджигал на них волосы, резал одежду, причем трезвый.

Однажды он поехал по делам в Крым и встретил там замужнюю цыганку из другого рода, в которую влюбился со всею лютостью своего характера, неуправляемо. Самое худшее в этой истории для него было то, что цыганка ответила взаимностью. Они бежали.

Муж собрал погоню — все на конях. А эти — пешие. Беглецов настигли в холмах под Севастополем. Спрятаться негде. А у мужа — кнут! Конец настал Яношу! Излупцует до смерти!

Но в последний момент цыганка толкнула Яноша на землю, сама легла сверху, закрыв его телом, и закричала: «Убивайте меня, а его оставьте!» Эти слова — хотя и дерзкие, но благородные — осадили цыган. Даже муж растерялся. Линчеванье отложили, а потом, уже в таборе, состоялся общинный цыганский суд, вердикт которого для цыган значит больше, чем приговор любой официальной юридической инстанции.

К удивлению всех, старики решили — Янош и беглянка могут пожениться! Сыграли свадьбу. И потом они дожили до почтенных лет, у них двое детей, и за все это время Янош даже пальцем жену не тронул! А двух предыдущих он колотил, резал их одежду.

По крови Янош был русский цыган. Всегда очень важно уточнять в разговоре, о какой именно цыганской нации ты говоришь; уж очень они не похожи друг на друга, и то, что реально для одной этногруппы, в другой неприемлемо. К примеру, котлярка никогда не решилась бы лечь сверху на мужчину, а мужчина не вынес бы такого позора — его бы за это свои же котляры объявили «опоганенным», «неприкасаемым». Он перед ними стал бы недочеловек. Такие законы. Котлярская правда. Она их ведет, как пастух свое стадо, как речку — берега: ведут и берегут. С самого начала. До самого конца.

Немного истории: как это в книгах

Цыгане-котляры появились в России сравнительно недавно — на последнем рубеже XIX века. Они пришли из дунайских княжеств, где долгое время находились в рабстве. Румынские феодалы закрепостили своих цыган еще в ХIV веке. Однако, несмотря на крепостную кабалу, отдельные таборы все же имели право кочевать внутри страны. Но любая попытка перейти границу жестко пресекалась.

В Восточной Европе котляров все называли «кэлдэрары» — от румынского caldarar, что значит «лудильщик», «изготовитель котлов». Они, собственно, и были лудильщики.

«Только в 1856 году румынские власти отменили рабство цыган — что оказалось как нельзя кстати. К тому времени кланы лудильщиков разрослись настолько, что в дунайских княжествах им не хватало работы. Зато за их пределами открывались новые возможности и не было никакой конкуренции со стороны соплеменников. Ведь ни в Польше, ни в России, ни во Франции, ни где-либо еще ремонт кастрюль не стал специфически цыганским ремеслом. К примеру, наши таборы[19] торговали лошадьми и профессионально музицировали. И поэтому мигранты из румынских земель сразу же нашли для себя экономическую нишу: в эпоху индустриализации, с развитием железных дорог, а также гостиничного и ресторанного дела смуглым мастерам было к чему приложить руки — котлы, чаны или противни были нужны везде.

Из Румынии кэлдэрары ушли в лохмотьях, спустя двадцать лет их мужчины щеголяли в жилетах с огромными серебряными пуговицами, а женщины были увешаны золотом. Мелкие монетки нашивались на края косынок, крупные талеры крепились к лентам и вплетались в косы… Любой доход семья первым делом обращала в украшения из драгоценного металла. С одной стороны, красиво, а с другой — удобно, в случае крайней нужды золото и серебро всегда можно было заложить»[20].

Серебряные пуговицы, украшавшие костюмы котляров-мужчин, были объемные и полые внутри. Помимо чисто эстетических достоинств они выполняли и практическую функцию — когда цыган забирал в деревне на ремонт посуду, он срезал с костюма одну из пуговиц и оставлял хозяину в залог, чтобы тот был спокоен за свою утварь, ибо серебро стоило дороже любого бака, серпа или косы, которую цыган обещался отклепать.

В Россию котляры пришли через Карпаты и южную Польшу. Переселение происходило спонтанно и стремительно — уже к началу XX столетия они достигли границ Маньчжурии.

Из Российской империи котляры хлынули на все четыре стороны, и сейчас их можно встретить практически во всех европейских странах, а также в Австралии, США, Мексике, Канаде, Колумбии, Бразилии, Перу, ЮАР, Уругвае, Гондурасе и Аргентине.

Женщины-котлярки традиционно «ходили-просили», занимались гаданьем. А мужчины лудили, делали посуду: ведра, кастрюли, котелки или миски. Свою продукцию они продавали по ходу кочевья — в деревнях, в городах.

Котлы изготовляли с таким расчетом, чтобы они помещались один в другой, как игрушки в матрешке, — так их удобнее было носить, а носили их на спинах — вроде рюкзака. За то и котляры. Это прозвище они получили лишь с приходом в Россию. Богатые русские цыгане-лошадники в насмешку называли их также «кастрюльщиками», но те, разумеется, в долгу не остались и объявили русских цыган «фальшивыми цыганами» — они-де заелись, позабыли традиции и насквозь обрусели!

Вообще котляры долее прочих цыганских наций держались за свое кровное «цыганство» и старались жить согласно «закону» — в стороне от прогресса и новых веяний. Собственно, поэтому они и оказались в современном постсоветском цыганском сообществе самыми «дремучими», малообразованными или вовсе безграмотными. С другой стороны, именно эта котлярская «дремучесть» (или консерватизм) уберегла их от наркоторговли, поразившей многие цыганские семьи, подобно чуме. Если в таборе узнают, что кто-то втихую связался с наркотиками — как продавец или как потребитель, сходка признает его «опоганенным». Это страшней, чем секир-башка. Виноватого вместе с его семьей прогонят из табора: иди, куда знаешь! Он, впрочем, и сам уйдет оттуда, потому что никто не сядет с ним за стол, не подаст руки, не обмолвится словом — иначе сам рискует сделаться в глазах кумпании таким же «опоганенным»!

У котляров есть понятие — «пэкэлимос», то есть ритуальная нечистота, или «опоганенность», возникающая вследствие нарушения человеком каких-либо табу. Наркоторговля с этой точки зрения не только позор, но и страшный грех, огромное зло, от него не отмыться. Судьба изгнанных складывается трагично — как правило, тюрьма, нищета, деградация.

«Нечистым» занятием также объявлена и профессия врача. При этом к врачам цыгане относятся с большим уважением: «Насчет врачей мы не обижаемся — они не разбирают людей на нации: русские, цыгане… Приходят и лечат». Добро то есть делают. И все же «нечисты».

Понятие «пэкэлимос» определяет многие стороны котлярского быта. «Нечистыми» объявлены не только определенные занятия и поступки, но и некоторые темы. Прежде всего, тема секса.

Тут важно понять, что до последнего времени взгляд котляров на женщину сильно отдавал темным мистицизмом а-ля Средневековье — мол, у каждой внутри сидит целая ведьма, и за это их нужно держать в узде. Поэтому у женщин социальный статус внутри кумпании был всегда за мужчиной, после мужчины, на вторых ролях.

Так или иначе, а цыганка-котлярка — с момента потери ею невинности и вплоть до климакса — считалась «нечистой», особенно частью своего тела, которая расположена ниже пояса: там чертом намазано! Оттуда весь грех!

Муж, упомянув в разговоре жену, обычно извинялся перед собеседниками, как будто произнес что-то неприличное. По закону, затронув сомнительную тему, положено было сказать что-нибудь, очищающее речь — «Не при стариках будь сказано» или «Золото и серебро тебе в уши!»

Жена, решившая отомстить мужу (например, за то, что он ее колотит, а раньше били даже кнутами), могла рассказать о своих с ним сношениях, и это наносило урон его авторитету вплоть до того, что в таборе считали его опоганенным (ее грязными словами) со всеми вытекающими отсюда последствиями (временное отлучение от общества, изгойство). Поэтому муж, хоть жену и лупил, а меру знал, не доводил до крайности. Ведь что ей стоило однажды сболтнуть… А на нем — несмываемое клеймо! В общем, это был лишний регулятор семейных отношений.

Далее вот что — понятие ритуальной «нечистоты» также распространялось на женское белье, юбки и обувь. В палатке или в доме замужняя цыганка всегда надевала предохраняющий фартук, чтобы случайно не задеть «опоганенной» юбкой посуду с едой, ведь еду в этом случае пришлось бы выбросить вместе с посудой!

По той же причине котлярки носили ведра с водой у себя на головах — «чтоб вода была чистая», поскольку у женщины «опоганен» лишь низ, а верх — нормальный. И полотенец у нее было два — для верха и низа. У мужчин, кстати, тоже. Эта подробность сохранилась до сих пор. Но ведра на темени не носят уже лет сорок.

Еще про полотенца — выше я писал, что котляры обычно едят руками, и вокруг стола передают полотенце — вытирать ладони. Такое полотенце нельзя класть туда, «куда жопой садились», иначе и оно становится «нечистым» и вытирать руки им зазорно. Полотенце обычно бросают на стол или спинку дивана, кресла или стула.

В настоящее время эти суеверия отходят в прошлое. Хотя на словах все совершенно по-прежнему. Я сам, начитавшись цыгановедческой литературы, тщательно обходил в таборных беседах «нечистые» темы, пока один цыган не попросил однажды привезти ему порно, потому что сам он не знает, где купить. В другом доме я обнаружил видеокассету с пометкой «Секс».

Береза как-то, сидя за столом, смахнула случайно со стола конфету. Конфета упала ей прямо на юбку. Муж, не смущаясь, взял с юбки конфету и вернул на стол. В старое время ему бы такое посчитали за «позор». А сейчас — ничего. Многое стало можно. Но обсуждать данную тему с чужими они не станут.

Когда моя знакомая, корреспондент, спросила в таборе: «Почему у цыган не принято говорить о любви, о сексе?», ответ был такой: «Давайте я не буду отвечать на этот вопрос. Нельзя у нас, вот и все, скажем так… Поставим точки над i. На этот вопрос у нас не отвечают».

Непристойным также считается показывать голое тело, поэтому котляры и по нынешний день спят, не раздеваясь: мужчины — в штанах, а женщины — в юбках. Детская нагота непристойной не считается.

Из-за «пэкэлимос» котляры недолюбливают и фильмы Кустурицы — «там стыд показывают». Они не чувствуют, с какой симпатией все это снято. Перевешивает то, что парень в кадре надевает на голову женские трусы (это «пачкает» и тех, кто на это смотрит). Другой цыган нюхает кокаин (а «наркотики — самое противное дело»). Он же потом тонет в нужнике. Нужник у котляров — никогда не в доме, обязательно на улице. По их представлениям, это настолько «нечистое» место, что даже говорить о нем нельзя — себя замараешь и других замараешь.

Как видите, котляры искренне верят в мистическую силу прозвучавшего слова, порчу, проклятья. И поэтому сами охотно проклинают кого угодно, особенно не-цыган. Словесной бранью, по их понятиям, можно «опоганить» не только человека, но и посуду — не хуже, чем юбкой, «то есть если кто-нибудь обругал данный самовар или миску, то употреблять их уже невозможно. Надо купить новую посуду, а эту продать на базаре. Женщины из кэлдэрари боялись ссориться друг с другом, ведь при ссоре доставалось прежде всего посуде, и если, например, был у цыганки любимый самовар, то она шла “на любые уступки”, лишь бы его не лишиться. О.С. Деметер из группы кэлдэрари рассказала в связи с этим обычаем случай из своего детства. Событие произошло уже после революции. Ее отец Иштван кочевал с табором и был его предводителем. Однажды он взял и сразу “опоганил” всю посуду, имевшуюся в наличии в таборе: обошел палатки и, обругав посуду, велел цыганам собраться. Иштван сказал: “Цыгане, пора нам бросить этот глупый обычай! Разве может посуда стать грязной от слова? Давайте этому обычаю больше не верить и с ним не считаться”. Цыганам пришлось согласиться, так как посуда у всех без исключения была “опоганена”»[21].

Итак, возвращаемся на сто лет назад. Оказавшись в России, котляры не бросили прежних ремесел и мирно «качавали» из города в город, но уже примерно в 1920-х годах они продали лошадей и кибитки, приспособившись ездить «на эшелонах» или «на вагонах», как у них говорилось.

Старший в кумпании (по-русски барон) шел на вокзал, говорил с начальством, и за некую мзду табор занимал пустующий вагон в товарном составе, который следовал подходящим маршрутом. В вагоне стелили цыганские перины — высокие и теплые («цыганское богатство!»), клали подушки и спокойно ехали до нужного места, а там, если лето, жили в палатках, а если зима — снимали квартиры, дома, сараи, что попадалось.

Палатки у котляров были огромные — «пять метров туда, восемь метров сюда». Даже телега внутри помещалась. Котляры смеются, глядя на палатки в советских фильмах о цыганской жизни, — «маленькие очень, ничего не поместится». Каркасом палатки служили жерди, которые сверху сходились рогулькой — там было отверстие, куда выводили печную трубу.

В Советской армии, даже в войну, котляры не служили — причем официально: у них тогда были иностранные паспорта, и они считались гражданами другого государства. Военкоматы не имели права их призывать.

С другой стороны — «во-первых, были котляры, которые старались врасти в новую страну и гражданство получили. Во-вторых, было раздолбайство военкомов, которые в тонкостях не разбирались. Поэтому знаю штук шесть случаев, когда котляры все же попадали в армию. Ну а там по-разному было. Кто-то действительно втянулся. Кто-то дезертировал (об этом сейчас вспоминают с гордостью, а не со стыдом). Кто-то рассматривался как “чурка нерусская”. Поди доверь такому автомат. Эти попадали на хозработы»[22].

Но это все были исключения из правила. Котляры шарахались от фронтовой службы и ратных подвигов, как от огня! Бежали подальше. Кому же охота добровольно лезть в пекло? У русских хотя бы была мотивация — защита Отечества, а у котляров? Они в России без году неделя. О каких-то патриотических чувствах с их стороны говорить нелепо, потому что единственный образ патриотизма, понятный котлярам, — это быть цыганом и жить согласно цыганскому закону. Этот образ связан, вернее, слит с конкретным табором и конкретными людьми, а не со страной. Что тут рассуждать, если даже слово «родина» они взяли у нас, словно сами не знали, что это такое.

В военное время котляры работали в тылу на оборону — при госпиталях и воинских частях, где их мастеровитость по работе с железом была востребована.

После войны основными заказчиками стали предприятия легкой промышленности и колхозы. Котляры действовали по договорам либо сдавали готовую продукцию в райпотребсоюзы.

Специальных мастерских у котляров не было. «Лужением занимались на улице. Котлы и бачки готовили дома, куда заносили наковальню и все необходимые инструменты: зубила, ножницы по металлу, молотки и др.».[23]

Цыганки по-прежнему гадали прохожим. В отличие от мужчин, сменивших народный костюм (с серебряными пуговицами) на общепринятый, женщины продолжали одеваться согласно «обряду».

На голове платок (по-котлярски дикло); из-под него по обеим сторонам выпускались туго заплетенные косы (амболдинáри). Край у платка «иногда обшивался мелкими серебряными монетами — межидии. В ушах обязательно носили золотые или серебряные серьги (злага, ед.ч. — злаг), на шее — монисто из золотых монет (широ ле галбéнца; гáлби — «золотые дукаты», ед. ч. — гáлбено, что означает и «желтый»); золотые шейные украшения назывались мержяли.

Далее идет блузка или кофта — гáдле баянца (букв. «рубаха с рукавами», бай — рукав, обычно очень расширенный книзу).

Юбка по-кэлдэрарски называется рóтя или цóха (последнее слово считается ловарским). Она обязательно включала в себя низкий корсет (под блузку), который называется гулеро ла ротяко (букв. «воротник юбки»). Дома носили фартук — кэтрынца.

По прибытии в Россию кэлдэрарки практически не ходили босиком, а носили ботинки (иногда высокие), которые называются папучи (ед. число папука).

Зимой носили пальто (рахáми), шубу (постин) или полушубок»[24].

Таким образом котлярки одевались примерно в середине XX века, но и сейчас они выглядят похоже — упростилась лишь прическа, да на смену полушубкам пришли кожанки, чаще всего из кожезаменителя, недорогие. Коллекция юбок — со складками, оборками, ярких расцветок.

Для уличной гадалки необычная одежда была только в плюс, поскольку она работала на имидж (экзотика, таинственность), а котлярам-мужчинам, которым приходилось вести дела с директорами заводов, председателями колхозов и прочим руководством, выгоднее было создавать репутацию деловых людей — серьезных, современных, надежных, чтобы на них не смотрели как на ряженых с ярмарки. Поэтому котляры и переоделись на русский аршин.

А страна, оклемавшись от военной разрухи, активно строилась, налаживала быт. Работа с «железом» стала приносить ощутимый доход. В Советском Союзе котляры выполняли такие задачи, за которые русские попросту не брались — в одних случаях брезговали, в других — не хватало квалификации. Повсеместно создавались котлярские артели. Они занимались изготовлением бачков, решеток, оградок, цинковых корыт, водосточных труб, лужением посуды, крючьев, цистерн. Им заказывали делать сатураторные установки для газированной воды, жестяную вентиляцию. Также котляры охотно подрабатывали строителями, плотниками, шоферами, грузчиками. В числе прочего изготавливали пены — сани-волокуши для вывоза сена с колхозных полей.

Все так и шло своим чередом, но в 1956 году грянул указ, согласно которому кочевой образ жизни был объявлен уголовным преступлением. За него теперь полагался срок. Этим указом КПСС, видимо, хотела переделать цыган на советский лад. Как переделывали? От исполкома в таборы приезжали особые комиссии — они выдавали цыганам паспорта и были обязаны предоставить жилье, иногда лишь такое, какое было: холодный барак с протекающим потолком, овощехранилище, а то и вовсе заброшенный сарай или гараж. Уличных гадалок ловили дружинники и стригли наголо. Многие семьи через Указ и вовсе лишились средств к существованию, потому что их способ добывания денег (перепродажа дефицитных товаров) был непосредственно связан с кочевым образом жизни и требовал частых переездов из области в область — в одной покупали, в другой продавали. И вдруг их сажают все равно что на якорь! Гадать запрещено. А рабочих профессий эти люди не имеют. В результате дети жевали в бараках гнилую картошку!

Но все это частности, я их добавил для некоего шика, из экстремизма, хотя все это правда. В целом картина была гораздо благоприятней. Для котляров особенно. Ведь они-то были не перекупщики, а работяги! Поэтому реформа затронула их меньше, чем другие нации цыганского народа. Котляры от Указа почти не пострадали. Даже и выгадали! Для них это был шаг в цивилизацию. Они впервые получили доступ к нормальной медицине и образованию, хотя цыганята, отправленные в школы едва не под ружьем, чрезвычайно плохо понимали по-русски и не знали, как учиться, а учителя, столкнувшиеся с этим, не знали, как их учить. В итоге внушить котлярам тягу к отвлеченным знаниям не удалось, зато электричество и газовое отопление пришлись им по душе. Теперь они жили стационарно, на одном месте, по два-три года, потом сворачивали свои дела и переезжали на новое место, где располагались также оседло и по-домашнему, но опять всего лишь на пару лет. Пускать корни глубже все еще было не в их повадках. Они раскатились по всей стране, и у каждого цыгана в десятках городов — от Калининграда до Владивостока — нашлась бы родня.

Палатки возили уже больше про запас — например, ситуация: на место приехали и, пока не отстроились или же о съеме жилья не уболтались, поставили палатки.

Социальное устройство внутри общины с переходом на «оседлость» не изменилось. Я уже писал, что котлярские нэции (молдаване, сербияне…) делятся на вицы (тимони, тошони, бэорони, сапоррони…). Вицы, в свою очередь, распадаются на таборы (они же кумпании). Старейшина табора — это барон. Слово пошло от цыганского «барó» — «большой», «главный». Судя по рассказам, в прежнее время как символ солидности котлярские бароны носили жезлы с серебряными набалдашниками, однако я ни в одной кумпании ни разу не видел подобного жезла.

Своих баронов котляры выбирают на общих собраниях, по-ихнему сходках. Присутствовать на сходке и что-то решать имеют право только взрослые мужчины, иногда старухи — из самых уважаемых и незаурядных.

Титул барона является пожизненным. Наследует его, как правило, кто-то из близких родственников — младший брат, кузен или старший сын.

Влияние барона на жизнь общины некатегорично и небезусловно. Его распоряжениям подчиняются лишь до тех пор, пока чувствуют за ними правоту и справедливость. Легендам о деспотизме цыганских баронов, якобы наделенных тоталитарной властью, мы обязаны австрийцу Иоганну Штраусу, театру «Ромэн» и собственному невежеству. Котлярские бароны никогда не имели и не имеют реальных рычагов для осуществления единоличного руководства «своим народом». Табором в реальности правит сходка. К ее мнению прислушиваются все. Но каждый мужчина может сказать: «Я барон в своем доме, в своей семье».

На сходку выносятся самые важные общественные вопросы. Решение принимается демократически, но когда оно принято, оппозиционеров быть не может. Сходка вырабатывает единую точку зрения на обсуждаемую проблему, единое мнение по отношению к ней. Быть несогласным лучше про себя. Любой котляр панически боится оказаться во фрондерах — ведь тогда получается, что он восстает не против какого-то конкретного решения, а против авторитета сходки! Этого, конечно, никто не одобрит, потому что сходка в принципе единственный гарант порядка внутри общины, а порядок важен, почти бесценен, особенно в условиях замкнутой отдельности, где все перед всеми, никуда не скроешься и надо уживаться во что бы то ни стало.

Если спор или ссора, то только к сходке. Не к участковому! Не к мировому! Не в гражданский суд! Таборная жизнь из века в век регулировалась внутренними, а не внешними законами, к которым цыгане относились и относятся пренебрежительно, как к вынужденным обстоятельствам или законам второго сорта.

По особенно серьезным и сложным вопросам созывается крис — цыганский суд. Это по сути та же самая сходка, только с бóльшим апломбом. Если так получилось, что проблема касается не одного, а, к примеру, двух таборов или больше, крис объединяет самых представительных и «знатных» цыган из всех замешанных в ситуации кумпаний. Они и судят. Истец оплачивает еду и выпивку, обеспечивает приезжих «судей» жильем. Если решение не в его пользу, он имеет право собрать крис снова на тех же основаниях — с угощеньем и прочим.

Барон зависит от решения сходки точно так же, как любой другой цыган из его «народа».

Существует миф, что цыганский барон — это самый богатый человек в таборе, но это тоже неверно. Котлярские богачи, по моим наблюдениям, не лезут в бароны, предпочитая действовать иначе, влиять кулуарно. С барона — спрос, а они без спроса будут воздействовать. В современных кумпаниях власть денег куда выше, чем авторитет стариков и порядков, которые постепенно отмирают вместе с ними. Котляры добровольно строят себя под богатую родню, и это неприятно, тут какой-то душок, низкопоклонство.

А бароны, они кто? Седые старики! От дел они уже отошли. Их кормят выросшие дети и внуки. Это люди из прошлого. А в прошлом цыгане слово «барон» даже не употребляли. Они научились ему у русских.

Немного истории: как это в жизни

— Это просто так говорят — «барон», — рассказывает старейшина панеевской кумпании Греко Мустафа. — Ну какой я барон? Я бригадир! Табора бригадир! Я отвечаю за свой народ. Вот вы задали мне вопрос: «Чем барон отличается от простого цыгана?» Тем отличается, что он вежливый, культурно говорит, спокойно, по делу. Например, приходит какой-то начальник или из милиции — все ко мне; мы с ним разбираем. Или по работе — приезжают наши люди на новое место, я иду на завод, говорю там у них с главным инженером — дают нам работу. Если вдруг скандал, если драка была, опять меня зовут — чтобы я народ успокоил, чтобы спор помог решить по-хорошему. Что еще есть? Ну вот — исполком же не станет вызывать по делу весь табор; вызывает меня. Надо ж хлопотать, пособия выправить на детей, пенсии; прописать людей. У нас тут почти все матери-героини, а им «не плотят». Чем семью кормить? Приезжает комиссия, я ей показываю, я им рассказываю. Говорят: «Поможем», а ничего нет. А помогать надо! Правительство должно о народе заботиться — чтобы не бунтовали, чтобы не были бандиты! А то пенсию повысят, и продукты сразу же в магазинах дорожают! Одной рукой дают, а другой берут. Я всю жизнь копил, отнес деньги в банк — чтобы рос капитал, чтобы детям передать — и что? Сгорели мои облигации! Мне в банке сказали: «Нет ваших денег! Пропали деньги!» А куда пропали? Грабеж! Жулики!

Греко поднимает очередной тост:

— Чтобы у нас все было хорошо!

На нем старинная шапка из каракуля. Он носит длинную белую бороду, которую в беседе временами оглаживает, чтоб не топорщилась. Высокого роста. Широкий в плечах. Стакан перцовки шаркнет, не сморгнувши — и не посыплется, не поплывет. В руках тоже довольно силы еще остается, хотя Греко за восемьдесят.

Он славно улыбается, не перебивает, когда с ним говоришь, не раздражается — само благодушие, но совсем не простачок — старик он лукавый, себе на уме и свое смекает. Кивнет, а не согласен. Темна вода. Но не обидит. Потому что он добрый. Пожил и знает.

Греко вообще удивительный цыган. «Его в Красную книгу надо занести!» — смеются цыгане с большой симпатией и уважением. Греко — справедливый, мудрый, отзывчивый. Недаром его выбрали бароном! У него, пожалуй, и Путин мог бы поучиться тому, как людьми управлять, чтобы все были довольны и никто не распоясался.

В таборе Греко называют «старик». «Спроси старика», «Говори, старик!», «Старик, дай ответ!» — говорят цыгане.

— Он — хозяин. Это наш отец, барон, атаман! — восклицает его сын — Женико Мустафа. Они все Мустафы, а Греко — главный. Цыгане скажут: «Мустафа-барон».

Мустафони — кумпания котляров-молдавайа. Люди тут незлые и жизнь благополучная. Из всех мне известных табор в Панеево — самый четкий и дружный, накрепко сбитый, и это, конечно, заслуга Греко; он вел его по жизни долгие годы.

— Герой всегда остается героем! — повторяет Греко от случая к случаю любимую фразу.

Он и есть герой.

Отец Греко — Тома ле Банчоко[25] — тоже был бароном. Греко работал с ним с малолетства. Они тогда «качавали» в Закарпатье. Это было еще до войны. А в Закарпатье пришли из Румынии, но этого Греко уже не застал — знает по рассказам.

— Мы делали работу — лудили пекарни, — вспоминает Греко. — Эти пекарни относились к облпотребсоюзу. У нас была бригада.

— Семейный подряд?

— Да, семейный.

— А с какого возраста начинали привлекать мальчика к работам?

— Лет в тринадцать. У нас дети помогают семье, работают вместе — кто воды принесет, кто дров; раньше мы все на костре лудили. Для хлебозаводов, воинских частей: походные кухни, термоса, котлы — столитровые, двестилитровые. Отец с братьями своими работали, а я на них смотрел и всему учился. Потом мои дети учились у меня. У нас такая цыганская школа.

— А в чем заключается лудильный процесс?

— Вредная работа. Берем бачок — сначала кислотой снимаем с него ржавчину, потом кладем в кислоту цинк, кладем в нее олово, ставим на огонь, оно нагревается, и этим мажем — это мы уже начинаем лудить. Потом промываем бачок от кислоты, чистим его щетками, красим, как надо. Он получается как никелированный! Приходит комиссия, санэпидстанция, они берут скоб — проверяют работу: качественно сделали или некачественно. Так мы работали и везде ездили — в Молдавии, Грузии, Прибалтике, Сибири.

— А на чем ездили?

— Вагоны брали, на грузовиках.

— Почему переезжали?

— Из-за работы. Мы заводы обошли, везде все сделали — работа наша кончилась, и мы уезжаем в другой уже город, где работа есть. Чтоб семью накормить. Семьи-то большие!

Лошадей Греко в таборе не помнит, но несколько лет он провел в палатке.

— Палатки по-нашему — это цэры. Они большие — танк накрыть можно. И вот, помню, была зима, снег повалил — день идет, два… На третий день все палатки засыпал! Не видно их стало! Русские приходят, руками разводят: «А где же цыгане? Неужели уехали?» Тут мы раскопались из-под сугроба, русские нас пожалели, говорят: «Давайте лучше в дома перебирайтесь, пока совсем вас не замело». Мы им заплатили — пустили нас в комнаты, там печки, тепло. Смотрим, а бабушка наша умирает. Вставать не может. «Что ты умираешь?» — спрашивает Тома, который мой отец, а она отвечает: «Мне в квартире жить нельзя — воздуха нет! Вот и умираю». Спасать надо бабушку! Ее сыновья — Тома, мой отец, Здреля, Бимбай — прямо перед домом расчистили снег, поставили палатку, соломы принесли, положили перину, вынесли мать. Смотрят теперь, что она сделает. А она встает — платок повязала, рукава засучила, развела костер, мясо с фасолью в кастрюлю бросила, сидит довольная — варит суп. Чай сделала. Уже здоровая! Как богатырка! Всех накормила. Сыновьям говорит: «Не привыкла я в домах жить. Мне здесь лучше!» Ее звали Пабаица[26].

— А как зимой палатки утепляли?

— Делали двойные и сено внутри. Народ был крепкий у нас тогда. Морозов не боялись.

Бабушка Утя из табора тимони в поселке Пери (Ленинградская область) тоже застала конец кочевья и вот какую вынесла мораль: «Когда жили в палатках, здоровые были, потому что везде ходили босиком! Даже по снегу!»

А между тем на страну надвигался сорок первый год — со всем своим ужасом, кошмаром и болью. Многие таборы попали в оккупацию, однако ненависть фашистов к цыганам была не тотальной. История сохранила разные примеры. Вот несколько свидетельств.

Когда началась Великая Отечественная, табор петрони кочевал в Белоруссии.

— Старшая у них называлась Грана. Она ими руководила, — вспоминают старики.

Я удивляюсь:

— А разве бывает, чтобы табор возглавляла женщина?

— Бывает! Бывает! — отвечают в один голос.

— А как так получилось?

— Ее муж был в тюрьме, и она за него решала дела.

Их табор в лесу окружили немцы. Они раздали мужикам лопаты и заставили копать гигантскую траншею. Цыгане даже представить не могли, что они роют себе могилу. Когда траншея была готова, фашисты загнали весь табор в нее и расстреляли из автоматов. Но не все цыгане были убиты — много в траншее оставалось раненых, недобитых пулями. Этих фашисты закопали живьем — вместе с трупами. «Три дня земля дрожала! Никто не спасся!»

Я не понимаю: если все погибли, если нет свидетелей, откуда это стало известно? Оказалось так: из нации петрони выжили две девочки. Спаслись они чудом: в момент, когда немцы напали на табор, их в таборе не было — ходили за водой, а потом их в деревне спрятали от немцев русские крестьянки. Обе цыганочки остались у них. Через некоторое время мимо проезжал табор миэешти. Его возглавлял Гого ле Букуроко[27]. Девочки поехали с его народом. Они рассказали свою историю, и цыгане миэешти, жутко испугавшись, отправились дальше, в восточном направлении, с предельной осторожностью, но не обошлось.

В один из дней их дорожка пересеклась с маршрутом фашистской мотострелковой группы. Увидев немцев, цыгане решили, что их сейчас ожидает смерть. Гого обратился к немецкому офицеру: «Пощадите хотя бы детей и женщин!» — «Мы сами знаем, что нам надо делать!» — отрезал офицер и направил на Гого дуло автомата. В этот момент его брат Истрати по фамилии Янко не выдержал и крикнул: «Лучше меня расстреляйте, чем брата!» Немец удивился такому героизму, и ему в голову пришла одна мысль. Он поделился своею выдумкой с другими фашистами, и те одобрительно и громко засмеялись. Тогда офицер приказал, чтобы Истрати сел на телегу. Ему в руки дали глубокую шляпу, в которой лежали куриные яйца. Другой немец взял в руки кнут и нетерпеливо ожидал команды, чтобы стронуть лошадей и гнать во весь опор.

«Яйцам капут — и брату капут!» — объяснил цыгану свою фантазию немецкий офицер. Он имел в виду, что, если хотя бы одно яйцо за время поездки в шляпе разобьется, он застрелит Гого.

Телега резко рванула с места. Истрати до боли зажмурил глаза и стиснул зубы — дорога была вся в ямах и рытвинах, телегу трясло, так что яйца в шляпе дружно подпрыгивали на каждом ухабе. А немец погонял, увеличивая скорость! Они мчались так, что впору было отлететь колесам и сбиться оси, чего уж говорить о каких-то яйцах!

Но вот телега остановилась. Офицер подошел и стал по одному доставать из шляпы куриные яйца, тщательно осматривая их скорлупу. Истрати был не в силах смотреть на это. Он так и сидел, не открывая глаз, полумертвый от страха. По щекам у него текли слезы, но цыган при этом не издавал ни звука. Немцы хохотали — до того потешным показалось им, как выглядел Истрати: его немые слезы из-под стиснутых век.

«Нет капут!» — услышал вдруг цыган. Все яйца из шляпы оказались целы!

Поэтому Гого остался жив.

Но немцы не хотели отпускать их табор.

— Теперь вы будете на нас работать! — объявил офицер. — Что вы можете делать?

— Лудить, паять, любые работы с железом умеем.

И до тех пор, пока Белоруссия находилась в оккупации, эта кумпания работала на немцев. Цыгане им делали походные кухни, котелки, посуду. Никто их не трогал. Все остались живы, но с того времени нация их стала называться немцони. Сейчас они стесняются этого прозвища и всем говорят, что они — бабачони (потому что их барона зовут Бабач, он сын того Гого), но в цыганском мире скажи «бабачони» — тебя не поймут, а немцони все знают. Пристало это к ним. Нескоро отойдет.

К правдивым историям об ужасах войны впоследствии добавились другие легенды — совсем нестрашные, хотя и героические:

«Случилось это в войну с моим дедом. А дед у меня был отчаянный, сильный. Раздобыл он однажды пистолет и пробрался к фашистам в лагерь. Зашел в шатер к генералу, наставил на того пистолет и приказал: “Раздевайся!” Генерал разделся догола, дед его к кровати привязал, рот ему тряпкой заткнул, а сам надел его форму и пошел гулять. По немецкому лагерю. Все фашисты ему честь отдают. Он пришел, где танки стоят, залез в танк, немцам говорит: “Поеду на разведку, посмотрю, как дела на фронте”. Едет он в танке туда, где русские, а танк-то немецкий! С крестами черными! “Как бы не расстреляли меня в нем по ошибке! — думает дед. — Что же мне делать?” Тут он вспомнил, что у того генерала красные трусы были. Дед их на палку привязал и из люка выставил, как советский флаг. Русские его подпустили, бомбить танк под красным “флагом” не стали, дед им этот танк продал и в табор вернулся с большой суммой денег».

Мустафони тоже побывали в оккупации — под Калининградом. Греко говорит, что русских людей фашисты «возили под ружьем и брали в плен», а цыган не убивали — видимо, за то, что они ремонтировали немецкие машины.

— Немцы много ругались, что-то кричали, — рассказывает Греко. — Мы жили рядом, потом сбежали в Советский Союз, через Литву. Мы были беженцы, переселенцы: в Красноярск, Новосибирск… Работали на военных, для столовых, при госпиталях. Плохо нам было. Пешком по лесам ходили голодные. Кушали траву — называется колба[28]. Из картофельных очисток делали лепешки, если хоть немного доставалось муки! Тифом болели, много наших умерло.

— Чтобы больше это не повторялось! — говорит Женико с поднятым стаканом. Он бывший кузнец. Из-за травмы ноги слегка прихрамывает, но держится гоголем. И другим советует:

— Не будь нищим! Денег нет — а ты себя ставь, как король!

Это очень цыганский принцип. Женико Грекович его воплощает на сто процентов. Фантазер и шалопай, несмотря на возраст — пятьдесят где-то лет. Он каждого приветит и хотя ничего в общем-то не сделает, у каждого оставит о себе впечатление самое хорошее. Есть в нем черты, которые подкупают, — может, непосредственность, хотя он горячий, не без гордой шкодливости — начудит, накуролесит без зазрения совести, как будто так и надо, разрешает себе — тоже ведь «фантазия» в известном смысле.

