Галантные авантюристы

Галантные авантюристы… Вступительная статья

В написанном в 1915 году романе «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро» Михаил Кузмин, описывая финал головокружительного пути своего героя, вскользь заметил: «Что же? Он, как флакон, из которого вылили духи: легкий запах остался, но он пустой…»[1]. Действительно, у каждой эпохи есть свой особый, неповторимый «аромат», и события прошлого подобны флакону духов, которые «нечаянно» пролили — вот их уже и нет, но легкий запах остался…

XVIII столетие оставило нам безошибочно узнаваемый аромат галантности и авантюризма. Изысканные дамы в окружении блестящих кавалеров готовы, по едкому замечанию Шамфора, бросить вызов общественному мнению только из страха перед ним; блестящие кавалеры в окружении изысканных дам утверждают, что непристойность и бесстыдство уместны в любой философии — как в той, что проповедует наслаждение, так и в той, что требует воздержания. «Общество, вернее, так называемый свет — это не что иное, как арена борьбы множества мелких и противоречивых интересов, вечной схватки тщеславных притязаний, которые сталкиваются, вступают в бой, ранят и уничтожают друг друга, расплачиваясь за вчерашнюю победу горечью поражения»[2]. И все это — с изысканной вежливостью и непередаваемой учтивостью, как того и требуют правила галантного века. В моде царит эпоха рококо — ренессансные традиции умеренности кончились, грациозность и легкость платья подчеркивались широкими юбками и рискованными вырезами декольте… Вычурность господствует во всем — грим используется в таких масштабах, что мужья часто не узнают своих жен, хотя последние вовсе не собирались маскироваться… В добродетель уже никто не верит, но еще верят в магию и колдовство, и пресловутый «философский камень» продолжает волновать умы «ослепительных и просвещенных», не говоря уже о «черни»… Повсеместно возникают масонские ложи, и поиски наслаждений сменяются поисками «царства духа»… Мудрец, отшельник, ученый — зачастую это лишь оборотная сторона развратника, авантюриста, искателя приключений и легкой наживы. Девиз времени — чувственность! Чувственность, которой невозможно противостоять, и даже мудрая императрица Екатерина Великая сознается, что «хотя в голове запечатлены самые лучшие правила нравственности, но, как скоро примешивается и является чувствительность, то непременно очутишься неизмеримо дальше, нежели думаешь. Я по крайней мере не знаю, до сих пор, как предотвратить это»[3]. Страсти — единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны, им внимают с необыкновенным усердием и прилежностью. Впрочем, бывает и наоборот — под маской развратника и авантюриста таится философ и ученый… Просто каждый стремится вбить свой гвоздь в колесо Фортуны. Когда Ла Реньер, придворный Людовика XV, собирается жениться на юной и прелестной мадемуазель де Жарнет, он предвкушая свое блаженство, «спрашивает своего родственника господина де Мальзерба:

— Как Вы считаете, мое счастье будет полным?

— Это зависит от обстоятельств.

— Вот как? От каких же именно?

— От того, кто станет первым любовником Вашей жены»[4]. Ничего не поделаешь… Не подчиняться нравам эпохи — совершенный mauvais ton. Над молодым человеком, который вздумал соблюдать порядочность в любовных делах, начинают насмехаться его приятели. Его простодушный ответ: «Виноват ли я, что предпочитаю любимых мною женщин нелюбимым», — вызывает всеобщее удивление. Старинная французская поговорка «Когда по Новому мосту ни пройдешь, всегда встретишь там монаха, белую лошадь и шлюху» в XVIII веке порождала иногда забавные коллизии. Нетрудно вообразить, как хохотали две придворные и весьма «добродетельные» дамы XVIII столетия, когда им вдруг случилось ехать по Новому мосту и вдруг повстречать там и монаха, и белую лошадь. Одна из них, подтолкнув подругу локтем, со смехом заметила: «Что до шлюхи, то уж нам-то с тобой ее высматривать незачем»[5]. Но та же «эпоха рококо» породила Вольтера, Дидро, Гельвеция, д’Аламбера и много-много других блестящих имен. Парадокс? Нет, просто каждый стремится по-своему ухватиться за спицу колеса…

Подобные нравы создавали двойственную атмосферу, двойной стандарт морали. Зачастую пронырам и людям пустым удавалось без труда взлететь на верх социальной лестницы, добиться почестей, славы, богатства. Людям умным и талантливым приходилось подчиняться общему духу, и потомкам все труднее разобраться, чего же было больше намешано в этом славном веке — добродетели или порока? Галантности или авантюризма? Может быть, некоторые ответы Вы найдете в предлагаемой Вам книге.

Она описывает историю жизни, пожалуй, самых примечательных, самых галантных, самых загадочных авантюристов XVIII века. Впрочем, фигуры, собранные в этой книге, далеко не равнозначны по своей яркости и величине, и откровенных проходимцев братьев Тренков или графа Сен-Жермена нельзя сравнить с графом Калиостро или Джакомо Казановой, которые были одновременно авантюристами и учеными, искателями приключений и философами, масонами и дипломатами… Каково же их истинное лицо?

Джованни-Джакомо Казанова родился в 1725 г. в семье итальянского актера. Любопытный штрих — этот известный галантный кавалер хотел стать священником, но был исключен из духовной семинарии за свои любовные похождения. А посему стал юристом, во всяком случае, получил юридическое образование [6]. Свои разнообразные способности и таланты он проявляет то в Неаполе, то в Риме, то в Константинополе. В Венеции за обман и богохульство попадает в тюрьму, откуда бежит спустя несколько месяцев, и попадает в Париж. Приобретя связи в придворных кругах, он находит покровителей при дворе. Все знают его как знатока магии и великого химика, который вот-вот откроет тайну «философского камня». Маг и чародей тем временем составляет себе достаточное состояние благодаря спекуляциям на бирже, выполняет некоторые дипломатические поручения французского двора и не может пропустить ни одной придворной интриги, из-за чего в конце концов ему пришлось покинуть гостеприимный Париж. Казанова перебрался в Берлин, где был принят самим Фридрихом Великим, который предложил ему должность начальника кадетского корпуса. Однако наш герой предпочел отправиться в Россию и в 1764 г. оказался в Петербурге. Уже в первый вечер он попадает на бал, где ему удалось увидеть и Екатерину II, и ее фаворита Григория Орлова. Человек ловкий и обходительный, он быстро завел знакомства с Екатериной Романовной Дашковой, Никитой Паниным, братьями Орловыми, не раз беседовал с императрицей. Он жаждет остаться на русской службе, предлагает провести реформу русского календаря, и даже составляет проект… улучшения земледелия в России. Впоследствии он вспоминает об этом времени: «Я писал о разных вещах, чтобы получить место в цивильной службе. Я просил работы, был представлен императрице, но счастье не сопутствовало мне. В России в цене лишь те люди, которых позвали. Кто придет сам, тот редко находит счастье»[7]. Обидевшись на Петербург, Казанова умчался в Варшаву, где быстро завоевал расположение короля Станислава-Августа. Однако дуэль с королевским любимцем Браницким вновь толкает Казанову в дорогу, и он получает разрешение вернуться в Венецию. Очевидно, причиной прощения стало согласие Казановы сделаться тайным агентом инквизиции, что и произошло в 1775 г. Однако неугомонный характер искателя приключений привел к столкновению с одним из знатных дворян Венеции, и Казанова принимает приглашение чешского графа Вальдштейна стать библиотекарем. А так как книги графа не очень-то интересовали, то он предпочитает заниматься с новым библиотекарем алхимией и каббалистикой. В перерывах между этими трудами синьор Джакомо пишет свои мемуары, а так как он отличался большой наблюдательностью и изъездил почти всю Европу, то это вышла увлекательная и захватывающая история, иллюстрирующая к тому же нравы той эпохи, в которой пришлось жить этому философу, писателю, алхимику и чародею. Так и не успев открыть тайну «философского камня», Казанова умер в 1798 году.

Не менее примечательна личность и другого славного итальянца, Джузеппе Бальзамо, больше известного нам под именем графа Калиостро. Он родился в 1743 году в семье небогатого купца из Палермо[8]. Воспитывался в монастыре, где сразу же проявил блестящие способности — был обвинен в воровстве и бежал. Приняв имя Калиостро, он побывал в Египте и Малой Азии, объездил всю Европу. Из Турции в 1770 г. он приехал на Мальту, где снискал расположение гроссмейстера ордена мальтийских рыцарей. К тому времени Калиостро обзавелся прелестной женой, красавицей Лоренцей Феличиани, дочерью римского купца. Путешествуя по Европе, эта парочка «растила бриллианты», занималась магией и убеждала окружающих в том, что нашла эликсир жизни и «философский камень», а заодно предсказывала будущее и помогала живым общаться с потусторонним миром. В 1779 г. Калиостро и Лоренца приезжают в Курляндию, где попадают в распростертые объятия графов Медемов. В Митаве, столице Курляндии, они лечат больных, вызывают духов, а заодно преподают для желающих магию и демонологию и учреждают пару масонских лож. В 1780 г. князю Потемкину был представлен некий граф Феникс, к которому он сразу проникся расположением. Надо ли говорить, что под именем Феникса в Россию явился не кто иной, как Джузеппе Бальзамо. Впрочем, Екатерина II после вояжа Сен-Жермена и Казановы отнеслась к новому магу с большим подозрением, и чета Фениксов в большой спешности покинула негостеприимную северную Пальмиру. Зато во Франции Калиостро сумел добиться расположения кардинала Рогана, показывал разные чудеса, на которые был большой мастер, основал две масонские ложи, носил имя «великого Копта» и совершенно уверил всех в том, что родился от брака ангела и смертной женщины. Однако в 1785 году после истории с королевским ожерельем (о чем читатель прочтет на последующих страницах), Калиостро попал в Бастилию, где и просидел 9 месяцев, после чего его выслали из Франции. В Риме сорокапятилетний граф основал еще одну масонскую ложу и чтобы прокормить себя и свою красавицу-жену, начал преподавать магию и химию. По столице моментально распространился слух, что в «вечном городе» поселились еретики и колдуны. Цветущий вид Лоренцы, которая хорошела год от года, порождал слухи, что графу и впрямь удалось открыть эликсир жизни. Затем последовал донос одного из учеников, и инквизиция приговорила Калиостро к смертной казни, которую папа заменил пожизненным заключением. Лоренца была заключена в монастырь и навещала Калиостро в тюрьме до самой его смерти, последовавшей в 1795 году.

Остальные герои этой книги — всего лишь талантливые подражатели и последователи Казановы и Калиостро, что, впрочем, не делает их менее интересными. Граф Сен-Жермен, который был родом из Португалии, родился в 90-е гг. XVII столетия. Был он необыкновенно богат, однако источники этого богатства были никому не известны и порождали массу слухов и домыслов. В разных странах он являлся то под именем графа Аймара, то маркиза де Бетмера. В 40-е гг. XVIII века он путешествует по Европе, посещает Францию, Голландию, Англию. В Германии он столкнулся с графом Калиостро, и два великих искателя приключений сразу понравились друг другу, совершив совместно немало проделок. Впрочем, рецепты успеха были все те же, — граф с невероятным нахальством и довольно уверенно заявлял что владеет «философским камнем» и эликсиром жизни, а заодно и искусно изготовляет самые настоящие бриллианты. Многие верили… Да и как не поверить человеку, который, по его собственному заявлению, прожил много веков и видел первые годы христианской эры. Замечательные качества графа привлекли внимание всесильной фаворитки французского короля Людовика XV маркизы де Помпадур, и некоторое время Сен-Жермен блистал в парижском обществе. Но неугомонный дух графа заставил его впутаться в одну не очень разумную политическую интригу, в 1760 г. он покинул Францию и отправился в Россию, заскочив по пути в Лондон. В Петербурге граф также не почивал на лаврах и, как поговаривали, принял самое деятельное участие в перевороте 1762 года, когда на троне оказалась Екатерина II. Он стал близким другом братьев Орловых. Когда Орловы Екатерине наскучили, граф покинул Россию и поселился в Касселе у Карла Гессенского. По одним сведениям, там он и умер в 1795 г.; другие, однако, утверждают, что граф скончался в Шлезвиге в 1784-м.

История братьев Тренков являет нам один из первых примеров «семейного подряда» на почве авантюризма и поиска приключений. Старший брат — барон Франц Тренк (1711–1749) в 17 лет поступил на австрийскую службу, где отличился храбростью, пьянством и необыкновенной склонностью к разврату, за что и был изгнан из родного полка. Сразу после этого он отправился, разумеется, в Россию, где сделался гусаром и получил чин капитана. Свободные, мягко скажем, нравы тогдашних гусар все же показались барону весьма обременительными, тонкая натура барона не выносила каких-либо приказов, что вскоре и испытал командир полка на собственной физиономии. Правда, и барону пришлось несладко — его приговорили к работам в киевской крепости. Освобожденный в 1740 г., он возвращается в Австрию, где предложил императрице Марии-Терезии сформировать полк за свой счет, чем сразу покорил сердце государыни. Полк отличался необыкновенной храбростью, но война — скучное дело, и вскоре подчиненных Франца Тренка пришлось ловить и вешать как разбойников, ибо, помимо войны, они без зазрения совести грабили мирное население. Самого Тренка в 1746 году отдали под суд, на котором оскорбленный в лучших чувствах командир славного полка отвесил пощечину председателю суда. Его приговорили к пожизненному заключению и отвезли в Шпильбергскую крепость, где он и умер.

Его двоюродный брат барон Фридрих Тренк (1726–1794)[9], прожил более бурную и насыщенную жизнь. В 18 лет он получил звание королевского адъютанта при прусском дворе, и в красавца барона влюбилась сестра самого Фридриха Великого Амалия. Чтобы спасти эксцентричную принцессу от неблаговидных действий, Тренка … засадили в одиночную камеру крепости Глац, обвинив заодно в измене отечеству. После двухлетнего пребывания в тюрьме барон сумел бежать и отправился… ну разумеется, в Россию, где вступил в кавалерию и очень скоро заслужил офицерский чин. В России барон прославился двумя вещами — необыкновенными долгами, которые он делал с невероятной быстротой, и необыкновенным успехом у светских красавиц. В результате он был вынужден покинуть Россию и отправился в Австрию, которая находилась в состоянии войны с Пруссией, столь неласково обошедшейся с бароном. Однако в Пруссии у барона были неотложнейшие дела, и, поступив совершенно логично, Фридрих Тренк отправился на родину для их устройства. Там он был мгновенно узнан и оказался в Магдебургской крепости, где и провел девять лет до окончания Семилетней войны. После окончания военных действий Фридрих II отпустил Тренка на свободу, и он вновь оказался при австрийском дворе. Правительство начало поручать ему различные дипломатические дела весьма интимного и сомнительного свойства, которые настоящим дипломатам было давать не вполне прилично. Барон имел хороший заработок, вел вполне благополучную жизнь и, естественно, очень скоро заскучал. При первых слухах о французской революции 1789 г. он бросился в Париж, чтобы просто поглазеть на происходящее. Но при тогдашней ненависти французов ко всему австрийскому бывший агент Марии-Терезии сразу навлек на себя подозрения и оказался в тюрьме Консьержери. 25 июля 1794 г. он был гильотинирован в один день с известным французским поэтом и публицистом Андре Шенье.

Такова внешняя, действительная биографическая канва жизни героев, собранных здесь под одной обложкой. В мировой истории они играли второстепенную роль, но, кто знает, может быть, именно это и было настоящей историей эпохи, в которой жили вполне обычные люди со своими страстями, желаниями, слабостями и устремлениями. Во всяком случае тот факт, что История сохранила их имена для потомков, говорит о многом. А вдруг был прав Ларошфуко, когда утверждал, что «великие исторические деяния, ослепляющие нас своим блеском и толкуемые политиками как следствие великих замыслов, чаще всего являются плодом игры прихотей и страстей»[10]? Вдруг и правда война между Антонием и Августом была вызвана просто-напросто ревностью, а истребление протестантов Ла-Рошели — прихотью влюбленных и тоскующих сердец? А октябрьский переворот 1917 года… Впрочем, Вам предстоит познакомиться с героями совсем другого рода. Говорят, в стенах древнего замка Духцов в Чехии вот уже почти 200 лет витает дух знаменитого Джакомо Казановы. А призрак Калиостро до сих пор бродит по разным странам и по сей день будоражит интерес, и пробуждает дух авантюризма, и тянет к путешествиям и приключениям. Духи «галантных авантюристов» так же привлекательны, как и двести лет назад. И, право, и теперь найдется немало охотников, готовых примерить плащ Казановы или Калиостро. Недаром в марте 1918 года Марина Цветаева пишет сумрачные строки:

Плащ, шаловливый, как руно,

Плащ, преклоняющий колено,

Плащ, уверяющий: — темно!

Гудки дозора. — Рокот Сены. —

Плащ Казановы, плащ Лозэна,

Антуанетты домино!

Но вот — как черт из черных чащ —

Плащ — чернокнижник, вихрь-плащ,

Плащ — вороном над стаей пестрой

Великосветских мотыльков,

Плащ цвета времени и снов —

Плащ Кавалера Калиостро!

(«Плащ»)

Дух авантюризма манит многих. Но прежде чем рядиться в плащ кавалера Калиостро, узнайте его судьбу. И время, в которое он жил. И тайный аромат этого времени, подобный флакону духов, который в галантном веке можно было встретить на столике каждой великосветской красавицы…

Сергей Горяйнов

Джакомо Казанова

Предисловие [11]

Восемнадцатый век кишел искателями приключений. Эти люди чаще всего поднимались из бездн совершенной неизвестности, даже нищеты, и умели обеспечить себе вторжение в первые ряды тогдашнего общества, прибегая для этого к одному и тому же верному средству — таинственности. Покров тайны окружал их происхождение, их дела и похождения; под этим покровом людскому суеверию виделось все, что желательно было ловкому проходимцу, а зачастую даже гораздо больше. На первом месте среди этих авантюристов следует поставить Джакомо Казанову. Хотя этому «кавалеру индустрии» вполне приличествует наименование проходимца, но нельзя отрицать, что он все же был недюжинным человеком и что воспоминания о его бурной жизни весьма богаты чертами, которые ярко характеризуют XVIII век. Казанова был знаком со многими выдающимися людьми своего времени, министрами, учеными, аристократами; его лично знал папа, он был представлен прусскому и польскому королям, австрийскому императору, императрице Екатерине II. Он объездил буквально всю Европу в то время, когда о железных дорогах и пароходах не было еще и помину. Человек наблюдательный и хорошо образованный, необыкновенно энергичный, живой и подвижный, Казанова подробно рассказал свою жизнь в интересных мемуарах, заключающих немало характерного для изучения нравов прошлого века. Казанова оставил 42 произведения по истории, математике и изящной словесности; из них вообще упоминаются только семь, остальные почти совершенно изъяты из обращения, вероятно, потому, что в них были задеты многие влиятельные лица, которые и позаботились об устранении обличительных документов. В 1848 г. историк Бартольд исследовал мемуары Казановы и доказал, что из сотни исторических данных, приводимых Казановой, он ошибается в каком-нибудь десятке и никогда не говорит лжи сознательно; преувеличения его касаются только любовных похождений.

Казанова родился в Венеции от красавицы актрисы, которою увлекся его отец. Ему дали очень хорошее образование, он был в Падуанском университете, затем в духовной семинарии, откуда его, однако, скоро исключили за неподобающее поведение. Он нашел себе покровителей и отправился в Рим, был представлен папе, одно время был духовным, блистал своими проповедями, потом вдруг впал в немилость у высшего духовенства; нимало не смущаясь, он снял рясу, надел военный мундир и отправился на службу на остров Корфу; но военная дисциплина тоже оказалась не по нему; он уехал с Корфу, побывал в Константинополе, потом вернулся в Венецию, принялся за азартную игру, обычный источник его доходов в течение большей части жизни, проигрался в пух и прах и поступил музыкантом в театр. В Венеции случай дает ему возможность оказать большую услугу одному знатному лицу, которое награждает его с барскою щедростью. Казанова становится богатым и начинает прожигать жизнь; дело доходит до открытого столкновения с представителями правосудия, и нашему вивёру приходится бежать из Венеции. Он начинает странствовать — посещает Милан, Феррару, Болонью, и всюду ведет большую азартную игру и кутит. Спустя некоторое время он решается вернуться в Венецию и тут снова принимается за игру; потом едет в Париж — излюбленное место тогдашних авантюристов, но скоро опять возвращается на родину, и здесь его, наконец, арестуют и заточают в знаменитую венецианскую «свинцовую» тюрьму. Истории заточения Казановы и бегства из тюрьмы являются самыми выдающимися эпизодами его бурной жизни; эта часть его воспоминаний переведена на все европейские языки и пользуется известностью. Потом он вновь появляется в Париже, входит в доверие министра Шуазеля, получает от него поручение и успешно его выполняет. В это время ему пришлось встретиться с другим знаменитым авантюристом, Сен-Жерменом, о котором он сообщает не лишенные интереса подробности. Но высокие покровители скоро отворачиваются от Казановы, он пускается в промышленность и торговлю, но скоро блистательно прогорает, однако же ликвидация дел все еще оставляет в его руках хорошие деньги. Он вновь пускается странствовать, посещает Германию, Швейцарию, встречается с Вольтером, Руссо. Из Швейцарии он двинулся в Савойю, оттуда вновь в Италию. Во Флоренции он встретился с Суворовым, с которым имел кое-какие сношения. Но из Флоренции Казанову гонят; он едет в Турин, где тоже его встречают неблагосклонно. Он вновь отправляется во Францию. Здесь судьба посылает ему хорошую добычу; он встречается с богатейшею старушкою, преданною изучению тайных наук. Казанова прикидывается великим знатоком по этой части и берется произвести перерождение старушки, возвратив ей юность. Щедро поживившись от старушки, Казанова направляется в Лондон, где, между прочим, встречает знаменитую авантюристку, принявшую имя кавалера Д’Эона. Потом мы видим его в Пруссии, где он был представлен Фридриху Великому. Из Пруссии Казанова направился к нам в Россию и добился представления императрице Екатерине. Из Петербурга он перебрался в Варшаву, но отсюда должен был бежать после наделавшей шума дуэли с графом Браницким. Казанова бежит в Дрезден, потом переезжает в Вену; здесь он находит случай представиться императору, знакомится со знаменитым поэтом Метастазио и, наконец, торжественно изгоняется из Вены полициею. Потом он вновь появляется в Париже, но его и отсюда выгоняют. Он едет в Испанию и, вследствие разных приключений, попадает в тюрьму. После того Казанова еще долго скитался по Италии, примирился с венецианским правительством, оказав ему кое-какие услуги, и одно время жил в Венеции. На этом и кончаются его записки; о его дальнейшей судьбе стало известно уже из других источников. Впрочем, тут начинается склон бурной жизни авантюриста. Он попал-таки еще раз в Париж и, кажется, очутился, в конце концов, без всяких средств к жизни. Случай свел его с графом Вальдштейном; заинтересовавшись поблекшим прожигателем жизни, граф предложил ему место библиотекаря у себя в поместье, в Богемии. Казанова принял приглашение и провел в замке графа остальные годы жизни; здесь он и умер в 1798 году.

По словам принца де Линь, хорошо знавшего Казанову и написавшего о нем интересные воспоминания, знаменитый авантюрист мог бы считаться красавцем, если бы «не подгадила» физиономия. Он был высок, статен, сложен Геркулесом. Но лицо его отличалось почти африканскою смуглостью. Глаза он имел живые, блестящие, но какие-то тревожные, настороженные; эти глаза словно караулили грозящее оскорбление и гораздо более способны были выразить гнев и свирепость, нежели веселье и доброту. Казанова сам редко смеялся, но умел заставить других хохотать до упаду. Его манера рассказывать напоминала Арлекина и Фигаро; от этого его беседа всегда была интересна. Когда этот человек с уверенностью утверждал, что он знает или умеет делать то или другое, на поверку всегда оказывалось, что этого именно он как раз не знает и не умеет. Он писал комедии, но в них не было ничего комического; он писал философские рассуждения, но философия в них отсутствовала. А между тем в других его произведениях он блещет и новизною взглядов, и юмором, и глубиною. Он хорошо знал классиков, но вечные цитаты из Гомера и Горация набивали оскомину его слушателю и читателю. По характеру он человек чувствительный, способный питать признательность; но чуть что было не по нему — он становился и строптивым, и брюзгливым, и злым. Он верил только в наименее достойное веры и, в сущности, был полон суеверий. Он был жаден, ему всего хотелось, но в то же время он умел и обойтись без чего угодно. Женщины были его господствующею слабостью, и ничто так не раздражало и не подавляло его, как неуспешная интрига. Любовный и гастрономический аппетиты у него почти одинаковы. Казанова был довольно бесцеремонный стяжатель, но его нельзя было упрекнуть в эгоистической скупости; он охотно осчастливливал всех окружающих, проявляя к ним много великодушия и щедрости. Нельзя также отказать ему в деликатности чувств, в развитом чувстве чести, в мужестве. Пока этому человеку не противоречили, с ним можно было жить; не следовало забывать, что его щепетильное самолюбие вечно было настороже. Его пылкое воображение, живость уроженца Юга, его вечные скитания, поразительное разнообразие его карьер, твердость в бедствиях, — все это вместе создало из Казановы редкую личность, в высшей степени поучительную для наблюдателя.

Глава I

Предки Казановы. — Первые события жизни, которые ему памятны: излечение от кровотечений, визит к колдунье, ночное видение. — Проделка его с маленьким братом и исповедь у иезуита. — Смерть отца и переселение в Падую. — Жизнь на хлебах у славянки и в пансионе доктора Годзи. — История Беттины. — Казанова поступает в университет. — Нравы тогдашнего студенчества. — Кровавая распря с полицейскими.

Своим родоначальником Казанова считает испанского выходца, уроженца Сарагосы, дона Хакобо Казанову. Этот идальго (бывший, однако, чьим-то побочным сыном) в 1428 году похитил из монастыря молодую монахиню Анну Палафокс на другой день после ее пострижения и бежал с ней в Италию. Интересная парочка поселилась в Риме и явила собою тот корень, от которого произросло родословное древо рода Казанова.

Отец нашего героя, Гаэтано-Джузеппе-Джакомо Казанова, начал свою семейную жизнь с того, что увлекся актрисою по имени Фраголетта, игравшею роли субреток. Движимый этою страстью, он сам выучился танцам и поступил на сцену. Он блаженствовал со своей Фраголеттою лет пять подряд, потом расстался с ней и перебрался в Венецию, где также пристроился в местном театре. В Венеции он познакомился с юной красавицей, дочерью башмачника, Цанеттою, влюбился в нее и тайно обвенчался с нею. Первенцем этого союза, явившимся на свет 2 апреля 1725 года, и был наш герой, Джакомо Казанова. У него было еще три младших брата и две сестры. Старший из них, Франческо, сделался известным батальным живописцем, другой, Джованни, был директором Академии художеств в Дрездене, а третий, какой-то неудачник, был священником и умер в цвете лет.

Казанова начинает помнить себя с восьмилетнего возраста; все раннее детство испарилось у него из памяти. Первый оставшийся у него в памяти эпизод его жизни живо рисует картину тогдашних венецианских нравов и обычаев. В детстве наш герой был слабеньким мальчиком, за жизнь которого постоянно опасались. Он страдал частыми и обильными кровотечениями из носа. С такого кровоизлияния начинаются и его воспоминания. Ему представляется комната в их доме; сам он стоит в углу, наклонив голову; кровь льется струей из его носа. К нему подходит его бабушка, мать его матери. Она обмывает ему окровавленную физиономию; затем потихоньку, чтобы никто в доме не знал, выводит его, сажает в гондолу и везет к какой-то старухе, специалистке по части заговаривания крови.

«Выйдя из гондолы, — повествует Казанова, — мы входим в каморку, в которой видим старуху, сидящую на кровати, держащую на руках черную кошку и окруженную еще пятью или шестью такими же кошками. Это и была колдунья. Обе старухи долго разговаривают между собою, и, надо полагать, предметом их беседы был я. По окончании этой консультации, веденной на местном наречии, колдунья получила от бабушки дукат, открыла какой-то сундук, взяла меня на руки, положила меня внутрь сундука и заперла в нем, уговаривая меня ничего не бояться; этого было бы достаточно, чтобы я струсил, если бы что-нибудь соображал; но я совсем ошалел. Я спокойно сидел в сундуке, держа платок у носа, потому что кровь все еще шла, и равнодушно прислушивался к возне, которая поднялась в комнате. Я слышал то хохот, то рыдание, то пение, то крики и стуки в крышку ящика, но мне было все равно. Наконец, меня вынули из сундука и в то же время кровотечение остановилось. Тогда старуха принялась ласкать меня, затем раздела и уложила на кровать, потом сожгла пучок какого-то зелья, окурила дымом одеяло и завернула меня в это одеяло, произнесла заклинание, вновь раскутала меня и дала мне съесть пять конфеток, очень приятных на вкус. После того она натерла мне виски и затылок пахучею мазью и одела меня. Она сказала мне, что мои кровотечения понемногу прекратятся, если только я никому не скажу о том, как она лечила меня, если же расскажу, то грозила, что я совсем истеку кровью и умру. Дав мне эти наставления, она предупредила, что на следующую ночь меня посетит прелестная дама и что от нее зависит все мое счастье, но только под условием, чтобы я никому ничего не говорил. После того мы вернулись домой».