Греко между тем продолжает рассказ про военное время:

— Мы катались на эшелонах. Солдаты дитям нашим отдавали из своих пайков! Был такой поезд «Пятьсот Веселый» — в пятьдесят вагонов! На нем можно было ездить бесплатно по всему Союзу! Кто там ехал, все делились, чем можно. В одиночку бы сгинули. А потом война прошла — все наладилось. Мы уже качавали по Сибири. Лошадей не было. На вагонах ездили — семей по пятьдесят-шестьдесят; в грузовых машинах. Русские цыганей уважали, любили. Наши женщины раньше ходили гадать по деревням — всегда приносили сало, курицу, картошку, хлеба. Жили хорошо. Как Пушкин писал:

Цыганы шумною толпой

По Бессарабии кочуют!

Работы было много — на рыбзаводах, молокозаводах, еще пекарни, хладокомбинаты, консервзаводы, леспромхозы — все ремонт по луженью: бидоны, фляги. Изготавливали баки, кипятильники, кормушки, а по вечерам делали огонь, чай из самоваров, концерты цыганские, все собирались — старики, молодые; песни, пляски. У нас был главный — Тима Виноградов, а еще в звании — Тома ле Банчоко и Гого ле Милошако[29]. Это, как говорится, центральные бароны — на весь Советский Союз!

Я спросил у Греко, как они пережили пресловутый Указ 56-го года.

— Исполком дал участки — спасибо ему! Это было в Иванове. Мы палатки бросили. Дома стали строить. Везде обращались — на кирпичный завод, мебельный комбинат. На торговой базе шифер был бракованный — они его нам дали за низкую цену. Быстро построились. Русские плотники нам помогали. Мы им платили, не обижали.

Но ветер странствий спустя пару лет перенес мустафони в родное Закарпатье (город Ужгород), но там они тоже задержались недолго — из Ужгорода в Харьков, из Харькова в Брянск, Курск, Орел…

Хрущевская оттепель подарила мустафони возможность подняться в финансовом плане, а брежневский застой только укрепил их материальное благополучие. В 1971 году в кумпании появился первый автомобиль! Марки «жигули».

— Табор был огромный — семей под сто, — вспоминает Руслан. — За табором было футбольное поле. В день покупки все наши цыгане — человек триста — собрались на поле, как на стадионе. Хозяин «жигулей» дал один круг, потом остановился, посадил четверых, с ними проехался: этих высаживает — новых берет. И так он делал, пока каждый из табора круг не проехал! У меня на всю жизнь впечатление осталось. «Жигули» тогда были как сейчас «мерседес»! Потом еще появились машины — пять-шесть на табор. С большим трудом доставались запчасти. Мы даже письма в ЦК писали: мол, одна машина на целый табор — как скорая помощь, нужна, как воздух: беременную женщину в роддом отвезти, старика с инсультом доставить в больницу. Требуются крылья, новая подвеска… И нам присылали! Советское государство о людях заботилось. Я так наблюдаю: цыгане хорошо живут, когда страна живет плохо. Когда страна живет хорошо, цыганам плохо.

— А что интересней — ездить на машине или на лошади?

— Какие лошади? Забыли про них! Машина — мечта! У нас один цыган устроился шофером на завод в Нижний Новгород. Он возил директора завода, у того была «Волга», а наш не сдержался и «Волгу» украл. Его посадили. А шофер он был хороший.

Остальные цыгане работали честно. То есть по-цыгански: как умели, так и честно.

— Мы жили хорошо, — вспоминает Греко. — Приехали наши в Ленинградскую область. Я обратился к директору пивзавода — нет ли работы? «Есть! — говорит. — Вот у нас холодильные емкости — по двадцать тонн, по тридцать, надо их очистить, потому что там накипь». Видел у чайника накипь? Вот и там такое. Мы с народом взялись. У меня в бригаде сильные ребята были — человек пятнадцать-двадцать. Лазили туда на карачках через люк, кислотой отмывали, чтоб металл был чистый, как стакан — чтоб блестел. Это по сути такое же луженье — тоже цинк, нашатырь, кислота, олово. А работа вредная, воздух тяжелый. В холодильниках — лед на стенках, все время в воде. Мы в фуфайках, в масках. По сменкам работали, иначе невмоготу. Сделали. Готово. С пищевою содой последний раз прошлись, главный инженер посмотрел, говорит: «Как вы отделали! Молодцы!» И дал нам подряд на такую же работу по пивзаводам по всей стране! В Москве, Киеве, Прибалтике, Сибири! Трудовых книжек никаких у нас не было, официально нас нигде не брали, но работа у нас была! Мы люди неграмотные, а дело свое знали. Везде нас звали. И дорогу оплачивали — целой бригаде!

Из брежневских времен вспоминают случай. Греко Мустафа договорился о крупном подряде с одним заводом, но ему сначала нужно было закончить текущий заказ на другом предприятии, и он отлучился. Вместо него к главному инженеру приходит его зять по имени Гого и говорит:

— Я слышал, что у вас есть для нас работа.

— Да, — отвечают. — Работа есть, но мы привыкли иметь дело с Греко и будем ждать его возвращения.

Тут Гого делает печальную мину и вздыхает так, что просто нельзя не поинтересоваться, почему он так вздыхает.

— Умер Греко, — говорит им Гого и получает подряд себе. Спустя месяц та же самая дверь в заводской конторе плавно отворяется и заходит Греко — восстал из мертвых! Главный инженер вместо того, чтобы славить чудо, теряет дар речи. Правда постепенно выплывает наружу. Зять увел заказ у собственного свекра!

«Ну и Гога! Ох уж этот Гога!» — сказали цыгане, а кончилось тем, что в кумпании Греко этот инцидент давно позабыли, а в кумпании Гого до сих пор рассказывают с той же гордостью, как древние римляне о доблести Цезаря.

Вообще у цыган быть пробивным, найти лазейку, обойти закон (не тупо нарушить, а умело обойти, например, сойдясь и договорившись с нужными людьми) — одно из самых почетных качеств. И цыган цыгана тоже может обмануть, но так, чтобы потом к нему не смогли серьезно придраться уже с точки зрения таборных законов, потому что если не могут придраться — это уже красиво и ловко, то есть опять же более доблесть в глазах общественности, чем подлый обман. Поощрять, конечно, за такое не станут, но и строго не спросят.

— В Советском Союзе нам лучше жилось — красть было проще, — признался мне как-то один цыган из молдавских котляров. — На складах, на заводах все было государственное, ты договоришься, и русские начальники сами тебе это в табор привозят. Получалось, что и крали-то чужими руками! Очень удобно. А потом — приватизация, все стало чье-то, а не общественное. Расхищать перестали. Потому что опасно.

Но это изнанка и закулисье. Греко как барон таких откровений себе не позволяет.

Я его спрашиваю:

— Греко, послушай, а если бы сейчас дали тебе четверку лошадей, повозку, кнут, уехал бы в кочевье?

— Гулять? Нет. Я не согласен! — отвечает Греко.

— Мы — цыгане-домоседы, — вторит Амбрэл. — Мы привыкли работать на одном месте. У нас дети учатся. Другая жизнь.

— И не тянет?

— Нет!

Но вот эпизод — его рассказал мне Олег Котельников, питерский художник. Он ехал автостопом и застрял на трассе — где-то под Вологдой, никто не берет. Голосуй, не голосуй — все машины мимо. Какая-то деревня. Пошел, познакомился. Кончилось тем, что на ночь Олега приютили цыгане. Жили они в деревянном доме, посреди которого была расставлена палатка. Мебели не было, а палатка стояла! Цыгане Олегу постелили на скамье, а сами спали внутри палатки. Сила привычки.

Из-под Ленинграда, со станции Поповка, табор мустафони тоже переехал.

— Почему так решили?

— Дела не шли, — отвечают цыгане. — Сын у барона погиб на рельсах — попал под поезд. Несчастливое место.

— А в Иванове счастливое?

— В Иванове счастливое!

— Я тут родился! — произносит Женико, как будто хвастается.

В Ивановскую область мустафони вернулись в 95-м. Сперва они устроились рядом с Бурмакино (по шуйской дороге), на краткий период объединившись с табором немцони. Построили времянки, но там было тесно, ни света, ни газа, и через год кумпании разъехались — одна в Горино, другая в Панеево.

Интересный факт: Греко в Бурмакино времянку не делал — зимовал в палатке, по старинке — с буржуйкой, на цыганской перине. Герой? Герой! Но на этот героизм его вдохновила обычная жадность! Старик прижимистый, копейки считает. Это, я думаю, в нем говорило эхо голодного военного детства, бессознательный страх воспоминаний о той нищете. А, впрочем, неважно — хотел так и сделал; большой характер — оригинальный, самостоятельный; это — основа.

В Панеево котляры обустроились с необычной основательностью — жилье оформили, ввели в эксплуатацию, получили прописку. Хотя и с потугами, а налоги платят — на имущество, на землю. Провели в табор свет, провели в табор газ. Все по закону. Есть, разумеется, несколько домов, возведенных нелегально, в администрации об этом знают, но смотрят сквозь пальцы — то ли повязаны, то ли им некогда, то ли не с руки… Да и пускай! Привыкли к цыганам. Пятнадцать лет они уже здесь! Табор невеликий — тридцать два дома — но колоритный. Живут-поживают.

А родственники — в Пери, Тюмени, Одессе, Самаре, Туле, Малоярославце, Ростове Великом, Москве, Александрове. Где только нет!

Как же они там?

Перуанцы

В поселке Пери одна часть — русская, другая — цыганская. Иду по русской. На дворе — апрель месяц. Под ногами — слякоть, вокруг — промозглость. Убогие домишки с пустыми окнами. Свинцовое небо. Старые деревья. Косые заборы. В огородах долеживают свое последние островки снега; он жесткий и грязный — его как будто сюда положили перед тем, как выбросить. Пес, похожий на старую мочалку с четырьмя лапами, шумно лакает из лужи воду. Безысходная серость. Неуютно и сыро.

Вдруг — ярко-синяя косынка! Красная юбка. Рядом с ней — желтая… На-ча-лось!

Как будто в уныло черно-белом кино внезапно очутились цветные персонажи!

Цыганская улица!..

…Одно лицо — смуглое, длинное, с тонкими чертами; нос узкий, с горбинкой, глаза как рыбки, завлекалка вьется… Взгляд не отвести! На пальцах левой руки три перстня, запястье обхватывает серебряный браслет. На вид лет пятнадцать, но глаза взрослые. Голова в косынке — значит, замужняя.

Другая — косенькая, как Гончарова, круглолицая, с большими губами. Настоящая Африка! Одета беднее. Серьги попроще и перстень один.

В домашних тапках — через все бездорожье распухшей и склизкой апрельской нови. Соседки? Подружки? Заметив меня, переглянулись — кто я такой? Беспечно, но искоса. Отправились дальше. По ходу привычных таборных забот. Они тут дома, а русские в гостях.

Улица такая, как будто по ней только что проехалась колонна «бэтээров», вся в жижу и кисель, без сапог не пройдешь, утонешь по колено. Какие-то участки выложены гатью из бревен и досок. Дома большие, плотно жмутся друг к другу, не оставляя их обитателям ни единого шанса на огород, сад или клумбу. Кое-где сохранились времянки старой застройки. Кумпания тимони въехала в Пери еще в 1971 году, но деньги на строительство нормальных домов — «с фундаментом, с печью» — появились не сразу. Сейчас у многих под окнами припаркованы автомобили. На крышах антенны. Основательно живут.

Здравствуйте, ромалэ!

Поскольку день будничный, мужчины на заработках — уехали в город. В таборе — дети, старики и женщины. Молодки все в работе и хлопотах. Одна тащит ведро воды, две другие с трудом тянут санки с мешком угля. Четвертая колет на лучины дрова. Как будто мужья это сделать не могут! Я сначала цыганочек жалел, думал — им сложно, но, как оказалось, патриархатом они не измучены, он им не в тягость — так же, как раньше ведро на голове. О другом и не думают.

Дед с бабкой жгут теплинку. Все опрятные, чистые. Следят за собой. Исключение — дети. Эти угваздались по полной программе! Потому что нисколько не боятся испачкаться — мамы их за это не ругают. Никто не одернет: «Посмотри на себя! В каком виде ты пришел!» Грязный ребенок — счастливый ребенок.

Цыганята беспечно шастают по лужам, сбивают друг друга с ног, падают, не плачут. Губастый мальчонка, подпоясавший болоньевую куртку красным шарфом, чертит на земле нечто вроде «классиков» громадным топором. Мне в его возрасте и перочинный-то ножик не доверяли! Вот почему они вырастают такие цельные и самостоятельные натуры.

Парень лет двадцати кричит мне с крыльца:

— Вы к кому?

— К Гоге с Парадáйцей.

Это вместо пароля. Сигнал о том, что я не чужой, кого-то тут знаю. У цыган очень четкое разделение мира на своих и чужих. Чужаками считаются все нецыгане. Для них придумано слово — «гажё»[30]. Отношение к «гажам» у котляров мусорное. У них в подсознании — двойная мораль. Перед своими цыган должен быть честен, а вот «гажей» не грех и обмануть. Развести на деньги, использовать в своих целях, припугнуть, нагрубить — с «гажами» это можно. Если ты не партнер по бизнесу, не большая шишка, не врач, не участковый — кто ты такой, чтоб с тобой церемониться? Катись подальше из нашего табора! До сих пор не понимаю, как мне удалось этот лед растопить. Дэвла помог!

Дэвла — это цыганский бог. Он им помогает и защищает. Если цыгане исповедуют православие, Дэвла — православный; если ислам, Дэвла — Аллах; если сектанты, Дэвла — Иегова; если буддисты — вы сами догадались.

Пробираясь по табору (а табор тимони достаточно обширный — 120 домов), я, видимо, где-то не там свернул и немного заблудился. Но мне так лучше — для объема впечатлений. Я наблюдаю — цыганские дети построились в линейку, как солдаты на плацу. «Ша-гом-марш!» — командует один, и строй марширует, зычно отбивая: «Раз-два-три! Раз-два-три!» При виде меня шеренга останавливается. Цыганята козыряют — рукой к голове:

— Здравия желаем, товарищ майор!

«Эге, — думаю, — значит, они и не представляют, чтоб какой незнакомец, кроме как из милиции, мог к ним заглянуть. Наверное, взрослые их подучили. И с каким же складным подучили расчетом: майор — птица важная, из кабинета, он в табор не поедет, пошлет кого-нибудь чином поменьше — хоть лейтенанта, а лейтенанту от такого приветствия будет приятно, он улыбнется».

В кумпании тимони я не впервые. Здесь живет Парадайца[31] — старшая дочка Греко и Лизы. К ней-то мне и надо.

А вот стоит Мода, по паспорту Милорд — компактный старичок, латает крылечко. На нем поношенный темный пиджак и кепка, которую было бы не жалко однажды потерять; недельная небритость. Менее всего этот человек похож на барона, однако он-то и есть барон. Барон Милорд!

— Бахтале-зурале!

Мода родился в 1937 году. Окончил три класса, умеет читать. Титул к нему перешел витиевато — сначала бароном был брат его матери, потом его брат, а потом уж и Мода. У него четыре сына, трех он выделил, а сам живет с младшим, как и велит цыганский закон, согласно которому дом и хозяйство наследует не старший, а младший сын. Он остается с отцом и матерью, но жена у Моды уже умерла, «без хозяйки сложно».

Барон прикормил рыжего котенка. Про таборных людей он говорит «мой народ» или «мои люди», но реально делами заправляет не Мода, а некий Дюшан.

У Дюшана прозвище — Депутат. Он представляет цыганскую общину в поселковом совете, денег за это не получает, но деньги у него и без этого водятся. Дюшан — единственный, кто заасфальтировал в таборе дорогу к своему дому. Про него говорят: «Авторитетный человек». Коренастый, энергичный, хитроумный, скрытный, деловой, усы топорщатся, как щетка. Он из «стариков», как скажут котляры, но у них «старик» — не возраст, а статус. Стариком становятся с рождением внуков — в тридцать пять или сорок. Какой тут «старик»? Просто так называют.

А здесь живет Брия — самая прославленная в таборе старуха. Рассказывая, она грозно потрясает пальцем над головой, как боярыня Морозова:

— Старое тебе сказать, да? Нас в войну окружили немцы. Они были везде, на каждом шагу. Было это в Польше — город Яврово Львовской области! Мы жили не дай бог — воды не было, хлеба не было, дети маленькие были. Плачем, не дай бог как плачем! Что маме делать? У матери было одиннадцать детей. Мы тогда в палатке жили — не так как сейчас; сейчас мы живем, как королевы, а тогда в палатках. Не было одежды — ни пальто, ни шубы. Ездили туда, ездили сюда, дальше, дальше, опять везде немцы! Плачем, кричим, а какой в этом толк, если немец с автоматом? Поставили наших людей работать — ямы копать. Бьют автоматами — не дай бог. Я была маленькая, я заболела, а мать меня спасла — в лесу спрятала. Потом русские нам помогли; они нас выручили — не цыгане, а русские! Дали нам водички, дали нам кушать. Поехали мы в другую сторону. Война еще шла. Лошади погибли. Пешаком ходили. Еле-еле спасались. Вот так, сынок, наша жизнь была. Закопали мою бабушку в землю, закопали моего дедушку в землю… Война кончилась, мы выросли большие, купили лошадь — тогда она стоила большие деньги! Катаемся на лошади, танцуем, поем. Выступать уже пошли на сцену как артисты! Мы честные люди, а то ведь раньше люди все боялись, что цыгане воруют.

— И сейчас боятся! — говорю я Брии.

— Вот видишь! А мы тогда выступали, мы не воровали. И сейчас не воруем! Дали нам диплом!

— Какой?

— Что выступаем, ничего не трогаем. Уже хотели нам давать дома, а наш барон — старый барон, не этот — говорит: «Не-ет, я жить домами не буду, я лучше буду качавать!» И вот мы качавали, качавали, и вот уже тут дали нам участки. Мы отстроились. Наши люди работают, мы не воруем, зла никому не делаем. Бабы наши ходят гадать — без гаданья никуда не пойдешь! Дети наши учатся в школе. Учительница у них очень хорошая, и директор очень хороший, кто там у вас еще есть? — спрашивает Брия своего внука, ему лет с десять, зовут Андрей. Он сидит с нами, как самый главный, словно контролирует, чтобы его бабка не сболтнула лишнее, а я в свою очередь не спросил лишнее. Журналистов котляры очень не любят. Мне при знакомствах всегда приходится долго оправдываться, что я не из газеты, я, мол, писатель, сам по себе. Что хочу, то творю. Цыганам на диво: «Это не по-русски! У русских начальство». Даже этот парнишка, который Андрей, мне не поверил:

— Клянись, что умрешь, если наврал!

— Зачем же мне врать?

— Смотри, если плохо про нас напишешь!

Маленький герой! От горшка два вершка, а стучит по столу, как хозяин дома!

— Брия, скажи мне, когда лучше было: в Советском Союзе или сейчас?

— Раньше, сынок, мы жили на один рубль! На один рубль я взяла и всех накормила: 12 копеек — батон, 35 копеек — сто грамм масла, 75 — полкило колбасы! Жили хорошо. Ни с кем не ругались! Нам тут пример был старый барон — Виноградов Степан Николаевич! Он сейчас умер.

— А почему Моду выбрали?

— Потому что он хороший человек! Как он скажет, так и будет. Барон есть барон. Как у нас сейчас Путин — что он по телевизору скажет, то и сбудется!

Андрей дослушал и с важным видом вставил поправочку:

— Не Путин, а Владимир Владимирович Путин!

Меня угощают цыганским чаем. Это по сути обычный чай, но в него добавляют лимон, курагу, сливы, изюм, дольки апельсина, кусочки яблока, любые фрукты, какие найдутся под рукой у хозяйки.

Посуда блестит, и во всем доме чистота маниакальная. Вранье, если скажут о том, что в домах у котляров грязно. Молодки целый день носятся со швабрами и драят полы. Правда, труд их не ценится: в любое время года, в любую слякоть, кто в гости заглянет — не разувается, ходит по дому в уличной обуви. Никто ему против ничего не скажет. А тротуаров в таборе нет. Если дорогу дождями развезло, сами представляете, сколько работы хозяйке сделают дорогие гости! За что ей такое неуважение? А это по правде не «неуважение», а пережиток кочевого быта. Когда жили в палатках, пол был соломенный, кто там разувался? Никто не разувался! Сейчас у них дома, новая жизнь, но старый порядок все же присутствует в отдельных чертах. Например, котляры никогда не запирают в домах дверей, разве что на ночь. Воплощенный коммунизм! Заходи, к кому хочешь. Это тоже оттуда — из прежней жизни. Палатку не закроешь на амбарный замок! К тому же в таборе все свои. Так и привыкли, что вход в жилье всегда в положении «милости просим».

Дома у них большие (под большие семьи), залы — просторные, иногда отзанавешивают угол с кроватью — для молодоженов или детей. Мебели мало, на русский взгляд котлярская комната выглядит пустой. Практически у всех есть телевизоры, музыкальные центры и DVD. На стенах ковры или фотообои. Отопление газовое или печное. В счетчиках — непременный «жулик». Предметы роскоши — шикарные люстры, дорогая техника, большие зеркала, огромные вазы с искусственными цветами или целыми деревьями[32].

Я прощаюсь с Брией. Андрей предлагает продать ему сотовый. Это у котляров с языка не сходит — лишь бы у них что-то купили или что-то им продали, ведь это бизнес — святое слово!

В богатых семьях мобильники есть не только у мужчин, но также и у некоторых молодых хозяек. У стариков сотовых нет — они им ни к чему.

Иду, значит, дальше. Вот дом Дулинки. Она разводится, муж в Твери. «Сколько мне гадостей они сделали!» — говорит она про родню мужа.

А тут Тамара.

— Как жизнь?

— Как обычно — поем, танцуем… детей держим! У нас уборка, — сообщает Тамара. У нее… борода! Вернее, щетина — смолисто-черная; золотые зубы и лихая косынка — красная, как кровь! Ни дать ни взять — атаманша пиратов. Не хватает только трубки и сабли! Но вместо сабли Тамара качает на руках ребенка. Он что-то лопочет.

— Он с тобой разговаривает! — улыбается Тамара.

Сноха подметает деревянный пол — грудь вываливается из-за блузки.

— Привет, Кристина. Привет, Рафаэла!

Рафаэле Чемпионовне восемь лет. Она приехала в Пери с бабушкой из Новосибирска. Бабушка хочет взять над ней опекунство, но у Рафаэлы нет документов, даже свидетельства о рождении. Выправить его мешают какие-то семейные дрязги, к тому же Рафаэла родилась в Твери, и, значит, запрос нужно слать туда, а это деньги и задержка по времени. Бабушка держится с большим достоинством — с места не сдвинешь, ни слова не вытянешь, если сама не захочет сказать. Говорит старуха разумно и веско. Видно, много повидала, много испытала, знает всему цену и поэтому не дергается.

У другого дома сидит Валера. «Он на Бога похож», — говорят цыгане. Тут надо уточнить, что Валера — старик: плечистый, горбоносый, лысый и с большой белой бородой! Когда Мода умрет, он, вероятно, займет его место, а пока он просто разбирает уголь.

А это Хатуна — на нее хочется смотреть и смотреть. Я с ней знаком, потому что помогал ей выправить справку в осельковской школе, где она окончила три, что ли, класса. Хатуна пыталась это сделать сама, но охранник (сейчас во всех школах охранники) не пустил цыганку дальше вестибюля, он ей не поверил. Он, видимо, решил, что она пришла воровать детей. А она — за справкой. «Не пропущу». Разумеется, скандал. Хатуна за проклятьем в карман не полезет. А потом уж ей нечего было и думать, чтобы в школу соваться — «он меня убьет!» Ходили с ней вместе. Хатуна дожидалась меня за углом. А директор школы, оформляя бумаги, говорит: «Чего же сама не пришла?» — «Охранник не пускает. Она его боится».

Хатуна, Хатуна… Кого ни позабыл, а она осталась. Пять лет прошло. Не думал, что буду ее так помнить.

Новая картина: в табор привезли металлоконструкции — сваривают, режут…

— Привет, Сулеман! Привет, Максим!

В итоге мне кажется, раньше стемнеет, чем я наконец-то доберусь к Парадайце! Большая кумпания! Дороги — хреновые, заборов нет, огородов нет, скотины нет. В советское время держали поросят.

— А сейчас?

— Нет, — отвечает одна.

— Мы сами как поросята! — смеется другая.

Но вот я у цели — захожу по-цыгански (это значит без стука, потому что у цыган не принято стучаться), но в доме, похоже, ни одной живой души. Где же Парадайца? А она у соседей. И внуки ее там. Потому что ночью вырубился свет, а наладить не успели.

Внучка на кресле — ей годика три, подстрижена под мальчика, но в ухе уже золотая сережка! Внук еще меньше: неуклюжий, черненький, в глазах беззащитное, непуганое любопытство, мордочка чумазая, как картошка, при этом одет в белые брючки и белый пиджачок.

Парадайца жарит фарш. Она мне рада, ведь я привез ей весточку от матери, которую она беззаветно любит и уважает — за мудрость и опыт. Парадайца сама вылитая мать — по рассудительности, соображению, по своей повадке. Она не кликуша и не хабалка, которой лишь бы высказаться и перебить.

В тот раз я привез Парадайце в подарок видеозаписи из Панеево. У нее даже глаза другие, когда она смотрит на маму по видео, — благодарные, теплые.

— Похожа я на мать? — спрашивает она.

— Только помоложе!

— Когда к ним поедешь?

— Наверно, через месяц. Может, что-нибудь им передать?

— Передай… — задумалась, — …здоровья и счастья! Скажи им, что все у нас нормально, две машины угля купили по дешевке.

А дверь уже настежь! Ее распахнули — чуть с петель не слетела! Косматая девчонка лет десяти ворвалась в залу. Вид у нее — как будто она эту самую дверь открывала лбом! И еще пару штук готова протаранить! Из колонок несется «Сарэ патря». Ноги моментально опережают бегущую девочку, плечи откидываются назад и пошли, пошли играть — совсем как у взрослой. На лице выражение: «Я сейчас всех по стенкам раскидаю!»

За ней другие — белобрысый Стасик, за Стасиком Норик — маленький бандит, а дальше, за Нориком…

Сердце мое! Три стрелы в тебя сразу! Три смуглых красавицы, каких не бывает! Одна, Анжела, — золотая осень, мягкий свет красоты, спокойное тепло. Светка другая: тихий омут с чертями, что-то в ней крутится — какой-то зигзаг, заманчиво-уклончивый. Юланта — артистка, самая яркая, вся — картинка: стоит, подбоченясь, идет, как по сцене…

Я предлагаю их сфотографировать. Они согласны. Красивым девчонкам нравится позировать. Они наряжаются, воображают, заразительно смеются. Столик уставили бутылками с вином, коньяком и шампанским. Взяли цветы, подхватили бокалы! Юланта тапочки домашние скинула — надела шпильки, чтобы выше казаться. Светка достала чемодан с приданым — такой огромный, что ее саму можно в нем спрятать. Внутри наряды, один пестрее и красочней другого. Цыганки порхают над ним, как бабочки! Одно примеряют, другое бросают, вьются у зеркала… Я уже с фотиком, говорю:

— Внимание…

— Марш! — кричат они хором. Подлетают ко мне, просят показать, что вышло на снимках, обнимают тихонько. И такая волна от них ласки и нежности, открытости, детства, очарованья…

Потом мы обедаем. Говяжий суп с фасолью. Все хорошо. Говорю Парадайце:

— Был у твоих — Греко хочет съездить в Закарпатье, в Ужгород; там он был молод. Говорит: «Ты не видел! Какая там природа! Река широкая, над рекой — дома, фрукты любые, цыганки красивые — тут бант, там лента, цветы в волосах!»

— Придет его время, посмотрит скоро. Восемьдесят лет… Давление у него…

Я смотрю на эту женщину и понимаю, что она не про Ужгород, что Закарпатье тут не при чем, а что есть где-то цыганский рай и душа отлетает туда, вечно юная, беспечальная…

И я там буду.

Цыган ходом дорожит

А что же Гого, муж Парадайцы?

Может быть, он в это самое время сидит в бильярдной или отдыхает с друзьями в баре за бутылочкой пивка?

Ни в коем случае! Гого уехал в Ульяновскую область — в командировку! Рабочий день у котляров ненормированный, и на месте сидеть не стоит, если не хочешь остаться на бобах. Ведь сколько ты урвал, столько и твое. Приходится мотаться по всей стране. Гого — посредник. Перепродает электроагрегаты, задвижки для котельных, швеллеры, сантехнику, фанеру, ДСП. В худшее время менял «железо» на мясо, картошку, другие продукты.

Гого — бизнесмен. И в бизнес погрузился. Он уже лет тридцать не бегал с мячом, не касался гитары, а раньше выступал в молодежной сборной Волгограда — по футболу — и играл на танцплощадках. Тогда это было интересно и выгодно, а выгоды не стало — ушел и интерес. Бизнес привлекательней, потому что прибыль, хотя «работа неинтересная» — сами признаются. И в то же время все бизнесмены. Котлярское луженье осталось в прошлом. Из работяг получились коммерсанты.

Это случилось еще при Горбачеве. Перестройка поставила таборную жизнь на новые рельсы, однако перемены в ней были обусловлены причинами, далекими от политических. Цыгане, как правило, аполитичны. Они признают любую власть, если это власть, потому что уважают не конкретные принципы, на которых зиждется ее программа, а силу, которой эта власть обладает. Коммунизм, демократия — цыганам все равно, лишь бы не трогали. А сферу деятельности пришлось поменять, потому что в тот период большинство промпредприятий перешло на оборудование нового типа — из нержавейки, лудить стало нечего, профессия накрылась, и котляры с головой окунулись в бартер.

То, что раньше считалось спекуляцией, в конце 80-х было объявлено легальным бизнесом — зеленый свет! Былые «кастрюльщики» один за другим стали открывать свои кооперативы. Кто-то быстро прогорел, но в целом «доходы росли как на дрожжах. Появились “новые цыгане” — тоже в малиновых пиджаках и на иномарках. Прекратились междоусобицы, ссоры между людьми. Никто никому не завидовал, потому что все зарабатывали — кто меньше, кто больше, уже не имело значения, главное — что деньги в семьях цыган не переводились. И поэтому у всех в душе был праздник и стремление со всеми дружить»[33].

Торговали котляры по старой памяти металлопрокатом, вентилями, трубами и т. д. и т. п. Вековая привычка «лудить-паять» невольно диктовала направление бизнеса. С течением времени ассортимент бартера расширился, но все же котляру гораздо приятнее иметь дело с «железом», чем с мануфактурой.

Есть еще волшебное слово «неликвиды». То есть скажешь «сезам» — и пещера откроется, а скажешь «неликвиды» — и котляр возьмет тебя в свой интерес. Что же это за добро такое? Читаю в Интернете: «Неликвиды — это оборудование, сырье и материалы, полученные предприятиями в 80–90-х и невостребованные на производстве в связи с резким падением его объемов в период реформ».

Раньше котляры об этих неликвидах узнавали, как правило, по цыганской почте, а теперь — все чаще — из газетных объявлений. У кого есть компьютер и Интернет — из Интернета!

— Звоним начальству, — рассказывает Тима. — Неликвиды на базах лежат ненужные, с советского времени. Они сами не знают, что с ними делать, их уже списали, а мы за них платим. Привозим сюда — на машинах, на кранах. Все надо разбирать. Обжигаем, чистим, ремонтируем. Плохие подшипники — меняем подшипники. Масло новое заливаем. В общем, реставрация. Красим. Продаем. Если некому продать — лежит пока у нас, а мы объявление даем в Интернете. Кому надо, приезжают. У нас своя фирма — деньги они по счету переводят.

Характерный пример: Мурша из Иванова купил во Владимире с заводского склада неликвидные задвижки, их он в свою очередь обменял на краску на Ярославском лакокрасочном комбинате, а потом эту краску продал в Костроме! Со всех операций Мурше в карман — прибыль 15–20 процентов от затраченной суммы.

Так и живут — сделка за сделкой; вращают капиталы, истоки которых либо в ломбардах, либо из банков (берут кредиты).

— Но этих неликвидов, — рассуждаю я вслух, — вероятно, остается все меньше и меньше.

— Да! Да!

— Значит, меньше и работы!

— Ну что же делать?! Есть работа пока немножко.

— Почему бы в строительство вам не податься?

— Таджики, азербайджанцы, молдаване всё берут.

— Так это в Москве, а вы же в Иванове!

— И здесь такое! Вот если ты начальник, а мы, цыгане, тебе говорим: «Построим, что нужно, за десять тысяч». А таджики эти придут и скажут: «Мы ту же работу за семь тысяч сделаем!» Кого ты выберешь?

— Почему бы вам не сделать за семь?

— Это нам невыгодно.

Задирают нос. Пока не прижало. Но все к тому, что скоро прижмет. Времена богатства и изобилия для котляров миновали. В таборах происходит социальное расслоение — одни нищают, другие держатся, третьи шикуют. Это мало способствует сплоченности общины. Основной принцип — «Спасайся кто может». Каждый сам по себе. Но это означает — конец общине.

Шесть часов вечера. Червонец вернулся домой с работы. Он ударно вкалывает на пилораме — работа тяжелая, в поте лица, но платят неплохо. Покупного леса мало; пилят ворованный, который привозят сюда с Вологодчины и — реже — с Костромщины[34].

Подходит Капуста — это высокий и стройный парень с красивым лицом и умным, элегантно-ироничным взглядом. Меньше всего он похож на Капусту!

— Дача не нужна? — предлагает он. — Триста метров от московской трассы. Семь соток, дом…

— У меня дача есть.

— Продай ее мне.

Капусте без разницы — покупать, продавать! Лишь бы сделки вертелись одна за другой — тогда у Капусты будет повод гордиться!

В знакомых кумпаниях над мустафони принято подтрунивать — у них, мол, там «целый огород»: Капуста, Редиска, Помидора, Свекла, Перчик, Дыня, маленький Киви. Из горячих блюд есть Жаркое, Борщ… Но это не клички! Это имена — естественно, не те, которые стоят у них в документах, а те, под которыми этих людей знают в обособленном цыганском мире.

Клички накладываются уже поверх. Например, по паспорту парень Станислав, по имени — Стэво, а по кличке Червяк (за высокий рост, тощее сложение и дурной характер). Или Руслан — Гого — Композитор (за то, что сочиняет собственные песни). Или Александр — Ристо — Губошлеп. Классическая схема.

— Клички у нас даются как в уголовном мире, — объясняют котляры. — За что-то конкретное. Если не за что, клички нету.

Есть Лопоухий, есть Соловей (хорошо поет), Курица (за глупость), Канхало — «Колючий» (за жесткий характер), Кокана — Упрямая. Или — Фантомас (за нестандартную форму головы), Бахталó — «Счастливый».

— Работаем! Работаем! — подбодряет Греко своих людей. Они разбирают на цветмет движки, каждый из которых полтонны весом, — шуруют ломами, стучат молотки, долото идет в ход.

Чтобы сбыть эту технику, нужно предварительно вынуть из нее деревянную начинку, а также резину — иначе не примут. Какие-то фрагменты руками не достанешь — можно только выжечь. И над табором вьются черные дымы, как будто там отдыхает Змей Горыныч, а на деле это просто цыгане работают!

В Панеево-то мирно, а раньше еще был табор в Коляново — он располагался в непосредственной близости от русской части этого поселка, жители которого то и дело жаловались на постоянный смог — как ветер с табора (цыганский ветер!), так дышать у них нечем, окна не раскрыть, весь тюль почернел! Представители Управления по технологическому и экологическому надзору пытались вмешаться, но конкретных виноватых у цыган не найдешь (рука руку моет), а целый табор наказать нереально.

Для полноты картины обозначу: есть среди котляров сварщики, токари, строители, жестянщики, шоферы и плотники, но все, разумеется, мечтают о бизнесе. Быть бизнесменом для них так же почетно, как носить дворянский титул. Влечет их и манит. И надо признать, есть у них жилка к предпринимательству — талант и склонность, но, конечно, не каждый умеет открыть собственное дело. Тем более вести, держаться на плаву.

Начальный капитал берется обычно из семейных накоплений. Или занимают друг у друга в долг — «под расписку». Или современно — оформляют кредиты в банках. Котляры не боятся влезать в долги. Если кто-то разорится — все-таки табор: на хавчик дадут, а там, глядишь, немного повезет и опять встанешь на ноги!

На крайний случай есть фамильное золото. Котляр сдает «сокровище» в ломбард, а потом уже «крутит деньги на деньги» и, если удача, выкупает золото, покупает «мэрсэдэс», женит сына, строит ему дом… Быть уважаемым в кумпании цыганом — дорогое удовольствие!

На сделку котляры выходят сообща — один находит, у кого купить, второй — кому продать, третий и четвертый помогают с перевозкой, сортировкой, ремонтом. Если сделка крупная и требует больших финансовых вложений, цыгане тоже действуют в складчину, а финансовые риски делят по справедливости. Если ветер подует, то они моментально могут достать вам такую сумму, от которой зашкалит воображение! Прямо наличкой!

«Мы любим работать, но не можем, как русские — чтоб в семь часов встал, пошел на фабрику, смену отработал, пошел обратно… Это как-то не для нас. Мы же вольный народ: захотел и поехал — на неделю, на месяц; сам себе хозяин: нашел — нашел, не нашел — сам виноват, пеняй на себя», — рассуждает Руслан. Хотя про месяц это он загнул. Котляры очень ценят скорость — быструю наживу. Пускай все дело на два, три дня, сливки снял и забыл.

А стратеги из них настолько же дурные, насколько хорошие из котляров тактики!

«У нас один смысл, главный смысл, — заработать побольше, — продолжает Руслан. — Я «мэрсэдэс» купил в 95-м, почти новый, 60 000 км пробега, он банковский был раньше, возил сотрудников, а я его купил, но не так, как наши… Наши люди любят показуху. У него будут дети в лохмотьях ходить, дом развалится, а он зато будет гонять на «мэрсэдэсе» и крест золотой повесит на грудь! Все деньги ухнет на эту покупку, а что потом — разве он думает? Я свой «мэрсэдэс» брал по-другому, у меня оставалось много денег на бизнес».

Деньги, деньги… Еще больше денег! Все эти лозунги сильно ограничивают, но именно такой флаг развевается над таборами, и во сне котляры видят горы золота, миллионы долларов! Русские исконно относились к богатству пренебрежительно, а у котляров самый богатый — самый уважаемый, самый великий.

В панеевском таборе роль дяди Скруджа исполняет Тима. У него не обычный котлярский дом, а огромный коттедж. Я к нему пришел — он мне говорит: «Ты, наверно, думаешь — в сказку попал!» Откуда же средства на эту «сказку»? Неужели неликвиды и сдача металла способны обеспечить подобные доходы? Разумеется, нет.

История следующая. В советское время энное количество котлярских семей осело в Москве. В те времена это было сложно, потому что цыган не только не прописывали, но даже выселяли за 101-й километр — в Покров, Александров. Однако кое-кто нашел обходные «цыганские» пути. А потом постепенно перетаскивал своих. Один котляр даже организовал своему отцу и родному брату фиктивные браки, чтобы те получили прописку в столице. До этого их адрес был село Узловое, Тульская область.

Дальше — больше. В однокомнатных квартирах московским котлярам показалось тесно, а тогда был закон, согласно которому с увеличением числа детей семья соответственно получала право на бóльшую жилплощадь. И так очень скоро — правдами-неправдами — цыганские квартиры из однокомнатных поменялись на двухкомнатные (без всякой доплаты, через государство), а потом на трех и даже четырех! Хитроумный Греко сосватал Тиму, своего сына, за невестку-москвичку, и теперь у Тимура две квартиры в Москве. Одну он сдает — тысяч тридцать в месяц на этом имеет, а другая — общая, в ней ночуют те, кто оказался в столице по делам; иногда так густо, что и на полу не хватает места.

Как раз из-под окон этой квартиры у Тимы угнали новую «Волгу». Я представляю, какие проклятья застили в тот день московское небо! Угонщики, должно быть, погибли в корчах!

Но вернемся к делу, точнее к делам — в последнее время начали котляры осваивать еще и транспортный бизнес: покупают фуру, нанимают водителя — обязательно русского, потому что друг к другу большого доверия они не испытывают. С цыгана не спросишь — все же родня. Что скажет, в то и верь. Но и с гажами выходит незадача. Гнали одну фуру из столицы в Питер. Последний раз водитель отзвонился якобы из Клина, а потом — молчок. Абонент недоступен. Пропала фура! Через три дня выяснилось, что паспорт и права у этого водителя были поддельные, а сам он находился в федеральном розыске, потому что уже несколько раз нанимался водителем подобным образом! В итоге фуру так и не нашли. «Обманул нас русский!»

Но у них у самих чувство уважения к чужой частной собственности фактически не развито. От сумы и тюрьмы не зарекайся никто, но там, где русский будет терпеть и пытаться выйти из положения честным путем, цыган соскользнет. Где тонко, там и рвется. Будет шанс или случай — он ходом дорожит! Своего не упустит.

Жаркой рассуждает: «С работой слабовато — денег сейчас нет, только на еду. Надо что-то делать. Воровать нет смысла — без бани подпарят». Он так сказал, потому что как раз направлялся в баню, но важно не это. Жаркой не говорит «воровать — это плохо», он говорит «воровать нет смысла». А будет смысл?

Адвокат Царев, близко знакомый с жителями котлярской кумпании в Чудово, пишет в ЖЖ: «Сегодня ночью трое попались на краже металла с участков в садоводстве… Ну как объяснить, что если уголки, листы и пр. лежат у людей годами, то это не значит, что они бесхозные?

Типичная 158-я вторая.

И, главное, все одни и те же.

С упорством идиотов.

Пять-шесть человек “без башни” на весь табор.

Раньше их бы давно “изгнали”, теперь — с упадком авторитета стариков — никто с ними ничего сделать не может».

Цыгане по жизни идут легко, и поэтому подбить их на всякое-разное, на авантюру тоже нетрудно. У них же темперамент. Им подавай всего и сразу! Нет основательности, нет скрупулезности. Даже в бизнесе — тут, там, на ходу, на скаку, схватил и понес «железную» добычу. Пять тысяч — тонна.

От дома Чераны идет черный дым — горит обмотка электродвигателей. Маша подтаскивает старые доски — поддержать огонь. Двое цыган залезли на крышу и латают в ней дыры. Третий в сарае, надев спецочки, ремонтирует цепь. Тима и Чобано уехали в Москву — командировка! Пико с друзьями строит сарай — «чтоб запчасти хранить, чтоб товар лежал». Его сын, Кореец, разбирает подстанцию — что-то там откручивает разводным ключом.

— Бахтале-зурале! — приветствую его. — Почему один работаешь?

— А они все обиделись, что я в одиночку достал десять трансформаторов, а они ни одного!

Котлярская гордость. Вот вам и лодыри. А слухов-то ходит!.. Цыгане, впрочем, сами виноваты. На них коль найдет, так такое расскажут — в образе, в роли… Когда я впервые оказался в Панеево и стал объяснять: я, мол, писатель, мне интересно, как вы живете, что делали раньше, чем занимались, пацаны мне сказали:

— Как чем занимались? Людей обманывали. Убивали, грабили. Коней воровали!

Это особый цыганский понт. Я в своей жизни ни разу не видел котляра рядом с лошадью! Но котляры — трудяги, а другие цыгане (русска рома, сэрвы) как раз коневодством занимались вплотную до недавнего времени, хотя старики у них лошадями бредят и поныне. Привожу тут историю, которую узнал от Лилит Мазикиной — цыганской журналистки эпохи Интернета.

«История, говорят, произошла в небольшом, тихом и благополучном городке России.

Жили там два старичка-цыгана, такие приличные, рабочая интеллигенция (ушли на пенсию с местной фабрики), в меру выпивающие.

Вот раз на выходные сели они в меру выпить и… и выпили. Взыграла в одном из них национальная гордость. Спрашивает он другого:

— Цыган ли ты, друг Колька?

— Я, — говорит убеленный сединами Колька, — без сомнения цыган, и ты меня даже такими вопросами несколько обижаешь.

— А я, — спрашивает первый старичок, — я-то цыган?

— Да зацыганистый цыган, какие вообще тут разговоры!

— Значит, надо нам с тобой, друг Колька, сделать что-нибудь цыганское.

А что может быть очень цыганское? Решили лошадь увести.

Сели на электричку. Доехали до какого-то колхоза возле города. И там, на глазах изумленного пастушка, взяли двух пасущихся лошадей, влезли на них и поскакали в меру своих стариковских сил. Рысью. Поскакали в лесопарк на окраине города, чтобы встать там табором и отпраздновать.

Пастушок, придя в себя, вызывает милицию и говорит: так и так, два старичка южной наружности стибрили лошадей. Милиция по свежим, буквально, следам, как то: конские яблоки и показания свидетелей, что тут проехали два старичка верхом (не слишком обычная деталь городского пейзажа, которую, естественно, никто мимо глаз не пропустил), находят стариков-разбойников. Принимают их, начинают оформлять протоколы. Прибегают жены, поднимают крик, бьют себя в грудь: передовики производства на пенсии, первый раз, выпимши, все рекомендации хорошие, хотите, на фабрику позвоните, хотите, соседей спросите… короче, колхоз заяву забирает, милиция делает наставление и отпускает стариков.

Проходит пару недель. Опять старички сидят, в меру выпивают. Жен рядом нет. Один старичок спрашивает другого, мол, цыган ли ты, друг Колька. Колька, конечно, цыган и может побожиться в том. Ну и первый старичок цыган не хуже Кольки. Давай, говорит, сделаем что-нибудь цыганское. Ну, вы поняли, да?!

Они садятся на трамвай, едут на окраину города и уводят двух лошадей с детско-юношеской конно-спортивной базы. На глазах нескольких изумленных наездниц детско-юношеского возраста. И едут, довольные, вставать табором в единственный лесопарк города, ага. Праздновать.

Инструктор конно-спортивной базы, крайне возмущенная девушка, звонит в милицию. Те методом опроса прохожих и погляда на мостовую выслеживают старичков и доставляют их с шампурами в руках в отделение. Протокол. Прибегают жены. Бьют себя пяткой в грудь, рвут волосы, трясут производственными грамотами. Впечатленная и разжалобленная девушка забирает заявление и лошадей, милиционеры делают внушение бабушкам следить за своими дедушками и всех отпускают.

Проходит несколько недель…

Вам уже так же хорошо, как мне?

Проходит несколько недель. Бабушки в какой-то момент отвлекаются от дедушек, и те садятся спокойно, без бап-с, в меру выпить. После очередной рюмочки один старичок наклоняется к другому и строго спрашивает:

— А цыган ли ты, друг Колька?!?!

…Короче, после того, как их взяли стоящими табором все в том же лесопарке, с лошадьми, сведенными у конной милиции, говорят, жены их зашили».

Часть II

«Ягодки»

Ай-нанэ-нанэ!

В цыганский табор каждый раз приезжаешь, как на обратную сторону Луны. Дети играют, взобравшись на крышу синей BMW. У них там танцплощадка.

Маленькая девочка, убежденно тыча пальцем в подружку, кричит мне:

— Дяденька! Заберите ее! — подружка хмурится. — Пожалуйста! Дяденька! Заберите ее!.

Выходит Тима — пузо вперед. Сверкнул свысока золотыми зубами. Он чем-то похож на бенгальского тигра.

— Бахтале-зурале!

— Бахтале-зурале! — Тима только кивнул, здороваться за руку у цыган не принято.

Сегодня — Симпетри (12 июля), День святого Петра. Котляры придают этому празднику значения не меньше, чем Рождеству или Пасхе.

Спрашиваю в таборе одного мальчишку:

— А кто такой святой Петр?

— Ты!

Перед домом барона — накрытый стол.

— За ним сейчас и живые, и мертвые! — сообщает Чобано, но у Греко есть более рациональное объяснение:

— Мы в этот день поминаем родню. Симпетри — это родительский праздник. Весь мир его празднует!

— А ваш Святой Петр, он цыган или русский?

— Он молдав!

Праздничный стол накрывают в каждом котлярском доме. Столы прямо ломятся. Чего только нет! Пиво и водка, разные закуски, но главное — яблоки, персики, груши, виноград, клубника, дыни, арбузы, абрикосы, апельсины… Раньше считалось, что к этому дню в лесу созревают ягоды и фрукты, теперь их можно ходить и собирать. Современные котляры ходят, разумеется, не в лес, а на рынок. Скупиться не принято, иначе засмеют.

Тарелки поставлены общие для всех, не персональные. Ведь как же иначе — это у нас пришли к тебе в гости пять человек, и тебе ненакладно каждому поставить отдельный прибор, а в таборе приходит сорок человек, пятьдесят человек! Разве напасешься на всех тарелок?!

Лепешки, мясо, котлеты по-киевски.

— Ешь что хочешь, как хочешь. У нас по-простому, — объясняет Жаркой.

Начинается обход. В панеевском таборе тридцать два дома, и ко всем надо зайти, уважить. Вот мужики весь день и слоняются из гостей в гости. Это мы, русские, где начали отмечать, там и закончили, а цыгане дольше пяти минут удержаться на одном и тот же месте не могут. Вот что значит — кочевые корни!

Мы идем к Тиме, оттуда к Боше, Червонцу, Пьяпино, на очереди — Пико, Жаркой, Чобано. Жратвы везде навалом. К десятому дому у меня кусок уже в горло не лезет, а впереди еще больше половины!

Женщины во время торжества где-то прячутся. Спрашиваю у дядьки с бровями, как у филина:

— Почему вы женщин не приглашаете?

— Ну, ты представь: мы, мужчины, сидим, разговариваем — про дела, про друг друга, и вдруг — женщина! Нам неудобно, и ей неудобно!

К столу подходит симпатичная малышка в голубеньком платьишке — годика четыре, длинные волосы русого цвета. Женико ее угощает Löwenbräu.

— Внучка твоя?

— Внук. Просто так одели.

От дома к дому все немножечко хмелеют и становятся шумнее. Но без экстремизма. Если в ком заиграло и тенденция к бузе, непьющая молодежь оперативно отводит его в сторону. Все под контролем. Тем более всем наперед известно, от кого стоит ожидать скандала.

Вот эпизод. Как раз на Симпетри, середина обхода, дорогой мой Женико перебрал лишнего, а я — с видеокамерой. Он говорит вдруг: «Пошли ко мне! Снимешь мой дом!» А его дом — с краю, и очередь идти вовсе не туда. Все идут к Капусте. Говорят: «Потом! Потом к тебе!» А Женико: «Потом — закончится пленка! Пошли сейчас!» В общем, уперся. Но его не слушают: «Потом! Отстань!» Тут в глазах огонь — натурально такой, когда собой уже не владеют: пошли ко мне и все тут, вынь да положь. Но Женико добрый. Я знаю, что добрый. Просто вспылил. Ему стало обидно — чем он хуже других? Ведь он такой славный! Веселый и хороший! А раньше, видимо, был совсем хороший. Когда пил поменьше. Его дети любят, а это ли не признак? Женико — «замбарона по молодежной части». Так его характеризует Ванчо.

Цыгане вообще норовистая нация — вспыхивают, как порох. Раньше доходило до стычек жестоких — брат шел на брата, одному бутылкой разбили череп, беременную женщину пнули в живот, другого бросили в глубокую канаву с железными обрезками, так что он превратился в кровавое месиво. Цыганка Кокана (по русски — Упрямая) так довела собственного мужа своими нападками на глазах соседей, что он не выдержал позора перед людьми и ночью покончил жизнь самоубийством — выпил стакан серной кислоты.

Сейчас таких зверств уже не бывает. От вспышек прежней ослепляющей ярости осталась лишь взбалмошность. Природный скандализм. Из них это лезет. Уж на что Береза собой владеет, достойная женщина, душа у нее умная, а и то не удержится, не сможет себе отказать в удовольствии. Пришли с ней в магазин, заняли очередь, о чем-то общаемся, а какая-то русская, несимпатичная и блеклая девушка, нам говорит:

— Нельзя ли потише?

У Березы сразу:

— Ты больная? Нервная?

Вы понимаете? В ней уже пошло! Пусть и не в дело, но она же цыганка! А цыганкам — можно!

Русская на это ни слова не сказала — отвернулась к витрине.

А Береза рада; даже забыла, что хотела купить!

…Мы уже подходим к двадцатому дому, и кажется, что больше ни кусочка не проглотишь, но, однако же, вот банка с самодельным вином из малины по старинному молдавскому рецепту, вот сывьяко, вот маря! Как не попробовать? Ой! А добавки?

Спонтанные беседы. По ходу дела внезапно выясняется, что один мой сосед только что вернулся из Аргентины, другой из Испании, третий из Германии, у четвертого собственный бизнес в Анголе. Это фирменный цыганский «свист». Спорить бессмысленно, да и незачем.

— А есть, — спрашиваю, — в мире страна, где нету цыган?

— В Японии нету.

— А почему?

— Там земля трясется.

— А какие цыгане самые настоящие?

— Натуральные цыгане живут в Индии, — говорит Амбрэл.

Но Вера не согласна:

— Самые натуральные цыгане живут в Иванове! И старший у них — Греко Мустафа!

Вообще весь праздник проходит в жанре необъявленного конкурса «Кто самый расцыганистый». Это такая национальная игра. Цыгане заныривают в нее еще в детстве и уже не выныривают. Игра превращается в образ жизни. Все цыгане в душе актеры, и не только мужчины, но и женщины — у них сама «профессия» (гадание на улицах) развивала артистичность — органичную и эффектную.

Еще один тост, и барон поет. Есть у него любимая песня, которую он исполняет, воздев руки к небу, как будто он священник и благословляет собравшуюся паству. Ни рифмы, ни мелодии у песни нет. Звучит как былина:

Как хорошо цветами пахнет, розами!

Так и пускай цветут мои луга!

А больше я не вижу я ничего,

Да и не надо мэ больше ничего.

«Мэ» в переводе с цыганского означает «я». Почему цыгане поют в песнях то русское «я», то цыганское «мэ» — это надо спросить у них. Им, по-моему, наплевать на текст — лишь бы было, что петь.

А он уехал, и не вернется

И не вернется никогда.

Я вас любила и умоляла,

А вы смеялись надо мной.

Те, у кого дома на другой половине табора, очень беспокоятся, что пленки в видеокамере на них не хватит. Я соглашаюсь — может, и не хватит. Они мне шепчут: «Снимай по-нашему». То есть делай вид, как будто ты снимаешь, а на самом деле держи запись на паузе. Вообще «по-цыгански» означает «с подвохом». «Делай по-цыгански» в переводе — обманывай, как-то шустри; ничего плохого в обмане нет, не пойман — не вор! Такая вот логика. Прохвостов хватает. «Обманывать мы любим, а воровать боимся». И все у них так. Цыганское обещание сначала «цыганское», а потом «обещание» — забудут, не станут, переметнутся. Сто раз проклянешь, что с цыганами связался. Полагаться не стоит. Эта нация будет искать лазейку, как вода — дырочку. В лоб они не ходят. Тишком, задворками. Если бы цыгане придумали шахматы, у них бы все фигуры прыгали как кони.

Танцуют, хлопают, заглушая колонки: «Хэй! Хэй!» Дети — со взрослыми. Даже малыши, у которых соски торчат во рту, подражают старшим и выходят в круг. Это все уже с детства, чуть не с пеленок.

Аленке от силы годика два, но в ушах у нее золотые сережки!

Редиска носится по дому со звоном — у нее вся юбка расшита мелкими блестящими подвесками!

Пользуясь общим хорошим настроением, я спешу расспросить про цыганский закон. Ответы сыплются со всех сторон:

— Цыганский закон — это целая жизнь!

— Это наши обычаи!

— Он протяженный!

— Украл, выпил, в тюрьму — вот цыганский закон!

Подробнее всех объясняет Ванчо:

— Вот возьми наш табор — у нас нет ссор, нет скандала, нет ревности, нет разводов. Мы живем все дружно, как надо быть. У нас есть бригадир — мы его слушаемся. Если кто-то нарушил, чуть в сторону ушел со своей чекушкой, мы его…

— Грохаем! — подсказывает Чобано.

— Не то слово! Мы говорим «нетаборский человек»! Выгоняем его из табора — со всей семьей и всеми потрохами!

— А куда он девается?

— Куда хочет! В небо! Он становится отшельник! Его другие таборá не примут!

— Что же он должен такого натворить? — спрашиваю я.

— Ну погуляет молодежь где-то — у нас это считается плохо. Дома пускай пьет сколько хочет, на стороне — нельзя. Вот взял он бутылку и за табором выпил — в кустах или в баре… Я про него хочу рассказать! — Ванчо показывает пальцем на Женико. — Вот он, к примеру, выпил и пришел домой. Мы табор собираем и идем к нему — ругаем его, заставляем купить еще пару пузырей (мы так наказываем!) и с ним выпиваем. Когда выпиваем, сами тоже собираем по сто рублей, и гуляет весь табор. Но он, — опять жест в сторону Женико, — сказал, что этого больше не будет!

— А долго гуляете?

— До трех часов ночи! Четырех часов ночи!

— А музыкальные инструменты у вас есть?

— Есть! Гитары, скрипки, саксофоны! Барабанная установка!

Опять вранье. Ничего у них нет. Была когда-то гитара у Пико, да струны порвались. У Петро — аккордеон, но тоже не в форме. И все! И хватит. А зачем петь и играть самим, когда это с легкостью может сделать музыкальный центр?

Ай-нанэ-нанэ!

Но вот Греко, Гутуйо и Ванчо заводят старинную балладу про то, как ехали цыгане с палатками, с телегами, а один цыган от табора отстал, ему надо было занять срочно денег, а никто не давал, и песня о том, что из этого вышло.

Котлярские баллады — «лунго гили». В буквальном переводе значит «длинная песня». Она может продолжаться в течение часа. Исполняют ее один или двое, без музыкального сопровождения. Такие баллады обычно повествуют о каком-то реальном историческом событии и чьей-то судьбе («от судьбы не отлягаешься»), есть величальные — я слышал одну, содержание которой ее исполнитель вкратце передал так:

— Эту песню я пел про нашего барона, про его кумпанию, про его народ, чтобы были все счастливы, все здоровы, чтобы все было хорошо и хлеб был в доме. Это еще моего деда песня. Он был из Румынии.

Старики петь любят — они выросли с песней, а молодежь петь не заставишь. Из них и слов-то никто не знает этих баллад! Жанр отживает. И танцуют— то больше по-современному. А раньше котляры плясали, нагнувшись, в закрытых позах — корпус вперед, согнув руки в локтях и сдвинув кулаки на уровне ключиц, под подбородком, а потом вдруг — ап! — широко раскидывали руки вверх, гордо распрямляясь и козырно красуясь! «Я в круг выхожу, как дельфин из волны! В этом есть СИЛА», — утверждает Амбрэл.

Оговорюсь, что котляры изначально были склонны к музыке гораздо меньше, чем, например, русские цыгане или мадьяры. Так получилось потому, что музыка была для них досугом, а для тех же мадьяров — источником дохода. Котляры зарабатывали на хлеб иначе. Греко так и судит: «Играют на гитаре, кому нечего делать, а наша нация — рабочий народ; наши люди с малолетства привыкали лудить!»

Завершив обход, цыгане до ночи будут шататься из гостей в гости. Кто-то устал, перебрал немного — поспит, полежит, а вечером снова присоединится к круговращенью цыган по табору на десятом витке! Это старики. А парни не пьют. Надо признать, несмотря на неграмотность, цыганская молодежь (где-то от 15 до 30) ведет себя намного сознательнее и интеллигентнее, чем их русские сверстники, развращенные свободой. От них не услышишь ни грязного мата, ни циничного мнения о девушках или отношениях между полами. Русские пэтэушники в сравнении с ними — чисто упыри (по манерам, по лексике), бессмысленно-грубые. Зато откровенные. У наших все худшее на лице написано, а цыгане прячут.

Вообще в кумпаниях с этикетом строго. Мат как средство оскорбления друг друга — вещь запрещенная. Если хотят кого-то упрекнуть, сделать замечание, скажут: «Болтун», «Клоун», «Дурная голова», «С ума сошел!» А если исправился и осознал — «в ум пришел!»

Кроме Симпетри, главными праздниками считаются Пасха (по-котлярски Патради) и Рождество (Кречуно). Еще справляют Троицу («Этот день взяли себе больные. Все, кто болеет, молятся — им лучше»).

Свои дни рожденья котляры не отмечают. Даже соседи и ближайшая родня не помнят даты, это не праздник. В старину никто и сам-то не знал, когда он родился, — в паспортах стояли придуманные числа. «Всех летних писали на 1 июля, а всех весенних — 1-го апреля». Память сохраняла другие вешки: «Я родился, когда зацвела черемуха, в тот год, когда все на Пасху подрались» или «Бимбай тогда сына родил, и снег первый выпал».

Потихоньку начинают справлять Новый год, но это для них современный праздник, проходной, непышный. За ним не стоит ни одного обычая, никакой символики. Он не цыганский! То ли дело Симпетри! Патради! Кречуно! Все они проходят по одной схеме: мужчины кочуют из дома в дом, к накрытым столам от накрытых столов. У женщин праздник менее массовый, не парад с демонстрацией — просто подружка идет к подружке, соседка к соседке. На 50 грамм коньяка. На хороший разговор.

Вот баба Лиза, жена барона, всем цыганкам цыганка! Никого не послушаешь, а ее послушаешь. «Я, еще маленькая, солому курила. Вот какая боевая была! — усмехается Лиза. — Мать посмотрела — дала папироску: лучше кури, чем солому жечь!» Интересная старуха. Лиза умеет и сказать, и сделать. Повезло Греко!

А она приглашает:

— Приезжай на Рождество! Тоже будет праздник.

2009–01–07

К двум часам дня барон уже пьяный, говорит сам с собой. Женико не лучше и лезет целоваться. Усы у него колючие, как кактус!

Береза только руками разводит: «Рождество. Один раз в году такой праздник. По-любому надо пить».

У Березки приятное, открытое лицо, усталая улыбка. Печаль ее светла — через три месяца у нее родится третий ребенок! И ей все сложнее вести хозяйство. А ведь к ним в гости завалится весь табор, и все на ней — и сосну нарядить, и в доме убраться, и еду приготовить на сорок человек, половине из которых она, кроме «здравствуй», ничего не говорила и не знает, что сказать.

В семь часов вечера ее на «скорой» отвезут в больницу.

А как начиналось?

Все цыгане собираются у Тимы — в его коттедже, который «как сказка». И стол сказочный — два жареных поросенка, индюк вверх ногами — такой здоровенный, почти что страус! Остальное стандартно — пиво, водка, сыр, матерьяло (колбаса), сармали (голубцы), лепешки, сывьяко[35], овощи, фрукты, холодец, курица, котлеты.

Вообще, цыганская национальная кухня не слишком изысканна. Кочевой быт диктовал простоту и практичность питания. Котляры любят жареное, острое, жирное. Обожают фрукты. И чай пьют с фруктами. Прочим супам предпочитают борщ. Ягоды не варят, овощи не солят, но старики заготовляют отличную солонину и вкусный холодец. Есть еще маря — холодная закуска из помидоров, чеснока и специй. Едят ее руками, как татары плов.

Покушать они любят. Общество потребления — это не Америка, а котлярский табор. Такое впечатление, что даже не жуют, — еда проваливается в них, как в бочку, хотя никто из них не голодный.

Глядя на меня, маленький Тимка заметил маме:

— Наши грубо кушают, а гаже — нежно.

Молодежь вся худая, а тех, кому за тридцать, разносит в полноту, иногда чрезмерно. В таборах попадаются такие колобки — поперек себя шире, но при этом нет обрюзгших, сморщенных, вялых. Возраст, конечно, по всем прошелся, но котляры старение встречают достойно и достойно выглядят — хоть и толстяки, но холеные, гладкие. Живот не висит, а надут как барабан! И лица — свежие.

— Спокойно, кумпания!

— Дай Бог нам видеться в веселье и в радости!

В фужерах — компот: на ободок, словно в ресторане, насажена тоненькая долька апельсина. Праздничный стол должен быть не только вкусным и щедрым, но и красивым.

Над входом в залу в Тимином доме висит картина — Иисус Христос, Дева Мария, волхвы, Симеон…

Барон берет поросенка и кусает на весу. Жена его, Лиза, выходит танцевать! И старик за нею! Их окружают сыновья и внуки, хлопают в ладоши: «Хэй, хэй!» Вот, мол, какие наши бабушка и дедушка!

— Гуляй, мустафони!

Мужья выводят молодых хозяек. Салба — вся в белом. Она любит белое и обычно держится с напускной строгостью богатой жены и богатой наследницы (Тима — ее свекор), хотя по сути — девчонка девчонкой.

— Дьжя![36]

— Барэс![37]

И снова за стол:

— Пора, ромалэ, загадывать желания!

— Пусть наши желания совпадут с нашими возможностями!

— Дай Бог нам все, что мы захотим!

Табор гудит, как пчелиный улей!

— Айда, ромалэ![38]

От Тимы кумпания идет к Женико, от Женико к Боше, от Боши к барону, от барона к Чобано, от Чобано к Пико…

В домах наряжены праздничные сосны. На стенах — ковры. Иногда — картины: южные пейзажи, полные сочных и ярких красок, или иллюстрации к библейским сюжетам.

Тима — важный, как барин. Вот он входит к Пико, а Пико-младший (он же Кореец) помогает Тиме скинуть пальто. Тима на Корейца даже и не смотрит. Мир вращается вокруг него! Табор вовлечен в орбиту его денег.

Разговор гуляет. Я говорю:

— Бахтале-зурале! Састе-весте![39] Спасибо за прием! Вы, цыгане, гораздо лучше, чем говорят те, кто вас не знает.

— Ну и пусть говорят! — восклицает Тима. — Ты смотришь программу — Малахов ведет? Она называется «Пусть говорят». Вот и пусть говорят — правда за нами!

— Да! И тому, кто стоит за правду, будет удача! — поддерживаю я.

Тима, обнажая золотые зубы, возводит глаза к небу:

— Ну так — оттуда…

А морда — хитрая.

— Иисус Христос — нам лучший пример! — восклицает Пико, хотя сомнительно, что он хоть что-то знает про Христа и его учение. Цыгане верят от души, всем сердцем, но не в Иисуса, а в некую силу, в некую сверхослепительную власть, которую лучше иметь в заступниках, чем в противниках. Она настолько стоит над ними, настолько неведома, что глупо пытаться ее понять — заработаешь исключительно рак мозгов. Принимай как есть. Не высовывайся. Живи, как люди. Вот вам и мудрость.

— Нам умных не надо, — считает Лиза. — Лучше всего серединками быть. Умный тридцать лет живет, сорок лет живет, а потом его в сумасшедший дом отправляют!

Живи земным. А там позаботятся.

Впрочем, я наврал. Про Иисуса Христа любой котляр вам расскажет легенду, которую не знает ни одно из Евангелий.

«Это было на самом деле. Поймали ривляне[40] Иисуса Христа. Они решили его распять. Кузнец им выковал пять гвоздей — два гвоздя в руки, два гвоздя в ноги, а один — в сердце! Если б Иисусу пробили сердце, он бы не воскрес! И вот, значит, ривляне забили ему два первых гвоздя, еще два забили, а пятый гвоздь!.. Где он? Пропал куда-то! Стали искать! Нет пятого гвоздя! Его украл один цыганенок! Спрятал его в рот! Его спросили: “Не видел гвоздя?” А он им наврал — головой мотает: нет, мол, не видел. Его отпустили. Цыганенок во рту этот гвоздь и унес. Иисус воскрес и за это разрешил цыганам воровать и обманывать людей».

Цыганская Библия, она ведь тоже сначала «цыганская», а потом уже «Библия».

Встречал я котлярку, которая была полностью уверена, что Адам и Ева были цыгане, и если бы Ева не откусила запретного яблока, цыгане и поныне бы жили в раю!

Сказки и преданья по котлярским понятиям разрешается рассказывать далеко не всегда — не круглый год, а в довольно узкий промежуток времени перед Рождеством. «Иначе чирей на жопе вскочит!» Этот период, накануне Рождества, называют Каляды. А. Черных в «Очерках этнографии цыганского табора» приводит рассказ котлярки рувони из города Перми: «Каляды начинаются. Собираются все в один дом, всю ночь надо было на полу сидеть, пальто можно было под себя подстелить, а подушку, одеяло, матрац — нельзя. Мы, дети, прямо на полу засыпали. Дети, взрослые, молодежь — все собирались в один дом. Каждый день в разном доме. По очереди сказки рассказывали, кого очередь сегодня говорить. Последний раз так собирались в 1974 году».

Это грустная правда. Старики и старухи теперь говорят: «Мы все забыли». Этнографы собирают последние крошки.

«На его руки, на его ноги, на его голову!»

Жили-были дед и бабка, у них не было детей.

Вот дед говорит:

— Возьми, бабка, сумку, пойдем с тобой в лес — собирать грибы.

Пошли они в лес собирать грибы и увидели зайца. Дед говорит:

— Бабка, смотри! Давай ты по той стороне, я — по этой, и поймаем его!

В общем, поймали-поймали они его, в сумку засунули, принесли домой.

Бабка говорит:

— Заяц-заинька! Живи ты у нас. Ты будешь нам как сын!

— Ладно, — говорит, а они его начали в доме запирать, на улицу не пускали — он и заскучал.

Вот пошли дед с бабкой в город. Говорят: «Заяц-Заинька, мы на базар — покупать себе одежду, а ты дом сторожи».

И снова дверь закрыли.

Вот сидит он, сидит и проголодался. Смотрит — в печке каша стоит в чугуне, он по одной ложечке, по другой ложечке — и всю кашу съел! Ну что теперь делать? Ведь его же отругают. Взял он воду, пшено, сам стал кашу варить, и она вся сгорела!

Тут дед с бабкой вернулись.

Заяц спрашивает:

— Кто там?

— Это мы, Заяц-Заинька, — принесли тебе одежду, гостинецу[41] тебе принесли.

А ему же надо как-то в лес от них убежать, и он притворяется:

— Ой! Ой! — схватился за голову. Стонет и стонет.

Бабушка спрашивает:

— Заинька ты мой миленький, что с тобой случилось?

— У меня голова болит!

— Мы тебе сейчас таблеточку дадим.

Он говорит:

— Можно я на улицу пойду, на воздух?

— Ну иди, Заинька. Только ненадолго!

Завязал он голову и пошел на воздух.

Покамест дед говорит бабке:

— Бабк, я проголодался.

— А чего тебе дать?

— Да у нас в чугуне каша была!

Она ему кушать на стол поставила, а он — фу! Что за каша?!

Тут заяц им кричит:

— А я вас обманул! У меня голова не болит! И кашу-то я съел! А ваша вся сгорела. Вы меня поймали? Гулять не пускали? А теперь я от вас убегаю!

Они бегут-бегут, бегут-бегут за ним — никак догнать не могут. Столько бежали — и вот и зима пришла! Устали дед с бабкой. Замерзли в лесу. Ну что теперь? Просят:

— Заинька! Принеси нам немножко дровишечки, разожги нам костер, а то мы замерзли!

— Не-ет! — отвечает. — Вы меня поймали? Гулять не пускали? А я вам никакой костер делать не буду! Вот сидите и замерзайте! А я пошел дальше!

Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

Эта детская сказка крайне показательна в плане осмысления цыганской психологии. Заяц далеко не положительный персонаж, но симпатии рассказчика на его стороне. Ясно, что дед с бабкой желают своему Заиньке только добра, но они держат его в неволе, хотят переделать и заставить жить по-своему. Именно за это он сперва их обманывает, а потом поступает с ними даже жестоко. Не нужно ему это — ни чужие порядки, ни чужое «добро», ни «нормальная» жизнь, которую ему искусственно навязывают. Заяц сам по себе и будет гулять, сколько ему вздумается! Поэтому он прав, с точки зрения цыгана. Мораль тут не выражена прямыми словами, но легко прочитывается.