«Едва я лег в постель, как тотчас заснул, совсем позабыв о предстоявшем посещении красавицы; однако, проснувшись через некоторое время, я вдруг увидел, что из камина в большой корзине появилась ослепительно прелестная женщина, в богатейшей одежде, с золотою короною на голове, усеянною драгоценными каменьями, которые сверкали, как огоньки. Она приблизилась тихими шагами и села ко мне на кровать. Потом вынула из кармана какие-то коробочки и что-то высыпала из них мне на голову, бормоча невнятные слова. После того она долго говорила со мной, но я не понял ни слова из ее речей. На прощанье она поцеловала меня и удалилась тем же путем, каким появилась, а я вновь заснул».

На другой день бабушка, одевая мальчика, снова строго-настрого запретила ему рассказывать об этом происшествии кому бы то ни было и пригрозила смертью за непослушание. Мальчуган всегда слушался бабушки и в самом деле молчал как пень. Впрочем, никто бы и не обеспокоил его в то время расспросами; болезнь так его пришибла, сделала из него такого неинтересного собеседника, что с ним в то время никто никогда и не пытался разговаривать. О нем давно все порешили, что он не жилец на белом свете. А между тем после лечения у колдуньи кровотечения в самом деле понемногу ослабли; мальчик оправился, овладел памятью и соображением и скоро научился читать. Казанова сам думает об этом лечении, что «смешно было бы приписывать выздоровление этим глупостям», однако оговаривается, что «лекарства от серьезнейших болезней не всегда можно найти только в аптеках».

Затем Казанова вспоминает еще другой любопытный факт из своего раннего детства. Однажды он сидел около своего отца, в то время как тот, большой любитель физики, возился с какими-то оптическими приборами и опытами. Мальчик очень заинтересовался куском хрусталя, очень красиво ограненным; ему захотелось овладеть этой игрушкою. Улучив момент, когда отец отвернулся, он схватил хрусталь и спрятал его в карман. Через несколько минут отец хватился пропавшей вещи и, не найдя ее, накинулся на детей, в полной уверенности, что ее взял кто-нибудь из них. Начались розыски по всей комнате, во время которых наш герой успел потихоньку спустить свою добычу в карман к своему братишке Франческо. Отец кончил тем, что обшарил карманы мальчуганов, нашел у Франческо похищенный хрусталь и отодрал его. Впоследствии Джакомо покаялся в своей проделке на исповеди. Но тут вышел прелюбопытный казус. Исповедником его оказался весьма смышленый монах иезуитского ордена. Выслушав маленького пройдоху, он, должно быть, подумал, что из такого молодца выйдет прок, что задатки у него блестящие и что с ним стоит побеседовать. Он сказал Джакомо, что тот оправдал свое имя: по-еврейски оно означает «заместитель». Древний патриарх еврейского народа тоже «заместил» обманом своего брата Исава.

Вскоре после того отец Казановы умер, оставив свою семью под покровительством богатых патрициев Гримани. Перед смертью он заставил свою жену дать ему клятву в том, что она не пустит ни одного из детей на театральные подмостки; должно быть, солоно досталась бедняге его артистическая карьера. Жена поклялась, а присутствовавшие при этом Гримани поручились за исполнение этой клятвы.

Красавица Цанетта отказала всем женихам, которые толпою нахлынули к ней после смерти мужа. Она надеялась собственными силами поставить детей на ноги. Прежде всего она, конечно, взялась за старшего, то есть за нашего героя, Джакомо. Он был все еще слаб и ненадежен. Его таскали по докторам, и те жарко спорили о его болезни. Никто не мог понять и объяснить, откуда у мальчика берется столько крови. Его кровотечения все еще продолжались, хотя и не в такой мере, как до лечения у колдуньи. Одни из эскулапов утверждали, что у Джакомо весь питательный сок целиком обращается в кровь, другие уверяли, что мальчик усиленно дышит, держа рот раскрытым, и входящий в излишестве воздух увеличивает количество крови в легких. Наконец, обратились за советом к знаменитому тогдашнему падуанскому врачу Макопу. Сей авторитет дал заочный письменный отзыв о болезни Джакомо, который у последнего долго сохранялся. В нем Макоп прежде всего возвещает, что кровь наша представляет собою упругую жидкость, которая, хотя никогда не изменяется в количестве, но зато может сильно колебаться в объеме; постоянные кровотечения пациента зависят от чрезмерного объема его крови; она сама собой у него убывает, чтобы таким путем облегчить свое движение; не будь этой постоянной отбавки, пациент давно бы умер. Причину же чрезмерной массивности крови Макоп усматривал в воздухе, которым дышит пациент. Посему единственным средством исцеления он считал перемену воздуха, т. е. переезд в другую местность. Той же массивности крови Макоп, кстати, приписывал и тупоумие мальчика, которое так беспокоило всех его близких.

После того было решено на семейном совете отправить мальчика в Падую и там поместить его куда-нибудь нахлебником. На этом особенно настаивал друг покойного отца Казановы, поэт Баффо. Казанова отзывается об этом человеке в самых восторженных словах; он называет его возвышенным гением, хотя и упоминает о том, что его муза вдохновлялась исключительно скоромнейшими донельзя сюжетами. Мальчика отвезли в Падую и поместили у какой-то славянки, которая держала на хлебах несколько мальчиков, посещавших школу. Пристроив сына, вдова тотчас уехала обратно в Венецию, уплатив хозяйке за полгода вперед. Мальчик стал посещать школу доктора Годзи. Но его жизнь у славянки скоро стала невыносима. Получая за своих нахлебников всего по цехину[12] в месяц, она держала их хуже собак: ребята ели разную гниль и спали, снедаемые армией насекомых, где-то на чердаке, на логовищах, не ведавших смены белья. Доведенный до отчаяния, Джакомо нажаловался своему учителю, Годзи; тот воспользовался случаем, чтобы залучить себе нового пансионера, так как сам намеревался держать нахлебников. Он написал матери, и дело скоро было слажено ко всеобщему удовольствию. Джакомо переселился к доктору.

Но житье впроголодь у славянки не прошло бесследно для нравственности Джакомо; с ним случилось нечто вроде того, что и с нашим незабвенным Павлом Ивановичем Чичиковым. Дело в том, что перемена воздуха оказала хорошее действие на мальчугана; он быстро поправился, окреп и начал прилежно учиться; Годзи скоро обратил на него внимание и сделал его у себя в школе репетитором. Но вместе со здоровьем явился и аппетит — аппетит зверский, волчий. А славянка продовольствовала своих питомцев с таким расчетом, чтобы они только-только не скончались от голодной смерти. Вот тут-то пробудившаяся врожденная хитрость, которая была оценена в Казанове еще отцом иезуитом-исповедником, и подсказала ему чичиковскую уловку. Среди учеников Годзи было несколько человек из достаточных семей; у них водились денежки и, главное, съестное. Сметливый Джакомо живо завел торговлю своим благоволением к репетируемым товарищам, он выправлял им латинские темы и переводы и за это получал от них булки и котлеты. Но не все могли откупиться от лихоимного репетитора, и такие, конечно, подвергались его гонениям; образовалась партия притесняемых, которая в конце концов и нажаловалась учителю. Булочки и котлетки прекратились; но вскоре затем состоялся переезд Джакомо к учителю, и он ожил: здесь его стали кормить добросовестно.

У доктора Годзи была тринадцатилетняя сестра, Беттина. Девочка была хорошенькая, веселая и уже взрослая: в то время и у нас в России девушки сплошь и рядом выходили замуж в 14–15 лет, а на Юге и подавно. Старики-родители постоянно бранили ее за то, что она любила пялиться в окошко, а брат — за ее склонность к чтению романов. Эта девочка сразу понравилась юному Казанове и была предметом его первого увлечения, хотя нашему герою в то время едва лишь закончился первый десяток лет жизни.

Скоро после переезда Джакомо к Годзи случилось, что все его ученики покинули его один за другим. Доктор решил открыть пансион для нахлебников. В числе их был один юноша 15 лет по имени Кордиани, который, как показалось Джакомо, повел атаку на сердце Беттины и, по-видимому, имел успех. Джакомо почувствовал себя обиженным; у него еще не было развитого чувства ревности, но он был задет тем, что ему предпочли грубого и глупого малого, сына простого мужика, фермера. Беттина каждое утро приходила к Джакомо, усаживалась к нему на кровать, причесывала его и всячески при этом ласкала и целовала. Раньше он был очень доволен ее ласками, но после появления Кордиани сделался суров с Беттиною, и та тотчас это заметила; однажды она прямо сказала Джакомо, что он ее ревнует к Кордиани. Мальчуган с колкостью ответил, что считает ее и Кордиани вполне достойными друг друга.

У девушки, по-видимому, в самом деле завязывалась или уже завязалась интрижка с этим Кордиани, и она нашла полезным не наживать себе врага в лице юного Казановы. Она так повела дело, что уверила мальчугана в своем полном расположении; тот, в свою очередь, набрался храбрости и однажды назначил ей свидание; девочка обещала прийти, но юный селадон напрасно прождал ее. Пылая яростью, он вышел в коридор, подкрался к дверям комнаты Беттины, а оттуда ему навстречу вышел Кордиани. Между соперниками завязалась драка, в которой победителем был, разумеется, могучий Кордиани. Казанова с горя ушел к себе и залег спать. Его разбудила мать доктора, которая сообщила ему, что с Беттиною нехорошо, что она больна, умирает. Джакомо был раздосадован тем, что девушка умирает; он горел жаждою мщения и боялся, чтобы его обидчица не умерла прежде, чем он утолит эту жажду. А с Беттиною было в самом деле нехорошо; она билась как безумная, и привела всю свою семью, вкупе с ученым братом, к мысли, что ею овладел нечистый дух. Порешив на этом, домашние тотчас пригласили монаха-экзорсиста, т. е. мастера по части «отчитывания» одержимых, изгнания из них злого духа. Но прежде всего предстояло выяснить, кто виновник, кто напустил порчу на девочку? Этот вопрос не затруднил догадливую мать; она живо порешила, что в порче виновата их прежняя служанка.

— Я загородила свою дверь двумя метлами, поставленными накрест, — объясняла старуха своему сыну доктору, дозволившему себе некоторое сомнение в верности ее догадок и умозаключений. — Для того чтобы войти в эту дверь, надо было разнять метлы, разрушить крест, который они составляли. Но она, т. е. служанка, увидев этот крест, не посмела к нему прикоснуться, а прошла в другую дверь. Ясное дело, что если она не посмела притронуться ко кресту, то, стало быть, она колдунья.

Все это было совершенно убедительно для этих добрых людей, и бедной служанке была устроена скандальнейшая сцена. Затем начались отчитывания. Сначала позвали почтенного старца-монаха, изгнавшего на своем веку целую уйму бесов; но его завывания ни к чему не привели. Одержимая билась, кусалась и сквернословила. В ее одержимости не осталось никакого сомнения, даже и у скептика-доктора. Заклинатель не помог, спасовал. Тогда доктор порешил прибегнуть к услугам другого знаменитого экзорсиста, отца Манчи. С ним дело пошло иначе. Он прочитал над одержимой заклинания, а потом кликнул домашних. Беттина казалась успокоенною и потом понемногу поправилась. Но последующие события убедили Казанову, что она вовсе не была одержима злым духом. Беттина нашла случай однажды остаться с Джакомо наедине и разразилась пространнейшим объяснением. По ее словам, Кордиани преследовал ее своею любовью, грозился оклеветать ее перед братом, уговаривал ее бежать с ним и довел будто бы до такого состояния, что она потеряла разум. По ее объяснению выходило, что болезнь ее произошла именно от того ужасного состояния духа, в который ее повергли преследования Кордиани. Казанова утверждает, что уже в то время, несмотря на свое малолетство, он понял, что девочка хитрит с ним и что он это ей и высказал тут же со всею откровенностью. Но на другой же день после этого объяснения Беттина серьезно заболела; у бедной девочки обнаружилась оспа. Казанова, у которого вернулась вся его прежняя нежность к Беттине, не отходил от ее постели; многие из домашних заразились оспою, но Джакомо она пощадила, хотя, по его словам, к нему привилось несколько пустул, оставивших следы на его лице. После того он был неизменно дружен с девушкою. Впоследствии она вышла замуж за какого-то башмачника, была очень несчастлива с ним и через 18 лет умерла на глазах у Казановы.

Казанова стал посещать Падуанский университет; он изучал юриспруденцию и в шестнадцатилетнем возрасте был уже доктором обоих прав. Сам он имел склонность к медицине, но все родные и близкие настояли на том, чтобы он сделался юристом; благодаря такому столкновению между влечением и принуждением, он не сделался ни юристом, ни врачом.

Картина университетской жизни тогдашнего времени, бегло набросанная Казановою, заслуживает внимания. Студенты прозвали Падуанский университет «Бо»; этимологию этого слова объяснять не беремся. Казанова, в качестве взрослого студента, ходил на лекции один, без провожатого. Это очень занимало мальчика; он считал себя уже большим человеком, которому предоставлена полная свобода. Он и спешил пользоваться этой свободой и начал с того, что перезнакомился со всеми молодыми людьми, являвшими собою цвет студенческого дебоширства. Сразу увидев, что имеют дело с новичком, ничего еще ст жизни не вкусившим, приятели поспешили посвятить Казанову во все прелести разгула. Прежде всего втянули его в игру; он живо продул те гроши, какие у него были, и стал играть в долг, а затем раздобываться деньгами на уплату всеми правдами и неправдами. Много горьких минут пережил он за это время, но зато извлек из всех этих треволнений добрые уроки, которые и запечатлел у себя в памяти.

Падуанские студенты в то время пользовались большими привилегиями и, чтобы поддержать их, часто позволяли себе выходки невозможные, граничившие с преступлением. Правительство смотрело на все сквозь пальцы; университет славился по всей Европе, привлекал толпы слушателей из-за границы, и, конечно, нежелательно было распугивать слушателей строгостями. Правительство (Падуя принадлежала тогда Венеции) платило большие деньги профессорам и этим привлекало на университетские кафедры знаменитостей; в то же время оно предоставило всякие льготы слушателям и этим привлекало учащуюся молодежь. Студенты никого знать не хотели, кроме своего синдика. Обычно на эту должность избирался какой-нибудь знатный иностранец; он являлся лицом, ответственным перед правительством за поведение студентов. Студенты беспрекословно повиновались ему; он судил их и взыскивал с них за все их проступки. Студенты добились таможенных льгот, а также и того, чтобы обыкновенный полицейский чиновник не имел права их арестовать. Все они ходили с запрещенным для других граждан оружием, чинили безнаказанно всяческие безобразия; женщинам от них проходу не было. По ночам школяры шумели на улицах, будили псов и их мирных хозяев и вообще самодурствовали в свое удовольствие.

Случилось однажды, что какой-то сбир (полицейский) зашел в кабачок, где заседали двое студентов. Один из них обиделся на то, что презренный полициант смеет сидеть в одном кабаке со студентами, и повелел ему выйти вон. Сбир не послушался; студент выстрелил в него из пистолета, но дал промах; сбир тоже выстрелил и оказался искуснее, ранив студента; затем, почуяв беду, сбир позорно бежал. Студенты немедленно сошлись в своем «Бо» и поклялись отомстить полицейским. Разбившись на партии, они рыскали по всему городу, разыскивая полицейских; они порешили перебить всех, которые попадутся под руку. В одном месте произошла между враждующими партиями жестокая схватка, и двое студентов протянули ноги. Тогда все студенты снова собрались на сходку и порешили не класть оружия до тех пор, пока во всей Падуе останется хоть один живой сбир. Тут уж в дело пришлось вступиться правительству; синдик взялся уговорить студентов, но они сдавались не иначе, как с условием, чтобы им дали полное удовлетворение. Городового, ранившего студента в кабачке, отыскали и повесили. Тогда только удалось водворить мир. Казанова принимал живое участие в этих событиях; он тоже рыскал по городу с пистолетом, и Беттина ужасно гордилась его храбростью.

Глава II

Возвращение в Венецию. — Покровители Казановы — Иозелло и Малипьеро. — Казанова начинает франтить. — Жестокая проделка с ним Иозелло. — Первая удачная и вторая неудачная проповеди Казановы. — Он лишается милостей Малипьеро. — Путешествие в Рим. — Карантин в Анконе. — Кардинал Аквавива и папа Бенедикт XIV. — Скандал в Риме, лишивший Казанову покровительства Аквавивы. — Отъезд из Рима в Анкону. — Кутеж в Анконе. — В плену у испанцев и бегство. — Отъезд в Болонью.

В октябре 1739 года Казанова воротился в Венецию. Его тотчас заметили и отметили в обществе. «Он вернулся из Падуи, он там учился в университете». Эти слова производили впечатление. В нем принял участие почтенный патер Иозелло, настоятель церкви св. Самуила. Он представил юного доктора венецианскому патриарху, и тот посвятил его в духовный сан, к несказанной радости и гордости его баловницы-бабушки, которая все еще была жива.

Тот же Иозелло познакомил Казанову с престарелым сенатором Малипьеро. Старичок сенатор давно уже удалился от дел и жил в свое удовольствие — сытно и вкусно кушал и почти ежедневно принимал у себя рой светских дам. Появление в его салоне молоденького патера Казановы, которого старик очень полюбил, произвело впечатление; дамы наперерыв ласкали его и зазывали к себе, так что юный авантюрист на первых порах своей самостоятельной жизни попал в светский кружок и быстро отполировался в нем. Он начал франтить, отрастил себе волосы и тщательно причесывал их, чем возбудил против себя сурового Иозелло. Этот почтенный духовник долго и тщетно выговаривал Казанове за его франтовство, а тот себе и в ус не дул. Тогда аббат-ригорист прибег к решительным мерам; в одну прекрасную ночь он пробрался в спальню Казановы, вооруженный ножницами, и собственноручно его остриг. Можно себе представить гнев и отчаяние молодого франта, вдруг лишившегося главной гордости своей фигуры! Он едва не убил аббата. Но Казанову утешил парикмахер, сделав ему превосходный парик.

В это время Казанова в первый раз выступил перед избраннейшею венецианской публикою в качестве проповедника. Интересно, что проповедь была им написана на стих, взятый у Горация. Это, конечно, возбудило справедливое негодование в духовной цензуре. Однако проповедь все-таки разрешили, Казанова сказал ее и умилил публику. Нечего и говорить, как это его ободрило. Ему было в то время всего 16 лет, и он, конечно, тотчас возмечтал стать новым Боссюэ. Скоро выпал ему новый случай говорить проповедь. Но на ней он срезался самым мальчишеским образом. Дело в том, что на этот раз он хоть и выучил свою проповедь наизусть, но недостаточно тщательно, а рукописи с собой не захватил. Вдобавок говорить ему пришлось после сытнейшего обеда у доброго Малипьеро — обеда, не обошедшегося без возлияний. Он очень храбро взошел на кафедру и произнес обычные вступительные слова. Но после первых же фраз вдруг почувствовал, что мелет какую-то чушь. Среди слушателей начался сдержанный ропот, кое-кто даже вышел из церкви. Казанова с ужасом убедился, что он совершенно забыл всю свою проповедь. Кровь ударила ему в голову, и он упал в обморок — в настоящий и неподдельный обморок.

После такого афронта ему, разумеется, нельзя было никуда показаться. Надо было дать время улечься скандалу. Он съездил в Падую, подготовился там к докторскому экзамену, который намеревался сдать на следующий год, и снова вернулся в Венецию, где успели уже позабыть о его проповедническом подвиге. О проповедях он, конечно, больше не помышлял. Его внимание было занято хорошенькою племянницею аббата Иозелло, Анджелою. Это была его первая юношеская любовь, потому что увлечение Беттиною, случившееся еще в детские годы, не может считаться любовью. Но Анджела была девушка благоразумная и не признавала других видов любви, кроме брачного. Молодой патер ей нравился, но она сумела выдержать его в тесных границах невинного флирта.

Между тем Казанова лишился своей бабушки, единственного близкого женского существа, которое любило его всей душой. Его мать была в это время ангажирована в Россию и в Варшаву. Там, в Варшаве, г-жа Казанова познакомилась с одним важным духовным лицом, которое как раз в то время получило епископское место в южной Италии. Мать сумела замолвить слово за своего сынка, и новый епископ обещал ему свое покровительство. Г-жа Казанова тотчас написала сыну, что епископ, проездом через Венецию, захватит его с собой и что его духовная карьера обеспечена.

А сынок в это время уже успел огорчить своего покровителя Малипьеро. У старика была одна девица, Тереза Имер, которой он покровительствовал и по которой тайно, но совершенно напрасно вздыхал. И вот в один прекрасный день старец, застав Казанову в беседе с этой особою, нимало не медля, поднял жезл свой, многократно прошелся им по раменам своего вероломного протеже и выгнал его из дома. Между тем после смерти бабушки родовой дом Казановы перешел в другие руки, и Казанове пришлось из него выселиться. Он нашел себе квартиру в доме некоей Тинторетты и скоро, как водится, начал сближаться с этой особою. Все эти обстоятельства могли быть доведены до сведения духовного сановника, который должен был взять его под свое покровительство. По настойчивому совету старых своих друзей, Казанова решился поступить в семинарию. И по возрасту, и по поведению ему было не совсем ловко делаться скромным семинаристом, хотя это было, однако, улажено без особых затруднений. Но не более как через десять дней после поступления в семинарию разыгрался скандал, и Казанова вместе с другим семинаристом были исключены. В то же время его покровитель Гримани распорядился выхлопотать приказ о его заточении в венецианской цитадели. Здесь он, впрочем, просидел недолго, скоро был освобожден, да и самое содержание в крепости не было для него тягостно. Между тем в Венецию прибыл епископ, о котором писала Казанове его мать. Он не взял Казановы с собой, а распорядился только, чтобы тот немедленно отправился в Рим.

Казанова направился из Венеции сначала морем в Анкону, а оттуда уже должен был поехать в Рим. В Анконе ему предстояло выдержать карантин, так как суда, прибывавшие из Венеции, подозревались в неблагополучности; в то время по Средиземному морю начинала распространяться чума. Поэтому по прибытии в Анкону Казанова сразу попал в местный лазарет. Следует заметить, что по дороге он успел проиграться в пух и прах. Здесь, в лазарете, случай свел его с молодым францисканским монахом Стефано. Оба они сидели в лазарете без гроша, но Стефано тотчас придумал, как извернуться. Он заставил Казанову написать несколько писем к набожным людям Анконы, которых он знал, с просьбою о помощи. Эти письма возымели удивительно благоприятное действие; их авторы были завалены добровольными приношениями, состоявшими, впрочем, главным образом, из провизии и вин. Наши приятели были обеспечены от голодной смерти во время карантина.

Денег у Казановы не было, и он скромно совершил путешествие в «вечный город» по образу пешего хождения. После многочисленных приключений по дороге он прибыл в Рим, имея в кармане всего-навсего семь паоло. Он тотчас отправился по данному адресу к своему покровителю-епископу, но, увы, тот уже выбыл из Рима в Марторано. Пришлось совершить новое путешествие по тому же способу пешего хождения в Марторано. Здесь, наконец, он нашел своего покровителя, был им сердечно принят и обласкан. Покровитель тотчас пристроил его, но Казанове показалось донельзя скучно в маленьком городке; он начал проситься в Неаполь, и добрый епископ дал ему рекомендательные письма в этот город.

В Неаполе, куда Казанова прибыл в сентябре 1743 года, счастье улыбнулось ему. Здесь он был прекрасно принят, снабжен рекомендательными письмами к знаменитому и влиятельному в то время кардиналу Аквавиве и отправлен в Рим. Аквавива принял его хорошо, дал ему помещение в своем роскошном палаццо. Он доставил Казанове случай быть представленным папе Бенедикту XIV.

По словам Казановы, папа был человек весьма обходительный, любивший красное словцо. Казанова очень ему понравился своей бойкой беседою; папа даже сказал ему, что всегда с удовольствием рад будет видеть его у себя. Пользуясь случаем, Казанова выпросил у него дозволение читать запретные книги, т. е. внесенные в знаменитый католический «Index». Папа дал ему это разрешение вместе со своим апостольским благословением. В другой раз Казанова встретился с папой на вилле Медичи. Папа сам подошел к нему и заговорил с ним о разных пустяках. В это время к папе приблизился какой-то человек, что-то сказал ему тихим голосом, а в ответ на его слова папа благословил его, сказав ему: «Вы правы, обратитесь к Господу!». Бедняга отошел с грустным видом.

— Святейший отец, — сказал тогда Казанова папе, — этот человек остался недоволен ответом вашего святейшества.

— Почему?

— Судя по всему, он уже обращался к Богу, прежде чем обратиться к вам. Вы же вновь его отсылаете к Богу.

Папа разразился смехом и сказал, что без помощи Божией он ничего не в состоянии сделать.

— Это справедливо, святой отец. Но этот человек знает, что вы первый из служителей Божиих. Можно представить его затруднение, когда он оказался направленным от служителя к господину. Ему теперь остается только обратиться к римским нищим, которые за поданный грош будут молиться за него Богу. Они, правда, уверяют, что Бог слышит их молитву, но я верю только в предстательство вашего святейшества. И я пользуюсь случаем молить вас дозволить мне есть скоромное, потому что постная пища производит у меня воспаление глаз.

— Кушайте скоромное, чадо мое.

— Благословите меня, святейший отец!

Папа дал ему благословение и напомнил, что он не разрешил ему постоянного уклонения от поста.

Узнав о благоволении к Казанове самого папы, кардинал Аквавива в свою очередь оказывал ему отменное внимание и его судьба представлялась ему в самом блестящем виде; но случай разрушил все его радужные надежды. Один из его молодых приятелей влюбился в благородную девушку, Барбару Делаква. Пылкие молодые люди задумали бежать, но за ними строго следили. Чтобы скрыться от преследований, молодая девушка переоделась в одежду патера, и Казанова дал ей приют у себя, т. е. в палаццо своего высокого покровителя, кардинала Аквавивы. В конце концов беглянку настигли, схватили и заточили в монастырь. В городе поднялись толки по поводу этого события; роль Казановы в этом деле не осталась незамеченною, говорили, что кардинал Аквавива и Казанова способствовали тому, что побег не удался. Прелат был чувствительно задет этими толками и сплетнями и порешил, что во всем виноват Казанова. В один прекрасный день он призвал нашего авантюриста и хотя заверил его в своей неизменной дружбе и покровительстве, тем не менее приказал ему оставить не только его палаццо, но даже и Рим.

Казанова выехал из Рима, намереваясь пробраться в Константинополь, так, по крайней мере, заявил он своему покровителю Аквавиве. Кардинал щедро снабдил деньгами, дав ему около 1000 цехинов, т. е. не менее 3000 рублей; Казанова был свободен как птица, и ему нечего было торопиться в отдаленный Стамбул. Он направился в Анкону и здесь жуировал в обществе трех сестер, с которыми познакомился в театре. Его особенно интересовала старшая из них, которая носила мужской костюм. Девушка влюбилась в Казанову, но очень долго и упорно не хотела признать свой настоящий пол, несмотря на то, что Казанова сразу ее заподозрил. Девушка эта была актриса. Она получила ангажемент в Римини, и Казанова повез ее в этот город. Развязка его романа с нею разыгралась по дороге, в Синигалье. Но здесь с ним случилось другое любопытное происшествие. Он потерял свой паспорт и был арестован испанцами, в руках которых была Синигалья. На десятый день своего плена он прогуливался рано утром по лагерю испанцев; все его полюбили и предоставили ему почти полную свободу. В это время подъехал офицер верхом, соскочил с коня и, оставив его одного, ушел куда-то. Конь стоял смирнехонько, и Казанова любовался на умное животное, которое спокойно ожидало своего хозяина. Наш герой никогда до тех пор не садился на лошадь. Он почти бессознательно, во всяком случае, без всякого намерения подошел к лошади, погладил ее, взял за уздцы, вложил ногу в стремя и сел на седло. В это время он, как ему думается, нечаянно тронул лошадь либо ногою, либо своею тростью. Так или иначе, конь понял это движение за приглашение в путь-дорогу; он рванулся с места и понесся во весь опор. Казанова рад был его остановить, да не умел; он только держался изо всех сил, чтобы не слететь и не сломать себе шеи. Часовые кричали ему, чтобы он остановился, а он себе мчался мимо них как вихрь. По нему начали стрелять; он слышал, как пули свистели у него около ушей, но мог только положиться на волю Провидения. Так вылетел он из испанского лагеря и приехал в австрийский. Здесь его, по счастию, наконец, остановили, и он сошел с коня. Подошедший гусарский офицер спросил его, куда он так лихо мчался. Казанова с важностью отвечал, что может об этом сообщить только главнокомандующему, графу Лобковичу. Тот жил в это время в Римини; туда и препроводили Казанову. Он чистосердечно рассказал Лобковичу свое приключение, над которым веселый граф нахохотался вволю. Потом он отпустил невольного кавалериста с миром на все четыре стороны.

После того Казанова добрался, наконец, вполне благополучно, хотя и не без приключений, до Болоньи.

Глава III

Казанова решается оставить духовное звание. — Отъезд на остров Корфу. — Буря на море. — Казанова втягивается в игру и проигрывается. — Его поездка в Константинополь. — Бонневаль-ренегат, купец Юсуф, Измаил-эффенди. — Возвращение на Корфу. — Знакомство с красавицей-командиршей. — Драма с мнимым принцем Де-Ла-Рошфуко. — Бегство Казановы и пребывание в Казопо. — Болезнь и отставка, возвращение в Венецию.

Прибыв в Болонью, Казанова призадумался над своею дальнейшей судьбой. Оставаться ли в духовном звании? Он тут же решил, что его карьера на этом поприще покончена. Нимало не медля, он решил скинуть подрясник и облачиться в мундир офицера. Это был мимолетный и притом неосновательный каприз: носить офицерский мундир он не имел никакого права. Но раз каприз пришел, Казанова не задумался привести его в исполнение. В гостинице у него спросили об его имени и месте службы; он отвечал решительно и гордо лишь на самые необходимые вопросы, и его ответами удовлетворились. В этом обновленном виде Казанова заявился в свою родную Венецию в начале апреля 1744 года. Отсюда он намеревался пробраться в Константинополь; но в ту пору не нашлось попутного судна, направлявшегося в этот город. Не долго думая, Казанова нанял себе каюту на корабле, отправлявшемся на остров Корфу. До отъезда он успел повидаться со знакомыми; среди них распространился слух, что Казанова служил в испанской армии и оставил службу из-за дуэли. Бог весть откуда появился этот слух, Казанова и сам того не умеет объяснить, но эта басня до него доходила еще в Болонье. Он не опровергал этого слуха: им оправдывался и объяснялся его офицерский мундир. Все отговаривали его ехать на Восток, убеждали остаться на службе в Венеции. Но он отправился на Корфу. Корабль сделал небольшую остановку в маленькой гавани Орсера.

Буря, случившаяся в пути, близ Курцоли, едва не стоила Казанове жизни. На корабле был патер, человек невежественный и грубый, над которым Казанова не упускал случая посмеяться и, конечно, нажил себе в нем лютого врага. В самый разгар бури патер вынул требник и начал читать заклинания против демонов, которых он будто бы ясно видел в облаках и показывал их даже матросам. Суеверные моряки совсем растерялись от этих видений и бросили судно на произвол судьбы, так что оно ежеминутно рисковало наскочить на скалы, которыми те места изобилуют. Казанова предвидел эту опасность, и чтобы ободрить матросов, сам полез на мачту и оттуда, ставя снасти, кричал им, что патер одурел от страха, что никаких демонов нет, а есть только буря и больше ничего. В свою очередь патер орал, что Казанова — безбожник и успел-таки восстановить против него большую часть матросов. Буря длилась два дня, не утихая; патер воспользовался этим, чтобы убедить матросов, что буря и не утихнет, пока безбожник, т. е. Казанова, будет оставаться на судне. Один из самых суеверных матросов, вполне убежденный словами патера, выбрал момент, изловчился и ударил Казанову канатом в то время, когда тот стоял у самого борта судна. К счастью, ему удалось за что-то схватиться: иначе он свалился бы в воду и погиб. Казанова спасся, но матросы так расшумелись, что капитан принужден был обещать им, что высадит безбожника на первой пристани.

Через восемь дней корабль добрался до Корфу. У Казановы были рекомендательные письма, и он тотчас вступил офицером в гарнизон; таким образом, наш герой сам себя произвел в офицеры и ловко попал на действительную службу.

Внеслужебное время Казанова посвящал игре, к которой сильно пристрастился. Фортуна была к нему донельзя немилостива; не было дня, когда бы он возвращался домой хоть с маленьким выигрышем; он все только проигрывал и проигрывал. Он основался в Корфу временно, поджидая из Венеции кавалера Веньера, который обещался взять его с собой в Константинополь. Ему пришлось ожидать целый месяц, в течение которого он успел изрядно облегчить свой карман. Наконец, Веньер прибыл, и скоро Казанова увидел перед собою удивительную панораму древней Византии, которой никогда не перестанут восхищаться любители величественных и живописных зрелищ.

У Казановы было рекомендательное письмо к графу Бонневалю, который сделался ренегатом и принял имя Османа-паши Караманского. В этом письме Казанова был рекомендован литератором. Бонневаль поэтому счел приличным показать ему свою библиотеку; он повел его в отдельную комнату своего дома; подойдя к двери, он вынул ключ и отпер дверь. Казанова, ожидавший увидать ряды книг и фолиантов, вместо того увидел целую батарею бутылок!

— Вот моя библиотека и мой гарем! — сказал Бонневаль.

Он долго беседовал с Казановою и пригласил его на другой день к обеду. На этом обеде наш герой познакомился с почтенным турецким купцом Юсуфом-али. Казанова часто бывал у него и много беседовал с ним. Юсуф оказался большим философом; они часто говорили о религии, и Казанове казалось, что Юсуф не прочь обратить его в магометанство. Судя по некоторым словечкам в воспоминаниях, можно, кажется, заключить, что Казанова и сам обсуждал шансы ренегатства.

Казанова продолжал все посещать Юсуфа и беседовать с ним; и вот однажды Юсуф сделал ему предложение, которого Казанова, кажется, давно уже ожидал. Он приглашал его принять магометанскую веру и жениться на его дочери, красавице, образованной девушке, которой он решил оставить все свое состояние. Предложение было заманчивое, и наш искатель фортуны очень над ним призадумался. Но решить он ничего не мог; ему представлялось слишком много доводов и за, и против. Он решил ждать вдохновения, внезапного решения, и последовать ему без разговоров и раздумья. Так он сказал и Юсуфу, и тот остался доволен таким решением.

Между тем судьба подготовляла Казанове новый сюрприз. Посещая ренегата Бонневаля, Казанова познакомился у него с турецким сановником Измаилом-эффенди. Как-то раз этот господин спросил у Казановы, умеет ли он танцевать форлану (известный венецианский народный танец). Казанова отвечал, что умеет и сплясал бы хоть сейчас, да нет музыканта, который сыграл бы мотив танца, и нет пары — дамы. Измаил тотчас послал куда-то своего слугу, и тот скоро привел даму под маскою, которая поразила всех присутствовавших своим изящным костюмом и чудной фигурой. Музыкантов тоже живо достали, и вот Казанова принялся отплясывать с прелестной маскою, которая оказалась великой мастерицею. Танцевали они буквально до упаду. Дама, наконец, удалилась, а Казанова был совершенно очарован этим видением. Бонневаль тут же дружески предупредил его.

— Будьте осторожны, — сказал он ему. — Этот чудак Измаил привел сюда свою наложницу; она с вами и танцевала. Вы, несомненно, произвели впечатление на девушку, притом она, наверное, ваша соотечественница; теперь она будет стараться ближе познакомиться с вами. Смотрите, если затеете интригу и попадетесь, плохо будет и вам, и вашей даме.

Казанова обещал быть осторожным. Но дня через три после танца перед ним вдруг предстала какая-то старуха и подала ему хорошенький кошелек для табака, расшитый золотом, предлагая купить его за пиастр. В кошельке ясно прощупывалось письмо. В этом письме таинственная танцорка назначала ему свидание. Но начинавшаяся интрижка не имела времени разыграться, потому что срок отпуска Казановы кончался и он должен был вернуться на Корфу. По прибытии туда он продал все вещи, которые преподнес ему в дар щедрый Юсуф, и выручил 500 цехинов. Он решил впредь играть осторожно и благоразумно, чтобы по возможности не проигрывать деньги так нелепо, как раньше.

Скоро Казанова познакомился с красавицей женой командира галеры, которого он называет буквою Ф. По должности адъютанта, Казанова часто обедал с ней за одним столом и потому имел возможность сблизиться с нею. Но сначала суровая командирша долго сердила Казанову своим пренебрежением. Он был сильно избалован своими успехами, а тут вдруг этакого молодца дама вовсе не замечает. Но на помощь ему явился особенно благоприятный случай. Казанова сошелся с другим офицером, таким же ярым игроком, как и он. Они вместе держали банк, имели общую игорную кассу. Игра велась благоразумно, и компаньоны в общем немало выигрывали. У Казановы завелись деньги, и командирша знала об этом. Однажды ее муж проиграл нашим компаньонам 200 цехинов; денег с ним не было, он остался должен. Он перед тем дал своей жене как раз такую же сумму на сохранение и внезапно потребовал эти деньги, а она их издержала. Вот тут-то командирша и обратилась к Казанове, прося выручить ее; он, конечно, выручил самым рыцарским образом, отказавшись от предложенного дамой залога. В это время с Казановою случился новый, полный драматизма пассаж.

У него был денщик, родом француз, по имени Ла Валер. Однажды этот солдат заболел и был отправлен в госпиталь. Ему стало очень худо; он исповедался и причастился и, ожидая смерти, передал своему духовнику какую-то бумагу, прося дать ей ход после его смерти. Но бумагу прочли еще до кончины солдата. Из нее явствовало, что этот солдат — сын принца Де-Ла-Рошфуко, Франциск VI. Казанова, хорошо знавший всю эту фамилию, расхохотался над этой бумагою, но все другие офицеры и начальство поверили ей. Умирающего принца окружили всякими заботами, и он скоро поправился. О нем тотчас сделали запросы, а пока, до получения ответа, все наперерыв любезничали с ним, поили, кормили, развлекали. Отрасль княжеского племени проявила себя весьма грубым и неотесанным солдатом, но это никого не смущало. Один только Казанова продолжал высказывать открытое сомнение. Однажды в большом обществе к нему пристали с расспросами и увещаниями, и он еще раз громогласно подтвердил свои сомнения. А в это время как раз и явился загадочный принц. Одна из дам, под влиянием только что веденного разговора, вдруг сказала вошедшему:

— Принц, вот г. Казанова утверждает, что вы не знаете, какой герб у вашего рода!

Ла Валер подскочил к Казанове и отвесил ему оглушительную пощечину. Тот ничего не сказал, тотчас вышел и стал ждать оскорбителя. Скоро и тот вышел. Казанова бросился на него как зверь, и начал бить его без всякого милосердия. Казанова все ждал, что тот вынет, наконец, шпагу и примет правильный бой. Но принц оказался трусом, и Казанова бросил его, наконец, полумертвого, плававшего в крови.

Главнокомандующий отряда на Корфу приказал арестовать Казанову и заключить его в бастарду (так называлось судно-тюрьма, где заключенных держали скованных по ногам). Казанова счел для себя такое возмездие позорным. Он захватил свои деньги и бежал куда глаза глядят. На берегу моря ему попалась лодка; он сел в нее и поплыл наудачу. Ему повстречалась рыбачья барка, он нанял ее и велел отвезти себя куда-нибудь подальше. Его отвезли к острову Казопо и там высадили. Предчувствуя погоню, он нанял себе стражу из окрестных жителей и так прожил на острове некоторое время маленьким царьком, окруженным телохранителями. На десятый день его царствования к нему явился адъютант главнокомандующего на Корфу. Казанова принял его хорошо, угостил. Адъютант долго убеждал его покориться и вернуться на Корфу. Казанова, узнав, что там все за него и притом, что получены, наконец, бумаги, обличавшие самозванного Рошфуко, согласился, наконец, последовать за приятелем-адъютантом. Он щедро одарил свою гвардию и распустил ее по домам. На Корфу его встретили хорошо и освободили от всякого возмездия. Он стал героем дня.

Через несколько времени Казанова перешел в адъютанты к Ф. …

С этой минуты Фортуна опять повернулась к Казанове спиною. У него были деньги, добытые картежною игрою; он мог считать себя даже человеком обеспеченным. Но изрядная часть этих сбережений пошла на лечение, другая была проиграна. Этого мало. Главнокомандующий обещал при первой вакансии произвести его в следующий чин, а между тем, когда вакансия открылась, Казанову обошли и чин достался другому. Это вселило в него полное отвращение к военной службе, которая вдобавок была невыносима ему с ее дисциплиною. Кончилось тем, что его прежний командир вновь взял Казанову адъютантом к себе. Наш герой подал в отставку и почти без всяких средств, расстроенный, печальный, больной, вернулся к себе на родину, в Венецию.

Глава IV

Возобновление венецианских знакомств. — Казанова проигрывается дотла и поступает скрипачом в театр. — Гнусные проделки театральных музыкантов. — Новая перемена в судьбе Казановы — за услугу, оказанную им сенатору Брагадину, которого он спас от смерти. — Брагадин усыновляет Казанову, и тот перебирается в его дом.

О прибытии в Венецию Казанова посетил всех своих друзей и знакомых. Одно время он намеревался сделаться адвокатом, но прежде всего снова принялся за игру, которая живо высосала и без того тощее содержимое его карманов; через неделю у него уже не было буквально ни копейки. Что делать? Еще живя у Годзи в Падуе, он научился играть на скрипке. Казанова вспомнил об этом еще не эксплуатированном таланте и поступил в театральный оркестр; ему платили по цехину в день, и он жил кое-как, изо дня в день. Все свои знакомства он прекратил: ему было совестно показаться в порядочном доме.

Первое время Казанова пробовал утешаться и даже ободрять себя. Он был все-таки сыт, одет, укрыт в порядочном жилище. Ремесло его было неважное, но он все же честно зарабатывал свой хлеб. Мало-помалу Казанова перезнакомился со своими товарищами по оркестру, и так как вся эта орава состояла из отборных негодяев, то, разумеется, и Казанове пришлось постепенно сопричислиться к их сонму. Обыкновенно после спектакля музыканты расходились по кабакам. Дух бездельничества быстро овладевал нашим героем. Случалось, что эти жрецы искусства рыскали ночью по улицам и учиняли возмутительные по своей глупости бесчинства: отвязывали гондолы, которые течением уносило в море, будили врачей, акушерок или патеров и посылали их по выдуманному адресу к больному, к роженице, к умирающему, радуясь потом скандалу, с которым выпроваживали этих людей; забирались на колокольни и звонили в набат, опрокидывали скамьи, столы, будили людей, уверяя, что к ним забрались воры, и т. д. Однажды негодяи увидели в кабачке трех каких-то мужчин с женщиной. Они вошли в кабак, объявили кавалерам, что арестуют их от имени и по велению знаменитого Совета Десяти, перед которым трепетала вся Венеция. Те пошли за ними беспрекословно. А женщину отвели в какой-то притон. Замечательно, что душою банды, в которой участвовал Казанова, был кровный венецианский аристократ из рода Бальби. Женщина эта потом подняла шум, дело дошло до начальства, которое, наконец, обратило внимание на массу ежедневно творящихся безобразий; оно издало указ, которым обещало крупную денежную награду тому, кто укажет хоть одного участника этих мерзостей. Тогда безобразники испугались: между ними же самими мог найтись доносчик, прельщенный наградой. Дебоши прекратились. Любопытная черта: месяца четыре спустя один из инквизиторов Республики рассказал Казанове подробно обо всех подвигах их шайки и назвал поименно всех ее участников. Почему, зная все это, он не донес на злодеев? Потому, что это дело непосредственно не касалось его, инквизитора. Таков был дух тогдашней венецианской правящей аристократии.

В половине апреля 1746 года изменчивая Фортуна вновь улыбнулась Казанове, снова вознесла его из грязи бездельничества и нищеты на высоту благополучия.

Дело произошло так. Один из крупных патрициев праздновал свою свадьбу, и Казанова попал на пир, разумеется, в качестве музыканта. В последний день праздника он, совершенно измученный, оставил свой оркестр и пошел к себе домой. Спускаясь с лестницы, он увидел какого-то старика-сенатора, входящего в гондолу. Старик вынул платок, и в это время у него выпало из кармана письмо. Казанова подскочил, поднял письмо и подал сенатору; тот поблагодарил его и спросил, где он живет. Казанова сообщил свой адрес; сенатор пригласил его в свою гондолу и изъявил непременное желание отвезти его домой. Уселись и отправились. Дорогою старик вдруг обратился к Казанове со странною просьбой взять и встряхнуть его левую руку, которая у него совсем онемела, так что он «не слышал» ее. После того старику делалось все хуже и хуже; спустя минуту он едва слышным голосом пробормотал, что онемение охватывает у него всю левую сторону тела и что он умирает. Казанова в ужасе схватил фонарь, осветил лицо старика и увидел, что у него перекосило рот. Старика хватил удар. Казанова остановил гондолу, велел гондольерам ждать, а сам побежал за доктором. К счастью, доктор скоро нашелся по соседству. Он пустил больному кровь, а Казанова снял с себя рубаху и разодрал ее на бинты и компрессы.

Гондольерам приказано было грести изо всех сил, и скоро гондола подошла к дому сенатора. Казанова всем распоряжался, и ему все повиновались. Больного раздели, уложили в постель. Он не подавал никаких признаков жизни. Призвали другого врача, который одобрил первое кровопускание и сделал второе. Казанова расположился у постели больного и решил не отходить от него.

Между тем о происшествии дали знать друзьям больного, и скоро явились двое патрициев. Они были глубоко опечалены. Зная все подробности от гондольеров, они приступили к Казанове, который в их глазах явился как бы ангелом-хранителем их друга, и просили его в свою очередь рассказать все происшествие; он удовлетворил их желание. Тут он узнал, с кем свел его случай. Захворавший сенатор был родовитый венецианский патриций Брагадин, брат одного из прокураторов Республики. Он славился как красноречивейший оратор и один из талантливейших государственных людей Венеции. В молодости он пожил в свое удовольствие, играл и проигрывался, имел блестящий успех у женщин. С братом он был на ножах; тот чуть не помешался на мысли, что брат замышляет его отравить; дело об этом мнимом покушении доходило даже до Совета Десяти, и хотя младший брат был блистательно оправдан, все же прокуратор не переставал смотреть на него очень косо.

Брагадин, состарившись (хотя ему в момент происшествия, о котором здесь повествуется, было не более 50 лет), стал жить философом-отшельником. У него было двое близких и преданных друзей; больше он почти ни с кем не знался. Один из его друзей был Дандоло, другой Барбаро. Оба они и пришли тотчас, как только узнали о несчастий; их и видел теперь перед собою Казанова. Оба, как и Брагадин, были представителями древнейших венецианских фамилий.

Между тем больной не приходил в чувство. Призванный врач долго думал над ним, и наконец его осенила поистине варварская мысль. Он положил на грудь больному громадный кусок ртутного пластыря. Эффект этого героического средства обнаружился немедленно; наивные, малосведущие друзья Брагадина стояли и ликовали: лекарство действовало и должно было спасти их друга. Совсем иначе думал Казанова, кое-что понимавший во врачевании. Он пришел в ужас при виде больного: у того, очевидно, начиналось что-то необычайное, весьма похожее на острое отравление. Врач же с апломбом заявил, что он ожидал такого действия и что это-то и спасет больного, за жизнь которого он теперь совсем спокоен. Он даже решил уйти домой, обещая прийти наутро.

К полуночи больному стало вовсе плохо. Он горел как в огне и был в неестественно возбужденном состоянии. Казанова, подойдя к нему, ясно видел, что человек умирает. Он разбудил обоих друзей, остававшихся ночевать у больного, и решительно объявил им, что больной умрет, если не снимут ртутного пластыря, который его губит. Не дожидаясь их ответа, он сорвал роковой пластырь и обмыл грудь больного теплой водой. Через несколько минут больной видимо ожил, успокоился и уснул, к величайшей радости обоих друзей и особенно самого импровизированного целителя.

Рано утром явился врач, осмотрел больного и с гордым видом похвалил себя за успешное лечение. Но с него мгновенно сшибли спесь, объяснив ему, как было дело. Доктор ужасно рассердился, узнав, что его лечение было отменено. Он объявил, что больного убили, что он теперь ни за что не отвечает. Брагадин, уже значительно оправившийся, сказал ему:

— Доктор! Тот, кто освободил меня от вашего ртутного пластыря, едва не задушившего меня, гораздо больше вашего понимает во врачебном искусстве.

И сказав это, он указал ему рукой на Казанову. И доктор, и Казанова, оба были одинаково поражены этой речью. Доктор с изумлением взирал на неведомого ему юношу, а этот юноша с изумлением увидал себя возведенным в звание целителя. Оправившись от изумления, доктор холодно заявил больному, что он уходит и уступает место своему сопернику.

Доктор, конечно, рассказал эту историю всему городу. К Брагадину явились родственники и знакомые и дивились, что он доверился скрипачу из театра. Но Брагадия решительно отвечал на все эти инсинуации, что скрипач оказался искуснее всех венецианских врачей и, во всяком случае, спас ему жизнь.

Больной и оба его друга слушали Казанову как оракула. Он и сам приободрился и проникся духом шарлатанства. Он весьма развязно говорил о медицине, поучал их, читал им целые лекции, цитировал авторов, которых в глаза не видал.

Следует заметить, что Брагадин, бывший большим любителем тайных наук, имел склонность к мистицизму. Он долго раздумывал над своим юным спасителем, и видя, что Казанова в его годы обладает столь великою ученостью, порешил, что в самой натуре его должно таиться что-то сверхъестественное. Он высказал эту мысль Казанове и просил его быть откровенным.

«Мне не хотелось сказать ему, что он ошибается, чтобы не обидеть его прозорливости», — скромно замечает Казанова. В сущности же он просто-напросто воспользовался подвернувшимся случаем. Он вспомнил, что когда-то ознакомился с кабалистикою и выучился составлять магические квадраты. Взяв какой-нибудь вопрос в виде короткой фразы, он разлагал слова на цифры, составлял из цифр квадрат, переставлял цифры и получал из новых их сочетаний ответ на вопрос. Брагадин сам слышал об этом роде гадания и спросил Казанову, откуда он узнал секрет. Тот отвечал, что когда был в плену у испанцев, то ему пришлось встретить отшельника, который и обучил его этой магической тайне. Брагадин пришел в восхищение и объявил Казанове, что он обладает глубочайшим секретом, который может обогатить его.

Казанова скромно ответил, что не видит, как бы он мог воспользоваться этим секретом. Ответы всегда получаются темные, двусмысленные. Он много упражнялся над этими волхвованиями, но они ему надоели: он ни разу не добился точного ответа.

— Правда, — заключил он, — если бы не эти магические квадраты, то я никогда не имел бы удовольствия познакомиться с вашим превосходительством.

— Как так?

— На второй день свадебных празднеств я вздумал спросить оракула, не встречу ли я на пиру чего-нибудь особенного. Ответ вышел такой: «Уйди с пира ровно в 10 часов». Я так и сделал и как раз повстречал вас.

Этот рассказ ошеломил всех трех друзей. Дандоло тотчас попросил Казанову составить ему ответ на вопрос по такому предмету, о котором никто на свете ничего не знает, кроме него. Вопрос был написан. Казанова построил свою кабалистическую пирамиду и скоро дал ответ в виде четверостишия, в котором ничего нельзя было понять. Но в этом, конечно, и состояло все искусство. Где никто ничего не понимал, там сам вопрошавший, Дандоло, тотчас усмотрел явный смысл, и притом именно тот, какой ему был нужен. Таким образом, стихи произвели эффект почти потрясающий. Барбаро и Брагадин тоже пожелали вопросить судьбу и получили столь же удивительные ответы.

Тогда все трое начали упрашивать Казанову посвятить их в секрет этого гаданья, спрашивали, много ли времени требуется на его усвоение, и т. д.

— О, очень немного, — отвечал Казанова. — Я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство. Правда, отшельник, сообщавший мне этот секрет, предупреждал меня, чтобы я свято его хранил, и грозил, что в случае разоблачения меня постигнет скоропостижная смерть; но я совсем этому не верю и нисколько не боюсь.

Брагадин и его друзья, наоборот, свято верили в слова таинственного отшельника и наотрез отказались от своего любопытства. Притом они рассудили, что Казанова с его кабалою и без того всегда будет к их услугам.

Таким образом наш герой попал в гадатели и предсказатели. Он сам искренне дивился на этих людей. Все трое были прекрасно образованы, даже учены, а между тем головы их были набиты самым наивным изумлением перед разным вздором, носившим печать таинственности.

Казанову засыпали вопросами о прошедшем, настоящем и будущем, и он давал каждый раз мастерские ответы: таинственные, двусмысленные и потому всегда подходящие, без промаха. Иной раз он приходил к ним с утра и уходил поздно вечером, проводя по десяти часов подряд в волхвованиях и беседах. Мы уже упоминали о том, что Казанова был человек весьма сведущий, почти ученый и притом весьма искусный краснобай.

Во время этих бесконечных конференций с тремя друзьями Казанова подробно рассказал им все свои приключения, разумеется, кое-что скрыв и кое-что сгладив и изменив.

«Мне могут сказать, — философствует наш герой, — что если бы я захотел держаться на линии строгой нравственности, то не должен бы был надувать их. Я с этим согласен. Но я могу сказать в ответ на такое замечание, что мне было всего двадцать лет, что я был одарен умом и что судьба низвела меня до роли жалкого скрипача в театральном оркестре. Да, наконец, к чему бы привели мои старания разуверить их в моих сверхъестественных талантах? Они надо мной же насмеялись бы, убедились бы только в моей невежественности, в моей ограниченности и в конце концов бросили бы меня».

Казанове кажется, что он взял с тремя друзьями самый верный, правильный, разумный и естественный тон. Так и следовало держаться с этими людьми, принимая во внимание весь склад их характеров, ума и развития.

Вся Венеция узнала о необычайной дружбе театрального скрипача с тремя почтеннейшими секаторами. Их все знали за людей скромных, высоконравственных, ученых, мудрых; его — за человека, формуляр которого громко говорил о легкомыслии и дебоширстве. И вдруг эта близость между столь противоположными натурами! Никто ничего не понимал, и все только ахали от изумления.

К началу лета Брагадин совсем оправился и начал посещать заседания сената. Накануне своего первого выхода из дома он обратился к Казанове с такою речью:

— Кто бы ты ни был — я обязан тебе жизнью. Твои прежние покровители хотели сделать из тебя духовного, врача, адвоката, солдата и, наконец, скрипача; это были глупцы, которые не сумели тебя понять. Сам Бог повелел ангелу своему привести тебя ко мне и сдать мне в руки. Я узнал и оценил тебя. Если хочешь быть моим сыном, тебе стоит только признать меня своим отцом. Я приму тебя в свой дом и буду тебя считать сыном до самой смерти. Комната для тебя готова, переезжай в нее; у тебя будет прислуга, будет своя гондола. Ты будешь пользоваться у меня столом и получать от меня по десяти цехинов в месяц. В твои годы я сам не получал столько от моего отца. Тебе нечего заботиться о будущем. Живи, развлекайся; спрашивай моего совета во всех делах и будь уверен, что всегда найдешь во мне преданного друга.

Конечно, наш герой не мог отказаться от такого предложения. Он пал к ногам благодетеля и горячо благодарил его.

Глава V

Уроки житейской мудрости, преподанные Казанове его приемным отцом. — История с Ринальди и Лабади. — Приключение с молодою графинею.

Итак, Казанова водворился в доме своего приемного отца.

Фортуна дала ему новый урок, и урок скверный. Он попал в новую полосу благополучия, но по слепому случаю; если чем он и был тут обязан самому себе, то должен был внутренне сознаться, что для достижения благополучия им были пущены в дело такие таланты и качества, которые отнюдь не согласуются с требованиями строгой морали. Значит, сама жизнь учила молодого человека не стесняться обстоятельствами и гнуть их в свою пользу безо всякой церемонии.

Свой тогдашний образ жизни Казанова прекрасно характеризует в немногих словах.

«Я был не беден, — говорит он, — одарен приятною и внушительною внешностью, отчаянный игрок, расточитель, краснобай и забияка, не трус, ярый ухаживатель за женщинами, ловкий устранитель соперников, веселый компаньон, но только в такой компании, которая меня развлекала. Само собою разумеется, что я наживал себе врагов и ненавистников на каждом шагу; но я отлично умел постоять за себя и потому думал, что могу позволять себе все, что мне угодно».

Такое поведение (он это понимал) не могло нравиться его приемному отцу и друзьям. Но трое старичков были околдованы кабалистическими дарами Казановы и молча терпели его дебоширство. Добряк Брагадин ограничился тем, что как-то раз высказал Казанове, что его образ жизни напоминает ему, Брагадину, его собственную молодость. Умудренный опытом старик предупреждал своего названого сынка, что, срывая те же цветы удовольствия, что и Брагадин в юности, он должен быть готов и к такой же расплате за них в старости. Но беспечный юноша отшучивался от мудрых советов старика. Однако Брагадин сумел преподать ему пару добрых уроков житейской мудрости.

Казанова познакомился с богатым польским шляхтичем Завойским, застрявшим в Венеции по безденежью; он был молод, хорош собою, образован, ловок и жил в свое удовольствие, занимая деньги направо и налево, в ожидании присылки их из Польши. Завойский познакомил Казанову с графом Ринальди, у которого была красавица жена и велась ожесточенная игра. Наш герой сразу увлекся обоими этими угодьями, т. е. стал ухаживать за графиней и играть. Сначала он выигрывал и в том и в другом направлении, а потом, продолжая выигрывать на амурном поле, в то же время терпел урон на зеленом. В один прекрасный день он продул Ринальди пятьсот цехинов. Таких денег у него не было; он задолжал и по существующим в игре правилам чести обязан был уплатить долг на другой день. Но где добыть денег? Просить у Брагадина — совесть препятствует, а другого источника не придумаешь. Казанова стал до того мрачен, что Брагадин заметил это, приступил к нему с расспросами и, конечно, добился признания. Старик успокоил его, сказал, что долг будет уплачен, но только с одним условием, чтобы Казанова дал ему клятву никогда впредь не играть на честное слово, а исключительно на наличные деньги. Казанова дал клятву с полной искренностью и успокоился. Вечером того же дня он получил от Ринальди записку и сверток золота. В записке Ринальди извещал его, что он не считает за ним никакого долга, что игра велась в шутку и что он спешит возвратить ему все проигранные наличные деньги.

Нет сомнения, что Брагадин пустил в ход свое сенаторское влияние и припугнул графа Ринальди, хотя Казанова и не объясняет, как именно произошло это волшебное погашение долга чести. «Я угадал все», — говорит он глухо и лаконически.

— Смотри же, — поучал его названый отец, — помни этот случай. В следующий раз, как проиграешь на слово, не плати долга.

— Да ведь я буду опозорен!

— Нужды нет! Чем больше будешь опозорен, тем целее будут твои деньги. Ведь рано или поздно, играя на слово, ты кончишь тем, что будешь поставлен в полную невозможность уплатить долг; значит, бесчестья ни за что не избегнешь.