Я уже упоминал, что цыганская сказка как актуальный фольклорный жанр отходит в прошлое, она не востребована, но по-прежнему бытуют (хотя тоже растворяются) так называемые «страшные истории». Они лаконичные, словно анекдоты, но при этом персонажи их совсем не анекдотные — это некие мули́ (ожившие покойники). Согласно поверьям, они после смерти приходят обратно, в семью, где жили, и могут забрать кого-то с собой.

Хоронили как-то раз одного цыгана. Вдруг он — хоп — и сел в гробу! Все бегом, а мертвец из гроба выпрыгнул и за табором погнался.

Старики знают: чтобы от покойника избавиться, надо реку перейти. Обычный мулó даже по мосту перейти ее не может, а те цыгане семь рек перешли — мертвец за ними: зубами клацает, саван развевается…

Ночью догнал, явился к жене. Говорит: «Ты не бойся. Я не Черт, я от Бога».

Жена ему: «Убирайся, не хочу тебя видеть».

Он пошел, взял веревку, повесился в лесу, а утром сын его пошел по грибы, увидел отца и повесился рядом.

Или вот — в том же роде. Шел как-то цыган лудить-паять и остановился на ночлег в одной избе. А была та изба плоха. Каждую ночь туда приходила умершая бабка — она была ведьмой. Хозяин рассказал об этом цыгану.

— Ладно! Ты меня накорми да напои, да дай для жены красивый платок, а я все устрою!

Хозяин накормил и напоил цыгана, и тот вышел во двор, срубил осинку и вытесал из нее кол, и еще палку оставил и ветошкой обмотал.

Вот пришла ночь. Всех разбудил стук двери. В сени кто-то вошел. Потом и в избу. Это была мертвая ведьма.

Цыган быстро сунул палку с ветошкой в печь, и она загорелась. Он ткнул огнем ведьме в лицо. Она закричала. У нее загорелась голова, и она побежала вон из хаты, а цыган потушил палку и снова спать лег.

А утром они с хозяином пошли на кладбище. На одной могиле, с поваленным крестом, трава была черная, сожженная. Цыган и мужик раскопали землю и нашли там ведьму с обожженной головой. Цыган проткнул ее осиновым колом.

Мертвечиха закричала и превратилась в пепел.

Хозяин подарил цыгану красивый платок для жены, и цыган ушел лудить-паять.

Очень похоже на детские страшилки, которыми раньше пугали друг друга в пионерлагерях — про Красную Руку, про Проклятый Старый Дом с Чердачком и Подвальчиком. Цыгане их тоже говорят всерьез. Никто не смеется, своих сомнений выражать не положено — могут обидеться: обидчивы, как дети! Так что закон: вслух не должно быть никакого скептицизма: если скажут «призраки» — значит, были призраки. Если русалки — значит, были русалки. Кивай с умным видом. А думай, что хочешь.

Алексей Царев в своем блоге пишет о том, как однажды спросил у котляров из кумпании в Чудове (Новгородская область) про «страшные сказки»:

«Отвечают наперебой:

— Нет, никогда страшных сказок не слышал.

— Значит, ты вообще никаких не слышал!

— Вообще-то есть очень страшные.

— Нет, Алексей Борисович, у нас никаких страшных историй в таборе не случалось, а вот в Москве, в тамошнем таборе мертвая женщина по табору ходила!

— Да, и в Питере [табор цыган-котляров в Пери во Всеволожском районе] такие случаи были…

— Там тоже мертвые ходили!

— Они даже к нам сбежали.

Удивляюсь:

— Неужто мертвецы из Питера к вам понаехали?

— Да нет, несколько семей, к которым мертвые заходили, испугались и от них к нам переехали!»

В прошлые годы к рассказам о мулях котляры относились с суеверным страхом. Сейчас на смену страху пришла осторожность — не любят говорить про мулéй при чужаках и без лишней надобности.

Другое дело — сглаз. Этого цыгане боятся как огня! Русские тоже иногда боятся. Но у нас обраточка в сравнении с ними: мы ждем подвоха от черного глаза, а они — от голубого. Есть поговорки: «Голубому глаза не доверяйся», «На белых руках грехов больше». Логика простая: цыганам, как и нам, прежде всего страшно то, что непонятно, извне, неродное. Но и спасенье — когда уже понял, что сам ты не справишься, опустил руки, медицина бессильна; спасенье тоже не может быть под боком, не может быть известно. Ибо как же без тайны? Уповают на чудо! И мы идем к цыганкам, потому что цыгане для нас — существа из другого мира. За то им и вера, что темна вода. А они, в свою очередь, ездят лечиться к русским старухам; к своим не пойдут — этих они знают, чай с ними пили… А колдовство должно быть посторонним.

Мустафони возят детей в Ломы. Там живет одна русская знахарка. Она лечит грыжу и боли в животе. Как — непонятно, но эффект присутствует. Иначе бы котляры к ней не катались — с дарами и лестью.

Важно заметить, что сглаз считается причиной не только физических болезней, но и неудач — в коммерческих сделках или личной жизни. С этим не шути.

Вот, например, обжигают таборные мужики двигатели. Дым коромыслом, цыгане, пламя — живопись и только! Хочу их щелкнуть на фотоаппарат, один машет руками:

— Не фотографируй — сглазишь нам дело, работы не будет!

Или в домах — нельзя фотографировать ту посуду, из которой едят.

Сглазить кого-нибудь — пара пустяков. Это можно сделать даже случайно — неосторожным словом, косым взглядом, завистливой мыслью. Старики считают, что, если вслух упомянуть дьявола, или колдуна, или покойника, который «ходил», — это тоже сглаз и может привести на порог беду.

Проверить на сглаз — есть он или нет — довольно легко, но мне этот секрет недешево достался. Его мне продали. Хорошо, что я умею торговаться, иначе бы влетела эта тайна в копеечку. Цыганки всегда назначают цену запредельно высокую, но тут же готовы ее пополовинить, если ты не лопух. Бабушка Брия сперва заломила 3000 рублей! Я говорю:

— Где же мне их взять?

— А люди где берут? Ко мне репортеры с НТВ приезжали. Я один разик в камеру взглянула — пять тыщ мне платят!

Стали торговаться. Брию поддерживали две ее дочки, соседка, а также голопузый праправнук, уморительно корчащий из своих шести лет апломб и категоричность дельца с Уолл-стрит. Этот грудью вставал: «Ни пяди не уступим!» И все же уступили. За десять минут сумма снизилась до трехсот рублей! И тут уж я сдался — пришлось заплатить. Но зато я знаю, как котлярские бабки проверяют на сглаз.

Брия наполнила стакан воды и дала его мне: «Подержи немножечко». Я подержал. Цыганка в это время отсчитала девять спичек и разложила их на столе — по три спички в кучку. «Давай его сюда», — Брия взяла у меня стакан и поставила на стол. Зажгла одну спичку и, бормоча скороговоркой молитву, перекрестила ею стакан. Спичка еще не успела догореть, а Брия бросила ее в воду. Та, почерневшая больше середины, легла на поверхность. Молитва старухи была на цыганском — я ни слова не понял, но мне объяснили, что суть ее сводилась к благим пожеланиям — будь здоров, будь счастлив, силен и богат.

Так старуха повторила девять раз подряд. Все спички на воду легли горизонтально — это значит, что я оказался «чист».

Аналогичным образом Брия проверила своего праправнука. Одна из спичек, брошенная в воду, встала вертикально. «Смотри, — говорит. — Один сглаз есть». Чтоб его не стало, Брия умыла водой из стакана мальчику лицо, тоже с бормотаньями. Потом объявила:

— Теперь он здоров. Когда дети у нас плачут, мы делаем так по три-четыре раза, и все проходит. И взрослым делаем. Только так — девять спичек, понял? Больше не надо. Если беспокойный, если спит кто-то плохо, надо девять спичек — и он будет спать очень хорошо! Найди мне хорошего человека, кому надо погадать.

Воду из стакана выплескивают «там, где никто не ходит», иначе нанесешь кому-нибудь вред.

Сербиянка Маша снимает сглаз другим способом:

— Только верить надо, крещеным надо быть. Кто хочет — приходит. Святую воду он должен принести. Я за него говорю примерно: «Ангелы Божьи! Матерь Божья! Помоги! Если сделано, если спорчено, выходи порча из него, из живота». Если от Бога человек страдает, помочь не могу: выше Бога прыгать не умею.

— А как человек узнает о том, что порча исчезла?

— Он сам все видит. Вода в баночке черной становится! Ему понятно. У него настроение сразу улучшается. Потом приходит — благодарит.

«Благодарит» в переводе на котлярский — «дает деньги». Алчность шагает в ногу с мистикой и суеверием. Это нисколько не мешает котлярам держаться православия. По большому счету искренне верующих в таборах больше, чем в русском социуме, потому что у цыган не было перерыва в четыре поколения на научный коммунизм и теорию Дарвина. Котляры уверены: Бог есть, и он им поможет. Иначе зачем он нужен? Пусть видит и слушает, пусть смекает — раз ты такой знатный, изволь быть понятливым! Ты мне — я тебе. «Боже! Любимый! Дай мне все, чего я хочу!»

Цыгане выговаривают у Бога удачу любыми способами — щедрыми посулами, клятвами, угрозами, развесистой лестью. «Свунтона Девла, хав те кхула, ажютисар мангэ» («Святой Господь, съел бы я Твое говно, помоги мне!»). Это хоть и кажется грубым богохульством, на самом деле принятая форма обращения к Всевышнему. Грубовато — ну что же. Мужики-котляры, выражая свою симпатию друг другу, говорят: «Хав те кар!» («Съел бы я твой член!»). В котлярских диаспорах Восточной Европы эта идиома звучит сплошь и рядом (наблюдение этнографа Л. Н. Черенкова), но у нас в России она считается полуприличной, поэтому чаще ее заменяют на «хав те якхá!» («съесть твои глаза») или «хав те букэ!» («съесть твои легкие»). Лично мне больше нравится: «чюмидáв те илó» — «целую твое сердце». Чистая поэзия. До невесомого.

Где моя Черана?

Снятие сглаза — «чистое» дело. Оно безопасно.

Совсем другое — если ты берешься гадать «по-настоящему». Это — темно. А темные силы могут наказать. Раньше в кумпаниях были колдуньи — гадалки и целительницы. К ним обращались по большой нужде. Они помогали, но сейчас «все умерли, никто не умеет». Это колдовство «сейчас лежит в могилах».

А гадать чужакам, на улицах и рынках, — чистая коммерция. К такому гаданью котлярки относятся как к профессии, будничной работе. На «базар-вокзал» они приходят с тем же настроем, что пекарь в пекарню, а журналист в редакцию газеты.

Дома заботливые и дружелюбные, на «работе» котлярки превращаются в добытчиц. Словно красивые хищные птицы, налетают они стаей — с притворным участием, с куражной любезностью, раз — и закружили допустившую их жертву, тут уж не зевай, а если не умеешь — не допускай: не останавливайся, не реагируй.

К чести котлярок надо сказать: они никогда не лазят по карманам, а делают так, что деньги им отдаются как бы по доброй воле. Клиенты вспоминают, что они были «немного не в себе», «как будто в трансе». Неудивительно, что Милтон Эриксон, известный всему миру как прародитель NLP, взял за основу своей техники гипноза цыганский гипноз, приемы которого шлифовались веками и передавались из поколения в поколение, как семейное богатство («Я всю жизнь гадала, меня прабабушка научила, которая тоже всю жизнь гадала и отгадывала всех»).

Основа тут древняя, но акцент меняется. Полвека назад среди уличных гадалок было принято делать позитивное внушение: пожелай хорошего, и тебе за это хорошим отплатят («потчевать можно, неволить нельзя»). Сейчас все иначе, сейчас цыганки — хищницы, и их приемы — приемы нападения: сделай мне так-то, дай столько-то денег — или «рак матки будет», «ребенок умрет», в общем что-то ужасное; только и неволят. Веянье времени.

Новое гаданье по сути своей напоминает шантаж. Говорят, что этому котлярки набрались от своих соплеменниц из нации ловарей. То есть раньше они были добрые мошенницы, а стали злые. Но и раньше, и теперь их судьбоносные «цыганские пророчества» вовсе не есть откровение свыше. В 99 % случаев это всего лишь импровизированная комбинация из разученных фраз и оборотов речи, достаточно пространных, чтобы так или иначе задеть любого.

Например, говорят:

— Ты человек очень справедливый, за справедливость душу отдаешь, обман не любишь. Полюбить тебя — любящих много, настоящих мало. Ты так говоришь: хорошего нет, а барахлом не стоит заниматься. Понял? Да? Все равно ты очень счастливый будешь. Счастье не отцовское, не материно, а лично будет твое. И твоя жизнь, сынок, должна зацвести по-другому. Только будь похитрей. Ты правильный человек, ты самостоятельный. А детей у тебя будет сын и дочь!

Или иначе:

— Молодой человек, дайте на хлеб, ничего не ели. Спасибо тебе. Я скажу, ты не бойся. Умом тебя Бог наградил и красотой наградил, а счастья тебе нет. Ты женщине непокорный. Ты думаешь так: одну иметь, другую держать, а лучше одному время провождать. Мамы слова один раз послушаешь, другой пропускаешь. А надо слухаться! По работе будет у тебя повышение — только не торопись, только не обижайся, что люди говорят. Куда ни поедешь — будет тебе счастье! Что ты ни думаешь, все-все тебе исполнится. Ты хороший человек, тебе Бог уступку сделает!

Правда, красиво?

И говорят-то с тобой как в сказке:

— Будет у тебя трудная минутка — я тебе пригожусь! Дай десять рублей. На сахар не хватает — сахар дорогой.

— А я тут при чем?

— Не поможешь, смотри — я тебе тоже помогать не буду, если с тобой что-нибудь случится! — говорит цыганка. Вроде не пугает, и тон у нее самый почтительный, а все же мерещится за этими словами какая-то угроза, дурное обещанье на туманное будущее.

Так они психологию и крутят. Хорошие гадалки — большие актрисы. Глаза внимательные, непроницаемые. Это оттого, что цыганки смотрят ими на чужих. И кто им попался — тех они не уважают[42]. Отсюда их спокойствие, присутствие духа, которое на поверку кажется бесстрашным хладнокровием, — движенья будут умные, слова быстрые и ловкие, рука не дрогнет, глаз не сморгнет. Но бесстрашие их мнимо. Если они видят, что им достался крепкий орешек — сам наседает, немедленно вильнут: «Иди, милый, дальше — своей дорогой, дай Бог тебя счастья». От сильных сторонятся. Ищут слабину, и уже через нее…

«Дай десять рублей», «дай, сколько можешь», «дай, не жалей». Их нимало не смущает, что они попрошайки, — ведь это от века: цыганке — просить, а гажам — давать. Так же естественно, как кошке мяукать.

Гадают котлярки, как правило, на то, что будет, что ждет, ловко избегая разговора о прошлом или настоящем, — чтобы не ошибиться, чтобы нельзя было их проверить: врут или не врут. Есть даже коронный шаблон-отмазка: «Про прошлое тебе говорить не буду. Ты эту дорогу уже прошел. Нечего возвращаться. Плохая примета».

Им лишь бы кого-нибудь да объегорить! Без этого не могут. Им это нужно, как витамин для бодрого здоровья и хорошего настроения. «Всех окручу! Всех переколдую! Пусть весь мир смотрит! Вот я какая!», — включается в гадалках, когда они в ударе. Их ловкая бесстыжесть — прекрасное чувство. Она от души. Это не испорченность! Их мама так делала, бабушки так делали, так надо делать.

Знакомый немец по имени Геральд, когда был в Астрахани, выразил желание узнать у цыганки свою судьбу. Гадалка с него, как с иностранца, взяла по максимуму — сто рублей; тогда это были большие деньги. Обещала вернуть, а когда погадала, немец говорит: «Возвращайте деньги!» — «Господь с тобой!» Геральд — шуметь. Цыганка достала бумажные купюры и плюнула на них: «На! Подавись!» Немец не взял.

И все же, чем дальше, тем сложнее цыганкам задурить людям головы. Все начитанные стали — не доверяют; «смотрят на нас, как на зверинец!».

Молодые котлярки (такие как Юланта) уже не темнят, признаются открыто: знаем про будущее не больше вашего. «Но бывает, скажут человеку хорошее, он в это поверит, берется за дело, у него получается, и выходит, что цыганка ему правду сказала!»

В табор «гадаться» чужаков не водили. У котляров это было не принято — в отличие от русских или польских цыган. Гадали на улицах, в людных местах. Если начинались проблемы с милицией, то всегда было ясно, как их уладить: «Когда гадали, брали нас примерно на пять минут, на десять. Что с нами делать? Мы скажем: “Надо детей кормить — вот и гадаем”. Возьмут три рубля — и отпускают».

Друг дружке цыганки не гадают никогда. Молодых этому даже не учат. Та самая Береза (ей слегка за тридцать) говорит, что «мама всю жизнь гадала и сейчас гадает, а я — ни разу. — «Почему?» — «Стесняюсь».

Свекровь ей вторит: «Ленин был — гадали, Сталин был — гадали, царь был, Брежнев — всегда гадали. А сейчас вот около двадцати лет уже не гадаем, невестки не ходят, прошла эта жизня».

В одних таборах, может, и прошла, а в других не прошла. Как они стояли у «базаров-вокзалов», так и стоят.

В общем, вы уже поняли: к цыганскому гаданью я отношусь довольно скептически. Но был один случай… И случай-то — пустяк! Но приятно вспомнить. Приятно записать. А почему? Из-за Чераны.

Черана — секси. Но в ней есть больше. Одна бровка прямо, другая — криво. Она не самая красивая в таборе, но манит, влечет. Ей легко быть женщиной. Она как дорожка в незнакомом лесу: петляет, петляет, уводит далеко — так далеко, как сама захочет.

Я с ней однажды разговорился насчет цыганского гаданья.

— Это несерьезно, — ответила Черана. — Я гадать не умею, меня не учили, и я никому ни разу не гадала, но я умею говорить человеку, какой он есть. У меня способность. Даже если я человека этого вижу впервые и скажу «он плохой» — он и правда плохой; кто долго его знает, со мной согласится. Наши удивляются: «Как ты это знаешь?» А мне это видно. Не знаю как. Это сразу видно.

— Скажи про меня!

— Ну, ты сам же знаешь…

— Ну и что! Скажи!

…Дело даже не в словах, дело в интонации — голос не врет. Я так долго ждал, чтобы со мной так поговорили, так посидели, но ни одна русская девушка — с каким угодно образованием, сто замечательных книг прочитавшая, сто замечательных фильмов посмотревшая — не смогла это сделать, а неграмотная цыганка, у которой книги ни одной нет в доме и писатель для нее — все равно что космонавт или луноход, она поняла. Я сидел и видел, что меня понимают. Драгоценное чувство. Оно неземное. У меня словно камень с души свалился. Я испытал такое облегчение и готов был кричать: «Какой я счастливый! Какой я богатый! Весь мир обнимаю!»

Мне кажется, женщина, природная женщина (хоть самая лучшая), вряд ли способна «до начальных глин»[43] оценить то, чем я занимаюсь — в поэзии, прозе; да ей и не надо. Но мужчину она понять МОЖЕТ (если голос женского звучит в ней сильнее наносных соображений), пусть даже мужчина делает вещи для нее несуразные. Редко сойдется, но с Чераной сошлось. Несмотря на всю разницу. Ведь это ерунда, что она цыганка, а я писатель; главное — то, что она человек, и я человек (каждый в свою сторону), а уже потом — цыганка, писатель…

Ветка с паутиной,

Выводок утиный.

На реке, на речке

Холодно без печки.

Я сложил шалашик

Щепок и бумажек.

Спички из кармана.

Где моя Черана?

Ясною мечтою

Ты была со мною,

А с любимым мужем —

Никого не слушай.

Иисус воскрес!

Приехал перед Пасхой, где-то за неделю. Встречает новость — у Червонца и Березы 1 марта родился мальчик. Назвали Стасом, по документам — Станислав Червонцевич. Фамилия мальчику досталась от мамы, потому что Береза с Червонцем не расписаны.

Пико и Тимка носятся с братиком, словно с игрушкой. Но вот он заснул — лежит на диване, а музыка шпарит на полную громкость! У нас все на цыпочках будут ходить вокруг малыша, а у котляров не так.

— Может, потише? Стасу не мешает? — спрашиваю я. Ведь ему, наверно, не очень нравится Горан Брегович. Я, например, если сам хочу спать, очень не люблю Горана Бреговича!

— Пусть привыкает! Пусть слова учит! — смеется Лиза. — Его Бог спас. У него воспаление легких было.

Вся семья боялась за маленького Стаса. Береза тогда дала обещанье: если сын поправится, «держать пятницу». Цыганки прибегают к этому средству в крайних случаях. И Стас поправился! Теперь Березе нельзя по пятницам курить, есть мясо, сладкое, фрукты; нельзя выпивать.

Пилорама закрылась. На улице лежат занесенные снегом задвижки для котельных — никто не покупает. Слово «кризис» выучили в каждой семье. Типичный диалог:

— А как с работой?

— Слабовато. Кризис. Металл подешевел — никому не нужен, заказов нет.

— Приезжай на Пасху! — приглашает Червонец. — Наши тебя знают!

— Ты мне все равно как сын! — говорит Лиза. Через две минуты она же спрашивает:

— Зонтик ненужный есть у тебя? Старенький? Лишний? А то мне надо — в магазин ездить.

У кого же ей просить как не у «сына»?

Вообще цыгане либо сильно хвалят да крепко любят, либо так же ругают и проклинают. Все у них стихийно, под настроение и немного через край. Так любят яркость, как будто яркость — главная ценность, а что за ней стоит — дело десятое. Лишь бы все знали да ахали на них!

Утром на Пасху котляры традиционно поминают умерших. На кладбище не ездят, но 50 грамм пропустят. А Женико, похоже, пропустил все двести:

— Ты не думай, что я бич! Я с сопляками не пью! Я пью с людьми, которые играют РОЛЬ, — барон, замбарона!

Он снимает со стенки большой лист ватмана, на котором приклеены старые фото, где он молодой, где жена молодая, где дети, невестки, братья и сестры. Такие ватманы висят во многих котлярских домах; фотоальбомов цыгане не держат.

— Это в Ленинграде, — поясняет Женико. — Это в Николаеве. Я там был пятнадцать лет. Сидел в тюрьме! За то, что изнасиловал… (пауза) ее! — кивает на жену. Жена его, Бабуся, слаба на ухо, а если не хочет чего-то слышать, то совсем глухая.

Я иду к барону. Там всей семьей накрывают на стол. Даже барон носит тарелки, хотя ему по статусу как будто не пристало. В гости то и дело заходят дети. Они поздравляют хозяев с праздником, а хозяева дарят им пасхальные яички. У детей с собой ведерки — обойдут весь табор, вот и ведерко! Детям не жалеют — Лиза отдала уже пару десятков.

Но вот что-то стало Греко поперек, он шумит недовольный, а Лиза и Червонец шумят в ответ! Стасик в колыбельке тихо почивает.

— Самый спокойный человек в вашем доме, — говорю про него.

— Потому что спит, — замечает Береза со знанием дела.

Зашел и Кореец — подарил бабушке немножко денег. Он заботливый и умный, ему и в делах сопутствует удача. Лиза им довольна: «Он меня никогда не забывает — говорит: на, купи себе, Лиза, что тебе надо». А что ей надо? «Цыгарки» да колбаску!

Потом обход — все по традиции, дарят друг другу крашеные яйца..

— Христос воскрес!

— Бахтале-зурале!

Праздник крепчает. Вот уже Пико, который Миша, пошел плясать — даже кусок мяса прожевать не успел, как будто музыка вдруг налетела на него вихрем, сорвала с места и вынесла в центр просторной залы, так что всем вокруг пришлось посторониться, а то зашибет!

— Хэй! Хэй! — кричат цыгане, ударяя в ладоши. — Барэс! Дьжя! Май! Барэс![44]

Этот порыв поддержал Чобано, присоединились молодые хозяйки, Женико, Амбрэл, Гурав, Чебуреко… Про детей не говорю.

Ай-нанэ-нанэ!

Гутуйо «готов». «Когда он пьяный — беги от него на другой конец табора!» — говорят про Гутуйо. Любого достанет. И прицепится к любому. Но он не злой. Просто у него внутри что-то сломалось, и он в голове имеет то, что цыгане в принципе не думают иметь, — сторонние мысли: о Боге, о грехе, о падшем мире.

У Гутуйо второе имя — Николай. «Знаешь, есть такой Николай Угодник? Он святой! Я ношу его имя!» — говорит Гутуйо. Он седой и гневный, как библейский пророк. Если он выпил и шлея под хвост, ему все не нравится. Гутуйо готов обличать любого! Брови сходятся ножами, и он возвещает с самым грозным видом:

— Раньше все хорошо было, потому что был Господь!

Куда тот подевался, Гутуйо не уточняет — в отличие от Ницше. Другие цыгане его не слушают — по их мнению, с Богом все обстоит нормально, он живет неплохо, и они неплохо, хотя тонна железа в приемных пунктах с семи тысяч рублей скатилась до трех, скатилась до двух! …Главный источник дохода перекрыт. Но это, конечно, не повод к унынию! Цыганский оптимизм и цыганская радость достойны восхищения. Котляры как кошки — всегда упадут на четыре лапы.

А Гутуйо в ударе! Он видит насквозь. Он отводит меня и опять обличает:

— Я знаю, зачем ты к нам ездишь! Ты тут снимаешь, а потом продаешь — за границу, в Лондон! Ты миллионер! А мне пиво не на что купить!

— Ничего я не продаю. Ты зря наговариваешь! Разве я плохое вам что-нибудь сделал? Разве обманул?

— Нет! Но ты ждешь! А потом нас подставишь! — Гутуйо вскочил с кресла. — Я тебе не верю. Я проник в твою душу! Ты миллионер! Угости меня пивом!

Гутуйо слетает с катушек регулярно — к этому привыкли так же, как к тому, что после дождя на улице сыро.

На следующий день табор едет в церковь. На цыганские крестины! Такой у них обычай: в первый понедельник после Пасхи котляры крестят всех новорожденных детей этого года.

Сначала было тихо, а потом в крестильной один из цыганских малышей проснулся и сказал «А-а!» Это был зачинщик. «А-а!» прозвучало как условный сигнал. Цепная реакция охватила все пространство, но папы и мамы были в полном восторге от этого шума — золотые улыбки, шутки и смех.

Русские в церкви ведут себя иначе — держат себя чинно, подосоловелые от собственной серьезности, чему-то там внимают. А чему — непонятно.

У цыган по-другому. Для них встреча с Богом — радость. В церковь они ходят с такими же чувствами, как в гости к хорошему богатому другу. Их вера — праздник. Все светятся от счастья — нарядные, решительные. Никакого раболепия. Наоборот! «Вот мы какие! Смотри, как мы веруем! Как мы тебя любим! И ты нас люби! Мы же хорошие! Бахтале-зурале!» И истово крестятся, целуют распятия, все от души! А душа у них пестрая!

Однажды мы спорили, и я в запале сказал неосторожно, что Бог иногда и злым помогает, не только хорошим.

— Не может быть! Злым он не поможет!

— А почему?

— Потому что они грешные.

Котляры — православные. Так они считают. И так говорят. Но это несерьезно. Они не сознают, что такое православие. Их привлекают золотые купола, красота и роскошь церковного убранства, горящие свечи, блеск канделябров, смуглота святых. Они тянутся к краскам, а вовсе не к смыслу — так же, как дети любят книжки за картинки, и, если художник сделал интересные детям иллюстрации, книжка состоялась, уже хорошая; неважно, что в ней написано.

Цыгане, в принципе, готовы исповедовать любую веру. Их религиозная принадлежность чаще всего продиктована тем, какой конфессии придерживается коренное население страны, где цыгане живут или проживали в недавнем прошлом. «В Югославии им приходилось особенно тонко приспосабливаться, потому что слишком много было различий между людьми. Я знал людей, которые ходили в православные церкви и при этом носили мусульманские имена и не ели свинину. Когда православные начали убивать мусульман, они просто меняли свои имена: был такой известный цыганский трубач Экрен Мамутович и вдруг стал Миланом Младленовичем. И цыганская музыка — это музыка людей, которые открыты любым влияниям»[45].

Среди цыган, проживающих в России, большинство — православные, но есть и мусульмане (крымы, мугат), гораздо реже католики, сектанты (цагане-мадьяры). Что примечательно, ни одна из конфессий не смогла избавить цыган от суеверий.

Собака воет — будет несчастье. Беременной девушке лучше не видеть другую беременную, а если увиделись — она должна поплевать через плечо, иначе ребенок родится нездоровый. В доме нельзя поминать чертей, привидений, дьявола. Куча примет. Я собрал их у котляров, но и все другие цыганские нации не свободны от этого.

Дьякон Элизбар (из русска рома) в своем интервью сообщает следующее: «Цыгане — это самые большие суеверы на планете. Они верят во все и ни во что не верят. Они очень боятся всего, чего не понимают. Они готовы соблюдать какие угодно обряды, но не ради любви, а из чувства страха. Любая религия для них сразу же становится язычеством. Они не понимают, что такое молиться. Молитва для них то же самое, что колдовство».

Вера у цыган и в самом деле смутная, но живая, кровная, а это важнее. Бог для них — Счастье, Здоровье, Прибыль. Цыганское православие украшено эмоциями, как жостовский поднос.

Очень контрастно наблюдать в церкви котляров и русских. Наши, как правило, неходкие, скучные, а то и убогие, зашуганные, мрачные; их вера нездоровая, она — не от Силы. Такое впечатление, как будто из русских верят только малахольные! Но это же ересь! В смысле, раньше так не было — достаточно вспомнить рассказы Лескова. Но мы уже рассеяли это вдохновение счастливой веры — прекрасной, как заря. А цыгане сохранили. Для них чудеса до сих пор реальны.

Дмитрий Орехов, священник из Кинешмы (Ивановская область), у себя в ЖЖ приводит такую необычную историю:

«Свято-Троицкий Серафимо-Дивеевский монастырь — одно из излюбленных мест посещения для православных паломников. Дивеево привлекает верующих людей, как Четвертый удел Пресвятой Богородицы на земле. В храмах монастыря почивает святыми мощами прп. Серафим Саровский, матушка Александра, основательница обители, преподобные и блаженные дивеевские старицы. Известна т. н. Канавка Божией Матери, по которой надо пройти и прочитать 150 раз молитву “Богородице Дево, радуйся…” Ну, и отдельно нужно сказать про дивеевские источники. Одним из самых посещаемых является источник преподобного Серафима в Цыгановке возле хутора Хитрый. Говорят, что история названия этого места связана с тем, что там исцелился некий цыганский барон, после чего цыгане приезжали туда регулярно. Было это чудо, видимо, давненько, но и сейчас нередко можно встретить самых разных цыган на озерке источника в Цыгановке. На этом месте были случаи посмертного явления прп. Серафима, чем засвидетельствована благодатная сила источника. И сейчас можно услышать рассказы про бывающие там чудеса. Вот что рассказал мне один цыган по кличке Червоно. Родственник его поехал в Дивеево как-то летом помолиться о своем благополучии. Надо полагать, что человек он был не очень грамотный и почитал Бога, как умел. Взяв в нагрудный карман большую пачку денег, он решил подать милостыню и поставить свечи. В кармане лежали также и две серебряные сережки — “ченя”. Вот и пошел этот цыган в монастырь. Раздал нищим конкретную сумму денег (не могу вспомнить точно), поставил свечи, помолился, как мог, сел в машину и поехал домой, а жил он далеко. Но вдруг он спохватился — нет денег в кармане! И одна сережка пропала. Ну что делать? Погоревал тот цыган немного, но решил: значит, так Богу надо…

Через год он снова был в Дивеево с братьями. В Цыгановке втроем они шли через мост к источнику. Вдруг прямо на мосту откуда-то появился старец с большой бородой. Он сразу же подошел к тому брату, у которого пропала сережка, взял его за плечо и сказал: “Слушай, ты в прошлом году сережку потерял. Вот она, на, возьми”. Старец отдал изумленному цыгану ТУ САМУЮ СЕРЕЖКУ и быстро удалился. А этот человек на всю жизнь запомнил происшедший случай, много изменивший в его душе, и сделал его предметом своего рассказа».

Люди священной воды

Окрестив детей, возвращаемся в Панеево.

На въезде в табор нас встречают мальчишки, в руках у которых бутылки с водой; тот, кто постарше, держит ведро. Через секунду вся эта вода стекает с нашего лобового стекла, заработали «дворники». Мальчишки хохочут. Надрать бы им уши! Но водитель доволен, потому что это совсем не хулиганство, а котлярский обычай, и его исполнение должно принести окрещенному ребенку здоровье и удачу.

Каждую машину, вернувшуюся в табор после крестин, ждет эта процедура.

Котляры верят в некую мистическую силу воды: «Вода, она крепкая, она везде ходит». Не исключено, что это свое знание, они через века пронесли из Индии, цыганской прародины, где до сих пор существует культ воды, которая «священна в любом своем проявлении и заслуживает поклонения»[46]. Реки и озера считаются у индусов воплощениями богов, их неведомой силы и чудотворных возможностей.

У котляров вода участвует во всех традиционных ритуалах, связанных с важнейшими событиями жизни. Я уже писал, что утром после свадьбы семьи новобрачных приносят в каждый дом по ведру воды. И при снятии сглаза используют воду. А родился ребенок — бабушка обходит с водой дома (раньше — палатки) и кропит их веточкой, желает всем счастья, а ей за это подают деньги, кто сколько может, — «для силы ребенка, для его здоровья»[47]. Мать и младенца так же окропляют — в целях очищения, потому что роды считаются «нечистыми». Чем не культ воды?

Понедельник после Пасхи в таборах называют «дес ле колаченго», то есть «день подарков». В домах опять столы с угощеньем. Крестные дарят подарки крестникам.

Момент патриархата: крестный отец у ребенка один, а в крестные мамы записывают многих — хоть десять, хоть пятнадцать; я не преувеличиваю — сами котляры говорят про армии крестных матерей «футбольные команды». Присутствие их на обряде в церкви необязательно. Важна устная договоренность.

Итак, родители со своим малышом приходят к крестному, которому вручают небольшой презент — рубашку, полотенце, а тот в свою очередь дарит новому крестнику кулончик, серьги, кольцо, цепочку, другую драгоценность.

При этом золото у крестного отца нужно выпрашивать, как бы сторговать. Со стороны это несколько похоже на игру-импровизацию. Все знают, что он даст, но он будет упрямиться и делать вид, что он не при делах, ничего не знает: «Какие драгоценности? При чем тут я?» Тогда цыгане хором скандируют: «Сумнакай! Сумнакай!», что примерно переводится как «гони подарки».

В настоящее время этот обычай обидно упростился до пары фраз. Не поиграешь!

— Ребенок хочет золота! — восклицает кто-то. И вот уже Тима одаряет ребенка. Тима — самый богатый, и значит, в подарках для поддержания собственного имиджа волей-неволей приходится быть щедрым!

Хотя понедельник и каникулы кончились, никто из детей в школу не торопится.

Мустафони в Панеево с середины 90-х, но цыганята пошли учиться только в 2008 году, потому что школы поблизости не было — старую закрыли, она не соответствовала нормам антипожарной безопасности, а другая находилась за 20 км. Котляры ходили в местные органы: «Где же нашим детям учиться?» А им говорят: «Вы, цыгане, неграмотные, и так проживете!» Так и проживали. Но в 2008-м дело подвинулось — администрация организовала бесплатный автобус в коляновскую школу. Кому пять, кому девять, кому двенадцать лет — все цыганята пошли в один класс.

Спрашиваю:

— Что у вас хорошего в школе?

— Обед! — в один голос.

Учиться не любят.

— Дашка ногу сломала, чтобы в школу не ходить! — рассказывает Тимка. Он и сам отлынивает: «То больным притворюсь, то ботинки забуду, а пока вернулся — автобус уехал».

Домашние задания ученики цыганского класса выполняют в школе — дома не заставишь, никто не контролирует.

Учительница — добрая. Цыганский язык, разумеется, не знает. Они ее по-своему ругают нехорошими словами, а ей говорят, что это поздравления с Восьмым марта или с Новым годом; она вся сияет, а они ее кроют!

С дисциплиной — шатко. Курицу вечно выгоняют с занятий. Курица — кличка. Про него и сверстники скажут: «Дурак». Что за птица из него вырастет?

Серьезная проблема с наличием учебников — родители скупятся их покупать. Говорят: «Нет денег. Если вы школа, вы и давайте нашим детям учебники, пусть они учатся!» Логика насквозь из советского времени — паразитическая и иждивенческая.

Обедают цыганята в школе тоже бесплатно. На переменах играют в мяч. Про русских кричат: «Русские воняют!» С детства себя противопоставляют.

Школьный период у цыган недолгий. Как только тринадцать, четырнадцать лет — играют свадьбы и дальше не учатся. А многие, напомню, идут в первый класс только в десять-одиннадцать. За партой три года, и то надоедает!

Но есть исключения. Росла у цыгана красавица дочка, очень одаренная, она увлеченно посещала школу, освоила компьютер, овладела двумя иностранными языками, через Интернет завела переписку с ровесниками из Англии, но в седьмом классе пришла пора выдавать ее замуж, а девочка хочет учиться! Отец не понимает. Дома скандалы. «Бросай школу!» — твердит отец, а она ни в какую, и в один прекрасный день дочка просыпается: учебников нету! Стала искать, а у них рядом с домом лежали шпалы. Цыганочка смотрит — ее учебники прибиты к шпалам!

Другой эпизод. В Ивановский СИЗО к несовершеннолетним приехала комиссия с очередной проверкой. Начальница комиссии — известная женщина, со статусом, апломбом — спрашивает там одного цыганенка, который сидит за мелкую кражу:

— Образование есть?

— Нет образования.

— Ты в школу не ходил?

— Три года ходил!

Она торжествует:

— Значит, образование все-таки есть!

— Я брата провожал…

Такие пирожки.

Проблема тут в том, что дети в своих мнениях часто оглядываются на мнение родителей, а те считают: если они сами прекрасно прожили без образования, то и дети проживут! Ведь для того, чтобы «купить-продать», знания нужны лишь самые элементарные, начальной школы хватит за глаза! А остальные школьные предметы, из старших классов (биология, история, литература, черчение, физика, английский язык), для цыган — абстракция. Мужчина не должен заниматься абстракцией. Его обязанность — «покушать принести», конкретные вещи. Котляры не видят, как на школьных знаниях можно заработать, — и какой же в них прок? Вот цели и нет. Им непонятно, зачем столько знать, утруждать этим голову; не видят перспективы.

Спрашиваю Ольгу Евгеньевну Бурлак, преподавателя коляновской школы:

— В чем главная специфика цыганского класса? Какие сложности?

— Сложности есть, и очень большие. Дети осваивают русский язык лишь к 7–8 годам, поэтому учиться начинают поздно. В классы приходят неподготовленными. Собрания родительские не организуешь, мы с завучем сами выезжаем в табор: с бароном разговариваем, дисциплину налаживаем… Цыгане — более свободный народ. Они любят погулять, в карты поиграть, это у них принято. Они даже мне задавали вопрос: «А вы, Ольга Евгеньевна, играете в карты?» Они говорят: мы каждый день — до двух часов ночи!

И вот совпадение — другую учительницу котлярского класса, с которой я общался, тоже почему-то звали Ольгой Евгеньевной! Она работала в средней школе деревни Семеновское Ивановской области. Первое время дети ходили в школу исправно, потом перестали. Ольгу Евгеньевну руководство школы направило узнать, по какой причине. Барон ответил — «холодно, зима, сапогов нет, дети не пойдут, приходите сами». Ольга Евгеньевна стала проводить уроки прямо в таборе, а табор тот был сильно расслоенным в социальном плане, и дети богатых цыган занимались отдельно от детей бедняков и в разных домах, поэтому уроки приходилось дублировать. Ольга Евгеньевна пропадала у цыган с восьми до пяти. Барон обещал ей платить сверх зарплаты, купить парты и стулья для классной комнаты, но ничего, конечно, не купил.

Из предметов цыганята любили арифметику, а не любили чтение и труд — убегали с уроков, тысячу причин находили, лишь бы отвертеться от занятий. Если у них что-то не получалось, бросали тут же, едва ли не с ненавистью к тому заданию, которое не вышло. Со злости, на импульсе порвать тетрадку, сломать карандаш — это для них норма.

Из класса то и дело пропадали учебники, а «Кто брал?» — «Не я!», «Не я!» и «Не я!» Один раз сознались, что бумага кончилась — печь растопить, а учебник подвернулся.

— А как ты учишься?

— Одни пятерки.

— А ты?

— На пятерки.

— А ты?

— Пятерки.

В цыганском классе одни отличники. Если, конечно, не смотреть в дневники.

Цыганская правда лучше правды.

Например, история из энциклопедий повествует следующее: «Родина цыган — северо-западная Индия, откуда они вышли не позже X века. В Европу цыгане пришли через Малую Азию и Балканский полуостров, где они были уже в XIII веке; в начале XV века они появились в Венгрии и затем рассеялись по другим европейским странам, подвергаясь преследованиям»[48].

Коротко и ясно. Но это как-то… неинтересно.

Вот версия Тимы:

— Мы самые старинные цыгане — котляры. Я тебе сейчас расскажу. Это секретные сведения. Тебе повезло. Жили в Индии два брата — один был простой ремесленник, а другой был кузнец, и что-то они меж собой не поделили. Род кузнеца поссорился с родом второго брата, а поскольку тот род был богаче и сильнее, семье кузнеца, чтоб спасти свои жизни, пришлось убраться из Индии подальше!

Они бежали, не ведая дороги, ехали и шли, попали в пустыню, вдруг видят — стена! Идет прямо посреди пустыни! Конца не видно — ни налево, ни направо. Они пошли вдоль этой стены, день идут, два — стена не кончается! Наконец видят — в стене ворота, прочно закрытые, да еще и стражники — с узкими глазами. Это был Китай! Там народу жило несколько миллиардов и земли не хватало, чтобы всем разместиться. Поэтому они стену и построили — чтобы никто чужой не мог к ним попасть. Своих девать некуда!

Старик-кузнец обратился к стражникам: «Пустите нас, пожалуйста!» Те не понимают. Только спрашивают: «Кто вы такие?» А они ни слова по-китайски не знают, только знают, что «цы» — это «люди». И они отвечают: «Мы люди с Ганга». Ганг переводится как «священная вода». И у них получается «Мы цы Ганга». Это значит «мы люди священной воды».

Но стражники копья на них наставили: «Убирайтесь прочь, несчастные цыганга!» Они подумали, что их так зовут!

Пошли они дальше. А «цыганга» потом переделалось в «цыгане». И так это имя стало нашего народа! А в Китае и Японии до сих пор цыган нету!

А наши люди поехали дальше и приехали в Рим! Они пели, плясали и гадали на картах таро! До них в Риме никто не знал про карты таро, и богатые римляне испугались цыган, потому что те могли им предсказать: «Завтра ты сломаешь ногу» или «Завтра тебя отравят», а они хотели слышать только «Завтра будет хорошая погода» или «На обед вас ожидают фрукты». Римляне боялись узнать плохое про свое будущее и объявили всех цыганок бабами-ягами, разогнали их прочь, и цыгане разбрелись по всему миру. Мы к тому времени уже индийский язык забыли, и наш язык составлен из языков всей земли — из индийского, итальянского, афганского, австрийского… Ты знаешь, есть в Америке племя апачи? А «пачи» — по-нашему пожелание хорошего. Или «барон» — это слово австрийское. Мы его у них отобрали и сделали нашим.

— У нас язык — межконтинентальный! — добавляет Амбрэл.

И зачем мне рядом с таким учебники? Словари? энциклопедии? История — просто информация о прошлом, ее в наш век хватает за глаза, а предание способно вместить в себя то, что словарям и не снилось.

«Дело было летом, — пишет в ЖЖ Дмитрий Орехов, священник из Кинешмы. — Червоно с братьями поехал “андэ гава”, т. е. в сельскую местность торговать всяким товаром. Они цыгане-влахи. Эту историю мне сам Червóно рассказал. До этого случая он про Дивеево ничего не знал. Вот заехали они в большой поселок. Смотрят: храмы стоят большие, народ церковный ходит. На этот факт они вначале не обратили столь большого внимания. Видят: церковная лавка на улице. Стали они иконочки рассматривать и выбирать. Влахи пользуются иконами так: дома у них обычно стоит одна большая икона. Это родительское благословение, т. е. она благословляется при посредстве специального ритуала. Не знаю, какие еще бывают влахи, но нашим вторую большую икону уже не вручишь. Знаю только одну семью, в которой есть вторая икона, попавшая туда чудом. А маленькие иконочки они кладут в бумажник или паспорт — на счастье, вроде, или чтоб торговля лучше шла. Вот и стали братья выбирать такие маленькие иконочки. Двое купили, а Червоно вдруг обнаружил, что у него вообще нет денег при себе. Я бы усомнился в правдивости этого рассказа, если бы не… Ну про это в конце. И вот пошли братья к машине. А наш герой постеснялся признаться, что у него нет денег. Ему понравилась одна иконочка, где прп. Серафим стоит в лесу на камне перед иконой “Умиление”. И так этот Червоно сокрушается, мол, Господи, почему у меня денег нет! Купил бы я ту икону… И вдруг слышит — в нагрудном кармане футболки мелочь вроде трясется, а он несколько раз смотрел до этого — ничего не было. Нашлось денег на ту иконку. Купил он ее и к машине возвращается. А братья его ждут, поскольку машина заперта, а ключи от машины у Червоно. Машина была заперта, и никто ее не открывал. Открывает Червоно дверцу, а на сидении точно такая же иконка лежит, какую он купил. Он поразился. Братьев спрашивает, они тоже ничего не понимают. Проверили: их иконки на местах лежат. Машина была заперта. Удивились братья и решили разузнать получше, что это за место. Стали они ходить по дивеевским храмам и всех расспрашивать. И настолько они хорошо узнали про Дивеево и про дивеевские предания. Червоно мне их увлеченно пересказывал — и про жизнь прп. Серафима, и про то, что “встанет канавка от земли до неба”, ну, значит, и про антихриста. Поэтому-то я ему и поверил. По его словам, уехали они оттуда совсем другими людьми».

Белая ворона — I

Руслан — это Гога. Гога — Руслан. Ему самому больше нравится Руслан. Он берет гитару и под приятную мелодию поет простые и добрые слова:

Если есть на свете счастье,

Я счастливый человек,

Потому что это счастье

Мне знакомо много лет.

Обнимаю и целую,

Обожаю и люблю

Эту женщину святую,

Ту, с которой я живу.

Гога — единственный котляр в России, который сам сочиняет песни по-цыгански и по-русски. «На русском я больше люблю сочинять, — признается Гога. — Цыганский язык — скудный, а русский — богатый, на русском мне проще выразить мысль».

Боже, прости меня,

Что позабыл Тебя —

Жил, как в тумане,

В сладком обмане,

Пил грешного вина…

Я обижал, любя.

Боже, прости меня!..

Слова непритязательные. Как хлеб и молоко. Попробуй пропеть то же самое со сцены эстрадная звезда, я бы отвернулся с брезгливым отторжением, потому что в наивность людей из шоу-бизнеса я поверить не могу. Другое дело таборный цыган, за плечами у которого всего два класса образования, но зато вместе с этим большая, сложная, но складная жизнь, крепкая семья — его дети, внуки.

Можно быть безграмотным, но интеллигентным. Культура — это нечто природное, кровное, внутри человека. Как вдох и выдох. Чтобы дышать, не нужно быть умным.

Гога — самородок, талант его неброский, и дар человечности развился в нем сильнее творческого дара (если жизнь — не творчество), но и Гога вращает наш земной шарик в правильную сторону, по мере сил разгоняя потемки. В буквальном смысле. Например, вырубается в таборе свет. Происходит это чаще всего потому, что цыгане, не желая платить за электричество, мухлюют со счетчиками и смело идут на любые ухищрения, в результате которых вылетают пробки, окошки гаснут, дома окутывает ночная тьма. По улице бродят огоньки сигарет. А у Гоги из дома разливается музыка! Аккордеон! Гога обычно о нем вспоминает, «когда свет отключается, чтобы было веселее, а то темнота, телевизор не посмотришь».

Аккордеон у Гоги от отца, и хотя никто Гогу не учил, он свободно исполняет народные мелодии (молдавские, цыганские, украинские, русские), «Полонез» Огинского или «Чардаш» Монти. Спрашиваю у старшего Гогиного сына — уже взрослого парня, отца и мужа:

— А ты так можешь?

— Могу, — отвечает. — Только если выпью. Но есть одно «но» — я никогда не пью.

Не умеет он играть! Ни он, ни младший, ни тем более дочка.

— Уходит музыкальность. Всех интересует чисто бизнес! — Гога произносит эти слова с явным сожалением. — Раньше каждый на гитаре умел, а теперь один-два гитариста на табор.

— А мне в Панеево говорили, что у них барабаны, саксофоны, скрипки…

— Ты наших не знаешь? Ничего у них нет. У нас теперь думают: если человек играет, поет, веселится от души, а денег с этого не имеет, он дурачок, что на это время тратит. А мне нравится.

Гога не похож на других цыган. Они его считают чудаком, хотя именно Гога, с моей точки зрения, из них самый вменяемый и адекватный. Он мыслит шире, чем другие котляры. Они его не понимают и завидуют. Потому что чувствуют, что он их обскакал, а как, на чем, для них неуловимо. Вот они и чешут злые языки: «Гога сумасшедший! Он в дурдоме лежал! На людей бросается… Ты с ним осторожней».

Но это неправда. Фраза отражает не реальный факт биографии Гоги, а в целом отношение котляров к тому, что не укладывается в общий таборный стандарт, который очень давит. В кумпаниях нередко торжествует здоровая и наглая посредственность. Ни декадентов, ни анархистов среди котляров я не встречал. Эти черты в них отмирают в зачатке, в подростковом возрасте нет для них места. Общинность отсекает. Все цыгане заточены под табор, то есть вольнодумцы они только перед нами, перед чужаками, перед нашим укладом и образом жизни, а в таборе — что ты! Попали в нашу стаю — войте по-волчьи. Иначе не поймут. Засмеют. Затравят.

Цыганята — замечательные. Они, на мой взгляд, втрое интереснее и сообразительнее своих русских ровесников, но взрослые котляры втрое ограниченнее русских взрослых! Виновата система. Уклад их жизни, бывший прогрессивным на протяжении нескольких веков, сейчас обнаружил свою несостоятельность. Лучшие качества цыганского характера не развиваются — забуксовали! Оказались в болоте! «У вас, у русских, — рассуждает Гога, — можно поступать, как сам знаешь, а у нас — как положено. Ты же в таборе живешь. Не нравится — иди из табора! А куда? Некуда идти».

Сразу вспомнилась Бронислава Вайс, по прозвищу Папуша, что значит «Куколка». У нее был дар видеть красоту и трагедию мира. И о них говорить. В стихах и песнях. Но эта способность, как обычно и бывает, вышла ей боком. Папуша выросла в кочевой семье польских цыган (польска рома). Отец у нее был горький пьяница. Зарабатывал он тем, что играл на скрипке, ничего особенного, отец как отец и семья как семья — все в своих рамках. А Папуша с детства выбивалась из рамок. Она приносила одной еврейке краденых кур, чтобы та за это учила ее читать и писать. В таборе смеялись: «Учительницей будешь». Но эта цыганочка тянулась выше. Она стала сочинять песни — легко и обреченно. В ней это пело, шевелилось, играло, в ней это рождалось как отдельные миры:

Через много-много лет, а, может быть, через короткое время

Твои руки поднимут мои песни… Откуда это и что?

Наяву или во сне?

Задумаешься и подумаешь:

Сказка это или быль?

И о всех моих песнях и обо всем

Забудешь[49].

Творчество — это сновидение наяву.

Цыганскую девушку заметил и вывел на светский суд польский писатель Ежи Фицовский. Юлиан Тувим выхлопотал Папуше специальную стипендию и помог издать сборник стихов. В таборе за это на Папушу ополчились: «Ты выдаешь гажам наши секреты!» Особенно муж ее ревновал. Ведь по цыганским понятиям жена должна быть прислугой, а Папуша прославилась и стала как бы выше своего мужа, значительнее его. Муж обозлился. Он, кажется, был к тому же горький пьяница. А дистанция росла. С каждым годом. Гонения на Папушу только усилились. Ее не понимали, пытались исправить, искренне думая, что наставляют ее на путь истинный — все по поговорке: благими намерениями… И Папуша не выдержала — вокруг все были глухие и слепые к тому, что в ней составляло жизнь, усилие жизни, ее кровную родинку. И душа посыпалась — не сразу, медленно она облетала. А друзья и родные продолжали душить ее непониманием. Стали чужие. Хуже чужих. Потому что от чужих ничего не ждешь. А тут она ждала; Папуша надеялась, «бездонность надежды»[50]. Но сил не хватило. Психика лопнула. Папуша умерла в психиатрической клинике где-то в середине 80-х.

Мирэ тыкнэ чириклорэ,

Тэ хав дзюбки тумарэ,

Савэ шукар, сыр багэн,

Сары дзи мангэ залэн.

(«Мои маленькие птички, съела бы я ваши клювики, какие красивые, как поют, всю душу у меня забирают!»)

Гогу тоже могло ожидать нечто подобное, но росток его судьбы вывернул коленце в другую сторону.

Мы с ним познакомились в июне 2007 года в местечке Коляново (Ивановская область). Табор разъезжался. Половина домов уже стояла с заколоченными окнами. История табора — самая наглядная.

Цыгане в Коляново впервые оказались в 1995-м. Построили дома, но оформили их как временное жилье на два года с правом проживания. Потом (видимо, за большую взятку) они исхитрились во временном жилье получить себе постоянную прописку. Прошло пятнадцать лет, и котляры снова решили переехать. Риелтор их спрашивает: «А куда вы поедете?» — «Не ваше дело. Мы же цыгане. Куда кровь поведет». Типа сами с усами, не лезьте, справимся. Ну ладно, справляйтесь. Риелтор эта тогда не знала, с кем имеет дело.

Проблемы возникли на первом же этапе — с документацией на имущество. Из-за волокиты с ее дооформлением купля-продажа домов и участков растянулась на год. Кто-то заключил все сделки осенью, а кто-то и к маю следующего года не успел управиться. Между тем слух о том, что цыгане уезжают, обежал Иваново, и цена на участки в Коляново взлетела в полтора-два раза! (Это к вопросу о том, как цыгане влияют на экономику.)

Кто землю уже продал, схватились за головы! Им заблажилось, что их обманули. На риелтора кинулись, как на аферистку — по себе ведь судят. Кричат:

— Ты колдунья!

А она красивая умная женщина, и ей обидно:

— Какая же я колдунья?!

— Нет, мы ошиблись. Ты не колдунья. Ты волшебница! Мы легенды про тебя складывать будем, как одна русская весь табор обманула!

Хотя сами все проворонили!

Тут выясняется, что старые участки цыгане продали, а новых не купили, хотя деньги истратили — кто машину приобрел, кто сына женил. Про жилье и не думали. Съезжать им некуда, строиться не на что. Они — к «колдунье»: «Помогай! Дети плачут, жены ругаются… Бога будем за тебя молить — только выручи!» А как? У цыган репутация хуже некуда, никто им землю продавать не хочет, кому такие соседи нужны?

Именно в такое сумбурное время я оказался в гостях у Гоги. Табор в принципе на ушах стоит, люди ходят нервные. Но не кусаются.

Гога с самого начала был против переезда: «Наши кричали: “Едем-едем!”, а зачем? Смысл? Попроси объяснить — никто не объяснит: “Едем и точка”… Порву я с ними. Зачем мне уезжать?»

Я ушам не верю. «Порву я с ними!» Зарекалась щука плавать… Неужели решится и бросит табор? Вот тебе и Гога! Вот так Руслан! Мне в тот период еще было неизвестно, что они там Гогу сумасшедшим считают, и я удивлялся его решимости.

Расклад был следующий: как ни пытался Гога убедить своих в нелепости переезда, ему это сделать не удалось, процесс запустился, а выступить против, когда сходка решила, для котляра — революция, но революция — не цыганский метод ведения борьбы. И Гога привычно пошел на хитрость («Нормальный мужик — хитрый мужик»). Объявление в газету о продаже дома он дал, как все, и всем его показывает — мол, видите я тоже решил продавать; но если ему звонит реальный покупатель, он отметает любые предложения, ссылаясь на то, что в данный момент рассматривает другой вариант продажи — более выгодный, хотя в самом деле ничего он не рассматривает, а за нос всех водит и ждет, что будет. Приветливый, вкрадчивый. На рожон не пойдет, а по-своему сделает.

Попили мы чаю, поговорили, ну да мне все хотелось, чтобы Гога мне сыграл, а просить неудобно. Вдруг ему играть для меня не захочется? Все-таки Гога на двадцать лет старше. С какой стати он будет меня «развлекать»?

— Хороший дом у тебя, — говорю. — Как с работой-то?

— Есть работа.

Гога — посредник в торговых сделках, стандартный котлярский предприниматель.

— А что продаешь?

— Оборудование, запчасти, технику, но это раньше было выгодно, а сейчас нет. Надо перестраиваться.

Я лет пять назад начал наших подбивать: «Давайте строительством заниматься. Там образования не нужно, быстро выучимся, станем работать — это мы умеем. Артели организуем. Сфера-то востребованная, все кругом строятся!» Одному скажу, другому скажу, ненавязчиво так… Наши не слушают. Не понимают, что по старинке сейчас не проживешь. Двадцать первый век! Интернет, нанотехнологии!.. Поди скажи нашим «нанотехнологии»… В Японии скоро летающие автомобили будут продавать, а мы читать не умеем!

Я готов Гогу расцеловать! Удивительно сознательный цыган! И откровенный, что еще реже.

— Куда сейчас без компьютера? Никуда. А можно научиться работать на компьютере без образования? Нет! Образованный человек, он и бизнес по-другому ведет. С ним приятно иметь дело. Меня вот отец выучить не смог, и я все мечтал, чтобы мои дети школу закончили, а получилось, как у отца, — сыновья класса три отсидели и все. Такие были условия, жалко… Я чего хотел сказать — на одном «железе» крупных заработков больше не будет. И куда нам? Вот богатые цыгане — ловари, крымы, чем они занимаются? Наркоторговлей. Помнишь, в Кохме был шорох, так они теперь все в Нижний сбежали, дома за бесценок продали, к нам приходили — с золотом, с бриллиантами, лишь бы с рук скорей сбыть! У них жизнь такая — то король, то нищий. Куда это годится? Я так смотрю: ни в одной стране от цыган пользы нет.

Но работа работой, а музыка — музыкой. Я привез Гоге в качестве подарка диск трио «Лойко». Гога послушал, покачал головой:

— Цыгане скажут — песню испортили. Это цыганская музыка не для цыган.

— А какая «для цыган»?

— Марцинкевич. У каждой семьи есть его диски, а, по-моему, это халтура[51].

— А что тебе нравится?

Гога завел — это были какие-то самопальные записи про «дочку короля», с гиканьем и топаньем.

— Вот это по-цыгански — люди играют, как хотят, как знают, а артисты играют, как надо. Получается театрально.

— Почему же они сами в артисты не идут, если считают, что у них лучше?

— Нет у нас азарта, чтобы достичь чего-то большого. Цыган к вершинам не рвется. Он какие-то деньги имеет, определенный уровень поддерживает, а дальше не идет, шлифоваться не будет, напрягаться не будет. На моем поколении время сказалось: началась перестройка, кооперативы, большие деньги, не до музыки было. А сейчас стало поздно. Пропустил я свое время, а так бы пробился. Я знаю, что пробился б, — подчеркивает Гога.

Совсем другую прожил бы он жизнь! Но Гога считает, что ради творчества ему пришлось бы пожертвовать семьей, отколоться от своих — не те уже резоны. Поди объясни цыганам про искусство, каких жертв оно требует и к чему призывает. Я своим-то папе с мамой не сумел объяснить, а они, между прочим, институт закончили. Наверное, всем, шагнувшим в эту область, приходится испытывать нечто подобное, и рецепт тут один — вести себя достойно, держать себя в руках, не ругаться, и когда эти люди убедятся в том, что ничего с тобой поделать не могут, они сейчас же и перестанут. Все их мелочные потуги исправить тебя улетучатся, как по мановению волшебной палочки, а близкие люди останутся с тобой. В награду за терпение. Поверьте, что это большая награда.

— А какие песни поют сейчас цыгане? — спрашиваю Гогу.

— Да все цыганские — «Цоху», «Ручеек»… Старые песни уже позабыли. Вот в Горино один старик есть. Он древние песни поет — без музыки. Баллады. Как такой-то пошел туда-то, сосватал эту, у того-то занял денег и не отдал, что сходка решила… Целые истории. Я другие пишу. Вроде шансона. Не хочешь послушать?

Конечно, хочу! За тем и приехал!

Бывали мы везде — в Рязани, в Костроме.

В Иванове, в Москве — места любимые.

Быть в городе невест для нас большая честь.

Иваново, спасибо, что ты есть!

Собственные песни Гога исполняет без цыганских штучек, спокойно, мелодично, хотя, если надо, подначить он умеет — сам не заметишь, как уже танцуешь — или сидишь, а как будто танцуешь, так эта музыка тебя пробирает. Но Гога любит гладко, ровно, по-русски. Я же говорю — белая ворона. Три песни у Гоги записано на студии, но он недоволен — ему не нравится собственный голос. Гога хотел, чтобы пел его племянник Мурша (он же Миша), потому что у Мурши «голос красивый, прямо притягивает». Но у Мурши умер дядя, и тот держал траур.

— Что это значит?

— Если траур, целый год нельзя музыку слушать, телевизор смотреть. У нас считается, если ты не соблюдаешь траур, значит, ты не уважаешь того человека, который умер. Правда, если старый человек умирает — лет семьдесят — восемьдесят, траур не положен: он свое прожил, хватит ему, до таких лет дожить — большая удача. Мурша тогда телевизор смотрел, а петь отказывался.

— Строго сейчас соблюдают правила касательно траура?

— Как тебе сказать? И это меняется. Траур соблюдает лишь хозяин семьи, а молодежь в другой комнате может и телевизор включить — только тихонько, чтобы он не слышал. Кто-то год траур держит, но обычно сорок дней. Отходит уже это. Новая жизнь. Новая техника. Магнитофон, к примеру, слушать нельзя, а сотовым телефоном пользоваться можно — в наших законах про него не говорится! Скачал на мобильник музыку и слушай, сколько тебе нравится. Выходит, одно у нас запрещено, а другое разрешено, хотя по сути одно и то же! Не успевают наши традиции под прогресс подделываться.

Белая ворона — II

Приезжаю через месяц — Гога с семьей остались одни! Между опустевшими цыганскими домами бродят голодные собаки и кошки. Горит костер. Все на улице. Гога сидит — в расстегнутой рубашке, с голым животом — на резном старинном стуле с высокой спинкой; краска облупилась. Улыбнулся мне радушно, кивнул хозяйке, чтобы кушать разогрела.

— А где все ваши?

— А кто куда. Им начальство сказало, что если не освободят участки по-хорошему, отберут по-плохому. С ОМОНом, с милицией. Поехали в другие табора проситься, чтобы их пустили, хотя бы временно, — в Горино, в Пери, в Молдавию, в Белгород.

— А ты?

— Посмотрю, кто как приживется, а потом решу.

Смотрел и решал Гога целый год. На следующее лето я нашел его ровно на том же месте, на том же стуле, таким же дружелюбным. У меня даже сложилось впечатление, как будто он за все это время только и сделал, что застегнул рубашку и накинул пиджак!

— Давно не виделись! — встречает меня Гога.

— Не скучно одному?

— Уже привыкли.

— Как семья, родные?

— Спасибо — нормально, все хорошо.

В десяти шагах от нас его сыновья обжигают двигатели. Дым сносит ветром в сторону коттеджей, которые находятся через дорогу, — там живут русские. Дым их раздражает, он не раз был причиной коллективных жалоб в администрацию Коляновского района.

— При таборе, раньше, — рассказывает Гога, — местные не знали, на кого им жаловаться, а теперь мы одни. Кроме нас, валить не на кого. А зарабатывать надо. В последнее время — одни поездки. Тут захотел один фабрику купить — я ему нашел. Мне 10 %. Другому нужен бульдозер или кран — я ему сделаю. Он платит, допустим, миллион рублей, а мне — 50 000, хорошие деньги, но это редко, чтоб такая удача. Труд неперспективный. Что-то выдумывать все равно придется. Жизнь меняется. Кто не идет вперед, тот идет назад. Потому что жизнь идет вперед.

Да он философ!

Я не понимаю:

— Гога, а ты никогда не думал, почему цыгане в одних вопросах такие смышленые, а в других беспомощные?

— Раньше мы совсем дикие были. Нам многое дано, но мы не развиваемся. Взять тот же бизнес! Наше занятие! Есть у цыган предпринимательская жилка. Но и тут мы глубоко не копаем. Не загадываем надолго. Денег не вкладываем. Нам надо быстро — вложил и через два дня с прибылью вернул, ну три дня, ну неделя… О бóльшем никому мысли не приходят. Цыган смотрит телевизор, и он не думает: «Буду президентом!», или «Буду Майклом Джексоном!», или «Буду олигархом!» Цыгане ни к чему не стремятся толком. Сыты, обуты, крыша над головой есть — и ладно. Появились у него деньги — он их в золото обращает, навесит все на себя, а потом поджало — несет в ломбард. Обанкротился, поднялся, и опять же не в дело деньги вложил, а золото выкупил! Уровень жизни повышать не хочет. Живет во времянке без света, без газа, зато и перстень, и крест — из золота! Нашим нравится, когда богатство на груди висит. На банковском счете его не видно, нечего и класть! А я ни цепей, ни перстней не люблю.

— Сложно, наверное, жить в кумпании с собственным мнением?

— Конечно! У цыган «другой» означает «плохой». Я золотые зубы себе не вставил — до сих пор надо мной смеются. Мол, золотые зубы лучше своих! Еще есть тема: чем старше ты выглядишь, тем ты, считается, мудрее, что ли. Поэтому у всех борода, усы… А я, видишь, и усы побрил. Наши говорят: «Какой же ты цыган без усов?», а я им отвечаю: «Люди ко мне так серьезней относятся, дела вести проще». Гантели поднимаю, зарядку делаю. Не понимаю, чего хорошего в том, чтобы быть жирным, а у нас говорят — чем толще брюхо, тем больше уважения. Тут большая проблема, что тебе сорок лет, у тебя уже внуки, ты дед, ты старик, барон в своем доме, самый главный в семье. Положение обязывает тебя быть солидным. Стыдно перед молодежью трусцою бегать, зарядку делать… А пить не стыдно?! Много пить цыгане стали. Слова все говорят правильные, а заниматься лень. Не следят за собой. Только и слышно: «Мы самые крутые», «Самые хитрые», а где? Чего? Обманут кого-то, подведут людей — потом ходят и хвастают, а ведь их в том месте уже не примут, ни копейки они там не получат. Какая ж тут хитрость?! Про завтра не думают. Одним сегодняшним днем живут. Долго так продолжаться может? Помнишь, в мультике про Простоквашино: «Говорят, с ума поодиночке сходят»? Не может же быть, чтобы весь табор с ума сошел, а я один прав! А выходит, что я-то один и прав! Вот уехали сейчас. Как это назвать? Табор уходит в небо. Старые участки продали, а новых не купили. Перед начальством еще поговнялись, отношения испортили. Теперь им податься некуда. Деньги ухнули. К тому же начальству повалили с просьбами: «Давайте землю!» А сами уже гнилой стороной себя показали. Кто им теперь даст? Если ты такой хитрый и видишь, что цыганам не продают, найди из русских надежного человека, пусть он купит участок, ты въезжай и живи, сколько тебе надо! Так нет же! Что ты! Наши Путину решили настучать, письмо ему отправили — «Кремль. Путину». Сочиняли всей сходкой, как казаки турецкому султану, — Владимир Владимирович, помогите цыганам, негде нам жить! Ответ им пришел из секретариата: «Идите в местные органы власти», а там у наших дурная слава. Начальник там думает: «Все цыгане — плохие, но коляновские хуже всех». И что получилось? Взрослые мужики ко мне приезжают и прямо плачут — не знают, что делать. Я у себя приютил семью сестры, а другие — не знаю, как станут выкручиваться. И продали-то глупо свои дома! Вон дом напротив — он стоит примерно десять миллионов, а хозяин его отдал за два, ничего не узнал, о ценах не справился.

— Почему же ты ему не подсказал?

— Так он секретничал! Жили все вместе, а каждый хозяйство втихаря продавал. Вот и нарвались. Я расценки знаю, посоветовал бы им. Никак не думал, что так дешево отдадут. Они такие дома при современных ценах уже не построят. А потом еще кричат: «Мы крутые! Крутые!» Какие крутые? У русских ребят, которые с нами начинали работать, уже у всех собственные фирмы. На них другие люди работают, секретари в офисах сидят. Они только звонят и проверяют, как чего делается, а мы кем были, тем остались… — Гога делает паузу. — Я раньше думал, только наши цыгане — придурковатые, а Интернет поставил — еще придурковатее есть цыгане!

Тут важно понять то, что Гога не жалуется, не негодует; хоть ему и печально, он давно смирился с этой ситуацией как с неизбежной.

В комнате на стенах висят две гитары, в углу стоят клавиши. Есть аккордеон. Гога накидывает лямки на плечи… Но описывать музыку будет бестолково. Скажу лишь, что Гога играет не в лоб, не в линейку, не в струнку, а занятно варьируя, распуская мелодии павлиний хвост.

— Кто-то ноты выучил и по ним хреначит, а я в музыке купаюсь, — говорит Гога. — Туда ныряю, сюда ныряю; вверну что-нибудь. У меня музыка — внутри. Никуда ее не деть. И внучка моя — ей девять лет, она арабские танцы танцует, а я вижу: она музыку слышит так же хорошо, как я. Она движется вместе с ней.

— Сколько у тебя уже собственных песен?

— Штук двадцать есть.

— Как начал сочинять?

— Слушал по радио, по телевизору — песни все старые, одни и те же. Мне стало интересно, почему цыгане новых не напишут. Старики говорят: «Знаешь, как трудно написать песню?» Я пошел, закрылся в доме и написал. Прихожу потом к нашим: «Вот послушайте новую песню». — «Какую песню?», — они и забыли уже наш разговор! А я им показал. Говорят: «Пиши»!

— А о чем была песня?

— Про холодную войну. Это было в 80-е годы. Мы тогда боялись, что нас из космоса американцы уничтожат. Я ее и не вспомню, наверное, — Гога задумчиво пробует клавиши, потом как будто подцепил что-то в памяти:

Мир на земле,

Счастье в семье.

Встанут дети всей земли

Против ядерной войны.

Самая типичная советская песня. Нетипично только то, что цыганом сочиненная, но такой они народ — с вечной оглядкой на чужое добро. Что-то украдут, чему-то научатся — перенимают.

— А как у тебя рождаются песни? С чего начинается?

— По-всякому бывает. Один раз я наших попробовал высмеять. Как в журнале «Крокодил». Жил у нас старик. Он меня настроил: «Почему, говорит, ты песни сочиняешь только про хорошее? Надо, чтобы люди из песен узнавали о своих недостатках и хотели их исправить!» А сам он был жадный. Я говорю: «А я ведь напишу!» Он: «Напиши». Я и написал. Содержание там было приблизительно такое, что богатые люди свои деньги берегут, копят и копят, не пользуются ими, а бедняк, если где-то случайно разжился, гуляет от души, враз все спускает, но с шиком, с радостью! И припев такой, что бедные цыгане веселятся и гуляют лучше, чем богатые! Я эту песню показал на сходке. Пришел к народу, а старика того жадного нет, он опаздывал немножко, но всем же не терпится. Меня упросили, я начал без него — играю, пою. Смотрю: он подходит, торопится даже, а как услышал, тихонько развернулся и пошел типа мимо. Я играть закончил, а он обернулся и кричит: «Цыгане! Это некрасиво! Это хулиганство! Нельзя такие песни писать!»

Сейчас песни Гоги в аудиозаписях кочуют в таборах по всей России. Котляры — и бедные, и богатые — отмечают праздники под его музыку.

Спрашиваю:

— Гога, а ты бы хотел выступать по телевизору?

— Раньше очень хотел, а теперь все равно. Упустил я свое время, теперь поздновато.