И тут умудренный опытом старец преподал ему на будущее время правила игры: никогда не вистовать, а самому держать банк, бросать игру тотчас, как только она изменяется в невыгодную сторону, и т. д.

Через некоторое время Казанова получил новый урок от названого отца. Он познакомился с французским выходцем Лабади, который в то время хлопотал о получении какого-то местечка по интендантской части. Казанова принял в нем участие и уговорил Брагадина помочь Лабади получить желаемое место. Старик обещал. А как раз в это время Казанове опять понадобились деньги, сотня цехинов. Сумма была невелика, и он обратился к Брагадину.

— Но отчего же ты не попросишь этих денег у своего протеже, Лабади? — спросил его Брагадин.

— Мне неловко, я никогда бы не решился на это!

— А ты решись! Я уверен, что он тебе не откажет.

— Сомневаюсь, а впрочем, попробую.

Казанова попробовал и получил деликатный отказ. Донельзя смущенный, он побежал к Брагадину и пожаловался на свою неудачу. Старик только расхохотался в ответ и сказал, что этот француз сущий дурак.

Как раз в это время ходатайство Лабади рассматривалось в сенате. Казанова был уверен, что дело устроилось как нельзя лучше, и на другой день объявил своему отцу, что пойдет поздравить Лабади.

— Не хлопочи напрасно, мой друг, — сказал ему старик, — сенат отказал твоему протеже.

— Как так? Ведь три дня тому назад дело было почти уже решено в его пользу?

— Да, но во время прений я высказался против его назначения, и ему отказали. Я и сам раньше был за него, но случай с тобою показал мне, что этот человек не обладает подходящими качествами для исправления должности, которой просит. Посуди сам, если бы он был умный человек, разве он решился бы отказать тебе в такой пустой просьбе?

Лабади бесновался, узнав об отказе. — Если бы вы предупредили меня, что эти сто цехинов необходимы для того, чтобы заткнуть рот Брагадину, то я, конечно, дал бы их.

— Если бы вы были рассудительнее, то сами бы это угадали, — отрезал ему Казанова, успевший вникнуть в политику своего названого папаши.

В конце 1746 года Казанова имел случай оказать большую услугу одной красавице-аристократке. Вот как происходило дело по его рассказу.

Казанова прогуливался по улице и увидел молодую даму, только что вышедшую из дилижанса, прибывшего из Феррары. Дама была в видимой нерешительности; ей нужно было куда-то направиться, что-то расспросить, но она не знала, к кому обратиться. Казанова подлетел к ней и почтительнейше предложил свои услуги. «Меня как будто толкнула к ней какая-то тайная сила», — философствует он.

Из расспросов оказалось, что таинственная незнакомка была девушка знатной фамилии, бежавшая с молодым венецианцем из родительского дома. Но ее возлюбленный опередил ее дорогой и должен был прибыть в Венецию раньше ее; теперь она явилась туда же вслед за ним, но не знала, как найти его. Девушка не могла скрыть своего подозрения, что соблазнитель бросил ее. На вопрос Казановы, надеется ли она, что он исполнит свое обещание жениться на ней, она отвечала, что он дал ей на это письменное обязательство, и умоляла своего случайного покровителя указать ей дом своего названого жениха. В то же время она показала Казанове и пресловутое письменное обязательство. Казанова тотчас узнал, с кем столкнул случай бедную девушку. Это был некто Стефани, чиновник государственной канцелярии, мот, кутила, человек в долгу как в шелку, личность положительно подозрительная.

Внешность, свидетельствовавшая о несомненном благородстве молодой девушки, и ее трогательная беспомощность оказали на Казанову свое действие. Он близко принял к сердцу ее интересы. Прежде всего он отговорил ее идти к Стефани; она могла не застать его дома, а мать Стефани неизвестно как еще приняла бы незнакомку, явившуюся с таким документом в руках. Он умолял девушку довериться ему, а той ничего другого и не оставалось. Он тотчас отвел ее к одной вдове, женщине честной, на которую можно было положиться, и устроил там свою интересную незнакомку. Дорогою она рассказала ему в подробностях всю историю своего злополучного пассажа с проходимцем Стефани и своей неподдельной искренностью окончательно пленила Казанову, который тут же решил во что бы то ни стало выручить ее.

Оставив ее у вдовы, он побежал к Стефани. Гондольеры сказали ему, что Стефани три дня тому назад вернулся в Венецию, но потом опять выбыл неизвестно куда. Казанова повстречал одного знакомого аббата и из разговора с ним узнал много подробностей о семействе своей незнакомки. Аббат этот жил в Болонье, откуда была родом девушка. Она происходила из почтеннейшей семьи: ее брат служил офицером в папской гвардии. Дальнейшие расспросы и розыски окончательно убедили его в том, что мазурик Стефани ни в каком случае не исполнит своего обещания, да если бы его и принудить к тому, то это было бы еще худшим несчастием для его жертвы. Дело усложнялось и принимало чрезвычайно хлопотливый оборот. Оставался, собственно говоря, один разумный выход: помирить с беглянкою ее родию и водворить ее в семью. Но как это устроить? Случай и тут выручил Казанову.

Отец и брат беглянки пустились за ней в погоню, напали удачно на ее след, разузнали даже, с кем она бежала, и явились в Венецию. Они пожаловались на Стефани, требовали его наказания и выдачи девушки. Казанова узнал об этом от друга своего названого отца, сенатора Барбаро.

— Мне представили, — рассказывал Барбаро за обедом у Брагадина, — одного знатного иностранца, который здесь хлопочет по одному очень щекотливому делу. Один из наших молодцов похитил у него дочь и, должно быть, теперь прячется с нею где-нибудь тут, в Венеции. Но штука в том, что мать этого похитителя — моя родственница. Не знаю, как бы отклонить от себя это дело.

Казанова тотчас понял, о каком деле идет речь; он выслушал Барбаро с притворным равнодушием; затем тотчас побежал к своей протеже и рассказал ей обо всем. Она начала умолять его, чтобы он уговорил Барбаро стать посредником между нею и ее отцом. Казанова и сам понимал, что это наилучший путь к улажению дела. Но надо было соблюсти всевозможную осторожность. Сказать Барбаро, что девушка находится в руках Казановы, было бы не совсем ловко; это до поры до времени, напротив, надо было скрывать. На выручку явилась все та же знаменитая кабалистика. Барбаро, терзаемый нерешительностью, поручил Казанове спросить оракула, следует ли ему, Барбаро, принять участие в этом деле. Оракул дал ответ, который на этот раз поразил трех сенаторов своею резкою определенностью: «Вы должны, — вещал оракул, — взяться за это дело, но единственно с той лишь целью, чтобы примирить отца с дочерью, совершенно оставив мысль принудить похитителя жениться на ней, так как Стефани осужден на смерть Божественною волею».

Нечего и говорить, в каком изумлении и восхищении остался Барбаро от этого ответа. Решение оракула развязывало ему руки. Он мог покончить дело, не причинив никакого ущерба и огорчения своей родственнице, матери Стефани.

Старики все втроем тотчас принялись за дело. Они позвали отца беглянки обедать, обласкали, очаровали его и мало-помалу расположили родительское сердце к прощению и примирению. Оставалось, однако, уладить последний, самый щекотливый пункт приключения, а именно, замаскировать участие в нем Казановы. Но и тут все постепенно обошлось хорошо, при участии кабалистики. Отец беглянки, продолжая свои розыски, напал-таки на след Казановы. Он узнал, что дочь его прибыла в Венецию в феррарском дилижансе; что при выходе из дилижанса она тотчас встретила какого-то человека и что этого человека видел с нею гондольер. Отец девушки разыскал этого гондольера, и тот сказал ему, что в виденном им спутнике беглянки он признал Казанову. Брагадин поспешил на выручку своему названому чаду. Он распространился в похвалах его чести и лояльности и сказал, что если девушка попала в руки его сына, то остается только поздравить с этим ее отца и заверить его, что его дочь находится в надежных руках. Казанова, узнав обо всем этом, счел за нужное немедленно предупредить Брагадина, рассказав ему правдиво все приключение. Он не преминул, разумеется, упомянуть о том, что вышел навстречу девушке, прибывшей из Феррары, повинуясь внушению свыше: кабалистика должна же была и тут простереть свою спасительную руку! Вместе с тем вдруг стало известно, что соблазнитель Стефани принял решение поступить в монахи и уже постригся; таким образом, оправдывалось предсказание оракула о его смерти: он ведь в самом деле «умер для света».

Таким образом Брагадин имел возможность представить отцу девушки очень важные доводы о необходимости примирения с дочерью: во-первых, ее соблазнитель исчез со сцены и нечего думать о принуждении его к браку; во-вторых, соблазн и падение девушки оправдывались данным им письменным обязательством жениться на ней; в-третьих, наконец, девушка оказалась в совершенно благонадежных руках приемного сына почтеннейшего венецианского сенатора.

К общему удовольствию, примирение, наконец, состоялось. Казанова был в эти минуты настоящим героем, таинственным покровителем угнетенной и преследуемой судьбою женщины, ее спасителем, примирителем с оскорбленными родными. Ему расточали восторженные благодарности, слезы и объятия.

Глава VI

Приключение на даче. — Глупая проделка, которой подвергся Казанова, и его еще более глупое мщение. Комическая дуэль. — Арест Казановы, кутеж и игра с офицерами в кордегардии. — Встреча с Фраголеттою.

В июне 1747 года Казанова познакомился в Падуе с одним молодым человеком по имени Фабрис, который впоследствии состоял на австрийской службе, дослужился до чина генерал-лейтенанта и графского титула и погиб на войне в Трансильвании. Этот Фабрис в свою очередь свел его с какой-то компаниею, проживавшею неподалеку от Венеции, близ Церо, на даче. Компания проводила время очень весело: главным развлечением у всех было подстраивать друг другу разные штуки, причем жертва обязана была воздержаться от обиды и смеяться над своим приключением взапуски со всею честною компаниею. Дошла очередь и до Казановы. Кто-то подстроил так, что, переходя по доскам через ров, наполненный отвратительной вонючею тиною, Казанова внезапно провалился в эту тину и едва не захлебнулся ею. Его не без труда вытащили изо рва. Он весь кипел от бешенства, но сделал вид, что не обижен, хохотал над милою шуткою, жертвой которой его избрали. Правда, вся компания нашла эту шутку совершенно выходящею за пределы дозволенного и терпимого. Затаив злобу, Казанова, однако, решил не оставлять шутника без наказания. Путем расспросов и подкупа соседних крестьян он узнал, кто именно из компании подшутил над ним, кто перепилил доску, положенную через ров. Изобретателем этой затеи оказался один грек, которого Казанова раньше чем-то раздосадовал. Наш герой не захотел ему уступить в изобретательности и придумал отвратительную штуку. Однажды на местном кладбище хоронили крестьянина. Казанова заметил свежую могилу, ночью тайком пробрался на кладбище, разрыл эту могилу, достал труп и отрезал у него руку. На следующую ночь он пробрался в комнату своего врага-грека, притаился под кроватью и дождался, пока тот улегся. Тогда он вылез из-под кровати, стал в ногах у своей жертвы и потянул с нее одеяло. Грек проснулся и, полагая, что с ним кто-нибудь, по обыкновению, шутит, думая напугать его привидением, сказал со смехом:

— Убирайтесь восвояси, я не боюсь привидений!

И, сказав это, накрылся одеялом и заснул. Казанова вновь потянул с него одеяло. Грек опять проснулся и рванулся вслед за своим одеялом, рассчитывая, быть может, схватить шутника за руки. И действительно он схватил руку… но эта рука осталась у него в руках: это была мертвая рука, добытая Казановою на кладбище. Сам Казанова немедленно улизнул и преспокойно улегся спать.

На другое утро его разбудил гвалт в доме. Первый же человек, к которому он обратился с расспросами, объявил ему, что греку подсунули мертвую руку, что он до крайности перепугался, лежит в бреду и, по-видимому, умирает. Грек, положим, не умер, однако на всю жизнь остался полоумным. Что же касается Казановы, то он изумлялся единодушию, с которым все тотчас решили, что это его проделка. Скверная сторона этой милой шутки далеко не ограничивалась тем, что грек был испуган чуть не насмерть, а, главным образом, была в том, что дело осложнялось дерзким кощунством, оскорблением святости могилы. Началось следствие; могилу разрыли, констатировали изуродование трупа, составили протокол и отправили его в Венецию, указывая в донесении на Казанову как на виновника всех злодейств, хотя — замечательный факт — против него не было ни единого свидетельского показания, а было только у всех непоколебимое внутреннее убеждение в его виновности.

Казанова спешно вернулся в Венецию. Донесение немедленно возымело законный ход. Как на грех, тут же был подан новый донос на нашего героя: какая-то мещанка обвиняла его в том, что он избил ее дочь до полусмерти. Казанова дает в своих записках очень престранное объяснение этого инцидента с венецианскою девицею, которое мы здесь не будем передавать; скажем только, что, по его объяснению, он сам был ограблен этими дамами — матерью и дочерью. В этом смысле он и подал отзыв следственной власти. Но когда одновременно начались его оба дела, Казанову не могла спасти даже могучая протекция Брагадина и его друзей-сенаторов. Явился приказ о его взятии под стражу. Тогда, по совету Брагадина, Казанова удрал из Венеции: другого выхода не было.

Казанова направился в Милан. Деньги у него были, дел никаких не было. Он был здоров, молод; только что учиненные бесчинства нимало не тяготили его покладистой совести. В Милане он повстречал одну старую знакомку. Эта интересная особа успела стать балериной и подвизалась в Миланском театре. Казанова там и встретил ее. Он тотчас спросил ее адрес и отправился к ней прямо из театра. Красавица Марина встретила его с распростертыми объятиями. Она собиралась ужинать, и у ней был какой-то посетитель. Она представила ему Казанову, назвав ему своего гостя графом Чели. Но граф оказался человеком самого строптивого свойства; он выбранил Марину и кинулся было на нее с явным намерением сделать рукопашное внушение насчет законности его прав на исключительное обладание ее благосклонностью. Но между ним и нею стал Казанова с обнаженною шпагою. Граф смирился и назначил Казанове свидание на другой день, назначив час и место. Когда он вышел, Марина объяснила своему старому другу, что этот граф Чели совсем не граф, а какой-то проходимец и притом трус, так что никакой дуэли, как понял Казанова, у него с этим графом и быть не может, что вызов он сделал из хвастовства и что, наверное, не явится в назначенное место. Казанова, впрочем, решил все-таки идти по приглашению. На другой день он перед дуэлью зашел в ресторан и там свел знакомство с каким-то молодым французом, который сразу завоевал его симпатии. В эту же кофейню явился через несколько времени и граф Чели с ассистентом, здоровенным малым самого разбойничьего вида. Казанова немедленно пригласил его на поле чести. Французик вышел вместе с ним; раз у его противника был компаньон, притом вооруженный шпагою, значит, и Казанова мог пригласить с собою компаньона. По прибытии на место мнимый граф Чели выразил неудовольствие по поводу присутствия француза.

— Удалите своего компаньона, — сказал ему Казанова, — тогда и мой удалится. Да, наконец, ведь шансы у нас равные! Мой компаньон вооружен, ваш — тоже.

— Вот и отлично! — воскликнул француз. — Устроим двойную партию!

— Я не дерусь с плясунами! — гордо ответил спутник графа Чели.

Он знал, что француз, случайный приятель Казановы, — балетный танцор.

В ответ на эту дерзость плясун вытянул своего обидчика шпагою по спине. Казанова подвергнул такой же операции мнимого графа. Оба оказались преотменными трусами. Наши друзья досыта нахлопали их шпагами и обратили в постыдное бегство. Тем и кончилась дуэль.

Казанова сильно подружился с французом. Его имя было Балэ; он переделал его на итальянский манер — Балетти. Казанова познакомил его с Мариною; они сдружились как люди одинаковой профессии, и впоследствии, кажется, вступили в брак.

Из Милана Казанова отправился в Мантую. Почему и зачем — об этом его нечего спрашивать. Он просто порхал, как птица, во все стороны. Ему, праздному и не стесненному в средствах, только и оставалось, что шататься по свету.

Он загулялся по городу до ночи и возвращался к себе в гостиницу уже в потемках.

Вдруг оклик:

— Кто идет? — и в то же время нашего героя хватают.

— Где фонарь?

— Какой фонарь?

Казанове разъяснили, что в Мантуе все обыватели в ночное время обязаны ходить с зажженными фонарями. Тщетно он клялся, что не знал этого постановления и не имел времени его узнать, потому что сегодня только прибыл в этот чужой для него город. Его не хотели слушать и поволокли в кордегардию. Там его представили капитану, которому Казанова объяснил свое дело и просил отпустить его с провожатым в гостиницу.

— Ни за что не отпущу! — воскликнул этот милый и восторженный сын Марса. — Вы с нами проведете эту ночь, в веселой и доброй компании.

Пришлось сдаться на любезное, хотя и несколько деспотическое приглашение. Начался веселый ужин, а потом сели за игру. Казанова не мог пожаловаться на случай, сведший его с этой компанией: он выиграл с офицеров двести пятьдесят цехинов, да еще один из них задолжал ему сотню цехинов. Этот офицер обязался уплатить свой долг через неделю, но вместо того на другой день еще занял у Казановы шесть цехинов, а затем помешался до истечения срока уплаты и был отправлен в убежище для умалишенных.

Пока Казанова жил в Мантуе, он все время водил дружбу с капитаном, задержавшим его на ночь в кордегардии. Он отзывается о тогдашних молодых офицерах как о повесах самого дурного тона. Положение их в обществе было исключительно привилегированное: им все сходило с рук. Один из них, например, мчался во весь опор верхом по городу, сшиб с ног и задавил какую-то старуху и отделался объяснением, что наскочил на нее «нечаянно». Этим кончились и суд, и расправа.

Балетти, также перебравшийся в Мантую, часто говорил Казанове об одной старой актрисе, жившей в то время в Мантуе. Интерес для Казановы состоял в том, что эта актриса знавала его покойного отца. Ему, разумеется, было любопытно видеть старушку; и вот однажды капитан привел его к ней. Казанова думал увидеть перед собою обыкновенную пожилую женщину; вместо того перед ним предстало самое удручающее и отталкивающее существо: он увидел старуху, седую, морщинистую, исхудалую, но набеленную, нарумяненную, с подведенными бровями, с открытою тощею, страшною грудью, со вставными зубами, в парике. Когда она подала Казанове руку, он убедился, что они ходят у нее ходуном, дрожат. Она была разодета в пух и прах, от нее несло духами. Это была самая ужасная картина старческого разрушения в уродливом и нестерпимом сочетании с самым легкомысленным кокетством.

Видя потрясающее впечатление, которое эта развалина производила на Казанову, Балетти, чтобы отвлечь внимание старушки, сказал ей какой-то комплимент насчет букета из земляники, украшавшего ее сухую грудь.

— Это мой девиз, — проворковала старая франтиха, — я была и всегда останусь Фраголеттой[13].

Фраголетта! Казанова тотчас вспомнил все. Перед ним была та самая красавица Фраголетта, которая когда-то пленила его отца, заставила его бросить свою семью и пойти в актеры.

Вспомнив старину, видя перед собою сына своего прежнего возлюбленного, старушка расчувствовалась и изъявила намерение заключить Казанову в объятия.

— Я боялся, как бы она от порывистого движения не свалилась с ног, и, делать нечего, поспешил сам в ее объятия.

Старая комедиантка нашла даже у себя пару слезинок, чтобы ознаменовать чувствительность своего сердца. Она просила Казанову навещать ее, но он немедленно после того порешил уехать из Мантуи в Неаполь. Ему захотелось повидаться с тамошними друзьями, теми дорогими для него людьми, которые приютили его, когда он, еще будучи чуть не мальчиком, брел пешком в Рим. Но вихрь приключений подхватил его в эту минуту и увлек совсем в другую сторону. В Неаполь он на этот раз так и не попал.

Глава VII

Музей Антонио Капитани. — Нож апостола Петра. — Розыски клада в Чезене. — Неудача волшебства из-за грозы. — Авантюристка-француженка. — Возвращение в Венецию, припадок благонравия. — Удачная игра в карты. — Казанова богатеет и решается отправиться во Францию.

Однажды в театре к Казанове подошел какой-то молодой человек и попенял ему за то, что, проживая уже второй месяц в Мантуе, он до сих пор не посетил местной выдающейся достопримечательности — музея Капитани. Молодой человек был сыном этого Капитани. Казанова вежливо извинился, отозвался неведением и изъявил желание осмотреть музей тотчас, как только ему будет позволено.

На другой день сын владельца музея зашел за ним и привел его в это интересное собрание редкостей. Музей в самом деле представлял своего рода диковинку: это была невообразимая смесь всяческого хлама, наивно принятого собирателем за редкости. Тут были книги и портреты, фолианты и пергаменты, оружие и монеты, точная модель Ноева ковчега, медальоны Сезостриса и Семирамиды и даже мощи святых! Предъявив посетителю все замечательнейшие предметы своей коллекции, счастливый ее обладатель принял особо торжественный вид — вид человека, собирающегося сшибить с ног от изумления. Он взял какой-то ржавый старый ножик и подал его Казанове. Это был, по словам маньяка-собирателя, тот самый меч, которым апостол Петр отсек ухо рабу первосвященника, Малху.

— Как, — воскликнул Казанова, подавляя душившей его хохот, — вы обладаете этим мечом и до сих пор еще не миллионер?

— Каким образом я мог бы стать миллионером? — всполохнулся чудак-коллектор.

— Двумя путями: во-первых, вы могли завладеть всеми сокровищами, зарытыми в недрах церковной земли.

— В самом деле. Ведь св. Петр владеет ключами церкви!

— Во-вторых, перепродав меч св. Петра самому папе, разумеется, если у вас есть доказательства его подлинности.

— Конечно, есть! Разве без этого я купил бы меч!

— Отлично! А папа, я уверен, охотно сделает вашего сына кардиналом. Но заметьте, что меч должен быть продан вместе с ножнами.

— У меня их нет. Как быть? В крайнем случае, можно заказать ножны!

— Э, это будет совсем не то. Надо подлинные ножны. Вспомните слова Писания: «Вложи меч твой в ножны». Значит, эти ножны были и должны быть при мече. Меч без них никуда не годен, как и они без него.

— А сколько же они могли бы стоить?

— Тысячу цехинов.

— А сколько мне дадут за меч?

— Тысячу цехинов. Оба предмета имеют одну цену.

— Ну, сынок, думал ли ты, что за этот нож можно выручить тысячу цехинов? — воскликнул ошеломленный собиратель.

Он открыл какой-то ящик и вынул из него бумагу. На ней было сделано изображение ножа и что-то написано по-еврейски. Казанова сделал вид, что рассматривает эту бумажку с благоговейным вниманием. У него уже назревал план потехи над бедным маньяком. Он объявил ему, что владеет ножнами этого меча, и уверил его, что оба предмета, дабы проявить всю свою мощь, должны быть во владении одного лица.

— Если бы папа владел этим ножом вместе с ножнами, — ораторствовал Казанова, — то он мог бы посредством некоторой магической операции, секрет которой мне известен, отрезать ухо какому угодно королю.

— А ведь в самом деле этим мечом было кому-то отрезано ухо!

— Не кому-то, а королю.

— Как королю? Помнится, рабу?

— Королю! В тексте стоит: «Малху», а Малх по-еврейски значит король, царь.

Полупомешанный Капитани был совершенно сбит с толку, потрясен. Он, очевидно, чувствовал потребность собраться с мыслями и, ничего не умея решить в ту минуту, просил Казанову прийти на другой день обедать.

Когда Казанова посетил его в назначенное время, Капитани сообщил гостю, что ему известен один клад, зарытый в пределах Папской области, и что он порешил приобрести ножны, чтобы добыть этот клад. Сокровище громадное, в несколько миллионов. Зарыто оно в земле, принадлежащей одному богатому крестьянину. Но как и всякое таинственное сокровище, этот клад был заколдован и, чтобы отрыть и открыть его, нужен опытный кудесник. Что же касается того крестьянина, то он готов принять на себя все издержки по операции кладоизвлечения и писал об этом Капитани. Письмо крестьянина было тут же предъявлено Казанове; ему, правда, показали не все письмо, а лишь прочли отрывки, свидетельствовавшие о размерах лакомого куска. Однако наш герой успел приметить, бросив косвенный взгляд на письмо, что владение крестьянина находится близ Чезены, местечка, лежавшего на знаменитом Рубиконе, теперь называющемся Фьюмезино или Пизателло.

Казанова тотчас предложил свои услуги в качестве кудесника, основательно постигнувшего все секреты кладоискательства, но потребовал в задаток 500 цехинов. Капитани сказал, что у него денег нет.

— Так продайте мне меч Малха, — предложил Казанова.

Но Капитани и от этого отказался, а предложил Казанове вексель, в счет будущих благ. Тогда Казанова пригрозил ему.

— Вы напрасно не соглашаетесь со мной. Теперь, когда я видел меч и знаю, что он у вас, мне ничего не стоит отнять его. Я могу им овладеть, не истратив ни копейки.

И в доказательство своей кудеснической мощи он попросил лист бумаги, перо и начал выводить свои магические шифрованные пирамиды, которыми уже покорил души и сердца своих сенаторов-покровителей. Волхвование прежде всего открыло, что клад, о котором ему сказали, зарыт на берегу Рубикона. Капитани только ахнул, когда услыхал это название. В самом деле, Чезена лежит на Фьюмезино, то есть на Рубиконе, значит, Казанова сразу открыл их главный секрет, значит, он в самом деле кудесник и с ним много разговаривать не приходится.

Казанова ушел от ошеломленного собирателя редкостей, покинув его в жертву миллиона терзаний. Игра начала ему нравиться. Зачем он начал всю эту историю — это трудно было бы в точности определить. Побуждала его к тому праздность и вообще свойственный итальянцам дух интриг и проказ; несомненно, рассчитывал он тоже и поживиться вокруг простофиль, которых судьба посылала ему в руки; надо думать также, что немалую роль тут играло и собственное суеверие Казановы; он, как и Капитани, мог верить в клад и надеяться обрести его.

Уйдя от Капитани, он прежде всего сочинил целую историю этого клада и изложил ее письменно, уверив, конечно, собирателя редкостей, что эта история им открыта путем волхвования. Тогда восхищенный Капитани заявил, что он готов на все, лишь бы ему были предъявлены ножны его меча. За этим, конечно, дело не стало. Казанова сделал ножны из старого сапога, и они как раз подошли к ножу Капитани. Тогда он решился на предложенную Казановою сделку: дал ему вексель на 1000 цехинов и обещал выдать меч Малха, но не иначе, как перед самым заклинанием, которое должно было отдать в их руки таинственный клад.

Наконец, собрались в путь и явились в Чезену. Здесь отыскали того самого крестьянина Джорджо Франция, на земле которого был зарыт клад, и тотчас с ним поладили: согласились, что если клад будет найден, то Франции получит четвертую часть всех сокровищ, а остальное поделят поровну владельцы меча и ножен.

Казанова осмотрел место, где, по преданию, передаваемому из рода в род, был зарыт клад. Он покоился под почвою подвала в доме Франция. Казанова мог лично удостовериться в довольно странном явлении, которое, очевидно, и поддерживало веру в клад. Дело в том, что из глубины, из недр земли под домом непрерывно слышались глухие удары, повторявшиеся в правильные промежутки времени, словно кто опускал громадный пест в медную ступку. Казанова подумал было, что тут кроется какая-нибудь шутка, чья-нибудь проделка. Он вооружился пистолетами и сходил в таинственный подвал, в этом подвале было еще другое чудо: его дверь иногда сама собою тихо отворялась, а потом с грохотом захлопывалась. Казанова осмотрел эту дверь, не нашел в ней ничего подозрительного, но от дальнейших исследований отказался, чтобы не открыть невзначай естественной причины всех этих таинственностей; тогда бы у его компаньонов, пожалуй, пошатнулась вера в клад. Вечером к другим страстям присоединилась еще новая: во дворе появлялись и исчезали какие-то тени, а на равнине перед домом вспыхивали и ходили пирамидальные огни. Казанова говорит, что эти блуждающие огни — обычное явление во многих местностях Италии и что народ издревле привык видеть в них нечистую силу. Порешили, конечно, на том, что все эти стуки, тени, огни и хлопающие двери не что иное, как шалости темных сил, стерегущих клад.

Казанова проделал целый ряд шутовских церемоний. Он сшил себе особое платье и колпак, учредил в семье Франция пост, особые очистительные ванны. Наконец назначил день заклинания, после которого сокрытое в земле богатство должно было само собою подняться на поверхность земли. Заклинание происходило ночью, на дворе. Казанова, в полном параде, в своей мантии, в колпаке, с мечом Малха в руках, стал посреди начертанного им магического круга и начал заклинания. Вся публика, жаждавшая клада, взирала на него с ужасом и трепетом. Но пустой случай разрушил все чары и волшебства. Как раз во время заклинания появилась туча, надвинулась и разрослась с неимоверною быстротою, и началась ужаснейшая гроза. Казанова совершенно откровенно сознается, что он струсил до умопомрачения. Он, кажется, всегда боялся грозы, как иные боятся пауков или черных тараканов. Он до того ослаб рассудком в ту минуту, что вдруг сам проникся верою в свое шутовское волхвование; ему стало казаться, что едва лишь он выступит за свой магический круг, как молния немедленно поразит его; поэтому, невзирая на проливень, он торчал как истукан в своем кругу, дрожа как лист, от панического ужаса. Он убедил себя в том, что совершил кощунственное злодейство, прибегнув к богопротивному волшебству, и что само небо грозно карает его. Когда, наконец, гроза прошла и Казанова, едва передвигая ноги, добрался до своей постели, на нем лица не было, так что хозяева испугались за него. Вдобавок ему пришло в голову, что если кто-нибудь из соседей пронюхает о совершавшемся волхвовании да вздумает дать о нем знать инквизиции, то ему несдобровать. Все это побудило его немедленно бросить всю затею и убраться подобру-поздорову. Однако надо было обеспечить себе более или менее почетное отступление. Казанова собрал вокруг себя всю семью Франция и торжественно изъяснил им, что семь подземных духов, стерегущих сокровище, поведали ему во время заклинания свою волю. Они не хотят выдать клад немедленно, надо ждать. Клад же, как сообщили духи, состоит из таких-то и таких-то драгоценностей и, между прочим, ста фунтов золотого песку. В заключение Казанова заставил Франция дать клятву, что он будет ждать и не обратится ни к какому другому волшебнику. Ножны от чудодейственного меча он продал Капитани за тысячу скуди; отдать даром было неловко, это значило бы подорвать в Капитани веру и в ножны, и в собственное волшебство.