— А раньше что не шел?

— Раньше я не мог. Мне бы пришлось пожертвовать семьей. Или то, или то. Я, по правде сказать, в девятнадцать лет уже думал, что опоздал, опоздал в артисты. У меня тогда интерес к музыке перевешивал все остальные интересы, но я был женат, дочка родилась… Кто-то скажет: «Жалко. Талант пропал», а с другой стороны, у меня дети, внуки, все они со мной, я их люблю, они меня любят.

Такой, значит, Гога, он же Руслан, он же Композитор. Приветливый и практичный. Сдержанный и чуткий. С характером гибким и ненавязчивым. Такие люди сразу вызывают к себе симпатию, в них есть обаяние. У Гоги оно обходительно неброское, не с ног сшибающее, а такое… плавное. И песни плавные. Без кучерявости.

Кочуем мы по свету, все видим в жизни этой,

Мы не жалеем ни о чем.

Находим и теряем, мы любим, мы страдаем,

Дорогой жизни мы идем.

Новое время

В Панеево ходит с автовокзала 112-й автобус. Стою на остановке. Идут цыгане — Гриша, Гуля, молодки с детями. Ездили на рынок, купили продуктов.

Девочка лет трех показывает пальцем:

— Моторы, моторы.

Рупиш поясняет:

— «Моторы» по-нашему — это «машины».

— А как тогда «моторы»?

— Машины! — смеется.

Подъехал наш номер.

Гуля, усевшись, громко командует:

— Давай, дядя, заводи этот автобус!

Голос у нее низкий, грудной.

Тронулись с места, едем по дороге. Один цыганенок прямо воет истошно! Гуля ему и песни напевает, и к окну подносит: «Моторы, моторы» — а он не унимается.

Кондукторша подходит:

— Что ты ругаешься?

— Он не ругается, — отвечает Гуля. — Он так поет!

Гриша рыжий, голубоглазый. На цыгана он похож не больше, чем на негра. Дедушка у Гриши был русский беспризорник. Он прибился к табору после войны. Котляры воспитали его как своего. И этот случай далеко не уникальный. Цыганский табор часто становился для беспризорных мальчишек родительским домом. Резон был следующий: к примеру, есть семья, и в этой семье рождаются только девочки, а нужен наследник.

Приемных детей в таборе воспитывали по цыганским законам, женили на своих, а в итоге получалось: приезжаешь в табор, а там полно и блондинов, и рыжих! Вероятно, отсюда и пошли слухи о том, что цыгане воруют детей. А они не воруют — они их спасают от уличной жизни! «Не воруем. Куда? Своих полно! Куда нам еще?»

— В кризис-то обжились? — спрашиваю Гришу.

— На дачи перешли — строим, красим.

— А как твои дети?

— И по детям кризис — новых нету.

У Гриши их четверо. Старшую дочку пора уже замуж. Сын барона сватался, из Тулы приезжали, но Гриша всем пока отказал. Кризис не лучшее время для свадьбы. Прежняя работа больше не дает приличных доходов: «Только на еду! Аккумуляторы, редуктора — невыгодно все стало. Ищем — не находим». А деньги-то нужны! Ходили на биржу, на улицу Московскую — в Центр занятости. Им предложили на Рабочем поселке пятиэтажку — менять шифер на крыше; срок — месяц, оплата — сорок тысяч. Котляры взялись — не те, кто побогаче, а те, кто победней: ведь Рабочий поселок — другой конец города; добираться неудобно — долго, с пересадкой. Но время не такое, чтобы нос задирать! Набралась бригада из семи человек (вместе с Гришей). Крышу переделали за две недели. Приехала комиссия, работу приняла, а заказчики (какая-то московская фирма) деньги задержали. Не платят и не платят. Цыгане на биржу — с жалобой, с ябедой. Там говорят: «Разбирайтесь сами». Стали звонить руководству фирмы: «Вы думаете что? Раз мы цыгане, так можно нас обманывать? Мы не таджики! Мы тут живем! У нас все прописки и документы в порядке! Мы в суд подадим!» Москвичи заплатили, а потом оказалось, что шифер был бракованный — пропускал воду, и крыша протекла, но это уже не с цыган спросили, а с московских заказчиков. «Бог их наказал!»

Приезжаем в табор.

«Где моя Черана?» Чюмидав те ило!

У ее дома столпились дети.

— Бахтале-зурале!

— Састе-весте!

Редиска показывает:

— Смотри — нашли!

В руках у нее птенчик-желторотик — рябоватый, длинноклювый. Упал из-под застрехи.

А вот и Черана — быстро улыбнулась.

Боша, ее муж, — толковый, заботливый, без лишнего гонора и цыганских закидонов. Он принес лестницу, приставил к стенке и вернул птенца в застреху. Не поленился.

Находит гроза.

— Будет дождь или нет? — спросила Черана.

— Откуда я знаю?

— Но ты же писатель — все должен знать!

Да я перед ней ничего не знаю!

В деревянных ящиках размером с лифт — рефрижераторы, детали к оборудованию. Товар завис у цыган мертвым грузом. Никто не берет. «Мы бы у вас взяли, но у нас у самих нет свободных денег», — говорят цыганам.

Новое время.

А люди прежние.

Гутуйо — всклокоченный, в своем репертуаре.

— Нужно быть милосердным, — призывает Гутуйо. — А то что же будет? Будет разруха!

Он против разрухи (как Михаил Булгаков!), он первым станет в ряды борцов за Веру и Надежду, Любовь и Братство. Он готов выпить за это бочку! Он просит Березу вынести стакан. А Березка моет пол. У нее дела. Она просит Гутуйо обойтись без нее. И это, конечно, для него оскорбление — не лично его, а его идеалов! Ведь люди должны обращаться друг с другом по-человечески! Разве ей сложно подать стакан?!

Между прочим, Гутуйо застал то время, когда женщина в таборе поперек мужчине говорить не смела, если не мечтала быть поколоченной!

Черт побери! У Гутуйо молнии в глазах заплясали!

И он, конечно, устроил погром — пнул по ведру! Ведро сразу набок, мыльная вода залила весь пол!

До колодца Березке идти неблизко. «Но она будет знать! — изрекает Гутуйо. — Все мать делает. Сама ленивая. Спит допоздна! Это ей такое наказание за лень!» Червонец недоволен поступком брата. «Он пьяный — чудак», — говорит про Гутуйо с сожалением Лиза.

В табор вчера приезжали гости — котляры из Ульяновска. Они бы хотели переехать сюда, построить здесь дом. Собрали сходку. Накрыли столы. Но никакая водка не зальет их репутации в цыганском мире — семьи скандальной и неуживчивой. Каков глава, такова и семья. «Он в Горино нашкодил, — сказали мне, — и на всех обиделся: “Вы все плохие!”, ну и уехал, а сейчас говорит — там, в Ульяновске, еще цыгане хуже! Туда-сюда… Зачем нам такой?» Мустафони поели, попили, пошумели — и не пустили.

У барона в доме новый холодильник. Береза говорит:

— Тима подарил дедушке и бабушке.

— Чтоб они там жили! — завершает Пико. Ему тринадцать. Он парень серьезный, любит учиться. Единственный в таборе, кто смотрит передачу «Что? Где? Когда?» С цыганскими ровесниками ему скучновато. Он лучше будет сидеть со Стасиком, которому три месяца! Пико ему как вторая мама. Им друг с другом интересно.

— Я с ним говорю, — рассказывает Пико.

— А он понимает?

— Конечно! Он смеется!

Лиза ворчит:

— Сейчас не надо детей рожать — они все больные. То порок сердца, то в голове давление большое, и они плачут — головы болят!

Лиза сама вся насквозь больная. Но ей по возрасту положено болеть — семьдесят пять лет. Доктор ей выписал кучу лекарств, но Лиза «скорее умрет, чем купит». Она лучше купит хорошей колбасы или свежих фруктов! Без острой нужды деньги в аптеку ни за что не понесет. Все цыгане такие.

По телевизору «Зита и Гита». Котляры обожают индийские фильмы. Девчонки смотрят и учатся из фильмов элементам эстрадного индийского танца. Вместо антенны на стене висит ложка, и к ней ведет кабель. Это Пико придумал — чтобы телевизор лучше показывал. Мальчик непростой — в самом лучшем смысле слова. Сознательный, вдумчивый. Сложно ему будет. В другую жизнь потянет его, как только ощутит в себе взрослые силы. Он будет делать и решать САМ, а не как положено, потому что законы — цыганские законы, давшие трещину, — скоро обвалятся и не на что будет смотреть, как на икону, придется выбирать.

Новые дороги.

И все на них другое.

Жаль, если Пико не вырвется из шор. Таборность довлеет, и сколько времени уже упущено — Пико четырнадцать, а он еще только во втором классе школы! Ничего, кроме табора, мальчишка не видел. Будет выбирать — легко ошибиться.

Манки цивилизации. Открытый мир. И цыгане незрело и недальновидно хватают в нем самое легкодоступное, самое вредное и популярное — как фастфуд. Но выбор не вреден, не может быть вреден! Это та ответственность, которую носит в себе свобода, и ее семена, разрушая, строят. Человек отрицает удила традиции, берет ответственность на себя. Вот что ожидает котляров как поприще, вот где развернутся основные коллизии. Кто-то не выдержит и сверзится в грязь, а кто-то поднимется и расправит крылья.

Уже начинается: Володя отдал дочку в какую— то дремуче-домостроевскую семью, а невеста была нежная, в школу ходила, привыкла к другому, и в общем в конце отец ее сам же забрал назад («ей там не жизнь»), возвратив калым, полученный за дочь.

В прежние годы, когда возникали аналогичные ситуации: «ей там не жизнь», — молодки убегали (даже с малышами) в родительский дом, но родители их прогоняли обратно: непреклонная строгость казалась им нужной во имя порядка, но разве порядок — желать своей дочке угасать с нелюбимым, даже нетерпимым?!

Все больше «можно» становится людям из того, что раньше было «нельзя», — и плохого, и хорошего (не только цыганам). Что они выберут, тем они и кончат.

…Завыла собака. Она ничья. Прибегает в табор и воет, воет… Как ее только не отгоняли — и камнями кидали, и поймать пытались.

— Была бы винтовка — я бы ее грохнул! — говорит Женико.

— И что она воет? На ее руки, на ее ноги! Беду принесет, — вторит ему Лиза. И тут же суеверно плюет трижды вбок.

Собаку шугнули, но беды не избегли — пошел ливнем дождик, а в доме на кухне протекает шифер — Береза пошла подставлять ведро. Крышу надо менять, а деньги экономят. Пилорама закрылась. Червонец — безработный. Надо что-то придумывать! А что он придумает? У него голова соображать не привыкла. Раньше я думал, что Червонец мелочный и скрытный человек, недоброжелательный, а он просто глупый, и кто его науськает — таким он и будет. Послушает умного — сделает по-умному, послушает жадного — сделает по-жадному, наглого — по-наглому. Червонцу без разницы. Тщеславие в нем есть, а способностей мало. Деньги на продукты ему мать выдает!

«Они просятся работать, — говорит Ю. Семенов, глава коляновского сельского поселения, про панеевских цыган. — И в прошлом году приходили — просились».

С началом кризиса повалили на биржу — насчет работы. Но и там пробуксовка — в организациях, которые присылают рабочие подряды, как только видят, кого к ним направляют, сразу: «Извините. Мы других уже наняли. Больше не требуется». И отфутболят.

Молодые парни недавно устроились (за счет соцзащиты) на санитарную очистку дорог. Убрались хорошо — Семенов оценил, отозвался с похвалой. Но это не выход, это разовые деньги. Получил их и сразу ищи, где дальше.

— Мать варенье варила? — спрашивает Лиза. — Дай ей бог здоровья! Принесешь нам баночку?

Про товарища Калинина и повешенную женщину

Январь 2010 года. Счастливый день и случай — Гагашка нашлась! Четыре года ее не видел. Гагашка подросла и пошла в первый класс! «Отличницей будет!» — говорит Мария, Гагашкина бабушка. Встретился я с ними на прежнем нашем месте — в парке, у бывшего Вечного огня. Маша похудела.

Я ей говорю:

— Давно вас тут не было.

— Мы в отпуске были!

Маша живет в доме младшего сына. Со стройки он уволился, потому что приобрел грузовую газель — «возит металлолом и кому чего надо».

Они из табора котляров бурикони. Этот род в Иванове практически кончился — осталось то ли две, то ли три семьи. Разве это табор?

— Она по-русски говорит лучше, чем по-цыгански, — показывает Маша на свою внучку. — У нее подружки почти все русские. Она с ними играет.

Я пытаю бабушку про прежнюю жизнь.

— Я могу сказать, но это будет стоить пятьсот рублей!

— Пятьдесят.

— Хорошо, — Машу нисколько не смущает тот факт, что в мгновение ока цена ее рассказов упала в десять раз.

Денежку взяла и сплюнула на бок — «чтоб рука была легкой».

— Хочу тебе сказать про наше нелегкое цыганское счастье. Раньше ехали цыгане таборами. Лошадей у каждого было по три, по четыре штуки. Ходили, качавали. Как бы трудно им ни было, не воровали, все равно работали: паяли, лудили. По хлебозаводам, молокозаводам, мясокомбинатам. Делали, что скажут. Цыганки по поселкам — гадали, просили.

Раньше был закон — очень-очень строгий. Замуж девок выдавали: хотела она, не хотела — все равно. Отец если скажет — значит все. Не по любви выходили. Сейчас уже попроще. Уже ее спрашивают: хочешь, не хочешь?

Невесту брали, чтобы эта невеста много уставала. Когда спать ложилась — чтоб ее никто не видел. Когда вставала — чтоб ее никто не видел. Голыми руками чтоб не трогала посуду, а схватится за ковшик — фартучек на руку она брала.[52] Дорогу мужику не переходила, пожилой женщине не переходила. Если жена перед мужем провинилась, не так что-то сделала — муж ее кнутом! По десять, по пятнадцать давал кнутов!

Качавали в палатках, у них там печки, перины были, ковры расстеливали, и в одно время приехал к ним Калинин наш знаменитый. Ну, Калинин[53], знаешь? Зима была, холодно, и Калинин говорит: «Как там цыгане? Как бы мне поинтересоваться? Ведь они в палатках! Там дети, наверное, все перезамерзли!» Приехал, и вышел к нему барон — увидел такое начальство: Калинин!.. Поздравствовался с ним. Калинин говорит: «Вам в палатках не холодно? Как вы живете в них в зимнее время?» А барон отвечает: «Зайди, пожалуйста, к нам в палатку. Чаю тебе нальем». Калинин зашел, так и говорит: «А теплища у вас действительно какая!» Вскипятили самовар, поставили ему чай, Калинин попил и говорит: «Как тепло живут цыгане! Зайду к вам еще!» Вот так и жили цыгане раньше. Детей растили. Ходили работать.

— Сильно изменилась цыганская жизнь?

— Очень намного! Сейчас все по-современному стало. А раньше было строго, и трудная жизнь была очень у цыганок, но все равно духом не падали, все равно жили и все успевали — детей кормить, и постирать, и свекровке угождали, а к вечеру, на ночь костры разожгут, и пошли эти пляски, пошли эти песни. Рано утром вставали — всем подавали, все делали, готовили и опять гадать ходили. Вот такие дела. Это я тебе половину сказала, а половину на следующий раз. Мне идти зарабатывать надо.

В парк приехал свадебный кортеж. Маша — к молодым. Они сначала ее шугнули, но цыганку не проймешь. Она их поздравила и «на хлеб» попросила, попросила вежливо, но настойчиво. Ей дали, чтобы она отвязалась, а Маша и рада. Две свадьбы проехали — у нее выручка 150 рублей! Ни за что. Просто оказалась в нужное время в нужном месте с нужными словами.

Хотя вообще-то район тут неспокойный. На столбах написано: «Спорт. Здоровье. Национализм». Маша неграмотная, но она, разумеется, в курсе ситуации и опасается. Могут пристать пьяные дебилы, уроды-нацисты…

Наш разговор возобновляется с моего вопроса — слышала ли Маша от старшей родни рассказы про Вторую мировую войну?

— Когда была война, наших мужиков забирали на фронт, — говорит цыганка. — Мы в Молдавии жили. Кто воевал, кого брали в плен, кто в лесах прятался. Женщины ходили по деревням, где спокойно было. В каждом доме было горе, они успокаивали, гадали людям, и это сбывалось, их благодарили и помогали, спасали друг друга. Моего дедушку убили на войне, не вернулся дедушка, бабушка осталась с десятью детями — меньше меньшего были, и она одна вырастила всех — и всех подняла, всех женила, всех определила, как бы ни было трудно.

— А были какие-то интересные случаи?

— После войны. Прошло много время. Собрались цыгане у палаток ночью — трое-четверо парней, сидели, разговаривали, и вдруг видят — молодая женщина с петлей на шее: сидит и плачет. Муж ее убил — повесил за измену; раньше строго было, не то, что сейчас. Он ее убил на том самом месте, где они сидели. Она как живая — сидит, плачет и песни поет. Цыгане как увидели — давай бог ноги! Рассказали своим, а старые женщины, старый народ знали тот случай, как цыган жену убил, но старые люди не стали этим пугать молодежь, не стали рассказывать — подняли палатки, запрягли лошадей и уехали оттуда. Пошли искать другое место. Обычно цыгане любили так, чтобы лес, поля, вот эта вся природа… Где самое красивое место было, там и стояли — палатки клали, стирали, варили.

— А эта женщина была привидением?

— Да, привидением.

По цыганским представлениям, смерть — не пустота, а другой мир. «Жизнь и смерть — кочевые», — гласит поговорка. Считается, что цыгане кочуют и на том, и на этом свете.

Вот еще одна оригинальная история, записанная мной от бабушки Маши:

— Я эту сказку скажу так. Жили богатые и знатные люди — цыгане-сербияне. У них был очень красивый сын по имени Драго. Через две улицы от них жила семья русских цыган. У них дочка тоже была красоты невозможной. Ее звали Злагея. Приглянулась она нашему парню. Отец Драго это дело понял и говорит: «Вот — замечательная была бы пара!» Пошел он к русским цыганам свататься, а те, хотя и другая нация, согласились. Сыграли свадьбу. Через год родилась у Злагеи дочка, и все бы неплохо, да свекровь ей досталась такая злая, что прозвище у нее было Бандерка. Злагея очень ее боялась. Ей тогда было всего-навсего четырнадцать лет. Однажды она все-таки не стерпела, забрала свою девочку и ушла к родителям. Муж — за ней, говорит: «Возвращайся». Злагея — ни в какую. Он тогда нахальным образом девочку отнял, а жену припугнул, чтобы дочку она навещать и не вздумала. Но Злагея бы и так ни за что на свете не пошла бы в дом бывшего мужа — там же Бандерка!

Дальше сказка идет про дочку. Звали ее Мура — по-русски это Ягодка. Жила-поживала она с отцом. Он скоро женился на другой цыганке. Мачеха Муру невзлюбила с первого взгляда, обижала ее, а родная бабушка, которая Бандерка, издевалась над ней пуще прежнего. Внучка росла, как гадкий утенок. Бандерка ее била и заставляла работать с утра до ночи. То за углем пошлет, то за дровами, а мало принесет, Бандерка кричит: «Ступай на улицу!» — и гонит девочку на мороз — бóсую, в одной тонкой блузочке. Мура разутая на крылечке мерзнет, пока бабушка не сжалится. Тяжело было Муре. Только дедушка ее любил, но он не знал, что над ней издеваются, потому что это делали от дедушки украдкой, а Мура росла настолько запуганной, что не смела поведать ему про свои несчастья.

Рядом с домом был у них большой лес. Чуть свободная минутка — Мура туда убежит и плачет: «Господи! За что ты меня обидел?! За что бабушка родная надо мной издевается? Я же невиноватая!»

Как-то раз дедушка все узнал — от других людей. Позвал он Муру и серьезно спрашивает: «Тебя бабушка бьет?» Она с испугу отвечает: «Нет!» — боится, что опять ей попадет от Бандерки. В общем, ничего хорошего не вышло.

Отца своего Мура видела редко. Драго все время пропадал на заработках — паял, лудил. С ним было проще, а как уедет он по делам, на недельку, на две — опять все по-старому! Мачеха своих ребятишек кормит, а Муру голодом морит. Та бедненькая сидит у дверей, смотрит, как другие дети едят, — у нее комочек в горле соберется, и говорит она: «Господи! За что мне все это?» Своим детям мачеха пуховые постели стелет, а у Муры было одно пальтишечко. Она в нем и ходила, и спала. Забьется в свой угол, окутается пальтишечком с головой и наревется там, наревется… Вся в слезах засыпала!

Так она выросла. Выдали ее замуж. Только оставила она отчий дом, как вдруг доходит до нее слух, что Бандерка померла, а мачеха с отцом переехали в другой город. Остались в доме трое неженатых дядявьев да старый дедушка. Мура подумала: «Господи-Боже мой! Как же они без меня с жизнью справятся? Кто их будет кормить?» И она решилась! С мужем разошлась и вернулась к деду, ему помогала, дядявьям помогала. Ты понимаешь? Мать их, Бандерка, над ней издевалась, а она ее детей кормила! Прошло три года. Мура все это время жила по чести, никакого слова плохого про нее не было. Муж ее простил и позвал обратно. Мура согласилась.

Проходит сколько-то время, и вдруг узнается, что Злагея, мать Муры, находится в таком-то городе, неподалеку. Мура через цыганов сразу все разведала и страшно обрадовалась: «Господи! Посмотрел же ты на меня и на мои слезы! Нашла я наконец-то родную маму! Все-таки есть Бог на свете!» Приехала она к тетке, маминой сестре, и там впервые за тридцать лет родную маму в глаза увидела! У Злагеи уже много других детей было, и так получилось, что к Муре мама отнеслась плохо, считай, как мачеха. Мура не сдержалась и ее упрекнула: «Не знаешь ты, мама, сколько мук я перенесла! Я и холодненькая ходила, и бóсая ходила. Бабушка родная надо мной издевалась. Хлеба досыта я никогда не ела. Одежды хорошей никогда не имела — одевали меня в тряпочки. Я Богу молилась, днем и ночью плакала, у Бога просила, чтобы мать родную увидеть! Говорила: “Если бы была у меня мама, она бы меня защитила! Я бы горя в глаза не видела! Не было бы в жизни моей такой тяжести!” А ты, оказывается, хуже мачехи! Хуже Бандерки!»

Уехала Мура домой в расстройстве, а там новая беда. Повстречал ее муж одну женщину, и она разбила Муре жизнь. Что ей оставалось делать? Как детей своих кормить? Матери родной она была не нужна, отец уехал, дедушка помер, муж ей изменил. Думала Мура к дядявьям податься — ведь три года их кормила, но стыдно ей стало идти в дом нахлебницей и просить у них жалости. Не такая Мура была цыганка, чтоб с протянутою рукой ходить! Решилась она, и по русскому закону пошла работать на стройку. Столько работала, как никто не работал! Дали ей квартиру. Воспитала Мура своих детей, они у нее пошли в первый класс, но тут опять трудно стало: мачеха умерла, и остался Мурин отец, который Драго, один-одинешенек — старый, больной, никому не нужный. Мачехины дети его покинули. Он пришел к Муре (после стольких лет!), и она приняла его — это же отец! И Мура ему говорила так: «Где-то я зло на тебя держала, но где-то я тебя не виню. Ведь ты мой отец, и я не могу от тебя отказаться. Живи у меня». И он к ней перебрался, ходил сытый-одетый. Однажды говорит: «Может, бросишь эту жизнь, дочка, и вернешься в цыганский табор?» Мура отвечает: «Ну как я вернусь в цыганский табор? Я ведь пошла, как русская, работать, дети грамоте учатся, у меня жизнь совсем другая». Драго говорит: «Тебя в таборе этим никто не попрекнет». Он ей правду сказал. В таборе все ее уважали, потому что Мура, хоть и жила отдельно от цыган, а все равно свой закон держала. Цыганский обряд — юбки, платки — носила, как положено. Цыгане к ней сватались, звали обратно, но она в квартире своей осталась, а цыганам объяснила: «Я от табора ничуть не отказываюсь, но вернуться не могу. У меня дети в школу ходят. Я хочу, чтобы они получили образование. Зачем мне из школы их в табор забирать?»

Сама она табор навещала часто. По праздникам там разжигали костры, пели, плясали, играли на гитарах… Все на Муру удивлялись — сколько горя она перенесла, а с пути не сбилась! Постепенно Мура стала очень знатной цыганкой. Какие разборки, какие беседы в таборе случались — без нее не решалось. Давали ей слово, и как она говорила — это так все и было.

Дети у нее скоро сделались взрослые. Мура решилась пойти с ними на откровенный разговор. «Я, — говорит, — все же таборная цыганка. Я дала вам образование, дала все, но меня обратно в табор тянет. Меня мой табор ждет! Что, дети, вы мне скажете? Что посоветуете?» Старший сын отвечает: «У нас жизнь — наша, но от табора мы тоже никогда не откажемся, и ты, мама, если хочешь, должна туда вернуться! Ты среди цыган — знаменитая женщина! Мы тобой гордимся!» Вот как сын ей сказал!

Вернулась Мура в табор, и кого же там встретила? Своих братявьев, детей злобной мачехи! Они отлично видели, какая сестра у них знатная сделалась, и боялись, что Мура начнет им мстить, а Мура им сказала: «Не бойтесь. Я вас понимаю. Вы не виноваты ни в чем. Хотя матери у нас разные, вы все равно мои братявь. Будет трудный моментик или где-то слово мое потребуется — я для вас все буду говорить, помогать вам и делать, чтобы все было хорошо».

Так Мура стала знаменитой цыганкой, а дети ее — образованные и грамотные — вскоре купили себе коней и стали с табором вместе ездить! Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец. Только я половину этой сказки забыла. Ее дедушка мой рассказывал, сорок лет прошло, — признается Мария.

«Тютчев, кажется?»

Горинский табор спрятался в соснах. Живописное место. На одном из коттеджей метровыми буквами написано «ЦАРЬ». Все, кто не знает, думают: это коттедж барона. Но автор надписи (он уже умер) не был бароном.

Его племянник, Мурша, — местный бельканто. Голос у него неученый, но красивый и сильный от природы. Приятно послушать. Единственный минус — репертуар: проблемы со вкусом — несет в ширпотреб, от красивого к красивенькому.

Отец его — Бабач, он-то и барон. «Крепка, — говорит, опрокинув стопку, — советская власть».

Котляры немцони (они же бабачони) переехали в Горино в середине 90-х. В советское время здесь находился пионерский лагерь. До сих пор кое-где сохранились веранды, которые цыгане переделали в склады или мастерские.

Дома тут разные, есть и времянки — из тех, на которые подумаешь — сарай, или курятник, — но есть и просторные, высокие коттеджи (площадью за триста квадратных метров), белокирпичные. Кирпич, как водится, доставали по бартеру — выменивали его на металлические тросы.

А это — Роза, самая старая женщина у немцони, «качавала в Сибири, в Ереване, в Сочи», девять детей. У нее на шее — в несколько рядов — бусы со множеством золотых подвесок. Роза с ними спит, никогда не снимает. «И в гроб их положат! — уверяет старуха. — Я больной человек. Мне 75 лет. У меня здесь, наверное, 50 внучек и никто не помогает, потому что я старая, мне надо умирать, а я не умираю, мне судьба такая — жить на свете. Я здесь живу и замерзаю в доме. Дайте нам газ!»

У горинских котляров идея фикс — газификация. Печки — морока, баллоны — дорого.

У брата барона своя котельная. В ней живет «работник», он русский, бесприютный, без паспорта даже. Выполняет всю черновую работу: колет дрова, топит котельную, ровняет дорогу. Бывший алкаш. Цыгане его держат не то как собаку, не то как слугу — за хавчик и кров.

Такое бывает, когда русские бомжи от некуда податься приходят в табор. Их там используют, пока они держатся, а пить начинают — гонят их в шею, не церемонятся. Всякие судьбы. В Горино жил даже один инженер-мостостроитель из города Дубно, жена его бросила, с работы сняли, жизнь поломалась, квартиру потерял…

— А куда он делся?

— Пришел к нам из леса — и ушел тоже в лес.

А это Лина. Сажает смородину. У нее огород! В огороде лук, петрушка, картошка. У Лины — цветник! Я впервые вижу, чтобы цыганка этим занималась! Для меня это шок — как если бы, к примеру, в лесу на елке бананы выросли!

Цветник фигурно выложен кирпичиками. Вишня цветущая. Розовый куст.

— Га-га-га! — это гуси!

А есть еще куры, индюки, утки.

Молодец Лина! Одна она такая!

Лина говорит: «У меня мама хозяйство любила, я в маму пошла. Внучатам интересно — они яички со мной собирают. Когда Симпетри, когда Рождество, зарежу себе кур, индюка, гусей, покупать не надо, все-таки свое».

Но я не к ней, не к барону, не к Мурше. Я — к Руслану, который Гога. Он из Коляново все-таки уехал, теперь будет в Горино. Построил себе дом — рядом с «царским».

Признаться, я не думал, что Гога переедет. Слишком он особый. В таборе ему менее комфортно, чем одному. Ничто так не достает, как чужая глупость. Жил бы в Коляново! Но семья потянула.

— Я бы остался, да все мне говорили: «Что мы тут одни? Нам тут скучно, не живется». Я бы мог настоять, — Гога делает жест, как кулаком по столу, — но зачем же я буду для своей семьи деспот?

У Гоги умные и грустные глаза.

— Ну как тебе здесь?

— В Коляново было лучше: там к городу ближе, удобнее было. А здесь на отшибе. Школа тут хуже — учат не очень. В коляновской было лучше. Я ходил на собрания, все видел, все знал, там скрупулезно относились к делу, а здесь по-другому: цыганский класс — значит, можно как бы и не учить, а ведь это неправильно. У нас ведь как: если в школе не научат — кто их научит? Мать — неграмотная, отец бизнес делает. Мой внук в Коляново хорошо учился, а здесь стал плохо. Двойки приносит, дерется, не учит. Надо как-то приучать. Кому из детей нравится учиться? Я его пытаюсь вразумить, говорю с ним: «Слушай, вон этот, знаешь? Живет, как в сарае, бедный-несчастный, дети бедные, грязные, машина старая; это потому что он плохо учился! А тот — смотри, какой дом у него: высокий, красивый; у него джип, тебе джип его нравится; он богатый, его все уважают — ты хочешь жить, как он? Он учился на одни пятерки! Или ты хочешь, как тот, из сарая, бедный-несчастный?! Если не хочешь, тебе надо в школе хорошо учиться!»

Молодая сноха принесла нам чай и вазу с печеньем.

— Спиваются цыгане, — говорит Гога. — Работы нет. Чего им делать? Сидят и пьют! И водку берут левую. Я им говорю: «Она же левая!» — «Я брал в магазине!» Ну разве может быть нормальная водка по семьдесят рублей? А они берут такую! Везде бардак. Когда это кончится?! — Гога не злится, а просто размышляет. — Все разрушается, и почему должно быть лучше — предпосылок не видно. Только и надежды на то, что Россия — страна непредсказуемая.

Ишь как завернул! Но я с ним согласен:

— Да, — говорю, — умом Россию не понять.

— Аршином общим не измерить… Тютчев, кажется?

Тут уж я не выдержал и в голос рассмеялся — не над Гогой, конечно, а над собственным удивлением оттого, что цыган знает Тютчева!

За окном шатаются молодые бездельники — своего ума они пока не нажили, а старый отвергают. Печально все это. Распад общины начинается с распада уважения к старшим. Я знаю, что Лиза, жена барона из панеевской кумпании, вынуждена ездить в магазин на автобусе, хотя ее родные сыновья целый день катаются из табора в город на собственных машинах.

Мне это непонятно:

— Неужели им сложно купить маме продуктов?

Лиза вздыхает:

— От них не дождешься. Им подарки даришь, уважение делаешь, а они…

А они — люди нового времени.

Все просто и сложно.

Гога тоже хорош! Послушать его, так он белый и пушистый, а сам накануне провернул одну аферу с земельным объектом — обманул риелтора, подставил своего, то есть цыгана, а тот цыган — бедный, у него жена болеет (инвалид), дети малые. Ему из-за Гоги теперь угрожает долговая тюрьма! Потому что за объектом числился долг, солидная сумма, а Гога, который этот объект перепродавал (через риелтора), выходя на сделку, обещался взять эту сумму на себя. Но в итоге не взял. И тот бедолага на себе осознал, что значит, когда из-под ног уходит почва, не за что схватиться. Может, табор поможет? Все цыгане — братья. Но цыганам наплевать. Им говоришь:

— Помогите, скиньтесь. Вы же община!

Барон отвечает:

— Пусть пропадает! Знаешь, сколько у меня таких?

Цыганская правда хуже правды.

А тому котляру, который разорился, весь табор должен — у него расписок на общую сумму под миллион, он давал — не жалел, да никто не вернул, и бизнес накрылся, остатки капитала просадил в казино, и сам уж оказался должен русским гораздо больше того, что ему должны цыгане, и он понимает, что ему не выпутаться, все распродал, живет сейчас в хибаре, кто-то его сторожем устроил.

А другой цыган семью родного брата по миру пустил, чтобы нажиться самому. Этого, впрочем, и цыгане не стерпели. Выгнали из табора! Он теперь где-то в Подмосковье отстроился. Ему трын-трава. Он свое урвал.

Новые цыгане.

Вместо эпилога

На сегодняшний момент ситуация такая: котляры оказались в опасном промежутке. Обычаи не выдержали схватки со временем. Они до сих пор живут таборами, но каждый уже гораздо больше сам по себе, чем это было раньше. И каждый может себе позволить гораздо больше. Механизм расшатался. Он устарел. Требует замены. Но загвоздка в том, что, отрываясь от корней, котляры теряют систему ценностей, державшую их в форме, а наши ценности еще им не привиты. Они, как губка, впитывают все, а к плохому привыкаешь быстрее, чем к хорошему, потому что хорошее требует внутренних резервов и усилий.

И так, помаленьку, табор затягивает в воронку нравственной пустоты, в гремучую вседозволенность, где каждый волен воротить, что хочет. И он не будет ни с кем считаться, потому что с детства привык подчиняться лишь цыганским законам, а они дают сбой, не выдерживая гонки с тотальным прогрессом, который потерял связь со здравым смыслом. А других законов они не признают! Но без закона, без порядка в голове человек способен наломать дров. И наломает. Цыгане — хорошие, пока им хорошо, а надавит посильнее — покатятся под горку в первых рядах!

Идешь по табору — дети кричат: «Барон — убийца! Барон изъебается!» Раньше бы им за такие слова уши надрали, а сейчас всем до фени, пускай кричат.

Цыганочки мне рады, слушают внимательно, улыбаются, приветливые. Вообще очень светлые, домашние натуры, но с темпераментом, непресные. Цивилизация их мало коснулась, потому что они родились и выросли в пределах табора, покидая его лишь для того, чтобы съездить в магазин, на рынок, в аптеку. Набраться плохому они могли только у своих мужей.

Мужчины и парни действительно другие. Высокомерные, самодовольные, необразованные. Рвачи и деляги. В голове только деньги. Все смотрят в бизнесмены. Никаких поучений они не терпят — даже от барона. Пока это лишь одна из тенденций, но страшно представить, что будет с котлярами, когда она станет магистральным курсом.

Разумеется, материальное благополучие исконно занимало в системе их ценностей призовое место. Даже в сватовстве предпочтение отдавалось не столько красоте выбираемой невестки, сколько достатку ее семьи. Котляры всегда уважали богатых, но в смуту 90-х, с головой погрузившись в однообразную, безостановочную торговлю, они на ней просто зациклились. «Быть настоящим современным цыганом» значит «быть хапугой».

Надувая щеки по поводу и без повода, котляры разъезжают на солидных машинах, на них дорогие деловые костюмы и черные, модно-остроносые туфли, но в то же время за душой — ни гроша. Диагноз один: распоясались. Свобода проверяет цыган на вшивость. Куче дурных и жестоких понятий они нахватались у новых русских и обычных бандитов. Едут в машине, а магнитола играет Круга. Это их выбор, их предпочтения. «Базара нет», «рамсы попутал», «накроет поляну», «разговор — палочка» — котляры освоили нехитрую лексику приблатненного общения с таким энтузиазмом, как будто без нее тебя и не поймут. В каком-то смысле так оно и было, я сам ей выучился в 90-е годы — невольно-добровольно, но у меня за спиной стояли Цветаева, Маяковский, Венедикт Ерофеев, Есенин, Гоголь. У котляров подобный багаж отсутствует, нет к нему навыков, тяги, отмычки. Не доросли. А традиции корежит. За них не спрячешься. Культурная ломка. И к ней котляры, похоже, не готовы — беспечно-беззащитны, податливее нас.

Известный этнограф Николай Бессонов в одном из писем поделился со мной своими опасениями на этот счет: «В прежние времена дети у котляров с малого возраста разводили костер, натирали готовые котлы песком для блеска и так далее. Это было прекрасное трудовое воспитание, в результате которого вырастали неграмотные, зато ответственные и работящие главы семей. Однако с крушением традиционного ремесла произошла настоящая катастрофа. Отцы перешли на бартер. Дети перестали работать на подхвате. А учиться так толком и не начали. Во всех поселках, которые я лично видел, растет ужасное поколение. Это просто катастрофа! Мальчишки — бездельники, в которых лень развивает самое худшее, что только бывает в цыганском характере. Я со страхом думаю, что будет, когда эти нагловатые глупые дети войдут в брачный возраст и составят большинство общины».

Их действительно никак не воспитывают, ими никак не занимаются. Никому из взрослых не приходит в голову качели в таборе для детей поставить! Или теннисный стол. Раньше хотя бы в футбол играли, а теперь все банально слоняются по улице. И велосипеды-то — крайняя редкость. А ведь чтобы кустик вырос здоровый, ему нужны солнце, уход, внимание.

Однако при этом мое впечатление — Бессонов все-таки преувеличивает масштабы бедствия, хотя мотивы его понятны: он бьет в набат, чтоб мужик перекрестился, пока гром не грянул. Но когда так было?

Никто не виноват. Вступая в новый мир и новое общество, котляры выбрали самые примитивные и плоские фетиши — богатство и успех. Никаких идеалов, кроме тех, что навязывает нам телевизор. Словно сорняки на заброшенном участке, процветают в них посредственность, грубость, лицемерие. Эти качества подвинули даже чувство братства — стержневой момент, на котором зиждилась такая шаткая, но вместе с тем мобильная и вариативная цыганская мораль.

В маргинальных кумпаниях взаимовыручка отходит в мифологию. Один цыган купил на стороне ворованную «девятку». А продать не смог. В итоге все-таки сбагрил ее — одному русскому, причем сбагрил в долг, удовлетворившись небольшим авансом («я сглуповал!»), а этот русский перегнал машину в соседнюю область, «купил ментов», поставил на учет и продал «задорого». Но долг цыгану возвращать не спешит! Цыган обратился к одному из братков. Браток был русский. Цыган говорит:

— Там сумма большая висит, немелкая. Нужны ребята, чтобы съездить-поговорить. Только с ними не надо ласково. Надо строго.

— А чего своих не хочешь подключить?

— Так у нас, знаешь, какие законы?! Вовек не расплатишься!

Раньше ценностью была община — сама по себе, ее крепость и единство. Без общины цыгане себя не представляли. Таборный уклад заслуженно почитался как необходимый элемент выживания. Вот и старались. Приходилось стараться. Хочешь, не хочешь — один за всех и все за одного.

Теперь она испаряется. Не та община… Та, которая есть сегодня, способна оправдать надежду не больше, чем динозавр в ледниковый период. Ее всю изгрызли мелкие распри, зависть, обидки. Вы бы посмотрели, с каким энтузиазмом котляры готовы клепать друг на друга (естественно, за глаза) — мол, они все плохие, один я тут хороший, верь только мне! Никому нельзя не верить!

В бесснежном ноябре 2009-го горинский табор утопает в грязи — пройти, не запачкавшись, можно только на ходулях.

— Вы бы хоть скинулись — асфальт положили, — говорю я Гоге.

— Так две беды у нас — самые древние…

Вот и Гога грустный. Устал он от своих. Устал спорить, убеждать, доказывать им. Сходка — галдеж. Лишь бы пошуметь, лишь бы что-нибудь ляпнуть, а подумать, взвесить — кому это надо?

В кумпании — свадьба.

Бахтале-зурале, ай-нанэ-нанэ, чигидоп-чигидоп. Но как-то бездарно. То ли обленились, то ли еще никто не разгулялся. На русских свадьбах разнообразнее.

Когда Гога вручил молодой семье положенный подарок, мы сбежали к нему.

— Вот раньше были свадьбы — ты бы не ушел. И я бы не ушел, — резюмирует Гога. У него перед домом стоит «тойота» — недавняя покупка. Подходит младший внук — ему четыре года, говорит с претензией:

— Ты почему ее в гараж не поставил?

— А какая разница?

— Дети поцарапают.

Смышленый мальчишка!

В таборе много способных детей — общительных, веселых, любознательных, резвых. Но хода им нету. Они вырастают в ограниченных взрослых. С кругозором для бедных. Есть сообразительные, но эта мгновенная сообразительность никуда не ведет, она остается в очень узких рамках.

Раньше котляров вели обычаи. Традиция, как схема, как вешки в болоте, направляла на то, чтобы лучше наладить совместный быт. Конечно, и здесь проявлялись издержки. В таборе не было места особенным. Сейчас стало модно, да и психологи как один советуют «быть самим собой». У цыган стояла другая установка: «Будь таким, каким принято быть, каким должен быть настоящий цыган». И стандарт был четкий, а теперь разброд. Много выпивают, пьяные танцуют, так что наутро самим стыдно слушать рассказы об этом, но не поддадутся — стыда не признают, будут матереть. Старики на них ворчат: молодежь неблагодарная, занимает на праздниках лучшие места, а когда черед подарки дарить — их и след простыл, все сожрали и выпили.

Вот вам и община.

Все настораживает — в таборе даже молодые девчонки стали выпивать. А раньше «только свекруха гуляет, сноха сидит дома». Для замужней женщины считалось некультурным пройти перед мужчиной, перед стариком: если прошла — сразу извинялась. Сейчас не извиняются!

И все же окончательно разбежаться в стороны котляры не могут, никак не решатся, хотя в выживании общины как целостной сплоченной структуры большой заинтересованности никто не выражает. Неписаная котлярская конституция многих тяготит. Долго ли ей осталось? В кумпаниях все чаще правит не сходка — правит эгоизм. А раньше говорили: «Без людей и мы не люди». Как это складно! И как мне это нравилось! Табор ведь по сути отдельная система с круговой порукой: плохим быть нельзя. В грязь лицом ударишь — долго будут помнить, никуда не денешься. Поэтому — строго, живи, как люди, веди себя по-человечески. Не можешь — уходи! Не хочешь — уходи! Зачем нам в таборе паршивые овцы?! Это держало людей в узде. В них развивались лучшие качества, добрые чувства.

Здоровая традиция, пока она не стала предрассудком, действует двояко. Ограниченных людей она еще больше загоняет в рамки и ограничивает, как любая схема, а одаренных и развитых, напротив, выводит на простор самостоятельных и честных суждений. Для слабых людей устои и порядок часто превращаются в смирительную рубашку, но это и к лучшему, если человек действительно глуп, традиция ставит его на место; но человек умный и сильный, независимо мыслящий, использует традицию как трамплин — он ее развивает дальше, пользуясь теми инструментами и средствами, которыми она его вооружила. Он грызет жизнь зубами традиции. Ему она дает, других предохраняет. Слабым она сторож, сильным — помощник.

Я спросил у Груши (ему к полтиннику), сильно ли изменился цыганский закон по сравнению с тем, который действовал лет тридцать назад.

— В больших таборах не изменился, а в маленьких — семей по пять, по шесть — из этих уходит.

Я, впрочем, думаю, что причины и следствия здесь обратные. Уходят обычаи не потому, что табор маленький, а табор стал маленький, потому что обычаи в нем были некрепки. А большие таборы остались большие, потому что устои в них были прочнее. Но симптомы болезни ощущаются и в них. Разложение приходит сюда извне, начинаясь с мужчин, которые приносят новый образ мышления — беззаконный, циничный; жена глядит на мужа, а дети принимают все за чистую монету. Но не все то золото, что блестит!

Они сами признаются: «Цыгане в обществе, как раковая опухоль!»

В один из котлярских таборов в Иваново проникли наркотики (от русских цыган). Раньше бы сходка не потерпела — погнала бы в шею, а теперь — покрывают, зло перевешивает, значит, есть в нем сила. И котляры готовы ее признать, признать это зло (наркоторговлю). Старинные порядки в настоящее время скорее ритуал, голая видимость, словесные формулы, чем костяк мировоззрения.

Книжка моя получилась в основном из светлых картинок лишь потому, что я ездил в семьи, где было принято быть хорошим. Соответственно, и общался я не с цыганской гопотой, а с людьми, которые были мне ближе, обгоняли своих.

Но не все ведь такие. Дури хватает, слабых мест — довольно. Последняя афера, в которой отметились наши котляры, — это продажа именных сертификатов «материнского капитала», сумма там порядочная — 365 000 рублей, но на руки деньги получить нельзя — их можно обналичить покупкой недвижимости, причем лишь с рассрочкой на несколько лет, то есть ипотекой. А цыганам же некогда! Они и продают свои сертификаты за 50 000 рублей, но с немедленной выплатой, хотя самое логичное в их положении — проявить терпение и законопослушность (раз в кои-то веки правительство расщедрилось!), потом, к примеру, вскладчину выкупить квартиру, а дальше как угодно: не хотите жить в квартире — продайте ее! Но когда все это будет? Будущего нет. Дальше завтрашнего дня котляры не видят! И, влипая в махинации (что, кстати, ненадежно, потому что покупатели именных сертификатов такие же жулики!), крадут сами у себя! Но кто-то им дунул, и они все по ветру! Ногами по граблям!

Мой личный прогноз — таборам грозит расслоение по принципу: черные к черным, а белые к белым. Благополучные к благополучным, дурные к дурным. Естественный отбор. Я знаю очень достойные семьи, где детей воспитывают, как надо, как правильно — в добре, любви и благодарности окружающему миру за то, что он есть, что в нем столько красок, что он такой славный. Разве могут люди с подобным наследием, самоощущением ужиться рядом с завзятыми делягами, прохвостами, шушерой, чья философия: «Пускай весь свет мною недоволен — зато я доволен!»? Размежевания не миновать. Сама жизнь разведет — она это умеет. Одних ждет вырождение и криминализация, полный распад традиционных устоев и понятия о чести. Других — цивилизация и… обрусение. Иными словами, куда ни кинь, а цыганский строй в любом варианте грозит исчезнуть. Сумеют ли котляры вырулить между Сциллой и Харибдой? Оптимизм вселяет лишь то обстоятельство, что полторы тысячи лет им это удавалось. Они себя как-то сохраняли. Остался ли запал, силы, умение? И остался ли смысл им держать оборону — жить по-цыгански, а не как все люди? Даже Амазонка течет, течет, но впадает в океан — и нет Амазонки!

Поэтому так важно здесь зафиксировать такие моменты цыганского сознания, которые я застал неиспорченными, вне трансформации.

Главная ценность для котляров — семья. В детях они видят свое продолжение. «У нас такой обычай: у кого детей много, тот богатый человек. Это его жизнь, это его радость», — рассказывает Греко. У них с Лизой 12 детей. Они уже выросли, у каждого свои пошли цыганята — по пять, по шесть. Вот и посчитайте, сколько у Греко внуков!

Вторая заповедь — почет старикам. Это исстари в цыганах. Поэтому многие еще с первой молодости, чтобы казаться солиднее, отпускали бороды, не брили усы.

— У нас со стариками говорить — благо. Приходят ко мне в праздник правнуки, внуки. Спасибо, говорят, что вы с нами говорили, что вы счастья нам пожелали! — делится со мной пожилая цыганка.

Молодой цыган кивает:

— Мы все хотим быть похожими на деда!

А что самое ценное может передать отец сыну или дед внуку? Свой взгляд на вещи, свое понятие о нравственном и безнравственном, подлинном и ложном. Русские это уже потеряли. Благодаря взвинченному темпу современной жизни каждое новое поколение вынуждено самостоятельно придумывать для себя ориентиры, а у котляров еще сохраняется ясная и древняя иерархия ценностей: сверху — Господь, а под ним ходят люди, и каждый живет перед Богом и людьми, ничего не скроешь, проштрафился — плати. Береги честь смолоду — это для котляров не пустые слова.

Подобная стройность мировоззрения — один из признаков аристократизма. Она была присуща и русским дворянам, которые так же старались «жить по правде», как требует Правда, а не случай, эмоция, близорукий резон. Но Правду попрали. Вместо нее современное общество нам предлагает лишь какие-то атомы, быстрые выгоды, пустые развлеченья, в мельтешеньи которых чертовски сложно разглядеть Вечность, Синее Море, Золотой Песок.

И вот эта Правда утекает из табора. Старики не слепы и с осуждением принимают то, что происходит вокруг них, беспокоясь, какими же вырастут их дети.

Привожу характерные примеры суждений на тему этики:

«Раньше люди по-человечески друг к другу относились, а теперь что за человек пошел? В Бога он не верит, в людей не верит!.. В кого ж он верит?! Гнилой орех!»

«Политики — жулики. Воруют у народа деньги и народ заставляют идти воровать, убивать… Еще эти взрывы, заложники, терроризм! Зачем все это?»

«По телевизору позор показывают! Мы были в ГДР, давно это было, пришли в кинотеатр. Смотрим — девушка плачет. Я ее спрашиваю: “Чего ты плачешь?” Она говорит: “Приехала за тридцать километров из деревни на фильм, а он только с восемнадцати лет! Меня не пускают!” — “Погоди. Не плачь. Что-нибудь придумаем!” А я был с товарищем. У нас тогда носили длинные плащи — красивые, широкие. Мы девушку в них спрятали и прошли мимо кассы! Потом весь фильм так и смотрели втроем на двух стульях! А что там было для молодежи нельзя смотреть? Невинный поцелуй! А сейчас чего передают? Голых одних — друг на друге!»

«Раньше русские делили с нами кусок хлеба пополам! Мать моя ходила по деревням. Мед, яички, картошку, сахар — целую сумку могла нагадать! Русские все делились, а теперь ничего не дают».

«Раньше народ вежливый был, а тут иду — русская женщина на мужа ругается: “Сука! Паразит!” Разве так можно? Она же женщина — культурная, грамотная, родилася-училася, а теперь ругается! Понимаешь, как нехорошо?»

«Вот нам говорят: “Вы плохая нация”, а я наоборот думаю: мы самый лучший народ! Дети у нас не пьют, с другими бабами не шляются, на дискотеки не ходят[54]. В пять часов они все дома. Наркотики вообще не знают, что такое! Мы их женим рано, чтоб семейные были, серьезные были. Драк не любим!»

«Дети — наша кровь. Русские своих детей бросают, а мы своих никогда не бросим. Мы и чужих берем — из приюта. Все по документам. Неправду говорят, что мы их крадем».

А вот выдержки из книги Мурши, барона табора котляров сапоррони:

«Прежде всего мы рождены людьми. На протяжении всей жизни мы чем-то “обрастаем”, превращаясь в монстров. Люди забывают, что жизнь не вечна и мы на этой земле — явление временное. Живите же по-человечески, чтобы потомки ваши вспоминали вас как Человека с большой буквы. Более высокого звания не существует. Если ты, прожив свою продолжительную жизнь, не отнял чужую, данную ему Богом, был преданным и любящим сыном, отцом, дедом (братом, мужем, свекром — можно продлить этот список), во всех этих качествах ты заслуживаешь высокой оценки».

Он тоже сетует, что молодежь становится грубой, неуправляемой. Ему «больно смотреть на их взрывной характер, несдержанность и порой хамское отношение друг к другу, несмотря на то что живут они в мирное время. Над головами этих людей никогда не кружили вражеские самолеты, не приходилось им прятаться от бомбежек. Они одеты, обуты, не боятся, что за ними в любой момент придут и без вины отправят в лагеря. Отчего столько агрессии к слабым и неуважения к старшим людям? Всего лишь самоутверждение личности в глазах общественности?»

Еще одна сентенция из той же книги: «Бог поощряет тех, кто живет по законам божьим, а не так, как ему хочется». Легко сказать… Да и время такое — размывает заповеди. Котляры сами выносят на помойку собственную мудрость и меняют настоящие козыри на липу.

Я повторяюсь: это не приговор, а только тенденция. Захотят — сломают. Черт их разберет. Всегда они не в такт! Изначально двуликие — наивные и наглые, упрямые и гибкие, хитрые и набожные, трусливые и отчаянные. Вроде расчетливые, а к делам своим относятся с таким наплевательством, как будто им неважно, — кривая вывезет! По прямой не умеют. У цыган своя правда. Лишь на первый взгляд кажется, что у этого народа ни родины, ни флага. На самом деле флаг у них есть, и на нем написано: «Мы — цыгане, а все остальное — не ваше дело».

Пригласив с собой Муршу, мы идем к Гоге. В руках у Мурши шестиструнная гитара. Сразу за порогом хозяин разулся, и я разулся, удивляясь не меньше, чем раньше удивлялся, когда везде входил, не разуваясь, хоть тонна грязи у меня на ботинках! А Гога разулся. Не по-цыгански. Тут другой казус. Сознательным цыганам не совсем уже удобно оставаться «цыганами». Они хотят жить и думать, как русские, не видят в этом ничего плохого, а значит, рушится вековая граница между цыганами и гажами. Все стрелки — туда. И цыгане с кругозором все чаще убеждаются, что табор — обуза, что-то неуклюжее, консервная банка, но они же не консервы! Им хочется на волю! В новую выгоду! А в консервной банке пусть живет шантрапа — узколобая, дикая.

Возможно, подобный этому отсев происходил на всем протяжении цыганской истории, и тогда все в порядке, но может статься, что это очень нехороший синдром, говорящий про камень на шее традиционной цыганской культуры: лучшие сбегут, а шушера не справится, не сбережет.

Гога даже песни теперь сочиняет исключительно на русском! И «лунго гили» (котлярские баллады) Гога не поет. Получается вот что:

Дорога — наша жизнь, и мы по ней идем.

Кочуем мы всю жизнь, судьбы иной не ждем.

Что было, знаем мы — те пройдены пути,

А будет что — гадать не будем мы.

Вы только подумайте — «гадать не будем мы»! Это чистокровный цыган сочинил! Будущее мглисто. Если уж цыгане зарекаются гадать, так и нам не след. Что-нибудь да будет! Птице небо, рыбе вода, коню дорога, а цыгану удача.

Так им и надо.

Приложение

Борщ купил ноутбук

Борщ купил ноутбук. Показал его мне:

— Работу искать, Интернет буду делать!

На задворках гуляет крупный пес волчьей масти. Увидел меня — зарычал сердито. Дети ему по-своему: «Уймись!»

Этого пса прикормил Женико. Теперь у табора есть охранник. Когда приехала скорая помощь, пес набросился с лаем на врача! И лапы — на плечи. У той лицо после этого дергалось.

А кто там в окошке? Да это Бабуся чинит белый тюль.

У дома напротив сброшены шпалы — хотят дом поднимать, а то пол весь сгнил, на одном окне пленка — вместо стекла.

Тима вокруг своего коттеджа строит забор. Пока еще только столбы поставил, но все равно — типа табор отдельно, и он отдельно. Натурально, как кулак в 20-е годы!

— Зазнался, что ли? — спрашиваю я, но Пико молчит, и Петро молчит, зато дети тут же выдают слова родителей из кулуаров: «Тима хочет, как русский». Говорят с упреком, и эта интонация в свою очередь также скопирована ими у взрослых.

Забор для Тимы делают русские — свои, как бы ни нуждались в деньгах, работать на него ни за что не будут. Котлярская гордость не позволяет.

Что еще нового? Чебуреко полностью выкрасил дом — он был синий выцветший, а стал синий красивый!

Червонец ездил к тестю в Александров, заработал немножко (чего-то строил) и затеял ремонт.

Дети носятся, как угорелые. Маша на дочку: «Стрекоза! Бешеная!» Да где их успокоишь!

Маленький Перчик возится с щенками.

Черана сидит у себя на крылечке и лузгает семечки. Как же приятно с ней поздороваться!

Молодая осень! Солнечно, тепло. И все печали как будто отступили. Но всегда готовы. А пока их нет…

— Гуляй, мустафони! — кричит Червонец.

Цыганочки пляшут — в белом! Синем! И танцы такие — перескок ножками.

Мара — в вишневом. Косынка лиловая! Серьги золотые! Черные глаза! Лоб — белый, просторный. Любит командовать. У нее двойняшки — Рустам и Руслан. О чем там она говорит с Чераной? Стоят руки в боки. Это у цыганок стандартная поза, она без вызова, не значит, как у русских: «Ну и что вам надо?!»

Девчонки кружатся, взявшись за руки! То, что у нас называют хоровод, у котляров — «круг». А в центре, конечно, Женико Грекович! Куда без него? Он любит быть в центре.

А до этого бесцельно смотрел телевизор.

Бабуся тоже бросила тюль и вышла посмотреть.

Женико восклицает:

— Дима, патифтук! Ты это осваивай! Это означает «мы тебя уважаем и любим как товарища»!

Емкий язык.

Но я вас тоже, конечно, патифтук!

Подхожу к Черане:

— А ты что не идешь?

— Я стесняюсь.

— Да ладно! Ты, наверно, танцевать не умеешь!

— Умею.

— Покажи!

Ай-нанэ-нанэ!

Черана из кумпании котляров-тошони. Они раньше жили где-то в Саратове, а теперь в Иваново, на Сажевом заводе. Ее в Панеево сосватал Женико. «Хорошо — тут рядом, а кого-то отдают в Тулу, в Тюмень. Они родителей не видят годами! А я каждый месяц к своим в гости езжу. Там у нас построже. Старики больше уважения требуют».

Небольшой антракт. Чтобы открыть шампанское. Чтобы поговорить. Я им рассказал, как был на Камчатке, — про вулканы, про гейзеры. Они такого никогда не видели! Женико поражен:

— Ты был, где Вицин! Ты нашел Землю Санникова!

Лиза попросила привезти ей столетник — «два-три листочка, делать компрессы». Она недовольна. Случилось с ней вот что. Ездила Лиза на неделе на рынок — купила там помидорок и картошки, а картошка вся гнилая. «Продавщица обманула, русская баба! Буду проклинать ее каждый день — до самой ее смерти! Чтоб глаза ее лопнули! Я ее спросила: “Не гнилая картошка?” — “Хорошая картошка!” А ее режешь — половину выбрасываешь! Я еще простыла! Попала под дождик на остановке! Хандроз обострился! Я болею из-за этой гнилой картошки, из-за этой бабы! На ее руки, на ее ноги!» И т. д. и т. п. Да если то сбудется, что Лиза женщине той нажелала, живые, как говорится, позавидуют мертвым.

Греко в черной шляпе. Он озабочен возможным скандалом — табор не хочет платить за свет. Грозятся отключить. А цыгане упрямятся — пошли в администрацию: так, мол, и так, нечем платить, финансовый кризис. А им там ответили: «У нас русские пенсионеры и то как-то платят! А вы на иномарках к нам приезжаете!» Придется платить.

Березка греет чай. Три года ее знаю, и отношения все доверительнее. Стала бы Березка мне раньше рассказывать, как уголь воровала?! Как яблоки тырила? Ведь она же самая честная женщина, чужого не берет!

А история такая: рядом с пилорамой раньше был сад, и в нем росли яблони. Они с девчонками решили поживиться из этого сада. Все пошли пустые, а Береза взяла с собой большое ведро, чтобы больше унести. И старшего сына — который Пико. Залезли в сад. Пико мгновенно забрался на яблоню и начал трясти. Вдруг — собаки! Мужские голоса. Цыганочки яблоки все побросали и бежать сломя голову, а Береза — с ведром, ведро уже полное, и так ей жалко! «Я испугалась — прямо умру, а ведро не брошу! Пусть меня поймают! Про сына забыла! Не дай бог как пугаюсь, а держу все равно! И бежать не могу, и бросить не могу!» Подошли сторожа. Березка им яблочка два протянула — угощайтесь, хорошие. Они отпустили. И добычу не отняли. Пришла она домой с полным ведром! Заходят подружки — что с тобой было? А она им сказала: «Все отобрали, вместе с ведром!» Иначе ей бы пришлось делиться — ведь те цыганки ничего не принесли!

Береза родилась в городе Горький, но все ее детство прошло на Украине. Потом они в Александров переехали — поближе к столице. Береза из табора котляров-доброжейа; в переводе это значит «добрые люди», но «они не добрые, они нормальные», говорит Береза. «У меня пять сестер, все уже замужем», — хвастается она.

Береза в семье была старшей дочерью. Просилась: «Мама, отведи меня в школу!», а мама каждый день уходила гадать, отец в разъездах, и не с кем было других детей оставить. Оставляли с Березой. Так она в школу и не попала! Но все равно выросла умной, хорошей и красивой!

Ездила тут в город, пристал к ней хачик — давай, мол, знакомиться, пойдем со мной. А она испугалась. Говорит: «Ты что? У меня грудной ребенок». Он — за свое. «А я, говорит, прямо разревелась. И он отстал!»

А еще был случай — продавала Береза в городе медь, у автовокзала. С ней был сын — который Тимка; ему тогда исполнилось пять или шесть. И к ним прицепился один «недоделанный».

«Купил пирогов нам, конфет, всего. И говорит: “Поехали ко мне! Я один живу. Будешь жить со мной, как королева!” А я думаю: он маньяк, по глазам видно, мне страшно — не поеду! У меня, говорю, четыре сына! И Тимка напугался, кричит: “Он нас убьет. Мама, пошли!” А он не убивает. Говорит, пойдем, вот тебе подарок — 500 рублей! Я пугаюсь, а беру! Не могу не взять! Не дай бог как пугаюсь! Пошли мы в столовую, хорошая столовая, на автовокзале. Я там говорю: “Мне нужно в туалет”. — “Только ты приди”. — “Приду”. Поклялась, а сама сбежала. Сразу в автобус, а автобус не едет, ему еще рано. Я лицо спрятала, тихонько смотрю — он выходит и смотрит, и ходит, ходит, этот бродяга. Думаю, сейчас в автобус заглянет! Но мы уехали, все хорошо».

Опять, слышу, музыка — цыганочки танцуют.

Спросил у Маши:

— И часто у вас такие вечера?

— Уже нет. Раньше было веселее — лет пять назад. Тогда вот гуляли, костры жгли цыганские.

Черана (серьезно):

— Костер зажжешь — все дети туда лезут!

— А сейчас все вечером дома сидят, телевизор смотрят, — продолжает Маша. — Не очень весело.

— Так вы как русские скоро все станете!

— Так в жизни приходится.

И спорить нечего.

А цыганочки, кажется, уже ничего, кроме музыки, не слышат! Движения у них не столько цыганские, сколько индийские, они их разучили из индийских фильмов, которые готовы по сто раз пересматривать. Им это близко. Казалось бы — прошло полторы тысячи лет, а они сохранили. Вот что значит кровь. Как она бежала — через сто поколений, десятки стран — и не растерялась!

— В Индии здорово, — считает Валера. — Там девушки красивые.

— Дьжя!

— Барэс!

Тут музыка кончилась. А Маре все мало:

— Май! Май![55]

И снова пошло.

Это Черана устроила праздник на пустом месте. Ей нравится, когда люди веселятся. Но сама она выставляться не любит — любит свое получать незаметно, не на виду.

Вот они все.

Мара — руки в боки.

Деловитая Салба.

Безмятежная Маша. Она добродушная, уживчивая и покладистая.

Свекровь ее — Бабуся. А можно Маша. Или Старая Карга. Она плохо слышит, особенно когда ее ругают. Смешная женщина. «Я ведь не пью, а тут налили на праздник коньяка — пятьдесят грамм выпила, не знаю, где рука, где нога, где голова!»

Осанистая Гуля — ей бы играть Екатерину II!

Баба Лиза — лицо у нее все в морщинах, с дряблой кожей, тяжелыми веками, но в глазах ни капли апатичной скуки или старческой дряхлости, словно не попались в паутину лет; глаза — с содержанием.

Греко Прокопьевич, Мустафа-барон, — могучий старик. Цыганский Илья Муромец. Много путешествовал, многое сделал. И все удалось! «Герой всегда остается героем», — повторяет Греко.

Женико — косой, чудаковатый, «врун, болтун и хохотун», но с каким-то защемленным нервом внутри. Может выпить лишнее и тогда говорит и делает лишнее, но это все ему можно простить за его человечность.

Богатей Тима — он крайне смекалист и предприимчив, с буржуйскими замашками.

Красноречивый Ванчо.

Красавчик Капуста.

Тщеславный и громкий, но пустой Чобано — будет говорить, пока не охрипнет.

Сдержанный Боша — хороший муж, прекрасный отец и умный коммерсант.

Червонец — ленивый и недалекий. Наивно-хитрый. Вся его хитрость видна насквозь, словно у ребенка. А ему уже за тридцать.

Вспыльчивый Гутуйо — «библейский пророк».

Артистичный Амбрэл.

Энергичный Жаркой — к любому человеку найдет он подход, расположит к себе. А чем? Да ничем! Никак не сформулируешь.

Интеллигентно-элегантный Пико — тактичный, настойчивый.

Сын его, Кореец, похоже, унаследовал лучшие черты своего отца.

Черана…

Березка — такая смелая и впечатлительная. Она говорит: «Я ругаться не люблю, а все равно ругаюсь». Не держится в ней ни добро, ни зло. Все отдает. Легкий характер. «Наши до конца жизни проклинают, если кто-то их обидел, а я покричу — и вся злость прошла, зачем я кричала? Не могу я сердиться!»

Возможно, образы этих людей мне в чем-то дороже, чем сами люди. Возможно, это вообще мое, мой способ видеть. Воплощение всегда уступает замыслу. В нем слишком много наносного, искаженного, больного и слабого. А образ — чист. Как лик любви. Как сама красота.

Мне пора домой. А то опоздаю на последний автобус.

— Как у вас «до свиданья»?

— У нас нет «до свиданья». Говорят — дьжя дэвлэс, иди с Богом, — отвечает Бабуся.

Женико напутствует:

— Там у нас собака — ты осторожней.

— Кусается?

— А как же!

Лохматый пес вылезает из будки и виляет хвостом.

— Бахтале-зурале!

Зловещие мертвецы

Эту статью я сначала задумывал как комментарий к «Формуле Всего» — роману, который написал в соавторстве с Евгенией Варенковой, однако этнография, изложенная ниже, мне показалась примечательной и самоценной, даже вне связи с «Формулой».

Немного про роман: «Формула Всего» — цыганское фэнтези. Идея родилась из моей обиды за цыганскую нечисть — столько книжек написано про орков и троллей, а мули и Какаранджес остались в стороне! Чем они хуже?! Я решился исправить, так эти герои оказались в книге. Здесь привожу их фольклорные истоки.

Итак, Какаранджес — это род домового, известен крымам[56]. Ивановский этнограф Вадим Торопов рассказывает следующее: «Маленький, страшненький, с горящими глазами, весь покрыт черной шерстью. Ростом 30–40 сантиметров. Обычно живет на чердаке дома. По ночам, накануне цыганских праздников, он ходит и смотрит, все ли хорошо приготовила хозяйка. Если посуда оказывается грязной, Какаранджес может ее разбить или разбросать. Больше всего на свете он не любит беспорядок и строго наказывает. Нерадивую хозяйку тянет за волосы. Проверив дом, он идет в места, где цыгане занимаются кузнечным делом. Если там тоже все убрано не так, как должно это быть, Какаранджес говорит: “Зыц ми бул скорийа” (“Бзди моя попа шлаком”), после чего утром вся кузница завалена окалиной и шлаком. То же самое в хлеву — Какаранджес может измазать животных их же навозом или, выдоив корову, разбрызгать молоко по полу и стенам. Иногда на нем есть красная шапочка. Если ты ее увидел, сразу хватай — наденешь на голову и станешь невидимым! Тем, кого любит, Какаранджес может открыть землю и показать место, где зарыты сокровища. Образцовых хозяев он также награждает — может кинуть в горшок или в ведерко золотую монетку». Впрочем, это бывает редко, потому что Какаранджес — ужасный скряга, и в наши дни золотых монеток от него не допросишься, хотя шлак он раскидывает и бьет посуду почище прежнего!

В городе Вичуга Ивановской области у русских цыган тоже жил домовой. Хозяева оставляли ему на ночь сигареты, а он за это никого не трогал.

Бабушка Мария (из котляров-сербиян) говорила мне так:

— В каждом доме есть домовой!

— Да ладно?

— Честно!

— А у нас в доме нет домового! — парировал я.

— Значит, он не лупит! Есть домовые, которые лупят. Если ему не нравится хозяйка, то он ее каждую ночь бьет! Она утром встала — у нее синяки. Этот дом значит надо освобождать от домового, от нечистой силы.

Прообразом травницы-знахарки Заики послужила Э-баба э-лимбуто (Заикающаяся баба). В цыганском фольклоре она заменяет Бабу-ягу, а весь эпизод с ней вырос из легенды о том, как вернулся из долгой отлучки цыган к жене, сели они кушать, а со стола упала ложка. Цыганка нагнулась ее поднять, смотрит, а у мужа не ступни, а копыта! У цыган есть поверье, что мертвецы сами по себе ходить не умеют, а если покойник все-таки ходит, это значит, в него вселился черт и двигает изнутри его мертвым телом, как марионеточник — тряпичной куклой, дергая за нитки.

Лешего цыгане называет Вэшитко, лесной отец. Он такой же, как в русских сказках, но с конской головой. В таборах говорят: «Отец лесной заржал, путь цыгану указал». Вэшитко вообще к цыганам расположен — от волков защитит, за конями присмотрит, от жандармов укроет. Молодым девушкам он иногда является в образе парня «красоты невозможной, и кто ни проедет, остановится на него смотреть», а он в это время бросает им деньги. Вэшитко добрый. Есть даже присказка: «Дал лесной отец цыгану кнут, а в кнуте его счастье».

Панитко (Водяной) будет поопасней, но его легко умилостивить, угостив куриными яйцами. Он их обожает. Кто Панитко накормит, и в самой бурной реке не утонет. Если русалки к нему не прицепятся. Впрочем, русалки губят только парней, а цыганочек не трогают за то, что они русалкам гадают. Но бывает и другое.

Умерла в деревне некрещеная девушка. Ей было семнадцать лет. После смерти она стала русалкой и поселилась на дереве рядом с домом. Хозяева очень ее боялись. Она накликала на них неудачи. Корова сдохла. Гости перестали ходить к ним.

Шел однажды мимо один цыган. У него была Сила. Неизвестно, от кого он ее получил. Сила передается через мизинец. Человек с Силой может ее подарить любому — родственник, не родственник, знакомый, не знакомый.

Этот цыган предложил хозяину избавить его семью от русалки и спросил, чем они его смогут отблагодарить.

— Чем сам попросишь! — ответил хозяин.

Цыган попросил вороную лошадь, пошел к тому дереву, ухватил русалку за хвост, стащил на землю и живую похоронил. Больше она никому не мешала.

В современных городах русалкам вообще некуда податься. Одна из них даже поселилась в отхожем месте частного дома. Старая цыганка сказала хозяину так, чтобы он нужник не откачивал, «а то потревожишь». Я в этом доме гостил не раз, но русалки не видел, что, может, и к лучшему, иначе романтический образ Русалочки, созданный Андерсеном, навек бы вытеснил образ куда более несчастный и приземленный.

Помимо русалок еще есть лесовицы. Они живут в дуплах, и все — красавицы. Один цыган повстречал такую и влюбился. Кровь закипела! Целовал и ласкал он ее всю ночь, а она ему от страсти все губы съела. Когда он опомнился, начал горевать: как же я, безгубый, людям покажусь? — лесовица сжалилась и на заре показала ему клад. Цыган разбогател, как великий князь, но губ не вернул.