После того Казанова кружил некоторое время по городам Папской и Венецианской областей. Он передает в своих записках свои дорожные приключения — ссоры, дуэли, бесконечная картежная игра. В это время судьба столкнула его с весьма интересной авантюристкой-француженкой, к которой Казанова чрезвычайно серьезно привязался. Эта девица, а может быть и дама, принадлежала, судя по всему, что о ней удалось узнать Казанове, к знатному роду. Почему она оставила Францию, ради чего скиталась по Италии без гроша в кармане, сходясь чуть не с первым попавшимся кавалером, — все это осталось вечной и непроницаемой тайной для Казановы. И с ним она сошлась и рассталась с непостижимой легкостью. В один прекрасный день она получила какое-то письмо, какие-то тревожные вести и тотчас объявила Казанове, что должна с ним расстаться навсегда. Почему, из-за чего и куда она намерена отправиться — ничего этого она не хотела или не могла сообщить. Она распростилась со своим возлюбленным и как сквозь землю провалилась. Казанова потом уже, через пятнадцать лет, однажды совершенно случайно мельком видел ее. Это был какой-то метеор в образе пленительной женщины. Казанове дорого досталась разлука с этою женщиною. Он страшно затосковал, дошел до полного отчаяния, до мысли о самоубийстве. Но трудный момент жизни, как и много других, посланных судьбой нашему герою, миновал благополучно…

Тем временем его дела в Венеции поправились; оттуда ему дали знать, что все его дебоши, за которые он чуть-чуть не был притянут на расправу инквизиции (дело с мертвой рукой, о котором мы рассказали выше), забылись постепенно и настал, наконец, желанный момент, когда наш рыцарь мог вернуться на родину без особого риска. Он тотчас воспользовался этим и воротился в родной город.

Его покровителей, старичков-сенаторов, поразила резкая перемена, обнаружившаяся в его нраве, — так подействовала на него история с французскою авантюристкою. Он получил отвращение к своей прежней праздной и разгульной жизни и, как водится, впал в противоположную крайность: стал ежедневно ходить в церковь, не пропуская ни одной службы, а остальное время либо беседовал со своими старичками, либо читал. Брагадин не мог на него нарадоваться. Но это был лишь простой пароксизм благонравия. Он скоро прекратился. У Казановы появились новые знакомства; его опять потянуло к развлечениям и к игре. Вдобавок Фортуна сразу заблаговолила к нему: золото лилось в его карманы ручьями.

Весной 1750 года он неожиданно выиграл в лотерею три тысячи дукатов. Этот прилив богатства вновь пробудил в нем одно, уже давно бродившее желание — побывать во Франции, в Париже; его туда тянуло. Кстати подобралась интересная компания, и в июле 1750 года Казанова двинулся в путь.

Глава VIII

Казанова посвящается во франкмасоны. — Прибытие в Париж. — Встреча и дружба Казановы с Кребильоном. — Посещение Фонтенбло. — Король Людовик XV. — Обед королевы. — Характеристика французов. — Казанова знакомится с герцогинею Шартрскою и очаровывает ее своею кабалистикою. — Отъезд в Дрезден, а оттуда в Вену.

По дороге в Париж, именно в Лионе, случай свел Казанову с каким-то «важным» лицом, имени которого он не называет. Эта важная особа оказала Казанове свое покровительство и помогла ему поступить во франкмасоны. Наш герой сообщает кое-какие сведения о тогдашнем франкмасонстве, но самые поверхностные. Он распространяется, между прочим, о великом таинстве этого ордена, к познанию которого стремятся все франкмасоны. В чем именно состоит этот секрет, эта заветная тайна — об этом ровно никому неизвестно; все только знают, что у масонов есть какая-то тайна и быть в нее посвященным — это значит добиться такой высокой почести, о какой только может мечтать масон. Утверждают, что эта тайна состоит в каком-то слове, знаке или телодвижении. Казанова, неизвестно почему, утверждает, что это вздор, что кто познал эту тайну, тот уже наверное ее никому не скажет, и потому никто не может знать, в чем она состоит. Точно так же никакие секреты масонских заседаний не могут быть известны непосвященной публике, потому что если и находились люди, которые изменяли ордену и разбалтывали, чему они были свидетелями на собраниях, то все это оказывалось пустяками: главное и существенное всегда становится известным только таким личностям, в верности которых не может быть сомнения.

Из Лиона в Париж в то время ехали в дилижансах дней пять подряд. Дорогою Казанова долго беседовал с каким-то почтенным старичком, который, заметив, что он иностранец, все поучал его, как он должен держать себя с французами. Казанова, например, то и дело говорил «поп» (нет). Собеседник рекомендовал ему отвыкнуть от этого слова и, где только возможно, заменять его словом «pardon». Казанова так проникся этими наставлениями, что едва не нарвался на дуэль из-за своего усердия к слову «pardon». Однажды в Париже, в театре, какой-то молодой франт наступил ему на ногу. «Pardon, monsieur!» — немедленно извинился Казанова. «Я должен извиниться перед вами, а не вы передо мной», — слюбезничал франт. «Нет, я», — настаивал Казанова. «Нет, я!» — настаивал франт. «Ну, коли так, простим друг друга и обнимемся!» — заключил наш герой.

В Париже он прежде всего познакомился со знаменитой тогдашней актрисою Сильвиею. Ее знала вся Франция, и только благодаря ее неподражаемой игре держались на сцене и сохранили свою известность комедии Мариво. Ей в то время было уже 50 лет, но она прекрасно сохранила свою наружность и свой талант. Замечательно, что Сильвия в таком преклонном возрасте заболела чахоткою и хворала ею десять лет; от этой болезни она и скончалась.

У Сильвии Казанова встретил знаменитого драматурга Кребильона. Он очень любил этого писателя и перевел его трагедию «Зиновия и Радамаст» на итальянский язык. Кребильону очень понравился перевод. Слушая болтовню Казановы, он похвалил его успехи во французском языке, но посоветовал, под угрозою насмешек со стороны безжалостных парижан, хорошенько заняться, чтобы избавиться от постоянных итальянизмов в речи; он даже сам взялся учить Казанову, и тот неоднократно посещал маститого писателя. Кребильону было тогда 80 лет. Он был громадного роста и отлично сохранился, обладал добрым желудком, был весел, острил, шутил, у него была львиная голова. Он жил один, с экономкою и поваром. Эта экономка совершенно сжилась с ним и до того вошла в его интересы, что говорила за него: «Мы еще не успели прочесть эту рукопись».

Кребильон много рассказывал Казанове о Людовике XIV. Король, по его словам, не дал ему докончить его трагедию «Кромвель», сказав ему, что «не стоит тупить перо из-за такого негодяя», как герой его трагедии. Он хвалил Вольтера, но обвинял его в краже у него, Кребильона, разных мест из его трагедий. Между прочим, Кребильон уверял Казанову, что знаменитая Железная Маска — чистая выдумка, что никакого узника в такой маске никогда не существовало и что он слышал об этом из уст самого Людовика XIV.

Казанова знал венецианского посла в Париже, Морозини. Через этого сановника ему удалось познакомиться со многими лицами из высшей французской аристократии. Он побывал также в Фонтенбло, где видел короля Людовика XV. По словам Казановы, он обладал чрезвычайно красивой головой и умел держать ее с истинно царственным величием. Наш герой присутствовал при обеде королевы. Стол был накрыт на двенадцать персон. Королева, женщина старческой наружности, с набожным выражением физиономии, молча села на свое место и принялась кушать, не поднимая глаз от тарелки. Какое-то блюдо ей видимо понравилось; она обвела взглядом своих застольников и окликнула одного из них: «Г. Левендаль!». Левендаль тотчас встал с места и подошел к ней с поклоном.

— Это, мне кажется, фрикасе из цыплят, не правда ли? — вопросила королева.

— Я тоже того мнения, государыня!

Королева вновь молча принялась кушать, а Левендаль отошел к своему куверту, не оборачиваясь. Окончив обед, королева так же молча ушла в свои апартаменты.

Казанова всегда отличался какой-то особенной слабостью ко всему французскому. Он любил французский язык и даже свои мемуары написал по-французски, хотя язык этих мемуаров был такого качества, что первый издатель их, Брокгауз, должен был поручить исправление стиля мемуаров одному французу.

Французы, пишет он, несомненно самый умный народ в Европе, а может быть, и на всем свете. Это, однако, отнюдь не препятствует тому, что Париж служит центром притяжения для всякого рода вралей и шарлатанов. Париж кишит ими, и нигде им так не обеспечена хорошая поживка, как здесь. Когда какая-нибудь проделка, которою долго и успешно надували публику, открывается и разоблачается, все принимаются хохотать над нею. Так, впрочем, и должно быть. Коли люди сами остроумны, то должны же ценить остроумие во всех его проявлениях. Француза надо только удивить, надо заставить его воскликнуть: «C’est impossible!» — и тогда он немедленно побежит поглазеть на это невозможное.

Выдумывает, например, некий живописец такого рода новость: он берется нарисовать портрет заочно, не видав оригинала, с которого пишет. При этом он требует только, чтобы ему было сообщено точнейшее описание оригинала. Портрет готов и, само собою разумеется, оказывается либо похож, либо непохож. Если похож — честь и слава, и безмерное изумление перед гением артиста. Если непохож — чем же он виноват? Он написал так, как ему было сказано; пусть тот, кто делал заказ, доказывает, что на портрете есть хоть малейшее отступление от заказа! Ничто так не занимает француза, как подобные фокусы остроумия и хитромыслия. Рассказанная проделка с портретами, писанными заочно, как раз произошла во время пребывания Казановы в Париже. Художник Сансон написал сотни таких портретов и составил себе чуть не целое состояние.

Вникнув в дух народа, среди которого он очутился, наш герой вспомнил о своей кабале, которая сослужила в его жизни такую верную службу, и при случае пустил ее в ход. Два-три удачно составленных, т. е. достаточно двусмысленных ответа тотчас произвели желанный эффект. Новый кабалист стал известен. Однажды знакомая дама передала ему два вопроса, писанные неизвестно кем, и просила дать на них ответы. Казанова любезно исполнил ее просьбу. Через два дня та же дама попросила его съездить с нею куда-то, но куда именно, этого она не объяснила. Заинтригованный Казанова тотчас согласился. Дама привезла его в Пале-Рояль и представила герцогине Шартрской. Казанова был чрезвычайно смущен, узнав, что вопросы исходили от такой высокой особы. Но герцогиня ободрила его. Поблагодарив за данные ответы, она посетовала на их туманность и просила Казанову дать ей разъяснения. Он отвечал, что умеет только составлять ответы посредством кабалистических выкладок, но разъяснять полученные ответы он не в силах. Он мог только предложить герцогине сделать новые вопросы и изъявлял готовность тотчас составить на них ответы. Герцогиня написала семь или восемь вопросов и передала их Казанове, прося его соблюсти секрет. Вопросы, по словам нашего волхва, были такого свойства, что он побоялся даже положить записку в карман, чтобы нечаянно не выронить ее и не навлечь тем беды на свою голову. Он попросил дать ему часа три времени и оставить его одного. Ответы он составил тут же на месте и передал их герцогине. Казанова не передает подробностей вопросов, а только упоминает, что они касались «сердечных» дел; один из них, впрочем, относится до угрей, которые удручали герцогиню и от которых она очень желала избавиться. На другой день новое приглашение в Пале-Рояль. Его вчерашние ответы, особенно на секретнейшие пункты, оказались вполне удачными. Герцогиня была восхищена и засыпала нашего кабалиста новыми вопросами. Он, кстати, сам страдал угрями и мог посоветовать ей лекарство, которое через неделю оказало благоприятное действие. Чрезвычайно заинтересованная кабалою, герцогиня попросила Казанову выучить ее волшебному искусству составления ответов и восхищалась собственными успехами. Скоро Казанова получил в награду портрет герцогини и сотню луидоров. Ворожба долго еще продолжалась, герцогиня страшно втягивалась в нее, и Казанова начинал опасаться, как бы ему не попасться; игра во всяком случае была рискованная, особенно при пылком легковерии высокопоставленной поклонницы кабалистики. Однажды, например, она пожелала знать, можно ли вылечить рак на груди у доброй приятельницы маршала Ришелье, г-жи Попелиньер. Казанове почему-то пришло в голову ответить, что у этой дамы вовсе нет рака. Герцогиня была поражена этим ответом, и хотя знала как нельзя лучше, что рак не подлежит сомнению, но поверила оракулу вполне и слепо. Через несколько дней она, не задумываясь, предложила маршалу Ришелье крайне неблагоразумное пари на 100 тысяч франков, что у г-жи Попелиньер нет рака. Казанова затрясся по всем суставам, когда узнал об этом пари; к счастью, оно не состоялось, герцог его не принял. Казанова успокоился; но через несколько дней герцогиня с торжеством объявила ему что она имела новое объяснение с Ришелье, и тот признался, что рака в самом деле нет и г-жа Попелиньер просто-напросто выдумала этот рак, имея в виду разжалобить этим своего мужа, чтобы вновь с ним помириться. Ришелье тщетно ломал себе голову, стараясь угадать, откуда герцогиня могла узнать этот секрет. Герцогиня предлагала Казанове указать на него Ришелье, как на отгадчика тайны, уверяя, что Ришелье обещал тысячу луидоров хитроумному отгадчику. Но Казанова с ужасом отказался от этого вознаграждения: он знал Ришелье и опасался его.

Герцогиня Шартрская, дочь принца Конти, имела в то время 26 лет; эта была веселая, красивая, очень остроумная молодая дама. Она недурно владела стихом. Ей всегда были известны все придворные новости, все слухи и приключения. Она часто писала целые поэмы на тему этих приключений и читала их в интимном кругу. Король очень ее любил, хотя ему нередко доставалось в веселых и острых произведениях ее музы.

В это время прибыл в Париж младший брат Казановы, известный впоследствии живописец. Он написал какую-то картину и выставил ее; публика приходила, смотрела и издевалась над картиной, она была плоха. Бедный художник был в отчаянии. Он решил покинуть Париж, где сначала надеялся упрочить свою славу. Братья посоветовались и сообща надумали отправиться в Дрезден.

Пребывание в Дрездене не ознаменовалось никакими крупными событиями в жизни Казановы. Но он сообщает не лишенные интереса замечания о тогдашнем короле Саксонии, Августе III. Это был человек донельзя расточительный. Он любил придворных шутов и держал их у себя целых четырех на хорошем жалованьи. Казанова часто видал самого короля, видал и его шутов, грубые выходки которых всегда возмущали его. Много беспорядочного в жизни этого государя сваливали на его министра Брюля; но это был только преданный раб, творивший волю господина своего. Если бы Брюль был хитрым царедворцем, потворствовавшим своему повелителю из расчета, то должны же были бы результаты и плоды этого расчета выразиться хотя бы в обогащении. А между тем Брюль умер чуть не нищим и семья его осталась в крайней бедности. Как известно, Август оставил по себе недобрую память и у себя в Саксонии, и в Польше, королем которой он был избран в 1733 году.

В 1753 году весною Казанова покинул Дрезден и отправился через Прагу в Вену.

Глава IX

Казанова в Вене. — Знакомство с Метастазио. — Венские нравы. — Император, императрица и наследный принц. — Внезапная болезнь Казановы и его сражение с докторами. — Возвращение в Италию. — Неудавшаяся женитьба.

Казанова имел рекомендательное письмо из Дрездена от поэта Мильявакка к знаменитому поэту Метастазио, проживавшему в то время в Вене. Тотчас по прибытии в австрийскую столицу Казанова доставил это письмо по адресу. Метастазио произвел на него впечатление человека глубокой учености и в то же время весьма скромного и искреннего. Он охотно читал свои стихи посетителям и тут же сам указывал на лучшие их места, а затем и на слабые. Несмотря на выдающиеся совершенства его стиха, обличающие колоссальный поэтический талант, Метастазио творил нелегко. Он показал Казанове пять листов бумаги, сплошь покрытых перечеркнутыми строками; это был видимый след его работы над небольшим стихотворением, всего в четырнадцать строк; ему, по его словам, редко удавалось написать в течение дня больше 10–15 строк. Из собственных произведений он больше всего любил поэму «Аттилий Регул», хотя откровенно признавался, что не считает ее своим лучшим произведением. К большей части своих мелких стихотворений он сам писал музыку, хотя никому никогда не показывал этих своих музыкальных произведений. Он был убежден, что невозможно приспособлять слова к заранее сочиненной музыке, а следует, наоборот, подбирать музыку к словам.

Казанова повстречал в Вене много друзей-итальянцев, по преимуществу в артистическом мирке. Сама Вена чрезвычайно ему понравилась; в ней было тогда много внешнего блеска, нарядности. Но императрица Мария-Терезия впала в страшное ханжество, и ее настроение налагало свой печальный отпечаток на всю общественную жизнь. Она, между прочим, объявила войну не на живот, а на смерть промыслу погибших созданий. С этой целью была учреждена целая армия «комиссаров целомудрия», которая вербовалась из разных подонков общества. Эти стражи благонравия творили какие хотели пакости венским жительницам, которым было просто страшно на улице появляться без провожатого. Учреждение, долженствовавшее стоять на страже добронравия, живо превратилось в страшное орудие всеобщего притеснения.

Император Франц I, по словам Казановы, был очень красивый мужчина. Он был отличный и экономный хозяин, принимал участие в торговле и имел от нее хорошие барыши. Казанова утверждает, что император любил также картежную игру и играл очень счастливо, выигрывая по сотне тысяч флоринов. Наследник престола, принц Иосиф, поразил Казанову каким-то странным отпечатком чего-то рокового на своей физиономии. Казанова предсказал тогда, что этот принц кончит жизнь самоубийством, что отчасти и сбылось потом: принц был, хотя и невольной, причиною собственной смерти. Казанова повстречался и беседовал с этим принцем в Люксембурге. Иосиф долго говорил ему о людях, приобретающих себе за деньги дворянство, говорил с жаром и с глубоким презрением. Свою суровую филиппику принц закончил стихом:

«Je meprise tous ceux, qui achetent la noblesse».

(Я презираю тех, кто покупает дворянство).

— Вы правы, — ответил ему Казанова. — Но что думать о тех, кто его продает?

Принц ничего не ответил, повернулся к Казанове спиною и отошел.

Однажды устроилась увеселительная поездка в Шенбрунн. Казанова, принимавший в ней участие, объелся до такой степени, что едва добрался домой. Он занемог самым серьезным образом, лежал как пласт, совершенно обессилел, едва ворочал языком. Друзья собрались около его одра и ожидали с минуты на минуту его кончины. Предлагали ему доктора, но он решительно и упорно отказывался. Один из друзей, видя его совершенно отчаянное положение, презрел его сопротивление и привел-таки доктора с ассистентом. Последний, по приказанию врача, тотчас приступил к кровопусканию. Казанова отказался наотрез от этого излюбленного в то время метода лечения чуть ли не всех недугов. Но на его протесты не обратили внимания. Ассистент ухватил его за руку и занес ланцет. Взбешенный Казанова собрал весь остаток своих сил, схватил оказавшийся под рукою пистолет и выпалил в своего кровопийцу. Пуля пролетела на палец от его головы, задела даже волосы. Но, к счастью, никто ранен не был. Само собою разумеется, что вся компания друзей и врачевателей в ужасе разбежалась. С больным осталась одна только верная, добродушная служанка. Он продолжал лежать пластом и поминутно пил воду, которую подавала ему его благодушная сиделка. Все его лечение этим и ограничилось. На другой день ему полегчало, а на четвертый он был уже вполне здоров. Эта диковинная история разошлась по всему городу; над ней много смеялись, утверждали даже, что если бы Казанова ухлопал кровопускателя насмерть, то едва ли был бы осужден за это: весь этот случай можно было подвести под статью о законной самозащите. Замечательно, что венские врачи тоже вполне одобрили поведение Казановы, так сказать, с медицинской стороны; они в один голос уверяли, что если бы ему пустили тогда кровь, то он погиб бы. Сам же Казанова, в свою очередь, утверждает, что если бы он не выздоровел, то его смерть, конечно, приписали бы тому, что он отказался от кровопускания; он хорошо знал врачей своего времени, потому что сам едва не сопричислился к их сословию. Один знакомый ему художник поздравлял его с благополучным исцелением и советовал всегда так поступать; этот артист сам то и дело объедался и страдал несварением, лечился же исключительно водою.

Казанова пробыл в Вене недолго; он вернулся на родину и вновь начал свои скитания по городам Италии. Во время этих скитаний он повстречался с красавицею-девушкою, в которую влюбился. Он решил на ней жениться и просил своего покровителя, Брагадина, быть его сватом. Брагадин обратился к отцу девушки, но тот ответил отказом. Он сказал, что его дочь еще слишком молода и что отдаст ее на четыре года в монастырь; если по прошествии этого времени Казанова устроится, приобретет себе прочное положение и состояние, тогда отец соглашался возобновить переговоры о браке. Казанова был страшно поражен этим отказом; с ним, впрочем, подобные неудачи случались много раз; мы уже указывали на это, упоминая о его приключении с француженкою-авантюристкою. Он обыкновенно впадал в отчаяние, даже замышлял самоубийство, но потом утешался. На этот раз он пустился в отчаянную игру, сначала продулся в пух в прах, но потом сошелся с молодым миланцем Антонио Кроче, основал с ним игорную компанию и скоро поправил свои дела.

Впрочем, если Казанове не удалось попасть в настоящие мужья, то он скоро после того попал в импровизированные мужья, и притом в самой необычной обстановке. Вот как произошло дело.

У его невесты был братец-офицер, mauvais suget в полном смысле слова. Однажды он пристал к Казанове, уговаривая его поехать с ним вместе в Виченцу и, закупив там партию местных, очень тогда славившихся шелковых материй, привезти этот товар в Венецию и распродать с барышом. Казанова хорошо знал, до какой степени этот компаньон ненадежен, но лукавый не дремал и попутал-таки нашего героя связаться с офицером. Поехали с большим шиком, в прекрасном экипаже. По приезде в Виченцу остановились в лучшей гостинице. С офицером вдруг оказалась какая-то дама, которая строила Казанове сладчайшие глазки и уверяла его, что они давно знакомы, хотя он с трудом припоминал обстоятельства их знакомства, о которых она ему рассказывала. По приезде компаньон облетал весь город, и скоро нахлынула к ним в гостиницу толпа купцов и артельщиков с грудами товара, буквально загромоздившими их номера. Вслед за купцами явилась толпа графов; в Виченце что ни обыватель, то граф, такое уж родовитое место выдалось. Начались обеды, ужины, вечера, балы, пикники. Героем их всегда неизменно являлся братец бывшей невесты Казановы, а царицею — его таинственная спутница. Сам же Казанова все как-то оставался на заднем плане. Это его сначала удивляло, а потом начало серьезно беспокоить и раздражать. Он так упрочил за собою репутацию «души общества», так привык к этой роли, что малейшее невнимание к себе вменял чуть не в личное оскорбление. Его не замечали в этой компании графов, да и баста. Никто к нему не обращался, а когда он сам заговаривал, его почти не слушали. Дошло до того, что дамы не шли с ним танцевать, а отказав ему, тотчас принимали приглашение других. Он, наконец, решил никуда не показываться, предчувствуя, что при первом же новом оскорблении разнесет вдребезги все и вся.

Однажды утром докладывают ему, что завтрак готов. Казанова что-то замешкался; тогда явился мальчик и сказал ему, что «его супруга» просит его поспешить к завтраку. Взбешенный Казанова ответил на это ошеломляющей пощечиной, от которой бедный малый кубарем полетел вниз по лестнице; уже не сдерживая своей ярости, наш герой, обиженный в своих лучших чувствах, принесся как ураган в общий зал и с пеною у рта спросил:

— Какая бестия осмелилась объявить в гостинице, что я муж этой особы?

Компаньон поспешил ответить, что он ничего не знает; но в это время в зал ворвался хозяин гостиницы с ножом в руках. Он приступил с этим ножом к Казанове и требовал от него объяснений по поводу пощечины, свергшей с лестницы его мальчика. Казанова в свою очередь схватил пистолет и требовал, чтобы хозяин тотчас разъяснил, кто автор его производства в мужья опротивевшей ему искательницы приключений. Тогда хозяин ответил, что это интересное сведение доставлено «капитаном» (компаньон Казановы выдал себя за австрийского капитана). Он собственноручно внес в книгу прибывших запись, гласившую: «М. П. К., капитан императорской армии, с г-ном и г-жою Казанова».

Казанова мгновенно овладел шиворотом капитана императорской армии и, если бы не вступился хозяин, наверное расшиб бы ему голову об стену.

— Это неправда, это неправда! — орал несчастный капитан, в то время как его дама падала в обморок от избытка сильных ощущений.

Такое наглое запирательство взбесило хозяина. Он живо принес книгу прибывших, ткнул пальцем в запись, а затем без церемонии поднес раскрытую книгу к физиономии капитана.

Казанова потребовал счет, который оказался громадным, потому что «капитан» то и дело перехватывал у хозяина мелочь, уплатил все, наградил неповинно пострадавшего гарсона и уехал, предоставив своему компаньону и его спутнице самим о себе промыслить, как знают. А перед самым его отъездом, как назло, словно для того, чтобы усугубить его позор, явился с визитом один из графов, посещавших их все время. Казанова так и налетел на него.

— Держу пари, граф, что вы считали меня мужем этой особы? — спросил он его, едва сдерживая бешенство.

— Об этом было известно всему городу, — ответил граф.

— Как, тысяча чертей!.. И вы, зная, что я живу один в этом номере, что эта особа всюду бывает одна, без меня, могли этому верить!

— Мало ли на свете покладистых мужей!

— Если вы полагаете, что я принадлежу к числу таких мужей, то не имеете понятия, что такое чувство чести, и я вам это немедленно докажу. Благоволите выйти вместе со мной.

Но граф не вышел «вместе», он вышел один и притом с самой похвальной поспешностью.

Казанова вернулся в Венецию и продолжал свои кутежи, интриги с женщинами, и главное — картежную игру, которая то поднимала его на высоту житейского благополучия, то доводила почти до нищеты, так что ему приходилось сидеть дома, у своего благодетеля Брагадина, да выклянчивать у него цехин за цехином. Так шли его дела до лета 1755 года.

Венецианское правительство, а особенно инквизиция, давно уже держали это блудное детище на примете. Все его неистовства и проделки, его кутежи, картеж, его происшествие с мертвой рукой, наконец, его подвиги по части волхвования — ничто не укрылось от наблюдательного ока тайных судилищ. Только благодаря мощному заступничеству Брагадина Казанова гулял еще на свободе; иначе давно бы сидеть ему под «свинцами» (Piombi), как зовут венецианцы свою знаменитую тюрьму. Однако неизбежный момент расплаты все-таки наступил. Казанова угодил-таки под свинцовую кровлю, и история его заточения и бегства из тюрьмы по справедливости считается интереснейшею главою его жизненного романа.

Незадолго до ареста Казанова познакомился с неким Манудзи, который раньше был ему совершенно неизвестен, втерся же в знакомство в качестве перепродавца драгоценных каменьев. Казанова очень любил эти вещи и охотно брал их у Манудзи, когда Фортуна посылала ему хорошую поживу в игре. Само собою разумеется, что Казанова принимал его и каждый раз при его посещении замечал, что этот ювелир не без любопытства рассматривает его книги и рукописи. Заметив такую любознательность, Казанова, по странной наивности, показал ему все свои литературные сокровища, особенно же книги и трактаты по черной и белой магии. Манудзи все смотрел да смотрел и в один прекрасный день сообщил Казанове, что он нашел покупателя на его книги, который готов дать за них тысячу цехинов; надо было только показать ему эти книги, чтобы он мог удостовериться в их подлинности. Казанова дал книги на просмотр; Манудзи носил их куда-то, потом возвратил и сказал, что покупатель их забраковал, потому что они поддельные. Казанова потом уже узнал, что Манудзи показывал тогда эти книги секретарю инквизиции, которая убедилась, что наш герой занимается магиею.

После этого несчастия посыпались на голову Казанове как горох из мешка. Некая г-жа Меммо, с сыновьями которой наш герой очень дружил, пожаловалась на него, что он совращает ее сыновей в атеизм. Наш герой очутился под страшным риском предстать перед священным судилищем, которое издревле имело обычай сжигать своих клиентов на костре. Государственным инквизитором был в то время Антонио Кондульмер. Он имел против Казановы зуб и ухватился за представившийся случай. Обвинения со стороны свидетелей накоплялись в изобилии. Было доказано, что Казанова не верит в Бога, а верит в Сатану; это с очевидностью явствовало из показания свидетелей о том, что при неудаче в игре, когда всякий добрый христианин изрыгает хулу на Провидение, Казанова, наоборот, начинал поносить дьявола. Сверх того, было неопровержимо установлено, что наш герой кушает скоромное в постные дни, не ходит в церковь; добрались даже до его франкмасонства! Наконец, немало подозрений возбудила его дружба со многими влиятельными иностранцами, а так как в то же время он был связан узами теснейшей дружбы с тремя сенаторами, от которых мог узнавать государственные тайны, то… Да и вообще, в то доброе старое время долго ли было подыскать резон, чтобы вздернуть человека на виселицу.

Все это накоплялось постепенно; Казанова имел перед собой достаточно времени, чтобы спокойно удалиться из Венеции. Добрые люди знали, что верховное судилище пристально следит за ним, и предупреждали его. Он и сам не мог не знать, что в Венеции счастлив только тот смертный, о котором начальство ничего не знает и делами которого не находит интересным заниматься. «Но, — говорит Казанова, — я был врагом всякого беспокойства», — очень типичное выражение. Впрочем, он тут же прибавляет в порыве искренности: «Я был глуп и рассуждал как свободный человек».

Правда, целая туча личных неудач и несчастий не оставляла ему времени призадуматься над опасностью, о которой его предупреждали. Он продолжал проигрывать, его средства словно проваливались в бездну; он заложил все, что у него было ценного, проиграл даже бриллианты своей возлюбленной.

Катастрофа началась с внушительной прелюдии. Казанова жил в доме своего благодетеля, Брагадина, но имел постоянно еще квартиры на стороне. И вот в июле 1755 года, в самый день его именин, в его отсутствие к нему на квартиру пожаловал сам «великий господин» (messer grande, что-то вроде шефа жандармов) под предлогом якобы конфискации контрабанды. Ничего подозрительного, однако, не нашлось, и messer grande ушел с миром; но самый факт был весьма угрожающего свойства. Казанова тотчас побежал к Брагадину жаловаться на обиду и нарушение права мирного и неповинного гражданина.

— Друг мой, — отвечал ему с грустью старый сенатор, — эта притча о контрабанде — один только предлог. Искали не контрабанду, а тебя самого. И если бы нашли, то, конечно, и взяли бы. Пользуйся же этим случаем, удирай немедленно: завтра, может быть, будет уже поздно. Уезжай во Флоренцию. Я тебе напишу туда и извещу, когда тебе можно будет вернуться. Я знаю, что у тебя нет денег; я дам тебе сотню цехинов. Уезжай, пока не поздно!

Казанова заупрямился. Он утверждал, что невинен, и, уперся с этою невинностью как бык.

— Суд найдет за тобой достаточно провинностей, можешь быть спокоен! — убеждал его опытный сенатор, отлично знавший, как ведутся подобные дела. — Коли не веришь мне, вопроси своего оракула.

Но Казанова не стал спрашивать оракула; он понимал, сколь мало будет от этого пользы. Он мотивировал свой отказ тем, что обращается к оракулу только в случае сомнения, тут же для него не было сомнения, что с ним, ни в чем не повинным, ничего нельзя поделать.

— Если я теперь убегу, то подчеркну только основательность взводимых на меня обвинений, — рассуждал он. — И как потом удостовериться, что опасность для меня миновала? Ведь может случиться, что мне уже никогда нельзя будет вернуться на родину: опасность может никогда не прекратиться? Значит, мне надо распроститься с отчизною навеки.

Истощив все доводы, старик Брагадин умолял Казанову, по крайней мере, провести с ним у него во дворце эту ночь и следующий день. Казанова имел жестокость и в этом отказать своему благодетелю; он куда-то торопился, на какое-то любовное свидание.

Старик заплакал и, обнимая его, предсказал ему, что они видятся в последний раз в жизни. Его предсказание вполне сбылось. Он умер через одиннадцать лет после этого прощания, и Казанова все это время не имел возможности повидаться с ним.

Казанова был арестован на другой же день после этого последнего свидания со своим благодетелем, 25 июля 1755 года. Messer grande явился к нему на квартиру рано утром, разбудил его, велел встать, одеться и следовать за ним.

— По чьему приказу меня арестуют? — спросил Казанова.

— По приказу Верховного суда.

Глава X

Казанова в свинцовой тюрьме. — Первое время заключения. — Его каморка, крысы, мертвая рука.

Слова «Верховный суд» окаменили Казанову. Он вдруг превратился в автомат. Пока messer grande рылся в его бумагах и вещах, пересматривал и собирал в кучу его книги, Казанова совершенно машинально встал, оделся, даже побрился и расфрантился, точно на бал собрался. Когда он был готов, messer grande пригласил его следовать за собой.

Весь дом был наполнен стражниками; их был целый отряд, человек сорок. Казанову пригласили сесть в гондолу. Messer уселся с ним, захватив в лодку четырех человек из отряда. Приехали сначала в квартиру или канцелярию messera; любезный хозяин предложил Казанове позавтракать, но тот отказался. Тогда арестованного заперли в отдельную комнату и продержали там четыре часа.

Наконец пришел messer grande и объявил Казанове, что, согласно полученному приказу, должен препроводить его в свинцовую тюрьму. Казанова последовал за ним, не промолвив ни слова. Сели в гондолу и, пройдя по сети малых каналов, вошли в Canal Grande и высадились на Тюремной набережной. Прошли по нескольким лестницам, перешли через крытый мост, Мост Вздохов, известный всем и каждому по романам и по картинкам, и очутились в здании знаменитой тюрьмы, крытой свинцовыми листами. Тюрьма вслед за мостом начинается галереею; за ней следует ряд комнат. Во второй из этих комнат сопровождавший Казанову сановник представил своего арестанта какому-то человеку в одежде патриция. Этот господин, совершенно незнакомый Казанове, обмерил его взглядом. Это был секретарь инквизиции, Доменико Кавалли.

— Отвести его в депо! — распорядился Кавалли.

Тут же стоял и тюремщик с громадной связкой ключей. Казанова был передан в его распоряжение. Тюремщик захватил с собой двух конвойных и повел Казанову вверх по лестницам. Вошли в длинный коридор, потом перешли в другой, отделенный от первого замкнутою дверью. В конце этого коридора отомкнули дверь: открылась скверная, грязная каморка, длиною в шесть шагов и шириною в два, скупо освещенная через высоко пробитое окошечко. Казанова подумал, что его тут и водворят, ни он ошибся. Тюремщик вооружился громадным ключом, отпер тяжелую, окованную железом дверь с дырой посредине и велел Казанове пройти в эту дверь. Между тем глаза Казановы невольно остановились на какой-то чудовищной машине, вделанной в прочный станок. Эта машина имела вид подковы, толщиною около дюйма. Пока Казанова рассматривал эту машину, тюремщик с усмешкой разъяснял ему ее назначение.

— Я вижу, сударь, что вам хотелось бы узнать, зачем тут эта штука. Сейчас объясню вам. Видите ли, когда их превосходительства (т. е. члены Совета Десяти) приказывают задушить арестанта, его усаживают на табурет, задом к этой подкове. Затем его шея вставляется внутрь подковы, а вот эта веревка проходит сюда, в дыру, и охватывает шею спереди. Потом свободный конец веревки наматывают вот на этот ворот и вертят ворот, сдавливая шею приговоренного, пока он не отдаст своей грешной души Господу. Около него, само собой разумеется, остается духовник все время, до последнего издыхания.

— Это очень остроумно, — заметил Казанова. — А кто же занимается вращением ворота, вероятно, вы?

Но тюремщик не удовлетворил его любопытства и знаком пригласил пройти в дверь. Казанова должен был согнуться, почти присесть, потому что дверь была не больше 3,5 футов в высоту. Как только он прошел в дверь, тюремщик захлопнул ее и запер на ключ. Потом, через окно в двери, он спросил Казанову, что он желает иметь на обед. Но узник не чувствовал особенного аппетита, и тюремщик удалился, тщательно замкнув все двери.

Казанова осмотрел свое помещение. Оно было снабжено довольно большим окном, фута два в квадрате, заделанным железною решеткою в шестнадцать клеток. В каморке было бы светло, если бы перед окном не торчал конец громадной деревянной балки, выставлявшейся из стены здания. Каморка была всего в пять футов вышины, так что высокорослый Казанова мог ходить по ней не иначе, как нагнув голову. Она разделялась на две части; две трети общей площади приходились на переднюю часть, а остальная треть образовала какую-то нишу, вроде алькова, где могла поместиться кровать; но в каморке не было ничего: ни кровати, ни стола, ни стула. На полу стоял только гнусного вида сосуд, назначение которого было нетрудно угадать, да в одном месте к стене была прилажена полка. На нее Казанова и положил свой роскошный шелковый плащ и шляпу, отделанную испанскими кружевами и белыми страусовыми перьями.

В каморке стояла удушливая жара. Казанова машинально приблизился к дверному окошку и заглянул в соседнюю каморку, через которую был ход в его келью. Там при слабом свете, проникавшем с улицы, он увидал целое полчище крыс колоссальных размеров. Казанова боялся этих животных до истерики. Он с содроганием подумал о том, что они, пожалуй, проникнут и в его каморку; опасаясь этого нашествия, он запер окно своей двери внутренним ставнем. Затем он облокотился на решетку своего окошка и простоял так часов восемь подряд, немой и неподвижный.

Бой часов неожиданно привел его в себя. Он очнулся и с беспокойством подумал о том, что к нему до сих пор никто не подумал наведаться. Ему должны были доставить хоть стул, стол и кровать и, кроме того, накормить его. Прошло еще три часа, пробило двадцать четыре[14], т. е. полночь. Тогда узником овладело бешенство. Он принялся изо всех сил кричать, стучать, стараясь произвести по возможности самый адский шум и грохот. Но целый час, проведенный в этом бесновании, убедил его, что тюрьма с этой стороны отличалась образцовым устройством; она съедала всякий звук. Его вопли не дошли ни до чьего уха; может быть, впрочем, и дошли, но никто не обратил на них внимания, Измученный и доведенный до отчаяния Казанова, наконец, растянулся на полу своей тюрьмы.

Он лежал и думал. Ему пришло в голову, что инквизиция уже приговорила его к смерти, что его бросили в этой норе и оставят тут, пока он не околеет с голоду, сколько бы он ни кричал и ни бесновался. Он медленно, шаг за шагом перебирал свою жизнь. Он вспомнил свои кутежи, разврат, пьянство, обжорство, свою картежную игру, быть может, далеко не всегда безупречно чистую. Все это было нехорошо и даже мерзко; но во всем этом не было ни государственного преступления, ни еретичества, словом, ничего такого, что, с точки зрения духовного или государственного правосудия, заслуживало бы смерти. И, сознавая себя все-таки невинно страдающим, он вновь впадал в бешенство и изрыгал такую увесистую ругань на своих мучителей, которую потом самому было стыдно вспоминать.

Он был измучен, голоден, его терзала палящая жажда. К счастью, утомление взяло верх над всеми другими удручавшими его казнями, и он заснул. Он все-таки был молод, здоров, силен, и его натура еще очень легко могла сладить со всякими невзгодами.

Он проснулся среди глухой и безмолвной ночи, все время пролежав на левом боку. Проснувшись, он вспомнил, что положил свой платок рядом. Он потянулся за ним правою рукою и вдруг нащупал что-то холодное, как лед. Он свету не взвидел от прилива внезапного страха. Он никогда не допускал в своей натуре даже способности к такому безмерному ужасу. В самом деле, было от чего и ужаснуться: он явственно ощутил мертвое тело, чью то неподвижную мертвую руку. Казанове спросонок и после всех треволнений рокового дня почудилось в этом что-то фантастическое; на него нахлынули воспоминания средних веков. Первые минуты он оставался неподвижен, уничтожен приливом ужаса.

Он лежал как каменный, со вздыбившимися волосами, без звука, даже без мысли. Когда же, наконец, способность размышлять вернулась к нему, он прежде всего припомнил, что в камере раньше не было трупа; значит, труп явился, пока он спал. Какой-нибудь несчастный узник был задушен и брошен рядом с Казановой. Но зачем?.. Чтобы возвестить ему, что его ожидает такая же участь?.. Тогда ужас, вначале поглотивший его мгновенно, сменился пароксизмом бешенства. Он снова схватился за руку трупа, чтобы окончательно убедиться в ужасном факте. Схватив ледяную руку трупа, он хотел встать, уперся на левый локоть и тут только понял, что мертвая рука была его собственная левая рука, которую он отлежал до полного онемения и бесчувствия!

Происшествие с трупом окончилось весьма забавно; но Казанове было не до забавы. Он прежде всего убедился, что попал в такое милое место, где ложное легко могло казаться истинным, а истина — ложью и где здравое рассуждение утрачивало значительную долю своих естественных прерогатив. Он решил взять себя в руки, чтобы впредь, по возможности, не делаться жертвою таких ужасных иллюзий. Он призвал на помощь весь свой запас философии, зародыши которой всегда таились в его душе, но до сих пор еще, за ненадобностью, не были им выращены.

Казанова вновь подумал о сне, но тотчас решил, что ему не уснуть. Хотел встать, но стукнулся головою в потолок; он вспомнил, что каморка низка по его росту, и уселся на полу. Он просидел так часов восемь; начинал уже брезжить дневной свет. Казанова с нетерпением дождался дня; ему почему-то казалось, что как только настудит день, его тотчас выпустят из тюрьмы. И каждый раз при этой соблазнительной мысли, которая превратилась в непоколебимую уверенность, он весь охватывался жаждой мщения. Он видел себя во главе целого народного восстания; он мысленно уже захватывал в плен всех членов утеснявшего его правительства; он избивал без жалости и пощады всех венецианских аристократов. Он знал своих врагов, и его пылкая южная фантазия разила их одного за другим. Он переделывал все государственное правление. Досужая и разболевшаяся фантазия сооружала целую гору из воздушных замков. Как всякий человек, охваченный страстью, он совсем забыл, что его мышлением руководит не друг — разум, а враг — гнев.

Наконец совсем рассвело. Где-то вдали по коридорам раздалось лязганье отпираемых замков и скрип дверей. Раздались шаги человека, подошедшего к его двери, и послышался голос тюремщика сквозь окно каморки:

— Ну, надумали вы, наконец, что будете кушать? — крикнул он узнику.

Казанова ответил ему, что хотел бы рисового супа, вареной и жареной говядины, хлеба, вина и воды. Он проговорил свое меню очень спокойным голосом, и тюремщик, как ему показалось, был удивлен тем, что узник пребывает в таком мирном настроении, не вопит, не жалуется.

Тюремщик ушел, но через четверть часа вернулся и выразил удивление по поводу того, что узник не потребовал себе ни кровати, ни мебели.

— Если вы воображаете, — прибавил он, — что вас заточили сюда только на одну ночь, то очень заблуждаетесь.

Казанова попросил его доставить все, что ему необходимо, но тюремщик сказал, что узник должен указать ему, откуда все это следует взять. Он подал Казанове бумагу и карандаш, велел составить список всех нужных вещей и написать адрес того лица в городе, которое всем этим снабдит узника. Между прочим, он внес в список книги и письменные принадлежности. Тюремщик не умел читать, и Казанова сам прочел ему свой реестр; тот тотчас велел вычеркнуть книги, письменные принадлежности, зеркало, бритвы; ничего этого держать в тюрьме не позволялось. Затем тюремщик спросил денег на обед. У Казановы было с собой всего три цехина; он отдал один из них. Тюремщик долго ходил еще по коридору из каморки в каморку; в этом коридоре, как потом узнал Казанова, содержалось семеро узников, рассаженных подальше один от другого, чтобы они не могли войти в сношения.

Около полудня принесли вещи и обед. Ножа и вилки узникам не давали, а только одну костяную ложку. Тюремщик велел заказать обед на завтра сейчас же, потому что он приходит всего раз в день. Что касается книг, то секретарь инквизиции уведомлял Казанову, что книги, которые он просил, не могут быть доставлены, а вместо них дадут другие.

Полагая, что тюрьма наполнена злодеями, ворами и разбойниками, Казанова первое время был рад, почти благодарен, что его посадили отдельно. Но скоро одиночное заключение дало ему почувствовать весь свой ужас.

Он был не в состоянии ничем занять свою мысль. Ему казалось, что во сто крат было бы отраднее сидеть с разбойником, с заразительным больным, даже с диким зверем, только бы не быть вечно одному, под замком.

Он попробовал есть, но мог проглотить только несколько ложек супа. Он был весь разбит, болен. Он уселся в кресло и тупо дремал весь день. Ночью он не мог сомкнуть глаз. Его будил неумолчный гомон крыс в соседней камере. Бой часов на колокольне Св. Марка, громкий, отчетливый, раздававшийся словно в самой каморке, выводил его из себя. К этим двум козням присоединилась третья, лютейшая из всех: Казанову осадила целая армия блох. Их бесчисленные укусы доводили его до судорог.

Наутро пришел тюремщик с двумя сторожами. Принесли обед и обещанные книги, прибрали каморку. Казанова хотел было выйти в соседнюю каморку, но ему сказали, что это запрещено. Поев на этот раз с некоторым аппетитом, Казанова взялся за книги; их было две-одна — сочинение какого-то иезуита, чисто духовная, другая содержала фантастическую историю Девы Марии, написанную какою-то монахиней-визионеркой. Читая эту странную книгу, Казанова только дивился, как она могла быть пропущена цензурою святейшей инквизиции! Это одностороннее и однообразное чтение оказало даже на самого Казанову весьма неприятное действие. Фантазия монахини осаждала во сне его мозг, и он ужасно жалел, что у него тогда не было бумаги и пера, чтобы записать все, что ему грезилось. Он остался глубоко убежденным, что чтение подобной книги, при всех условиях одиночного заключения, очень легко может довести до сумасшествия даже самого здравомыслящего и положительного человека.

Через десять дней средства Казановы истощились. Тогда ему назначили от казны определенное содержание, приблизительно около рубля в день. Этого хватало ему с избытком, потому что тратить много не приходилось. Он потребовал было, чтобы ему доставляли газету, но этого не разрешили. На еду же он тратил сущие пустяки; аппетит у него совсем пропал. Он был лишен света, движения, свежего воздуха и задыхался от жары. Стоял июль месяц, и стены тюрьмы были раскалены горячим итальянским солнцем. Казанова сидел целые дни на кресле голый; пот лил с него ручьями; на полу около кресла стояли лужицы от падавших с него капель испарины.

У него началось страшное расстройство пищеварения, сопровождавшееся лихорадкою. Однажды он совсем не прикоснулся к своему обеду. Тюремщик Лоренцо обратил на это внимание и, увидев, что узник совсем болен, призвал врача. На счастье, этот эскулап оказался человеком жалостливым. Он, насколько было возможно, облегчил страдания несчастного, добыл для него другие, более интересные книги и даже выхлопотал перевод его в соседнюю, более удобную камеру; но Казанова отказался от этого, боясь крыс. Все-таки ему позволили выходить в соседнюю камеру на время уборки его помещения. Там он мог распрямиться и пройтись.

Так прошло два месяца — август и сентябрь. Казанова ровно ничего не знал и не ведал о своей дальнейшей участи. Он все ждал, что его вызовут к допросу, но напрасно. В течение сентября в нем постепенно созрела и укрепилась мысль, что его заключение непременно окончится 1 октября. Дело в том, что в этот день, по закону, ежегодно сменялся состав венецианского правительства. Те, которые заточили нашего героя, сменятся другими; эти тотчас увидят, что он страдает невинно, и немедленно его выпустят; так он решил и верил в это слепо, со всем фанатизмом арестанта. Последний день сентября он провел в страшном возбуждении, всю ночь не спал и утром ждал Лоренцо, как посланника Провидения. Ему все казалось, что его тюремщик войдет и тотчас выведет его из тюрьмы. Но Лоренцо пришел по обыкновению и ничего нового не сообщил. Дней пять-шесть после того Казанова кипел от ярости и безнадежного отчаяния Потом им вдруг овладела мысль, что никакого над ним не будет ни суда, ни следствия, а просто-напросто оставят его в этой норе на всю жизнь. Тогда он принял бесповоротное решение — либо бежать, либо принудить своих палачей, чтобы они его убили.

Тогда проекты и планы бегства вдруг толпою нахлынули в его разгоряченный мозг. Он хватался за каждый из них, напряженно обдумывал его во всех мельчайших подробностях до тех пор, пока не нападал новый план, который казался ему несравненно удобнее и разумнее; тогда он бросал прежний проект и с той же настойчивостью принимался обдумывать новый.

В эти дни случилось событие, которое ясно показало Казанове, в какое печальное состояние пришли его мыслительные способности. Однажды, в то время как Лоренцо и его помощники собирались выйти из каморки Казановы после ее уборки, вдруг разразился сильный толчок землетрясения. И вот, в самый момент толчка Казанова вдруг почувствовал прилив какой-то непостижимой, захватывающей радости. Он стоял и ждал в блаженной немоте, сам не зная чего. Спустя несколько секунд разразился новый толчок. Тогда, не в силах будучи сдержать свое восторженное возбуждение, Казанова вскричал:

— Un altra, un altra, gran Dio, ma piu forte! (Еще раз, еще, о, великий Боже, да покрепче!)

Тюремщики, подумав, что он сошел с ума и кощунствует в безумии, бросились бежать.

Тогда Казанова опомнился и старался сообразить, что его так обрадовало в землетрясении. И вот он вспомнил, что у него эта катастрофа вызвала внезапное возникновение целого плана спасения: от сильного толчка здание разрушится, а он, здравый и невредимый, очутится на площади Св. Марка и, пользуясь сумятицею, преспокойно убежит. Мелькнула, впрочем, также догадка, что здание может задавить его своими развалинами. Ну, что же, и это хорошо; по крайней мере, конец!

Заметим мимоходом, что это землетрясение было отзвуком той ужасной катастрофы, которая в 1755 году разрушила Лисабон.

Глава XI

Кое-что о тюрьме Piombi. — Тюремные товарищи — Маджорино, ростовщики Сквальдо-Нобили и Шалон. — Посещение заключенных секретарем инквизиции. — Исповедь Казановы и предсказание исповедовавшего его иезуита о дне освобождения. — Казанова запасается лампой и долотом и принимается бурить пол своей камеры. — Внезапный перевод в другую камеру и открытие тайны.

Для того чтобы лучше уразуметь всю процедуру бегства Казановы из страшной «свинчатки», надо дать понятие хотя в общих чертах ее устройстве. Кто бывал в Венеции или видел фотографии этого города, тот знает, что тюрьма эта составляет часть Дворца Дожей, именно его верхний этаж или чердак; а так как дворец крыт свинцовыми листами, то и тюрьма оказывается непосредственно под ними. Отсюда и пошло выражение среди венецианцев — «попасть под свинчатки» (по-итальянски свинец — piombo) и само название тюрьмы — «свинчатки», свинцовые листы — piombi. Таким устройством кровли, заметим мимоходом, объясняется и та невыносимая жара и духота в ней в летнее время, от которой так каторжно мучился Казанова. В тюрьму имеется только один ход, именно из зала заседания совета инквизиции, находящегося за каналом, через Мост Вздохов (Ponte dei Sospiri). Ключ от дверей тюрьмы, выходящих на мост, хранился у секретаря инквизиции и только раз в сутки, на время, необходимое для уборки камер, секретарь передавал его тюремщику; остальное время вход в тюрьму был заперт, и она совершенно была отрезана от всякого сообщения с внешним миром. Уборка камер, как уже сказано, производилась утром до открытия ежедневных заседаний совета инквизиции, для того, чтобы сторожа не ходили через этот зал (а мимо него другого хода не было) во время заседания.

Тюрьма, т. е., говоря правильнее, весь этот чердак дожеского дворца разделялся на несколько отделов, которые народ звал тюрьмами; когда говорили о Piombi, выражались во множественном числе — не тюрьма, а тюрьмы, потому что их было несколько, отделенных одна от другой. Три отделения тюрьмы обращены окнами на запад, а четыре другие — на восток, соответственно расположению ската кровли дворца. Казанова попал в одно из отделений западного ската кровли. Западные отделы выходят на двор, восточные — на улицу, разумеется, на местную, венецианскую, т. е. на канал, называемый Rio di Palazzo. В восточных отделах света больше и камеры выше, так что там можно стоять во весь рост. Западные отделы называются trave, т. е. балки, матицы, по тем толстым бревнам, концы которых загораживают свет, как мы уже упоминали выше. Пол каморки Казановы приходился как раз над залом заседаний совета инквизиции; венецианцы называли его bussola, т. е. барабан, тамбур, сени; этот зал служил как бы сенями, преддверием тюрьмы.

Казанова хорошо знал расположение дворца и тюрем; знал также весь монотонный, в высшей степени регулярный ежедневный обиход занятий инквизиции. Обсудив эти обстоятельства, он пришел к заключению, что бежать из тюрьмы можно исключительно лишь через пол; надо было пробуравить в нем отверстие и спуститься в зал заседаний инквизиции и оттуда уже бежать через дворец. Но для этого надо было прежде всего запастись каким-нибудь орудием, а у него ничего не было, и он тщетно ломал себе голову, откуда бы добыть хоть что-нибудь, чем можно пробуравить пол. Для того чтобы подкупить служителя, требовались деньги, а у Казановы их не было. Смущали его также тюремщики. Лоренцо приходил обыкновенно с двумя сторожами; один из них входил в тюрьму, а другой всегда оставался снаружи, настороже. Допустив, что он мог бы задушить Лоренцо и того сторожа, который вошел с ним, как быть со вторым сторожем? Он убежит и кликнет на помощь. Казанова бросил книги и думал с непоколебимым упорством только об одном — о своем побеге. Он всегда верил глубоко, что если человек задумал что бы то ни было и преследует свою цель упорно и неотступно, то непременно ее достигнет. Он может стать папой, может опрокинуть целую империю, словом, нет для него ничего недоступного, лишь бы его воля и настойчивость оказались пропорциональны предположенной задаче.

В половине ноября Лоренцо сообщил Казанове, что к нему скоро подсадят нового узника. Секретарь инквизиции Бузинелло (назначенный вместо прежнего, Кавалло) приказал Лоренцо поместить этого узника в самую неудобную камеру, а неудобнее той, где сидел Казанова, не было во всей тюрьме. Лоренцо сказал было секретарю, что Казанова смотрит на свое одиночество как на особенную милость; секретарь заметил на это, что за четыре месяца заключения мысли узника могли и измениться. Известие обрадовало Казанову; особенно он был доволен назначением в секретари этого Бузинелло: он знал его за весьма хорошего человека.

В тот же день после полудня привели нового арестанта. Его молча втолкнули в камеру и молча ушли. Новичок, молодой человек небольшого роста, довольно свободно стоял в каморке во весь рост, не сгибаясь. Казанова ясно видел его; он сам лежал в это время на кровати, и новоприбывший, за темнотою, не мог его видеть, не мог и слышать, потому что Казанова лежал тихо и неподвижно. Новый обыватель каморки огляделся, увидел кресло, стол и, вероятно, подумал, что все это тут поставлено для него. Увидел потом книгу, взял в руки, но с досадой бросил, она была латинская, а он не знал по-латыни. Потом он ощупью пошел кругом каморки и, разумеется, в конце-концов добрался до Казановы, нащупав его в постели. Юноша тотчас почтительно извинился. Невольные сожители познакомились, и молодой человек сейчас же рассказал Казанове свою историю.

Он был родом из Виченцы; звали его Маджорино. Он был сын кучера графов Поджана; учился сначала в школе, затем был отдан отцом в ученики к парикмахеру, потом поступил в камердинеры к какому-то графу X. У графа была дочь, которую юный куафер ежедневно причесывал; причесывал да причесывал и кончил тем, что влюбился в красавицу графиню. В этом, конечно, нет ничего удивительного, но весьма загадочно то, что и девушка тоже влюбилась в своего куафера, сына простого кучера. Взаимный пыл завел молодых людей слишком далеко за пределы… парикмахерского искусства. Чрезвычайное положение молодой графини не ускользнуло от наблюдательного ока ее служанки. Эта особа, преданная душою и телом интересам графской семьи, порешила сообщить обо всем самому графу. Барышня, однако, на некоторое время сумела оттянуть катастрофу, уговорив или подкупив служанку. Влюбленным оставалось одно — бежать.

Они так и порешили. Барышня взяла с собой деньги и драгоценные вещи своей покойной матери. Бежать решили как раз в ночь, предшествовавшую заточению. Но пришлось отказаться из-за того, что старый граф внезапно возложил на своего камердинера некое экстренное поручение, от которого тот не мог уклониться. Поручение же это состояло в том, чтобы нимало не медля отвезти в Венецию письмо графа, адресованное одному важному венецианскому патрицию. Камердинер взял письмо, примчался в Венецию, отыскал адресата и передал ему послание. Адресат прочел послание и… распорядился немедленно заточить подателя его под гостеприимную кровлю «свинчатки». Граф заставил его (конечно, предварительно узнав всю историю его романа с дочерью) отвезти в Венецию пространный донос на самого себя.

Юноша рыдал, повествуя Казанове эту плачевную историю.

— Не правда ли, милостивый государь, ведь я же могу, я имею право считать ее своею женою? — вопил он, осаждаемый воспоминаниями о своем счастии.

— Напрасно вы так мечтаете, — урезонивал его умудренный опытом Казанова.

— Но ведь сама натура требовала… — начинал возражать бедняга.

— Натура, — перебивал его Казанова, — когда человек ее слишком усердно слушается, ведет его к глупостям, а глупости приводят его под свинцовую кровлю. — Да разве я в «свинчатке»? — Как и я, — отвечал Казанова.