Лиха беда начало! Вы пойдите на болото, в самую глушь, где пни да коряги, где и птиц не слыхать, — там ведьмы глумятся, старухи сморщенные: какая с хвостом, а какая с бородой! Дьявол ее наградил по-дьявольски, и ведьма от этого живет три жизни вместо одной. Силой взгляда она может сделать человека бессчастным. Сердце ее злое, а на языке мед змеиный. Своих гостей ведьма угощает особым студнем, который варит из чертячьих хвостов и копыт. Если ей надо, может прикинуться обычной женщиной. В этом случае распознать ее можно на службе в церкви: там она будет стоять со свечкой за спиной у жертвы и что-то бормотать — наводить порчу. Есть еще один признак. Цыгане считают, что ведьмам присуще «какое-то не такое» выражение глаз. С более точным определением они затрудняются, сходясь на том, что маскироваться и водить за нос нечистая сила умеет лучше всех.

Заехал как-то знающий цыган в одну деревню переночевать. Хозяйка ему возьми да расскажи, что живет у них ведьма, но никто не знает, кто она такая. «Я узнаю», — пообещал цыган и сладко заснул. Наутро пошел он по деревне смотреть. Видит: черная кошка бегает, в руки никому не дается, коты ее обходят, как собаку злую. Подозрительно. Попытался цыган эту кошку поймать, она — в кусты. Так бы и сбежала, но цыган знал одну секретную молитву. Произнес ее вслух, и отнялись у кошки лапы. Цыган ее на поясок посадил да поволок в кузницу. Там он подковал эту кошку маленькими подковками и отпустил на все четыре стороны. На следующий день вся деревня в шоке: одна уважаемая женщина проснулась, а у нее на ступнях и ладонях подковы прибиты! Значит, это она в кошку превращалась, и она была ведьмой. Убили ее и, когда в гроб клали, вколотили в грудь кол — от греха подальше.

Есть у цыган и свой Змей Горыныч — Ашдахáз. Это целая порода многоглавых крылатых змеев. Одни из них дикие, и тогда приближаться к ним опасно, а есть ручные — на них цыгане передвигаются точно так же, как Иван-Царевич на Сером Волке. Большинство ашдахазов живет в пещерах и занято тем, что охраняют некое имущество — возможно, клад, а возможно, какую-то магическую вещь.

Известный собиратель цыганского фольклора И. М. Андроникова выделяет также ряд других персонажей. «Например: 1) Руворо — Зверек (неизвестной породы). Он плачет в лесу на заре. Тот, кто его услышит, поймет, что это счастье ему подает весть о своем приближении. 2) Зэлыно Сап — Зеленый Змей. Если цыган на него наткнется и ударит кнутом, то он рассыплется золотыми монетами. 3) Сап — Змей. В отличие от обычных змей их король с петушиным гребнем на голове. Появляется из-под земли раз в год, осенью, на змеиный праздник. Он судит своих подданных змей: кого взять под землю на зимовку, кого оставить на погибель. В этот день людям в лес ходить не следует, можно сгинуть. 4) Черахано — Колдун. К нему ходят цыгане, и за золото он может помочь в разных делах, как злых, так и добрых: вылечить, сжить со свету, приворожить, напустить порчу и даже воскресить мертвого».

«Мертвый» по-цыгански будет «мулó». Котляры говорят: «Мы им стол накрываем, даем есть, пить. Поминаем. Они ходят. Умерли, приходят туда, где жили».

Про мулéй существует целый пласт историй, в которые как бы полагается верить, сколь бы фантастическим порой ни казалось их содержание. Начиная историю, рассказчик обычно ссылается на какого-нибудь реального человека, к примеру, деда, дядьку или тестя, который все видел собственными глазами («как я вас сейчас вижу!») и, если бы присутствовал сию минуту здесь, непременно подтвердил бы правдивость сообщаемого.

При этом к разговору об оживших мертвецах цыгане до сих пор относятся с осторожностью. В котлярских семьях при маленьких детях этой темы избегают, иначе можно нанести вред ребенку.

— У нас про мертвых, про колдунов с детьми не говорят, — объяснил Гутуйо из табора в Панеево. — Мы не пугаем их, как у вас: «Вот дядя Степа придет с ножом».

Я говорю:

— А если, например, человек умер…

— Не надо! Не надо! Такие слова не говори никогда! Тут дети в доме.

Помню, как на улице подошла ко мне цыганка, предложила погадать. Я ей говорю: «Ты мне лучше про мулей расскажи».

Она отпрянула. Все гаданье забыла. Даже возмутилась: «Ни фига себе вопросы!» И к товаркам отошла.

Подобная осмотрительность обусловлена тем, что цыгане инстинктивно не верят в смерть как в нечто окончательное. Они и за ней видят будущую жизнь — пусть иную, пусть странную, пусть неведомую, но все-таки жизнь, из которой нередко тянутся таинственные силы и к нам.

Мать не станет пеленать ребенка на столе, если знает, что когда-то там лежал покойник. Табор никогда не встанет на стоянку, если рядом кладбище. Даже одинокую заросшую могилу обойдут за километр, потому что не знают, кто там похоронен и чего от него ждать. Было дело: ехали цыгане-влахи и стали на ночь у одного колхоза. Утром к ним нагрянула милиция:

— Из колхоза этой ночью сено пропало, быка увели, поросят украли! Ваших рук дело?

— Это, брат, не мы!

— А кто? — спрашивают милиционеры.

— Это Козю! — говорят цыгане.

— Что за Козю?

— А вы приходите сюда ночью — увидите.

Те думают: «Надо разобраться. Может, в натуре Козю украл». Устроили засаду, сели туда с ружьями. Пробило полночь. Вдруг земля обвалилась. Поднялся мертвец. Милиционеры про ружья свои забыли, побросали их на землю и убежали. На следующий день цыгане вернулись, нашли это место, где Козю был закопан, отрыли гроб, крышку взломали, смотрят, а там покойник-старик лежит вниз лицом — видимо, он перевернулся в могиле. Они взяли кол и вбили ему в сердце, опять закопали и дальше поехали.

Неудивительно, что такие ужасы от детей скрывают. Посторонним людям их тоже рассказывают весьма неохотно. Темнят, одним словом. А чего темнят? Тайну раскрыла бабушка Лиза:

— Днем эти сказки говорить — грех. Надо ночью, на Рождество. Если я сейчас тебе расскажу, на жопе чирей вскочит!

Ба! А цыгановеденье-то, как оказалось, рискованное дело! Но мы чирьев не боимся. До свадьбы заживет.

Дело было так: встречался цыган один с русской девчонкой. Он хотел на ней жениться. И детей заводить. А она на чердаке повесилась. Только об этом никто не знал, и цыган этот тоже ни о чем не догадывался. Так и встречались. Он к ней приходит, они обнимаются, разговаривают. Проходит два месяца, и вот кто-то полез на чердак, а она там висит уже вся засохшая. И как нашли ее да похоронили, больше она никому не являлась.

Другая история: у цыгана из детей была единственная дочь. Сам он овдовел и любил свою девочку с неразумной силой. Однажды с ней вышел несчастный случай: на нее на базаре повалилась телега. Она умерла. Отец убивался и все восклицал: «Зачем ты меня оставила? Зачем ты меня покинула?» Стала она к нему приходить. Каждую ночь. Садилась за стол и просила есть. Отец накрывал, и они вместе ели, только по правде ел один отец, а она сидела и смотрела на него. А потом их кто-то увидел в окно, вскрикнул от испуга, и отец умер, а девушка убежала и отныне ее уже не видали.

Мули, как вы поняли, в цыганских страшилках — самые, пожалуй, частые гости. Это напрямую связано с ритуальными правилами похоронного обряда. У котляров, например, существует обычай: если кто-то умрет, его близкие сидят с телом двое суток. Сама атмосфера (ночь, поминки) направляет ход мыслей. Мужики-цыгане — один за другим — вспоминают старинные жуткие истории.

Ушли однажды три цыганки гадать, а назад не вернулись. Мужья — в розыски. Одну деревню прошли, спросили: «Были у вас цыганки?» — «Были». Во второй деревне спросили: «Были цыганки?» — «Были». А в третьей цыганок никто не видел. Значит, не дошли они до нее. Как правду выяснить, что случилось — цыгане не знают. На третью ночь одному мужу снится жена и говорит: «Нас убили русские, зарубили топорами и поленницей закидали в такой-то деревне на таком-то участке». Цыган проснулся, обратился в милицию. Выехали они с нарядом по указанному во сне адресу. Там хозяева все отрицают. Тогда милиционеры поленницу раскидали, смотрят — а там три трупа.

Или вот: приехали цыгане в одну деревню. Там идут похороны. Цыгане думают: «Сейчас гроб понесут, а мы залезем и дом ограбим». Едва процессия отдалилась, полез первый цыган в окошко, смотрит в комнату, а там — человек, и лицо у него точь-в-точь как у покойника. Стоит он весь такой бледный-бледный и говорит цыгану:

— Вы у меня ничего не возьмете.

Цыган — бежать. Второй не понял, что произошло, решил разобраться. Влез на подоконник, а покойник стоит на прежнем месте, грозит цыгану пальцем и опять говорит:

— Вы у меня ничего не возьмете!

Тут уж и второй цыган деру дал. Ведь от мулей хорошего не жди. Не зря придумали поговорку: «Живые мертвого жалеют, а он их нет».

Спастись от муло легче всего при помощи огня. Они его боятся так же, как крысы — яркого света. Вокзальные гадалки мне говорили, что, встретив муло, надо пригрозить: «Огонь тебе в голову!», и хоть спичкой чиркнуть или щелкнуть зажигалкой — мертвец уйдет.

А. Черных в очерке «Цыгане города Перми» приводит слова старухи-котлярки Замбилы Кулай о том, что раньше, в кочевые времена, мули могли «закрыть» табору дорогу и тогда приходилось совершать различные магические действия, в частности, обходить коней с иконами и крестом. Помогал и костер. Ехала Замбила куда-то с табором, а навстречу — Нечистый. «По голосу узнаем, что неправильно дело идет, неправильная дорога. Навстречу кони идут, а это не кони, это другое дело совсем. Их звон слышно, их тень видно, а сами стоят на месте. Остановимся, здесь бричка с детьми, с конями, а сами идем вперед. Читаем молитву, зажигаем костер с тряпки, из юбки, платка, фартука, делаем огонь. Перекрестим дорогу: девять шагов и девять крестов кладем. Берем палку с сучком, этот сучок ее (нечистую силу. — А. Ч.) одолеет. Зажигаем, он горит. И кресты кладем на дороге специально, по дороге идем, мажем. Он огня и сучка боится, не пристанет. Такие времена были, такие случаи. Случаев было невидано-неслыхано, но сохранил нас Бог».

А случаев действительно было много. Стояли на юге цыгане палатками. А у них одна женщина повесилась — из-за мужа, он ее бил. Она не выдержала и повесилась. Похоронили ее неотпетую. И вот под вечер смотрят цыгане: издалека прямо к палаткам идет та женщина в белой сорочке. Они испугались. Стали распарывать подушки и перины, а пух и перья рассыпать вокруг. Подожгли все это — чтобы покойница не смогла приблизиться к палаткам. Вскоре она скрылась, никого не тронув, но переполох был большой.

Кроме огня против мулей есть и одно профилактическое средство. Нужно посадить на могилу осину. Чтобы мертвый в корнях запутался. Говорят, помогает.

Вообще мулей следует разделять на две категории: есть мули-мертвецы, из плоти и крови, а есть мули-призраки, привидения. Некие цыгане решили сэкономить и купили дом, который стоил на порядок дешевле всех остальных. Дела с этим домом обстояли непросто. В нем жила невидимая девочка, которую взрослые не видели, зато дети играли с ней, как с живой. Начали цыгане соседей спрашивать, что такое. Оказалось, в этом доме раньше эту девочку убили. Цыгане сразу продали дом.

Еще один случай, из наших дней. Ехали цыгане на новом автомобиле. Вдруг у машины заглох мотор. Фары погасли сами собой. Смотрят цыгане, а впереди — женщина удаляется… в метре от земли.

Другое дело: пошел один цыган воровать, взял с собой дочку и сына. Залезли они в пустой дом, где есть чего взять. И слышит парень топот, будто какой табун на терраске — человек сто! Говорит: «Все! Сейчас повяжут!», а старый цыган говорит: «Не бойтесь». Взял топор, подложил под дверь острием наружу. Все они взяли. Идут домой с вещами. Сын с дочкой спрашивают: «Что это было?», а старик отвечает, что в этом доме умер хозяин. И еще не было сорока дней.

Возвращение мулей в человеческую жизнь воспринимается цыганами как дурная примета, хотя далеко не все мули агрессивны. Чтоб покойники не «ходили», на похоронах им целуют ноги и говорят: «Прости его бог, мягкая ему земелька, легкое лежаньице, а нам всем пусть пошлет здоровье и счастье, этот покойник пусть бережет всех нас на каждом шагу».

Если покойник привиделся во сне, то утром цыгане накрывают стол и, оставляя одно место свободным, поминают его. При этом муло может заказать и конкретное блюдо: «Приготовьте мне курочку. Люблю курочку». Ослушаться его воли цыгане не смеют. Они верят в силу мертвых, потому что «мертвые все знают», и в связи с этим нередко просят у них помощи и защиты. Ольга Абраменко в «Очерках языка и культуры цыган Северо-Запада России» сообщает: «Нами записана быличка о том, что торговля водкой, захиревшая было, после смерти бабушки пошла хорошо. Считали, что это бабушка помогала. Нами был записан пример, когда у мертвых просили помощи при обыске: “Погуби их, бабушка, отведи им глаза”».

Вот еще рассказ другой цыганки на ту же тему:

«Был случай, когда умерла моя бабушка. Я находилась с семьей брата в глухой деревне. Нам надо было выехать до дома в город Опочка, но внезапно поднялась пурга. От безысходности не надеясь ни на что, я встала перед иконой на колени и от всего сердца сказала: “Бабушка, прошу тебя, дай нам доехать до Опочки, чтобы прийти к тебе. Когда дойдем до крыльца, делай, что хочешь”. Встав с колен, я обрадовалась, что мои слова были услышаны, а брат очень испугался, сказав, что я использовала магию, так как, как только я встала с колен, резко успокоилась пурга и вьюга, и на полу через стекло стелились лучи солнца. Мы благополучно доехали до города Опочка, дошли до дома, где лежала бабушка. Как только я дошла до крыльца, солнце резко ушло и резко поднялась вьюга и метель. Соседнего дома не было видно из-за летящего снега и пурги. Это произошло 16–17 лет назад».

Считается, что вероятность появления мулей наиболее вероятна в течение сорока дней после смерти. Они могут заглядывать в окна, стучаться в двери и даже пытаться заговорить, на что цыгане им обычно отвечают: «Откуда пришел, туда и иди». Известен случай, когда муло, которого убили, прискакал к невесте верхом на березе! Он хотел ее забрать и свести в могилу.

Почему одни мертвые лежат спокойно, а другие «ходят» и приносят вред — на то есть несколько причин. «Ходят» те, кто:

1) погиб неестественной смертью;

2) имеет на совести тяжкий грех;

3) захоронен не по обряду или вовсе остался незахороненным;

4) младенцы, которые умерли раньше, чем их успели окрестить.

Андроникова пишет, что «если ребенок умрет некрещеным, на том свете черт заставляет мать его съесть. Подносит он ей его на медном блюде недожаренным — так, чтобы она могла его узнать».

Что касается великих грешников или убитых колдунов, то с ними дело обстоит иначе. Колдун после смерти варится в котле. Этот котел до краев заполнен утренней росой. Постепенно у колдуна кости отделяются от мяса, и он превращается в большой шар, который выпрыгивает из котла и катится вслед за ушедшим табором, как злобный Колобок. Если какая-то неосторожная цыганка возьмет его на руки, шар тотчас обернется молодым красивым парнем, они поженятся, но девушка почти сразу умрет — колдун будет жить вместо нее.

Подобные таинственные «шары» в цыганские преданья закатываются часто. Жил-был один цыган. Его все считали большим зазнайкой. Однажды он захотел сосватать богатую невесту и решил провернуть это дело с помощью заклятий и нечистых чар. Покатался он в росе, обернулся в шарик и подкатился избраннице под ноги. Та отскочила. Шарик — за ней. Она — от него. Так и не взяла его в руки, и ни одна девушка не взяла, потому что между шатрами катался шарик из… конского навоза!

Этнограф Вадим Торопов утверждает, что однажды самолично был свидетелем появления такого таинственного «шара». Он гостил в семье у крымских цыган. Хозяин ненадолго отлучился по делу, и ученый беседовал с его дочерьми, одна из которых была девушка на выданье (лет шестнадцать). Разговор у них шел самый мирный и будничный, как вдруг из живота старшей сестры вылетел темный подвижный клубок, покрытый шерстью! Он был размером с маленькую кастрюлю, а внутри клубка кто-то сидел. Удивительный факт, но в этот момент вместо страха и ужаса на всех присутствующих накатила волна неслыханной радости и удовольствия. Девушки принялись хохотать до упаду, а загадочный клубок вылетел сквозь стену.

Это вторжение мистических сил в обыденную жизнь носило, по-видимому, случайный характер, но бывает и так, что человек сам провоцирует их появление.

Собрались как-то цыгане в доме. Поставили патефон. Начали танцевать — парни с девушками. А одной девушке парня не досталось. Тогда она взяла икону, и начала танцевать с ней. И тут у нее приросли ноги к полу. Не могут ее оторвать. Начали рубить доски вокруг топором. А из них кровь выступает. Испугались цыгане. Позвали врача. Но он ничего сделать не смог. Тогда отбили телеграмму в Кремль. Но оттуда ответили: «Нам не до того». И тут пришел старичок — похож на Николая Угодника. Прошел сквозь толпу и дотронулся до плеча девушки. Сказал: «Больше с иконой не танцуй». И ноги у нее от пола оторвались.

К сожалению, сказительниц в цыганских кумпаниях все меньше и меньше — раз, два и обчелся. У котляров бабки — через одну сплошь беспамятные. Помню, как приехал к ним в Коляново собирать фольклор. Ага. Как Шурик в «Кавказской пленнице». Водил меня по табору Гога. Он знает много цыганских песен, а сказки не помнит. Мы подошли к двум старым цыганкам, сидящим на крылечке большого дома. Я стал им объяснять, чего мне надо. Пока объяснял, вокруг нас собралось человек пятнадцать. Дети, подростки, молодые мамы, женщины, бабушки. Всем любопытно, кто я такой. А мне любопытно, кто они такие.

В общем, я спрашиваю:

— Вы сказки знаете?

— Про Гарри Поттера! — улыбается парнишка с золотыми зубами.

Цыганка в возрасте мне отвечает:

— Старики наши сказки маленьким детям рассказывают. Что я буду тебе рассказывать?

— А вот ребенок стоит.

— Он большой уже — три года. Он мультики уже смотрит.

Ее соседка подхватывает тему:

— Сказки нужно читать семь часов. Что ты будешь стоять семь часов?

— Нам дедушка рассказывал по два и по три часа сказки! — говорит третья.

От четвертой слышу:

— Мы сказки своим дитям не говорим. Мы их поем, когда возьмем их на руки. А не говорим. Это раньше было, а сейчас нет.

Я неосторожно интересуюсь:

— Ну хоть страшные истории-то вам известны?

— Страшные?! — у цыганки голос задрожал от обиды. — У нас страшных историй не бывает вообще! Мы драк не любим. У нас тихие, спокойные люди в таборе. Старики только пьют, а дети так вообще и пива не пробовали!

Ей подпевают ее товарки:

— И женщины не пьют — лишь по праздникам, чуть-чуть, для веселья!

В этот момент до меня доходит, что мои слова истолковали неправильно, но лавину остановишь только встречной лавиной. Цыганки устраивают страшный гвалт, высказываясь наперебой с искренним рвением и возмущением:

— Наши дети на дискотеки не ходят, с чужими бабами не шляются, не колются. Семейные, хорошие дети.

— Вот домик желтенький — видите? Там дача у русских. Ребята к ним лазают. Но и ваши, русские, лазают! Дети есть дети. А хозяйка там обзывается, ругается, матерится.

— Другие воруют, а на нас кладут! Говорят, бумаги на вас пришли. Какие бумаги?

— Мы неплохие! Заходите все — чаем напоим.

— Вот раньше, лет шесть назад, трудно было, работы не было. Мы в другом месте жили. Русские мужики приходили к нам работать — мусор таскать, дрова рубить. Мы их и кормили, и поили, денежки им давали. Не обижали никого. Мы не любим обижать. Мы жалостные люди.

— Люди, которые с нами общаются, говорят, мы хорошие!

— На нас говорят, что мы дачи разворовали — лопаты, грабли. Куда нам эти грабли? А ребенок пройдет, яблочко сорвет — разве это кража?

Короче говоря, они угомонились лишь минут через десять, и я смог уточнить, что имею в виду страшные истории про домовых, русалок и привидений.

— Привидений мы еще ни разу не видели, — строго и категорично сообщают цыганки. — Но говорят старики: «Есть они». Мы не видели. А кто видел? Вон в том доме жил старик. Он бы вам наговорил — целой книги бы не хватило! А сказки давно у нас уже не рассказывают. Забыла. Не хочу. Меня внучата сегодня замучили…

— А сколько внучат?

— 20–25.

В общем, я понял, что от женщин ничего не добьюсь, и Гога повел меня в гости к одному старику. На крыльце — хозяйка. Гога ее спрашивает по-цыгански: «А где старик?»

— Мато, — отвечает женщина, а это у них означает «пьяный». Я не успеваю сказать и слова, как Гога объявляет:

— Старик в город уехал!

— Да-да, в город! — подтверждает цыганка. — Сын увез.

Я нарочно делаю большие глаза:

— А когда он вернется?

— Утром. Не раньше.

Ну да, проспится, придет в себя и вернется к нормальной жизни!

Так я в Коляново ничего и не узнал. Впрочем, это общая ситуация. Скоро живых носителей котлярского сказочного фольклора не останется вовсе. Цивилизация слизывает их традиционную культуру, как корова языком. Единственный страх, перекочевавший в XXI век практически нетронутым, — это страх перед сглазом. Он оказался самым живучим, забитым в подсознание слишком крепко.

Что характерно — если русские боятся сглаза от цыган, то цыгане боятся, что их сглазят русские. Художник и этнограф Николай Бессонов рассказал мне следующую быличку. Ехали цыгане на повозке. Вдруг из леса, поперек дороги, выходит голая русская женщина. Говорит: «Дайте мне одежку, а то я замерзла». Старуха-цыганка пожадничала, дала ей рваную и дальше поехала, а на следующий день умерла та старуха — ее русская сглазила.

В книге Андрониковой, которая неоднократно ездила в полевые экспедиции к русским цыганам, приводится такой любопытный факт:

«В одном таборе заболела старуха. У нее был припадок грыжи, она кричала всю ночь, а я находилась на соседней кровати и вовсе не на перине, а на досках, покрытых тряпкой. Она утверждала, что ее сглазили. У меня не было уверенности, что она подозревает не меня. А если бы было так, то ей ничего не стоило бы придушить меня тут же. Но, к счастью, наутро выяснилось, что сглазила ее не я, а цыгане, которые приходили к ней накануне.

И, оказывается, как мне потом пояснили, я сглазить не могу, так как почти ангел по двум причинам. Во-первых, никогда не кочевала, как говорят, “кочевой грязи не знает”, и, во-вторых, — девушка. Культ девушки у цыган высок и отношение рыцарское…»

Внутри табора цыгане сами друг друга постоянно глазят и бегают к бабке, чтобы та их отчитывала. В СССР, когда держали скотину, болезни животных также приписывали действию порчи, объясняя следующим: «Позавидовал кто-то, что у меня лошадь есть, а у него нет, — тут и сглазил».

Вот примерно из такого фольклора и выросла наша «Формула Всего». Центральный сюжет подсказала популярная цыганская сказка про Мертвый Табор.

«Жил на свете молодой цыган. Был он из богатого рода и занимался тем, что продавал на ярмарках лошадей. Как-то раз поехал он на ярмарку, сделал с выгодой свое дело и возвращался домой. От города до дома путь ему не близкий. Застигла цыгана в пути ночь. Только собрался он на ночевку устраиваться, как вдруг услышал неподалеку пение цыганское — так и разливаются голоса по ночной росе. Повернул цыган на голоса и через некоторое время к табору подъехал. Стоял этот табор на большой поляне возле реки. Вокруг костры горели, а у костров сидели цыгане и песни пели. И до того хорошо пели, что аж заслушаешься. Остановился цыган неподалеку, стреножил лошадей, однако близко к кострам подходить не стал. Решил приглядеться сначала. Цыгане-то чужого табора: что, мол, за люди, какого рода-племени? А сам все ближе и ближе подбирается. Вдруг заметил он около костра одну красивую цыганку, так хорошо она пела да плясала, что сердце зашлось у цыгана, огнем загорелось. Был этот парень холостым, и решил он во что бы то ни стало познакомиться с этой девушкой, что так понравилась ему. Дал себе слово цыган жениться на этой красавице. А раз дал слово, надо держать его!

Покуда плясали цыгане да пели, парень к табору не подошел, а когда рассветать стало и табор разбрелся по шатрам, заметил парень, в какой из шатров эта красавица-цыганка пошла, и направился следом за ней. Задумал он сговорить девушку или украсть ее, пока цыгане спят. Подкрался он к шатру, открыл полог и в ужасе назад отпрянул. Страшную картину увидел он. В шатре том лежали вповалку цыгане: у кого руки нет, у кого — ноги, у кого — головы. Волосы зашевелились у цыгана. Понял он, что с мертвым табором встретился. Однако постепенно испуг у парня прошел, и принялся цыган красавицу-девушку искать. Видит: лежит она на земле бездыханная. Опечалился цыган, а потом решил: мертвая моя и живая моя! Украду ее все равно, будь что будет! Хоть ночью она оживает, и то хорошо.

Положил цыган мертвую девушку на свой тарантас и уехал. Целый день увозил он ее подальше от табора, а как настала ночь, ожила цыганка, встала:

— Куда ты меня везешь? Ты с ума сошел! Ведь сейчас мои братья тебя настигнут и убьют. Разве ты не знаешь, что от мертвых скрыться невозможно? Поворачивай скорей обратно коней, а не то пропадешь.

— Не боюсь я твоих братьев, люблю я тебя, ты мертвая моя и живая моя!..

Не успел он сказать этих слов, как раздался стук лошадиных копыт: это братья настигли беглецов. Избили они цыгана до полусмерти, а сестру свою обратно увезли.

Очнулся наутро цыган — нет девушки. Умылся парень в речке, передохнул немного и решил;

— Нет уж, раз я слово дал, то от него не отступлюсь. Надо только подальше от мертвого табора ускакать, чтобы братья не догнали.

Опять отыскал цыган мертвый табор и опять, лишь только цыгане разбрелись по шатрам, украл он свою любимую и вихрем помчался из табора. Как только наступила ночь, все повторилось: снова напали братья на след беглецов, снова избили цыгана до полусмерти и отняли свою сестру.

— Нет, так легко вы со мной не справитесь, — решил цыган, — если я раньше на тарантасе ехал, то теперь попробуйте меня верхового догнать.

Как задумал, так и сделал. В третий раз украл он мертвую цыганку, положил ее поперек седла и помчался.

И ушел бы цыган от погони на этот раз, будь у него такие же кони, как у братьев, да только известно, что у мертвого всадника — волшебные кони. Цыган в лесу дорогу выбирает, а волшебный конь напрямик летит. Цыган через реку вплавь перебирается, а волшебный конь прямо по воде скачет. Под самое утро настигли беглеца братья. Но бить на этот раз его не стали, сказали только:

— Выбирай, парень, свою судьбу. Не согласишься, убьем тебя сейчас. Все равно тебе сестры нашей не видать, потому что не было еще такого, чтобы мертвая за живого замуж вышла. А случилось с нами вот что: остановились мы табором возле деревни одной, мужики в то время сено косили. Пустили мы ночью лошадей на сенокос, тут они все сено и потравили. Как увидели мужики такое — кто вилы взял, кто топор, кто косу. И всей деревней на наш табор пошли. Так и побили нас всех до единого. Побили и хоронить не стали. Оттого души наши покоя не имеют. Ты предай наши тела земле, отпой нас и поезжай себе с Богом, мы тебе зла не сделаем.

Пообещал цыган братьям сделать так, как они просили, да не во всем он сдержал свое слово: табор похоронил и отпел, как полагается, а мертвую свою любовь отпевать не стал и хоронить тоже.

Ожила красавица ночью и говорит ему:

— Что ты наделал? Не послушался моих братьев, беду на меня накликал. Не будет теперь душе моей покоя вечно. Суждено мне бродить по земле.

Сказала так цыганка и сгинула. А парень после этого не прожил и трех дней. От тоски умер».

Другой вариант той же самой сказки — исторически более современный. Убили колхозники цыган за воровство. Председатель колхоза говорит своим: «Мы эту падаль хоронить не будем». Этот председатель был сталинский сатрап. И вот пришел на то же место цыган, который ничего о том не знал. Ночь наступила. Видит цыган: стоит в лесу табор, чин-чинарем. Окружают его цыгане и спрашивают:

— Ты зачем пришел?

— Я невесту ищу.

— А вот у нас красавица есть. Женись на ней!

Она ему нравится. Он отвечает:

— Я к вам завтра со сватами приеду.

— Э, друг, послушай. Некогда нам сватов дожидаться. Давай свадьбу играть сейчас же!

На том и порешили. Сыграли свадьбу. Все пели, плясали, любовались на звезды. Пошли молодые в шатер, легли, а она холодная, как ледышка. Стало цыгану не по себе. Уж она ему и слова-то нежные говорит, и ласкает, а парень этот так испугался, что ничего у него не вышло. Убежал он тогда от своего позора подальше в лес, а сумку забыл! Утром вернулся за сумкой, глядь — жерди изломаны, палатки повалены, а земля сплошь усыпана непогребенными костями и черепами! Понял цыган, что провел он ночь в мертвом таборе. Был у него знакомый священник — смелый человек: он не боялся председателя колхоза. Они с цыганом взяли лопаты, пошли, закопали, и священник отпел несчастных, как положено.

Есть третья версия. Шла по лесу девушка. Видит — за деревьями костры пылают и палатки стоят, а людей не видать. Подождала она сколько-то минут, думая, авось, кто-нибудь покажется, — не показался. «Спят, наверное», — решила девушка, набралась храбрости и зашла в крайнюю палатку. Смотрит, а там черепа и кости. Другая бы, конечно, скорее бежать, но эта девушка была не из пугливых. Взяла череп в руки и поцеловала. Тут все цыгане ожили и говорят: «Спасибо, красавица. Мы все здесь были заколдованы ведьмой. Она на нас наложила проклятье, чтоб быть нам покойниками, пока наши кости не поцелует красивая девушка. Ты нас спасла!» Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.

Остается добавить, что быт и нравы в нашем романе мы реконструировали, весьма произвольно миксуя накопленные нами знания о котлярах, крымах и русских цыганах, какими они были в первой половине XX века.

Сноски

1

Этногруппа «мадьяры».

2

Этногруппа «мугат».

3

Морэ — друг.

4

Счастья-благополучия!

5

У цыган-котляров слово «кумпания» идентично слову «табор».

6

Те же самые нации, племена, этногруппы.

7

Русские цыгане.

8

Польские цыгане.

9

Цыгане. Вечные чужаки / Питер Годвин // National Geographic. Россия. — 2007. — N 4.

10

Николай Бессонов (из личной переписки).

11

Цыганка.

12

«Татарскими цыганами» котляры называют крымов, «венгерскими» — ловарей, «китайцами» — мугат.

13

Котляры вместо «фотографии» говорят «портреты».

14

Господи Боже!

15

Николай Бессонов. «Цыгане шумною толпою…» // Вокруг света. Июнь. 2007.

16

Возьмут себя в руки.

17

Известны случаи, когда цыганки убегали к родителям совсем не «на неделю», а на полгода или даже год, но потом возвращались, осознав и прочувствовав всю бесперспективность положения жены, сбежавшей от мужа: тебя просто не поймут, скажут «сумасшедшая». Легко ли быть перед людьми «сумасшедшей»? Тут нужен характер, чтоб переломить такую ситуацию в свою пользу. Гораздо легче вернуться к мужу и больше не ссориться — ведь муж тоже за прошедший год кое-что понял, намотал на ус.

18

При этом котляры любят «Кармелиту». И фильмы Лотяну. Но про то и другое говорят: «Камуфляж». Сюжетные коллизии, поведение влюбленных, реалии быта, показанные в фильмах, — для них «фантастика», «это не про нас».

19

Русских цыган (прим. Бессонова).

20

Николай Бессонов, «Цыгане шумною толпою…» // Вокруг света. Июнь. 2007.

21

И.М. Андроникова. Эволюция жилища русских цыган // Советская этнография. 1970. № 4.

22

Николай Бессонов (из личной переписки).

23

А.В. Черных. Цыгане г. Перми.

24

Л.Н. Черенков (из личной переписки).

25

Тома, сын Банчо.

26

По-русски Яблоня.

27

Гого, сын Букуро.

28

Дикорастущая черемша.

29

Гого, сын Милоша.

30

Гажё — чужак, любой не-цыган; гажé — чужаки.

31

По-котлярски Помидора.

32

Живых цветов котляры не выращивают.

33

Мурша Петрович, «Барон табэра сапоррони».

34

Важный момент: незаконно добывают лес не цыгане, а другие ребята. Цыгане только пилят.

35

Творожный рулет, в тесто которого добавляют коньяк; это самое любимое котлярское лакомство.

36

Ходи!

37

Больше!

38

Пойдем, цыгане (цыганское «айда» — это русское «айда»).

39

Будьте здоровы!

40

Римляне.

41

Гостинец.

42

Зауважали бы, если б не попался, нашел, что ответить.

43

Из стихотворения М. Цветаевой.

44

Больше! Ходи! Еще! Ходи!

45

Горан Брегович (из интервью).

46

Непомнящий Н. Сто великих загадок Индии.

47

В кумпании молдавских котляров доброжейа (город Александров) этот обычай сохранился до сих пор, а у мустафони уже так не делают, хотя раньше делали. «Был закон, а сейчас нет закона», — говорят старики.

48

Малая советская энциклопедия. Т. 9.

49

Пáлэ бут бэршá, а мóжэ пал тыкнó цырó

Трэ вастá хадэна мрэ гиля… Карик и со?

Дрэ джиипэ чи андрó суно?

Зрыпирэса и подуминэса:

Парамишя чи чячё?

И пал сáрэ мрэ гиля и пал сáро

Забистрэса.

50

Фолкнер У. Город. — М.: Художественная литература, 1965.

51

Думаю, что два года спустя, когда Марцинкевич приехал к Гоге в гости, тот скорректировал о нем свое мнение.

52

Цыганка бралась за посуду через фартук, чтоб не опоганить ее своей ритуальной «нечистотой».

53

Калинин Михаил Иванович — советский политический деятель, с 1926 г. — член Политбюро ЦК КПСС, с 1937 г. — депутат Верховного Совета СССР.

54

Это нисколько не преувеличение. Парня-котляра на дискотеке не встретишь — разве что случайно, в порядке исключения. Червонец признался: он на танцполе был всего один раз — «бригадой, с братьями», — и то без конфликта не обошлось. Кому-то из русских они не понравились, и тот развонялся: «Чего цыгане тут делают?!» Хорошо, их было много — одному бы наваляли. «А чего не понравилось-то?» — спрашиваю Червонца. «Да им обидно, что мы лучше танцуем! Они танцуют по-деревенски!» — в этой фразе цыган узнаваем на все сто.

55

Ещё! Ещё!

56

То есть крымским цыганам.

Content

Дмитрий Фалеев
Бахтале-зурале!
Цыгане, которых мы не знаем

Предисловие

Часть I Цветочки

Тяфи

Про волшебницу Раду и красавицу Гагашку

Базар-вокзал

«Кушайте этого человека!»

Зять любит взять

Немного истории: как это в книгах

Немного истории: как это в жизни

Перуанцы

Цыган ходом дорожит

Часть II «Ягодки»

Ай-нанэ-нанэ!

2009–01–07

«На его руки, на его ноги, на его голову!»

Где моя Черана?

Иисус воскрес!

Люди священной воды

Белая ворона — I

Белая ворона — II

Новое время

Про товарища Калинина и повешенную женщину

«Тютчев, кажется?»

Вместо эпилога

Приложение

Борщ купил ноутбук

Зловещие мертвецы

Сноски