Итак, юноша водворился вместе с Казановою. Он понравился нашему герою; это был очень милый и неглупый мальчик и дебошир. Казанова, конечно, охотно прощал ему его проступок и в душе осуждал сурового графа, который сам же первый был виноват, допустив известную близость между своею дочкою и хорошеньким куафером.

Скоро после того Казанове и его сожителю позволила ежедневно выходить ненадолго в соседнюю камеру. Там в одном углу Казанова увидал какой-то ящик и около него обломки разной мебели. Тут же валялась куча каких-то бумаг. Казанова от скуки начал перебирать эти бумаги; это были старые дела инквизиции, и многие из них оказались чрезвычайно любопытными, так что Казанова был рад своей находке как источнику развлечения: а то ему давно уже нечего было читать.

В куче старого хлама, валявшегося в углу, Казанова нашел грелку, котелок, кочергу, каминные щипцы, подсвечники, горшки и т. п. домашние вещи. Он заключил, что тут когда-то содержался какой-нибудь знатный патриций, которому, не в пример прочим, дозволили держать в камере все эти вещи. Тут же в куче валялся громадный, в полтора фута длиною, замок. Казанова заметил все эти вещи, но сделал пока, до поры до времени, вид, что не обращает на них никакого внимания.

В конце ноября пришли за компаньоном Казановы и перевели его в другую тюрьму. Впоследствии он узнал, что несчастный Маджорино просидел в ней пять лет, а потом отсидел в другой тюрьме еще десять лет. После перевода куафера в другую камеру Казанова вновь почувствовал всю тоску одиночества, но зато он с тем большим рвением принялся размышлять над планами бегства. Ему по-прежнему позволяли гулять каждый день полчаса в соседней каморке. На этот раз он с большим вниманием пересмотрел все, что в ней было свалено в виде ненужного хлама. Он заглянул в стоявшие там ящики. В одном из них нашлись кипы бумаги, неочиненные перья и мотки ниток. Другой ящик был заколочен. Рядом с ящиками лежал кусок черного мрамора, толщиною в дюйм, длиною в шесть и шириною в три дюйма. Казанова захватил этот кусок в свою келью, хотя и не знал еще, какое употребление сделает из него.

Скоро после того Лоренцо известил Казанову, что скоро у него будет новый компаньон. Этот Лоренцо был большой болтун и, по-видимому, очень удивлялся и даже раздражался тем, что Казанова не пристает к нему ни с какими расспросами. Казанова сразу принял с ним эту систему молчания, и хотя не имел в виду никакой определенной цели (просто противен ему был этот верный страж инквизиции), система принесла свои плоды. Лоренцо подумал: узник с ним молчит в уверенности, что все равно ничего от него не добьется, — он ничего не знает. Такая мысль обидела Лоренцо; он захотел показать Казанове, что ему, напротив, известны чуть не все государственные тайны. Он становился все болтливее, и Казанова прислушался к его болтовне на всякий случай.

На другой день привели нового компаньона. Так как у вновь прибывающих в первые дни ничего еще не припасено, то Казанове приходилось разыгрывать как бы роль хозяина и относиться к новоприбывшим как к своим гостям. Новый знакомец отвесил Казанове глубокий поклон; наш герой все время не брился, и его борода выросла дюйма на четыре, придавая ему весьма почтенный вид. Лоренцо иногда давал ему ножницы, чтобы остричь ногти, но к бороде не дозволял прикоснуться, ссылаясь на приказ инквизиции, который Бог весть чем был мотивирован.

Новоприбывший был мужчина лет пятидесяти, почти одного роста с Казановою, тощий, болезненного вида; он носил черный парик и серое платье из грубой материи. Он принял обед, предложенный ему Казановою, но оказался ужасно молчаливым, целый день не промолвив почти ни слова. Впрочем, это молчание было просто результатом первого впечатления тюрьмы. На другой же день новичок разомкнул уста.

Когда Лоренцо спросил у него денег на обед, он сказал, что у него нет денег.

— Как, — вскричал Лоренцо, — у такого богача, как вы, да нет денег! Ну, коли так, я принесу вам только сухарей да воды, как полагается по тюремным правилам.

Скоро он вернулся и принес полтора фунта сухарей и кружку воды. Новый узник посидел, посидел, потом глубоко вздохнул и разжалобил этим вздохом Казанову.

— Не грустите, синьор, — сказал он ему, — пообедаем вместе. Только, мне кажется, напрасно вы не захватили с собою денег, отправляясь сюда.

— У меня есть с собой деньги, да я не хотел об этом говорить.

— Совершенно напрасно, потому что этим вы лишили себя обеда. За что вас арестовали, вам это известно?

Тощий старец отвечал, что известно, и в коротких словах передал Казанове свою историю.

Его звали Сквальдо-Нобили. Он был ростовщик. Случилось, что один из сенаторов дал ему в ссуду 500 цехинов, с просьбою пустить их в оборот. Ростовщик исполнил его просьбу и нажил на его деньги около 15 процентов, которые и вручил сенатору. Но тот остался недоволен таким ничтожным барышом и потребовал свои деньги назад. Ростовщик хотел удержать в свою пользу известный куртаж, сенатор не согласился, началась ссора, потом судебная свалка, а в конце концов сенатор, пользуясь своим влиянием, засадил ростовщика в тюрьму.

Казанова был не особенно обрадован такой компаниек), но делать было нечего. Его, впрочем, очень скоро выпустили; он соскучился в тюрьме; деньги были с ним, он заплатил все, что требовал сенатор, и его незачем было больше держать; другого преступления за ним не было.

Наступил новый, 1756 год. В самый день Нового года Казанова получил сюрприз, в высшей степени отрадный для узника. Его покровитель Брагадин добился-таки позволения доставить ему теплую одежду, в которой он очень нуждался, так как зимою под свинцовою кровлею тюрьмы узники не меньше страдали от холода, чем летом от жары. Тот же Брагадин назначил ему субсидию по шести цехинов в месяц; на эти деньги ему позволили выписывать газету и покупать книги, какие он хочет.

«Надо быть в моем тогдашнем состоянии, — пишет Казанова, — чтобы понять, как подействовало на меня это известие. Я был до такой степени умилен, что готов был простить все моим притеснителям, забыл даже о своих планах бегства. До такой степени мягок человек, когда несчастие удручает и оподляет его».

Лоренцо передал ему, что старик Брагадин сам был у инквизиторов, стоял перед ними на коленях, умоляя дозволить ему оказать посильную помощь названому сыну, если он еще остается в живых. Инквизиторы сжалились над стариком. Казанова тотчас составил список книг, которые ему было желательно иметь, и передал его Лоренцо.

Однажды утром, гуляя по соседней камере, Казанова вновь присмотрелся к большой задвижке, которую он видел раньше. У него вдруг мелькнула мысль, что эта массивная металлическая полоса может сослужить ему добрую службу. Он захватил ее и спрятал у себя в белье. Тут же он вспомнил кстати о куске мрамора, который спрятал раньше; этот камень оказался не мрамором, а великолепным точилом; Казанова потер о него полосу и очень быстро обточил на нем значительной величины кусок. Нимало не медля, наш герой принялся за дело. Он обточил конец задвижки восемью гранями, сходившимися в острие; пришлось при отсутствии масла работать долго, целую неделю, но у каждого узника время и терпенье всегда найдутся в изобилии. Это был громадный и в высшей степени утомительный труд; его руки онемели и почти отказывались ему служить, но это скоро прошло, и Казанова не мог нарадоваться на дело рук своих — великолепный стилет с восьмигранным острием. Он тотчас озаботился найти для своего сокровища надежную кладовую, придумал прятать его внутри обивки своего кресла.

Достойно замечания, что Казанова, затрачивая такую массу труда и настойчивости на изготовление этого орудия, в сущности совершенно не сознавал, на что оно ему, что он сделает с его помощью. У него вышло что-то вроде тех полупик (эспантонов), которыми в старое время были вооружены кавалеристы. Полоса была толщиною в дюйм, а длиною дюймов в двадцать. Казанова дня четыре подряд только и был занят тем, что раздумывал над ее употреблением. Наконец, он порешил проделать этим долотом отверстие в полу под своею кроватью.

Он был глубоко уверен в том, что его камера находилась как раз над залом заседаний. Пробуравив отверстие, он мог спуститься в этот зал по полосе, сделанной из белья и простынь. В зале он мог спрятаться под столом, за которым происходили заседания. Когда дверь зала отворят, он выскользнет в нее и успеет бежать. Если его вздумает задержать кто-нибудь из сторожей, то ведь его долото будет с ним и, имея в руках такое оружие, он сумеет постоять за себя. Этот план казался ему совершенно резонным и выполнимым.

Но тут ему пришло в голову новое соображение. Пол его камеры мог быть двойной, даже тройной; масса мусора должна же быть куда-нибудь удалена, иначе ее увидят сторожа, убирающие камеру. Под кровать они не заглянут, это еще можно было допустить, да и что бы они там рассмотрели в потемках? Но если увидят мусор, непременно у них явится подозрение. Сказать им, чтобы не мели камеры — опять-таки будет подозрительно, особенно после того, как Казанова, желавший по возможности избавиться от блох, всегда настойчиво просил мести пол как можно тщательнее. Это был важный и труднейший пункт, и его надлежало хорошо обдумать.

Казанова прибег на первое время к такой уловке. Он попросил, чтобы камеру не мели, не объясняя, однако, причины. Целую неделю его просьба исполнялась беспрекословно. На восьмой день Лоренцо заинтересовался этою упрямою неопрятностью и потребовал объяснений. Казанова пожаловался на страшную пыль, которая поднимается от метлы и причиняет ему кашель.

Лоренцо предложил поливать пол камеры водою, чтобы не было пыли. Но Казанова сказал, что так будет еще хуже, заведется сырость. Уловка удалась; не мели еще целую неделю. Но дальше тюремщик не хотел ничего слушать и приказал вымести пол. При этом от Казановы не укрылось одно обстоятельство, свидетельствовавшее о том, что у тюремщика уже зародилось подозрение; он велел вынести кровать в соседнюю каморку и во время уборки зажег свечу и светил сторожам, зорко осматривая пол и стены. Тогда Казанова обдумал и привел в исполнение такого рода уловку. Он уколол себе палец и окровавил свой платок, затем, оставаясь в постели, стал ждать прихода Лоренцо. Когда он явился, Казанова сказал ему, что от пыли с ним случился припадок удушливого кашля, от которого у него лопнула жила; и он показал тюремщику окровавленный платок. Пришлось вызвать доктора. Тот, выслушав рассказ Казановы, принялся укорять Лоренцо за то, что он поднимает пыль в помещении человека, не могущего ее переносить; словно сговорившись с Казановою, доктор долго толковал именно о том, чего так хотелось добиться нашему узнику, рассказал даже случай из своей практики, как один молодой человек умер, надышавшись пыли. Лоренцо из кожи лез, стремясь уверить, что он мел комнату в интересах самого же узника, чтобы у него было чисто. Решено было совершенно прекратить выметание сора из каморки Казановы.

Кровопускание, которое ему сделал врач, принесло свою пользу. Казанова, мучившийся бессонницею, на этот раз хорошо выспался. Вообще с этого времени он, к своему великому удовольствию, стал поправляться здоровьем. Бурение пола он пока отложил; стояла зима и пускаться в бегство в холод было рискованно. Да и в самой каморке стоял такой мороз, что работать было невозможно: руки застывали.

Зимние долгие ночи приводили Казанову в отчаянии; ему приходилось проводить в потемках не менее девятнадцати часов в сутки. Даже в самые светлые часы дня почти совсем невозможно было читать. Он дорого бы дал за самую скверную кухонную лампочку; но где ее было взять? Эта лампочка сделалась, наконец, его неподвижной идеей, и он только и думал, как бы устроить себе хотя самый скудный светоч. Надо было раздобыть какой-нибудь сосуд, светильню, масло и огниво. Сосуд, положим, был под рукой — та мисочка или формочка, в которой ему подавали яичницу. Затем он распорядился, чтобы ему купили прованского масла; в этом ему не было отказано, продукт был пищевой и ничего подозрительного не заключал. Светильню тоже можно было сделать из полоски кроватного вязаного покрывала. Надо было добыть кремень. Казанова притворился, что у него болят зубы, и растолковал Лоренцо, что лучшее средство от зубной боли — это кусок кремня, размягченного в уксусе. Казанова упросил глупого малого принести себе этого драгоценного камня. У него на поясе была большая стальная пряжка, она и послужила ему огнивом. Теперь надо еще было достать немного трута и серы. У Казановы появилась на руке какая-то сыпь; он знал, что этого рода накожные болезни лечили в его время серною мазью. Он послал через Лоренцо записку к доктору. Тот, по счастью, как раз упомянул в своем рецепте серную мазь. Казанова спросил у Лоренцо, нет ли у него серянок, чтобы не бегать в аптеку за серною мазью, тюремщик тотчас вынул из кармана несколько спичек и отдал Казанове. Теперь все дело остановилось за трутом. Где его добыть, под каким предлогом потребовать от Лоренцо? Казанова ничего не мог выдумать. Заметим здесь, кстати, мимоходом, что серянки, которые дал ему Лоренцо, не были нынешние, самовозгорающиеся от трения фосфорные спички; они тогда еще не были изобретены; тогдашние серянки (их еще хорошо помнят старые люди) представляли собою лучинки, покрытые на конце горячею серою, и зажигались не иначе, как о тлеющий уголь; в печках тогда старались сохранять под золою, в «загнетке», тлеющие угли целый день. Казанове же приходилось напитать трут серою и зажечь его, высекая на него искры огнивом.

Размышляя об этом, он вдруг вспомнил, что приказывал своему портному положить в рукава, в подмышки, слои трута, для того чтобы испарина не портила материи. И эта одежда как раз была с ним, он в ней вошел в тюрьму! Казанова кинулся к своему кафтану, чтобы немедленно выпороть рукава. Но вдруг ему подумалось, что портной забыл исполнить его приказ. Какое горькое будет разочарование! Он так боялся этой неудачи, так трепетал перед ней, что не решался прикоснуться к своему кафтану. Наконец он пал на колени и горячо молился Богу, чтобы его надежды не были обмануты. Помолившись, он с содроганием приступил к этому кафтану, подпорол подкладку и — о, счастье! — нашел пластинку трута!

Спустя некоторое время он вспомнил о своей странной молитве, обдумал ее и встревожился. Ему уже не в первый раз приходилось ловить себя на подобных странностях, свидетельствовавших о болезненном расстройстве его мыслительной способности; он уже много раз терзался сомнением и опасением, как бы ему серьезно не спятить с ума.

«Если портной положил трут, то куда же он мог исчезнуть? Если не положил, то откуда же он явится? Неужели я мог надеяться, что Провидение совершит ради меня настоящее чудо?». Это рассуждение очень его утешило. Оно ему показало, что если он способен впасть в логическое заблуждение, то способен и заметить его — признак успокоительный.

Теперь у него было все, что нужно для светильника. Он создал свет среди тьмы и был счастлив, как Бог. Теперь для него ночи не страшны. Положим, сжигая масло, он лишался своего салата; но он охотно приносил эту жертву.

Он решил начать свою работу — буравление пола — с Чистого понедельника, пропустив Масленицу. На масленой, среди праздничного разгула, всегда могли случаться преступления и, значит, являться преступники, которых могли подсадить к нему; надо было переждать это опасное время. Его работа требовала более или менее обеспеченного одиночества.

Его опасения были основательны. Как раз в воскресенье на масленой к нему подсадили компаньона. Это был известный и даже коротко знакомый ему еврей-ростовщик Шалон. Гость был очень неприятный, но не принять его, к сожалению, не представлялось возможности. Еврей был страшный болтун, хвастун и вдобавок набитый дурак, хотя и плут; ума у него хватало только на ростовщические пакости, за которые его и засадили. Он наказывал Казанову своим сообществом целых два месяца. Сначала Казанова не хотел зажигать при нем свою лампу, но потом ему сделалось невыносимо скучно без света; он рассказал еврею о лампе и просил его соблюдать секрет; тот обещал и соблюдал, пока сидел в тюрьме, а потом разболтал все тому же Лоренцо. Удивительно, что последний не обратил внимания на это открытие, почему-то не придав ему значения.

В среду на Страстной неделе Лоренцо предупредил Казанову, что после полудня, согласно давнишнему обычаю, секретарь инквизиции обходит всех заключенных перед говением, опрашивает их, не имеют ли претензий на тюремную стражу. Казанова просил, чтобы ему прислали духовника на другой день. В урочное время явился секретарь. Еврей, который почему-то был уверен, что секретарь его тотчас выпустит из тюрьмы, как только увидит, при входе этого сановника кинулся перед ним на колени и начал рыдать и причитать. Секретарь не стал его слушать и не сказал ему ни слова.

Встреча секретаря с Казановою вышла очень курьезной. Казанова, одетый в свой нарядный костюм, дрожал от холода и ужасно сердился на себя за эту дрожь; ему не хотелось, чтобы секретарь подумал, что он дрожит перед ним от страха. Когда сановник вступил в соседнюю каморку, Казанова вышел ему навстречу из своей камеры; проходя в низенькую дверь, он был вынужден согнуться вдвое, и это отлично сошло за поклон перед его превосходительством. Затем, выпрямившись, Казанова молча уставился на секретаря, ожидая, что он ему скажет. Секретарь, в свою очередь, молча смотрел на Казанову, должно быть, тоже выжидая, не скажет ли что-нибудь узник. Так постояли они один против другого, как статуи, минуты две. Выждав это время, секретарь молча кивнул Казанове, тот отдал поклон, секретарь повернулся и вышел. А Казанова, дрожавший от холода, немедленно улегся в постель, чтобы согреться.

В четверг к Казанове пришел духовник-иезуит; он исповедал его, а на следующий день приходил священник от Св. Марка и причастил узника. Исповедник, между прочим, спросил его, молится ли он.

— Молюсь с утра до вечера и с вечера до утра: в моем положении все, что во мне происходит, — мое беспокойство, мое нетерпение, даже все движения моего разума, перед лицом Божественной мудрости, видящей мое сердце, должно являться не чем иным, как непрестанною молитвою.

Этот иезуит, между прочим, предсказал Казанове, что он не выйдет из тюрьмы раньше своих именин, т. е. дня св. Иакова (25 июля по католическим святцам). Это пророчество, высказанное весьма внушительным тоном, произвело громадное впечатление на Казанову. Он знал, что исповедавший его иезуит состоит духовником одного из инквизиторов, сенатора Корнера. Этот старец был человек громадной учености и притом пользовался репутацией) человека незапятнанной честности.

Праздная мысль узника всеми силами ухватилась за предсказание монаха. Он возвестил, что плен Казановы кончится в день памяти его святого. Казанова прежде всего подумал о дне св. Иакова; но он тут же вспомнил, что он был как раз в этот самый день арестован. Значит, на предстательство своего главного патрона он не мог рассчитывать. Но по католическому обычаю Казанова имея несколько имен. Календарь у него был, и он качал отыскивать в нем даты празднования своих святых. У него еще было имя Георгия, но Казанова вспомнил, что никогда не думал об этом святом и не обращался к нему. Оставался св. Марк — покровитель Венеции. День его памяти падал на 25 апреля. Казанова молился великому евангелисту целые дни; но 25 апреля прошло и кануло в вечность, а Казанова все еще сидел в «свинчатке». После того он обращался к иным фамильным покровителям, Филиппу, Антонию, который по вере благочестивых падуанцев совершает каждый день тринадцать чудес; но для Казановы великий святитель не свершил чуда. В конце концов, изверившись в помощи свыше, Казанова вновь сосредоточил все свои надежды на своем долоте.

Через две недели после Пасхи ростовщика перевели в другую тюрьму; Казанова вновь остался один и мог приступить к выполнению своего замысла. Он решил поторопиться, чтобы опять не привели нового сожителя. Он принялся за работу тотчас, как только увели еврея. Он отодвинул свою кровать, зажег лампочку и, улегшись ничком на полу, принялся буравить пол, собирая щепки в салфетку. Работа первое время шла очень туго; Казанова был к ней не привычен, да и орудие его совсем для этой цели не годилось. Но мало-помалу он наловчился и с удовольствием убедился в том, что с каждым ударом долота стружки и щепки становятся крупнее.

Пол был лиственничный. Казанова начал долбить в стыке двух досок. Скоро его салфетка наполнилась стружками и щепками; он завязал ее и на другой день незаметно выкинул из нее мусор за груду хлама, лежавшего в соседней каморке, куда его выпускали прогуляться. Его несколько смутил значительный объем мусора, но он надеялся, что в огромной куче хлама этот сор некоторое время останется незамеченным. Скоро первая доска была обсечена с двух сторон, и так как пол, по счастью, был настлан без скрепления досок между собою, то отсеченный участок свободно был снят с места. Под первою настилкою обнаружилась вторая; Казанова, работая с лихорадочною поспешностью, одолел и эту настилку, потом покончил и с третьей. Через три недели каторжного труда он проделал сквозную дыру через все три настилки. Но когда дерево было снято, он опустил в отчаянии руки: под деревянными настилками был налит слой мраморного цемента, называемого в Венеции «terrazzo marmorin», т. е. мраморной кладки. Эта масса, очень употребительная при тамошних постройках, представляет собою крепкую и прочную смесь мраморных кусочков с цементом. Она была так тверда, что долото Казановы скользило по ней, почти не оставляя никаких царапин. Отчаяние узника легче себе представить, чем выразить словами. Он готов был бросить все на произвол судьбы. Но его гибкий ум и память не оставались в бездействии и еще раз выручили его. Он вдруг вспомнил одно место из Тита Ливия, которое, по странной случайности, пригодилось ему. Этот классический автор, описывая поход Ганнибала, упоминает о том, что при переходе через Альпы карфагенцы разбивали скалы топорами, смочив их предварительно уксусом. Внезапная мысль осенила Казанову. Уксус у него был. Он облил мраморную настилку драгоценною жидкостью и, к своему восторгу, убедился в том, что она размягчилась. Он вновь с жаром принялся за работу, скоро выбрал весь этот слой кладки и дошел до нижних деревянных настилок. Работа теперь страшно затруднялась тем, что дыра значительно углубилась и надо было копаться в глубине этой темной ямы. Но надежда на скорое успешное окончание всех трудов и бедствий дала Казанове несокрушимую энергию. Пришел, наконец, давно жданный момент; вся толща пола была пробуравлена; оставался только нижний дощатый слой. Казанова осторожно провертел в нем сначала маленькое отверстие, чтобы взглянуть вниз; он убедился, что не ошибся: он увидел под собою зал заседаний Совета Десяти и инквизиции, как и ожидал.

Наступил июнь, начались жары. Казанова работал совсем голый; он изнывал от духоты, но дух его становился с каждым днем бодрее. И вдруг 25-го числа, как раз в день св. Марка, чтимый всею Венециею, в самый разгар работы Казанова услыхал шум шагов и стук отпираемых замков и засовов. Он с ужасом вскочил с пола, задул лампу, двинул свою койку на место и бросился на нее вне себя от страха. Почти в то же мгновение раздался голос Лоренцо. Он весело, со своими плоскими шуточками возвещал Казанове прибытие нового товарища по заключению. Несчастный новичок, вступив в каморку, с отчаянием восклицал:

— Где я? Куда меня запирают? Боже, какая тут жара и духота, какой смрад! С кем я тут буду?!

Лоренцо, видя Казанову в чем мать родила, попросил его одеться и выйти на минуту в другую каморку, пока принесут кровать и вещи нового узника. Лоренцо, очевидно, ничего не заметил и ничего не подозревал. Казанова, убедившись в этом, перевел дух. Тюремщик между тем хлопотал в каморке и, по обыкновению, болтал; он успокаивал узников, что воздух сейчас освежится, что дурной запах ничего не значит. «Это от масла!» — заметил Лоренцо как бы мимоходом. Казанова вздрогнул от этого слова; ему стало ясно, что еврей-ростовщик выдал тюремщику секрет импровизированной лампы. Но Лоренцо, видимо, решился допустить эту поблажку узнику; он, быть может, не хотел с ним ссориться из-за пустяков, хотел выразить этим признательность за денежные подачки, которые ему перепадали от Казановы.

Между тем, когда Казанова вышел в соседнюю каморку, новоприбывший, взглянув на него, тотчас его узнал и окликнул по имени. Казанова тоже узнал его; это был очень милый, светский человек, аббат Брессан, духовник графа Фенароло. Они с радостью приветствовали друг друга.

Когда тюремщики ушли, Брессан рассказал историю своего ареста. Повод был политического свойства. Брессан беседовал с австрийским посланником, и хотя беседа была невиннейшая по существу, но в ней случайно были подслушаны два-три слова, которые могли показаться подозрительными. Эти слова были подслушаны, переданы инквизиции и вменены в государственное преступление. В то время венецианское правительство было чрезвычайно щепетильно по этой части и ревниво следило за всеми сношениями венецианских граждан с представителями иностранных держав. Во всяком случае, политическое грехопадение Брессана было совершенно ничтожное, и его выпустили через неделю.

— Вы счастливее меня, — сказал ему Казанова, выслушав его рассказ, — вы хотя наверное знаете, за что вас посадили, а я до сих пор ничего не ведаю о своих преступлениях.

Тогда Брессан сообщил о слухах, ходивших в городе насчет причин заключения Казановы. Одни говорили, что он основал новую секту; другие сваливали все на совращение им в атеизм каких-то молодых людей; третьи уверяли, что главною причиною ареста была вражда Казановы к некоему несчастному драматургу, аббату Кьяри, пьесы которого наш герой усердно освистывал, а этот Кьяри был родственником или приятелем одного из инквизиторов, Антонио Кондульмера. Все это имело внешний вид правды, но Казанова утверждает, что если бы все это потрудились разобрать судебным порядком, то немедленно убедились бы в совершенной пустячности всех этих обвинений.

После освобождения Брессана, с которым Казанове было отрадно отвести душу, оцепеневшую в одиночестве, наш узник вновь с жарой принялся за свою работу. К 23 августа все было кончено и готово. Оставалось бежать. Казанова назначил днем для исполнения своей отчаянной попытки 27-е число, день св. Августина. В этот день собирался ежегодно Великий совет и, значит, зал bussola, через который ему предстояло выйти, будет стоять пустой.

В полдень 25-го числа вдруг послышался знакомый грохот замков. Казанова помертвел от ужаса и отчаяния. Очевидно, шли к нему и, вероятно, вели нового заточника в его камеру. Значит, опять надо отложить исполнение плана, а на какое время? И что может произойти за это время?

Но вот вошел Лоренцо. Он был один, и его глупая физиономия сияла радостью. Новый прилив ужаса у бедного Казановы. Что если он принес ему весть об освобождении, а тут вдруг откроют его работу и за попытку к побегу снова запрут?

— Вставайте и идите за мной, — сказал ему Лоренцо.

— Подождите, я оденусь, — пробормотал Казанова, не успевший еще ничего понять и осмыслить.

— Не стоит! — сказал Лоренцо. — Вам придется только переселиться в новую камеру, светлую, просторную, на окна которой вы можете любоваться на Венецию.

Глава XII

В новой камере. — Ярость Лоренцо и его мщение. — Казанова входит в сношение с другим заключенным, патером Бальби. — Переговоры о бегстве вдвоем. — Каким путем Казанова передал Бальби свое долото. — Новый компаньон по заключению у Казановы — предатель Сорадачи.

Казанове в этот роковой день было суждено переходить от одного ужаса к другому. Это был самый страшный день в его жизни.

Известие о переводе, сообщенное ему тюремщиком, подняло у него волосы дыбом. С отчаянием ухватился он за последнее средство спасения.

— Скажите секретарю, что я благодарю его за эту милость и умоляю его оставить меня в этой камере, — сказал он Лоренцо.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Лоренцо. — Вас берут из ада и ведут в рай, а вы упираетесь! Идите, идите, поднимайтесь, давайте руку! Ваши вещи и книги сейчас перенесут.

Лоренцо, надо полагать, счел Казанову за больного и потому распорядился, чтобы прежде всего перенесли его кресло. Он ужасно этому обрадовался, потому что его долото было спрятано в кресле. Как он жалел о своей лазейке, о своих потерянных трудах!

Опираясь на Лоренцо, весело болтавшего дорогою, он отправился с ним по коридорам, спустился по лестнице, потом прошел через большой светлый зал и опять вступил в небольшой коридор. В конце этого коридора и находилась новая камера, в которую его пересаживали.

Камера была в самом деле гораздо лучше, просторнее, выше. Большое окно с решеткою выходило в коридор, а напротив окна камеры приходились два наружных окна, тоже с решетками, и через них открывался действительно прекрасный вид на Венецию до самого Лидо. Но в те минуты Казанове было, разумеется, не до красивых ландшафтов. Он только впоследствии оценил все достоинства нового помещения. Когда открывали окна, то с моря тянул в камеру прелестнейший, освежающий воздух, составлявший истинное наслаждение для заключенных.

Как только вошли в камеру, Лоренцо тотчас велел поставить кресло и усадил в него Казанову, потом отправился за прочими вещами. Он знал, что лишь только сдвинут с места кровать, сейчас же увидят его работу. Он знал, что будет гроза, но ждал ее с тупым равнодушием. Одно только давило его, одно не выходило у него из головы — что весь его труд, все планы, все мечты, все надежды на свободу рушились, и Бог весть теперь когда можно будет вновь приняться за их осуществление. Как горько он каялся, что отложил исполнение своего плана до 27-го числа! Ведь уже все было готово, к чему же он медлил?..

Он сидел и ждал. Скоро пришли двое сторожей с его кроватью. Они установили кровать и пошли за другими вещами. Казанова сидел и ждал. Время шло и шло, а никто к нему не являлся, несмотря даже на то, что дверь камеры была отперта. Казанова понял, что они там теперь наткнулись на его лазею и перерывают все его вещи, перетряхивают по сто раз каждую вещь, отыскивая орудие, которым он работал. Он старался по возможности успокоиться, привести свой дух хоть в некоторое равновесие, чтобы встретить грозивший ему удар.

Его тайна открыта. Это ему даром не пройдет. Но что с ним сделают — вот вопрос, который он старался обдумать хоть сколько-нибудь хладнокровно. Быть может, его ожидает и задушение. Но если над ним и смилуются, то неужели его оставят в этой же тюрьме? Это невозможно; по всей вероятности, его бросят в один из «колодцев». Об этих «колодцах» стоит сказать здесь несколько слов.

«Колодцы» (Pozzi) являются прямым противоположением «свинчаток». «Колодцы» — подвал дожеского дворца, «свинчатки» — его чердак. Внушительную свою кличку «колодцы» получили потому, что в них всегда стоит слой воды, около аршина глубиною. Их пол ниже уровня почвы, а окошки с решетками приходятся на самой поверхности земли, так что при каждом подъеме воды, среди которой расположена Венеция, жидкость свободно проникает внутрь этих тюрем. Стать на пол этой кельи, значит стать почти по пояс в воду. Начальство приняло в соображение всю неприятность таких морских ванн и приняло меры в интересах заключенных. В каждом «колодце» поставлена высокая деревянная койка, на которой арестанту не возбраняется проводить свое богатое досугом время вне воды. Что за существование влачили несчастные арестанты в этих «колодцах», «кладезях беспощадности», — легко себе представить. И однако люди там жили и достигали глубокой старости. Один разбойник был заточен в «колодец» в возрасте сорока четырех лет и прожил в тюрьме тридцать семь лет. Это был шпион, родом француз, по имени Бегелен. Во время войны Венецианской республики с Турциею, в 1816 году, он служил «нашим и вашим», т. е. шпионил туркам про венецианцев и обратно. Венецианцы изобличили его в этой двойной игре, и, конечно, заточение в «колодцах» для него являлось еще своего рода помилованием. Казанова, впрочем, утверждает, что в Моравии, в крепости Шпильберге (или Шпигельберге), где впоследствии сидел известный Сильвио Пеллико, в прошлом веке были еще более ужасные кельи. Казанова видел их. Туда сажали осужденных на смерть и помилованных; говорили, что никто не в состоянии был выжить в этих клетках более года.

Но возвратимся к нашему герою. Он сидел в своей новой келье, убитый, уничтоженный. Для него не было сомнения в том, что вся его работа обнаружена и что Лоренцо немедленно донесет на него. Что тогда произойдет, чем покарает его инквизиция за попытку к бегству? И вот тут-то ему вдруг подумалось, что не миновать ему теперь смерти или в самом лучшем случае — заточения в «колодце».

Но вот послышались по коридору частые шаги, и перед Казановою предстал Лоренцо. Физиономия тюремщика была совершенно искажена зверскою злобою. Он заорал, как бешеный, ругался, божился, изрыгал хулу на все силы небесные. Излив в бешеных проклятиях избыток душившей его ярости, он приступил к Казанове с требованием немедленно отдать ему топор и другие инструменты, которыми узник пробил пол, и указать, кто из служителей доставил ему все это. Казанова совершенно хладнокровно и апатично ответил ему, что не понимает, о чем он говорит. Лоренцо немедленно распорядился обыскать арестанта. Казанова встал с решительным видом, разделся донага и сказал:

— Делайте ваше дело, но не сметь ко мне прикасаться!

Тюремщики обшарили его кровать, карманы, одежду, белье подушки его кресла и, конечно, ничего не нашли.

— Вы не хотите сказать, куда вы спрятали инструменты, — орал Лоренцо, — но это ничего не значит, будьте уверены, что найдутся средства развязать ваш язык!

— Если бы в самом деле оказалось, — хладнокровно возразил Казанова, успевший обсудить положение, — что я проделал где-то какую-то дыру в полу, и если б меня подвергли допросу, то я сказал бы, что инструменты для этого доставили мне вы сами и что по миновении в них надобности я их вам же и отдал обратно. Вы меня понимаете?

При этой ловкой реплике улыбка явного удовлетворения расцвела на лицах сторожей, сопровождавших Лоренцо. Вероятно, он перед тем жестоко изругал их и обвинял в том, что они доставили Казанове все нужное для его работы, будучи им подкуплены. Он с яростью топнул ногою и выбежал вон. Между тем сторожа принесли все вещи Казановы. Удаляясь, Лоренцо запер наглухо окна, через которые в камеру входил освежающий морской воздух. Несчастный Казанова очутился в крошечном помещении, лишенном всякой вентиляции. Это было зверски жестоко, а главное — совершенно бесполезно с точки зрения безопасности; Лоренцо обнаружил в этом свою хамскую мстительность. Но Казанова в первые минуты не обратил даже и внимания на эти пустяки. У него свалился камень с плеч. Он понял, что тюремщик теперь обезоружен, что ябедничать он не побежит: откуда же в самом деле узник мог добыть топор и прочее, если не от того же Лоренцо? Сверх того долото Казановы не было найдено, осталось в его владении, а вместе с ним остались и все надежды на освобождение. В пылу раздражения глупый Лоренцо весьма неаккуратно обшарил кресло и не нашел спрятанной под низом драгоценной железной полосы.

От пережитого волнения Казанова провел бессонную ночь. Его мучила страшная духота и жажда, но он забывал о физических страданиях, торжествуя свою победу. Утром началась расплата за остроумный подвох, жертвою которого сделался глупый тюремщик. Лоренцо принес Казанове вино, которое нельзя было в рот взять, воду такого же качества и пищевые продукты под стать вину и воде. Казанова просил его открыть окна, но Лоренцо сделал вид, что не слышит. Один из сторожей постучал по стенам и по полу железным ломом; теперь тюремщикам, значит, пришло в голову постоянно осматривать камеру, чтобы вовремя заметить новый подкоп, если бы узник вздумал за него взяться. Казанова при этом хорошо запомнил, что потолок оставили без осмотра. «Прекрасно, — порешил он, — значит, я через потолок и убегу». Но в новой келье требовалась удвоенная осторожность Она была светлая и притом заново отделанная; тут каждая царапина на стене явственно бросалась в глаза.

Днем, несколько успокоившись от всех пережитых треволнений, Казанова вник, наконец, в поведение Лоренцо. Подлый хам, очевидно, казнил его всеми имевшимися в его распоряжении средствами за то, что узник так ловко его одурачил. Жара в келье стояла нестерпимая; ни есть, ни пить Казанова не мог, потому что все, что принес Лоренцо, никуда не годилось. Он так обессилел от духоты, испарины и жажды, что не в силах был ни читать, ни двигаться. На другой день та же история. От пищи прямо разило гнилью.

— Ты что же это? — обратился он к тюремщику. — Разве ты получил приказание уморить меня голодом и духотою?

Лоренцо, не говоря ни слова, вышел и захлопнул дверь. Казанова крикнул ему вслед, требуя бумаги и карандаш, чтобы написать жалобу секретарю инквизиции, но ответа не получил. Узник заставил себя съесть немного супу и хлеба с вином. Ему хотелось сохранить силы хоть настолько, чтобы быть в состоянии заколоть Лоренцо своим долотом, когда он явится на другой день. Обуявшая его ярость подсказывала ему, что ничего другого ему не остается. Но за ночь он успокоился. На другой день он, однако, хладнокровно и решительно объявил Лоренцо, что убьет его немедленно, как только его выпустят на свободу. Тюремщик злобно рассмеялся и вышел, не говоря ни слова.

Казанову начала терзать новая страшная мысль: ему подумалось, что Лоренцо все рассказал секретарю инквизиции и сумел представить дело в таком виде, что лично от себя отклонил беду. Секретарь же распорядился уморить Казанову медленною смертью — голодом и духотою. Положение узника становилось с каждым днем ужаснее. Он умирал от голода и жажды, последние силы покидали его.

На восьмой день этой пытки Казанова с бешеным криком потребовал от Лоренцо отчета в своих деньгах. Тот равнодушно ответил, что представит отчет завтра. Казанова схватил тюремную посудину, давно уже переполненную и нарочно не опоражниваемую, и хотел выплеснуть ее содержимое прямо в коридор. Но один из сторожей успел перехватить посудину и вынес ее. Лоренцо на минуту отворил окно, но, уходя, опять его запер и оставил Казанову среди распространившегося по камере смраду. На другой день Казанова собирался встретить его еще лютее, но, к счастью, обстоятельства переменились. Лоренцо явился в совсем ином виде и ином расположении. Прежде всего он вручил Казанове корзину лимонов, присланную Брагадином, а затем посудину с хорошей водой и очень свежего, только что зажаренного цыпленка; оба окна кельи были немедленно открыты настежь. Вместе с тем он подал Казанове счет; узник тотчас распорядился, чтобы весь остаток от расходов был передан жене Лоренцо, которая готовила кушанья, да сверх того подарил небольшую сумму сторожам, сопровождавшим Лоренцо; это расположило бедняков в его пользу.

Оба сторожа вышли, Лоренцо остался с глазу на глаз с арестантом, и между ними, наконец, состоялось необходимое объяснение.

— Вы мне уже сказали, синьор, — так начал Лоренцо, — что все нужное для того, чтобы проделать громадную дыру, вы получили от меня; пусть будет так, не будем больше говорить об этом. Но вот что мне любопытно знать: кто доставил вам те припасы, какие понадобились для долбления дыры?

— Вы же сами.

— Этого я от вас не ожидал; я знал, что вы человек изворотливый, но не думал, что вы способны лгать в глаза.

— Я не лгу. Вы собственными руками дали мне все, что было надо, — масло, кремень, серянки, а остальное у меня было.

— Это правда. Но неужели вы и до сих пор продолжаете утверждать, что я же вам доставил в инструменты для долбления дыры?

— Разумеется, потому что мне неоткуда было их взять, кроме как от вас.

— Господи Боже! Да неужели вы станете уверять, что и топор я же вам доставил?

— Если хотите, я вам все расскажу, и расскажу по чистой совести, но только не иначе, как в присутствии секретаря инквизиции.

— Нет, уж лучше я не хочу ничего знать. Не забудьте, что я человек бедный и что у меня есть дети, не выдавайте меня!

Он схватился обеими руками за голову и вышел, а Казанова от души поздравил себя с возобновлением и окончательным подтверждением своей победы над этою бестиею. Ясно было, что Лоренцо должен оставить все происшествие в полном секрете от начальства в своих же собственных интересах.

Вскоре после того Казанова попросил Лоренцо купить ему новых книг. Тюремщику этот расход не нравился; все, что шло на книги, пропадало для его кармана. Он начал отговаривать Казанову покупать книги, сказал ему, что в тюрьме есть другие арестанты, у которых много разных книг, и что с ними можно сделать обмен: Казанова может послать им свои книги, а те пришлют взамен свои. Казанова чрезвычайно обрадовался этому предложению. Пользуясь безграмотством Лоренцо, он мог войти в сношения с другими арестантами. Он тотчас дал ему одну из своих книг, и через несколько минут Лоренцо вернулся и принес ему взамен другую, взятую от кого-то из заключенных книгу. Казанова тотчас отменил покупку и этим обрадовал Лоренцо.

Рассматривая принесенную книгу, Казанова нашел на одной странице шестистишие, представлявшее парафраз стиха Сенеки: «Calamitosus est animus futuri anxius» (Кто тревожится грядущими бедами, тот несчастлив). Казанова решил тотчас написать от себя кое-что. Важно было только начать переписку, т. е. узнать, желает ли его товарищ по заключению войти с ним в сношения. Чем писать — это не затрудняло Казанову. Он еще раньше отрастил себе ноготь на мизинце, служивший ему уховерткой. Казанова очинил его наподобие пера, а чернилами для него послужил сок тутовых ягод, которые у него были. Он написал также шесть стихов (он не приводит их содержания) и сверх того на отдельном листке написал полный каталог своих книг и спрятал его за корешок переплета. В то время в Италии книги переплетали обыкновенно в пергамент, и переплет, как и теперь, на ребре или спинке тома не приклеивался, при разгибании же книги отдувался, образуя более или менее просторный канал. В этот-то канал Казанова и вложил свой каталог, а чтобы дать о нем знать своему корреспонденту, написал на первой странице латинское слово: «Latet», т. е. спрятано. Книга в таком виде была передана неведомому товарищу по заключению через ничего не подозревавшего Лоренцо, который тотчас принес другую книгу на обмен. Как только Лоренцо вышел, Казанова развернул эту книгу и нашел в ней записку на латинском языке. В записке корреспондент извещал, что он монах по имени Марино Бальби, по происхождению знатный венецианец, а его товарищ по камере — граф Андреа Асквино, родом из провинции Фриуле. Этот последний был старожилом тюрьмы; у него была порядочная библиотека, и он обязательно предоставлял ее в распоряжение Казановы. Таким образом, между двумя камерами завязалась деятельная переписка.

Но первое же письмо неведомого корреспондента, этого таинственного патриция Бальби, навело Казанову на некоторые беспокойные размышления. Дело в том, что это письмо было писано на особой бумажке, и она была вложена в книгу. Возникал вопрос — неужели Лоренцо не догадался раскрыть, перелистать, вообще осмотреть книгу? Если же он это сделал, то письмо едва ли ускользнуло бы от него. Но оно все же доставлено по назначению. А что если Лоренцо показал его, кому о том ведать надлежало, и оно передано Казанове только для того, чтобы усыпить на время подозрения корреспондентов и заставить их выболтать в своих письмах все, что они могут затеять? Бальби обрисовался в этом письме как человек в высшей степени неосторожный, с которым надо быть настороже. Казанова все же ответил Бальби, сообщив, кто он, когда арестован и пр. Бальби тотчас ответил ему огромным письмом в 16 страниц. Это письмо до некоторой степени успокоило Казанову; по расчету времени выходило, что Лоренцо не имел возможности показать его кому бы то ни было; он отнес книгу Казановы к Бальби и затем возвратился с книгою и письмом от Бальби; очевидно, он вовсе не замечал вложенных писем.

В этом громадном послании Бальби подробно рассказывал свою историю. Его засадили за какие-то амурные похождения, несовместимые с его монашеским саном. По общему тону письма и по подробностям приключений Казанова заключил о главных чертах характера своего корреспондента. Он выказывал себя человеком оригинального склада, но недалеким, даже глуповатым, весьма чувственным, скорее злым, чем добрым, а главное, взбалмошным и неосторожным. В общем, обрисовывалась личность несимпатичная. Встреться он мне в обществе, — говорит Казанова, — я уклонился бы от знакомства с таким человеком, но в тюрьме надо было уметь из всего извлекать пользу. Притом же Бальби поспешил оказать Казанове в высшей степени ценную услугу: в корешке переплета присланной книги наш герой нашел бумагу, карандаш и перья — все, что надо для удобного письма.

Бальби обладал массою полезных и любопытных сведений и охотно поделился ими с Казановою. Он находился в тюрьме уже четыре года и знал почти всех узников, сидевших в одно время с ним. Он подкупил одного из сторожей, Никколо, и тот доставлял ему все сведения; через него, между прочим, Бальби узнал и о работе самого Казановы, т. е. о проделанной им в полу дыре. Это сообщение убедило Казанову, что сведения Бальби в самом деле верны и точны. Никколо передал Бальби, что Лоренцо поспешил заделать дыру, чтобы о ней никто ничего не узнал; что прозевай он день-два, и Казанове удалось бы, пожалуй, бежать, и тогда Лоренцо был бы неминуемо повешен, так как никто не усомнился бы, что без помощи и ведома тюремщика узник не имел бы никакой возможности выполнить такой подвиг трудолюбия В заключение Бальби просил Казанову подробно сообщить ему о его попытке и убеждал вполне положиться на его осторожность.

«Я не сомневался в его любопытстве, — говорит Казанова, — но весьма мало верил в его осторожность: уже самая эта просьба изобличала человека легкомысленного». Но он не захотел выказать открытого недоверия Бальби; ему думалось, что этого человека с его легкомыслием легко было подбить на все; а бежать вдвоем Казанове казалось легче, чем одному. Размышляя обо всех текущих событиях, Казанова, человек весьма осмотрительный и рассудительный, напал, между прочим, на догадку о том, не обошел ли Лоренцо ветреного монаха и не подстроил ли так, чтобы из переписки узников выведать секрет Казановы — вызнать, откуда он добыл нужные для его работы инструменты. Эта мысль очень беспокоила Казанову. Он решился сделать опыт. Он написал Бальби, что проделал дыру в своей камере ножом, который у него был с собою и который ему удалось и после того скрыть от тюремщика, спрятав его на карнизе окна в коридоре Если Лоренцо участвует в игре, то, само собою разумеется, полезет искать нож на карнизе окна. Он тщательно следил за Лоренцо и убедился, что тот не обращает ни малейшего внимания на коридорные окна. Между тем для Лоренцо было бы в высшей степени важно отыскать этот нож. Дело в том, что Казанову ввели в тюрьму, не обыскав его. Лоренцо принял его из рук messer grande и мог, конечно, ссылаться на то, что не мог же он думать, чтобы этот сановник не обыскал его; а этот последний мог ссылаться на то, что поднял Казанову с постели, все время не спускал с него глаз и потому нашел излишним его обыскивать. Значит, Казанова и мог как-нибудь ухитриться захватить нож, а оба ответственных лица, пожалуй, сумели бы своими ссылками выпутаться из беды более или менее благополучно.

Узнав о ноже, Бальби просил в своих письмах, чтобы Казанова передал ему этот нож через Никколо. Казанова ответил, что не решается довериться в таком важном деле тюремщику. Но предложение Бальби, разумеется, следовало принять во что бы то ни стало. Сам Казанова не мог приступить к новому бурению в своей камере; пол и стены ежедневно осматривали, а пробуравить потолок было крайне затруднительно. Ему нужен был внешний пособник, который решился бы бежать вместе с ним. Казанова долго и упорно думал над новым планом бегства и, наконец, составил его во всех подробностях. На этот раз план удался вполне; Казанова и Бальби спаслись из тюрьмы. Но надо передать все это в полной последовательности.

Прежде всего надо было удостовериться в добром желании Бальби — употребить все силы и средства на освобождение из тюрьмы. Казанова спросил его об этом в письме. Бальби тотчас ответил, что он и его товарищ готовы на все, но так как трудно и вообразить себе какое-либо доступное им средство спасения, то не стоит и разговаривать попусту о несбыточных мечтах и планах. Он на целых четырех страницах распространился о разных невозможностях и несбыточностях, которые представлялись его ограниченному уму. Видно было, что у него не имелось ни малейшей надежды на успех. Казанова отвечал ему очень спокойным и убедительным письмом; он извещал его, что затруднения общего свойства нисколько его не беспокоят, что он уверен в своем плане и что его затрудняют только частности, и если эти последние удастся преодолеть, то он ручается своим честным словом, что выведет Бальби из тюрьмы, лишь бы только тот выполнил точно и без малейшего отступления все, что ему прикажет сделать Казанова. Бальби в ответном письме обещал полное послушание. Тогда Казанова известил его, что у него имеется долото в двадцать дюймов длиною; это долото надлежало передать Бальби, а Бальби должен был продолбить им сначала потолок своей камеры, потом стену, которая разделяла их две камеры и возвышалась до самой кровли, затем потолок камеры Казановы. Этим кончалась та часть предприятия, которую должен был исполнить Бальби; остальное Казанова брал на себя Бальби отвечал ему, что пробуравить два потолка и стену — вещь возможная, но что на этом дело и кончится. Выйдя из своих камер, они очутятся в замкнутом чердаке, из которого нет выхода.

— Все это так, почтеннейший отец, — отвечал ему Казанова, — и все это я знаю не хуже вас. Я знаю, что мы попадаем в замкнутое пространство, но я и не собираюсь выйти через двери. У меня составлен особый, совершенно законченный план, от вас же я требую только аккуратности в его исполнении. Постарайтесь обдумать, каким бы путем передать вам мое долото через посредство тюремщиков так, чтобы не возбудить в них ни малейшего подозрения. А пока велите купить себе картин с изображениями святых штук сорок, так чтобы можно было закрыть ими весь потолок и стены вашей кельи. Эти картины не возбудят подозрений в Лоренцо, а между тем помогут вам скрыть вашу работу. Вам, чтобы пробуравить потолок, придется работать несколько дней подряд; каждый день утром, когда входит Лоренцо, вы будете прикрывать дыру в потолке картиной, и он ничего не заметит. Вы, быть может, скажете мне, почему я сам этого не сделаю в своей камере, но ведь вы знаете, что я после моей первой попытки нахожусь под подозрением.

Казанова тщательно и напряженно обдумывал разные способы для пересылки своего долота к Бальби. Он остановился, наконец, на таком плане: велел Лоренцо купить новое, очень большое издание Библии, которое только что перед тем было выпущено в свет. Он надеялся, что долото как раз поместится в отгибе корешка этого громадного тома. Лоренцо купил Библию, но, увы, книга оказалась все-таки мала: долото выставлялось из-под корешка почти на два дюйма.

Между тем Бальби уведомлял его, что картины куплены и вся камера уже сплошь покрыта ими. Казанова, в свою очередь, сообщил ему о своих расчетах на Библию, которые так плачевно провалились. Тогда Бальби захотелось блеснуть своею сообразительностью. Он даже упомянул о «бесплодии воображения» у Казановы, затем предложил свой гениальный план передачи долота: завернуть его в лисью шубу Казановы и послать эту шубу с Лоренцо, якобы просто посмотреть, полюбоваться. Тупой Бальби был почему-то уверен, что Лоренцо так и понесет шубу свернутою в ком. Казанова же был убежден, что тюремщик развернет шубу просто ради того, чтобы ее легче было нести. Но, чтобы доказать на деле, что он прав, Казанова сделал вид, что принимает план Бальби и пошлет долото в шубе. Шуба совершила путешествие; конечно, без долота. На другой день Бальби рассыпался в поздних сожалениях о своей недогадливости; не найдя долота в шубе, он вообразил, что Лоренцо дорогою выронил его, что оно теперь пропало и что с ним вместе пропали и все их надежды. Казанова поспешил его успокоить: долото цело, а шубу он посылал только ради того, чтобы Бальби сам убедился, что несущий шубу непременно ее развернет, потому что так легче нести. Казанова не упустил случая подать монаху добрый совет: вперед не соваться со своими предложениями, а беспрекословно исполнять только то, что прикажет Казанова.

Он вновь принялся раздумывать над своим долотом и над передачею его при помощи Библии и, наконец, придумал прием, на который можно было положиться. Однажды, именно в день св. Михаила, он объявил Лоренцо, что хочет сделать сюрприз своему корреспонденту, отблагодарить его за книги, послав ему целое блюдо макарон, которое он сам намеревался изготовить и заправить сыром и маслом. Он просил, чтобы Лоренцо принес ему самое большое блюдо, какое у него есть, и кучу разваренных макарон на жаровне, чтобы они были совсем горячие. Лоренцо с удовольствием взялся доставить просимое и тут же заявил, что Бальби просит прислать ему посмотреть ту книгу, «за которую заплачено три цехина», т. е. эту самую Библию (об этом, конечно, Казанова с Бальби заранее условились).

— Прекрасно, — сказал Казанова, — с удовольствием. Я ему пошлю эту книгу вместе с макаронами. Пусть будет ему сразу два сюрприза.

Тем временем Казанова обернул свое долото в бумагу и вставил его под корешок Библии, выпустив оба конца поровну с каждой стороны. Бальби, конечно, был уведомлен обо всем подробно; ему особенно было рекомендовано — принять из рук Лоренцо обе вещи непременно вместе, отнюдь не снимать блюда с Библии.

Наступил решительный момент. Лоренцо явился с жаровнею, на которой клокотали макароны, и с громадным блюдом. Библия была уже снаряжена и лежала раскрытая. Как только появился Лоренцо, Казанова взял у него блюдо и положил его на раскрытую Библию; громадное блюдо совершенно закрыло собою книгу, долото можно было бы заметить, разве только наклонившись и заглянув под блюдо снизу. Затем он выложил макароны на блюдо, приправил их сыром, потом растопил масло и облил им макароны так, что слой масла доходил почти до краев блюда. Тогда он попросил Лоренцо вытянуть руки и принять на них книгу и блюдо. Он просил тюремщика быть как можно осторожнее, чтобы не разлить масла на книгу. С замиранием сердца Казанова следил за выражением лица тюремщика и с удовольствием убедился в том, что все его внимание сосредоточилось на переполненном маслом блюде. Лоренцо вначале запротестовал; он хотел отнести макароны отдельно, а потом уж передать книгу. Но Казанова начал умолять его, чтобы он нес блюдо вместе с книгою, что ему так хочется, что вся его проделка пропадет, если нести блюдо отдельно, что не будет никакого эффекта. Лоренцо сдался на это искусно разыгранное ребячество скучающего арестанта. Он покорно вытянул руки, взял драгоценную ношу и поспешил отнести ее по назначению. Казанова ждал ни жив ни мертв. Прошло несколько мучительных мгновений… Наконец, он вздохнул с облегчением: раздался условный кашель Бальби, давший ему знать о том, что Библия и блюдо сняты с рук Лоренцо и что все обошлось благополучно. Тотчас появился и сам Лоренцо доложить, что все исполнено. Самая замысловатая часть плана удалась как нельзя лучше. Нечего и говорить, как ободрила наших заговорщиков такая решительная удача.

Бальби немедленно принялся за дело. Через неделю он уже уведомлял Казанову, что потолок его камеры пробуравлен и что в проделанное отверстие свободно можно пролезть человеку. Дыра тщательно и очень удачно закрывалась картиною, которую Бальби прилеплял хлебным мякишем. 8 октября Бальби покончил с потолком и взялся за стену, разделявшую вплоть до кровли обе камеры, которые, сколько можно судить из повествования Казановы, находились рядом, одна около другой. Бальби жаловался на чрезвычайную прочность этой стены: за целую ночь каторжной работы ему удалось выломать из нее только один камень. По-видимому, монахом начинало овладевать некоторое разочарование; в своих письмах он высказывал опасение, что работа будет обнаружена и что заговорщики только ухудшат свое положение. Казанова старался ободрить его и писал, что непоколебимо уверен в успехе. «Увы, — признается он в своих записках, — я ни в чем не был уверен; но надо было или выказывать эту уверенность, или все бросить». Опыт жизни научил его, что во всяком крупном и решительном деле надо не рассуждать, а неуклонно и упрямо идти к цели, отнюдь не оспаривая у судьбы ее права распоряжаться по-своему во всех людских предприятиях. Между тем дело у Бальби, к счастью, скоро поправилось; трудно было содрать с места первый камень, а дальше работа пошла гораздо легче: через несколько дней Бальби известил Казанову, что ему удалось вынуть с места уже 36 кирпичей. Наконец, 16 октября утром Казанова, сидя у себя в камере за работою, вдруг с замиранием сердца услыхал над своею головою шорох и затем три условленных удара. Он тотчас подал ответный сигнал, чтобы Бальби знал, что он не ошибся. Казанова слышал возню у себя над головою целый день, а на другой день Бальби написал ему, что если его потолок состоит только из двух рядов плах, то он надеется окончить всю работу в тот же день. Он долбил в потолке круглую дыру, достаточную для того, чтобы в нее мог протиснуться человек, но оставил в ней тонкий слой на дне, чтобы на потолке камеры Казановы не было ни малейшего следа тайной работы. Вместе с тем это тонкое дно в решительный момент можно было пробить несколькими ударами долота. Не имея никакого повода откладывать дело, Казанова порешил, что бегство должно совершиться на следующую же ночь. Теперь весь план, задуманный Казановою, станет понятен, если мы добавим его последнюю часть. Казанова, выбравшись из камеры на чердак, рассчитывал пробить или отодрать один из свинцовых листов крыши дожеского дворца, вылезть через отверстие на крышу и потом так или иначе спуститься на землю и бежать.

Итак, все было уже готово, все доведено до конца. И вот в этот-то важный момент судьба послала Казанове новое испытание. Накануне дня, избранного для бегства, в два часа пополудни Казанова вдруг услыхал звук шагов у дверей своей камеры. Он немедленно вскочил и подал работавшему над его головою Бальби условный сигнал, чтобы тот бросал работу, бежал в свою камеру и привел там все в порядок. К счастью, все это удалось выполнить вполне удачно. В тот же момент дверь его камеры отворилась и появился Лоренцо, приведший какого-то субъекта.

— Привел вам в компанию большого мерзавца, — сказал он. — Что делать, уж извините, так приказано!

Лоренцо проговорил свою рекомендацию громко и без всякого стеснения; очевидно, он знал, что говорил, да и сам рекомендуемый держался при этом, как человек, которому нечего возражать. Это был тощий, маленький, облезлый старичок, самой нерасполагающей внешности. Новичка развязали (его привели связанного) и, наконец, оставили его с глазу на глаз с Казановою. Он хотел было обратиться к нему с расспросами, но новоприбывший сам первый заговорил.

Он начал с разных извинений. Казанова предложил ему кормить его на свой счет. Гаденький человечек тотчас подскочил и поцеловал у него руку, а потом спросил, будут ли ему при этом выдавать те десять сольди в день, которые ему назначили на пропитание. Казанова успокоил его на этот счет; надо было вообще по возможности расположить негодяя в свою пользу, на всякий случай. Услыхав утешительное известие, новичок опустился на колени, вытащил из кармана огромную цепь четок и начал что-то искать глазами по всей камере. На вопрос Казановы, что ему требуется, он отвечал:

— Простите, синьор, я смотрю, нет ли где образа Божьей Матери; я добрый христианин. Если бы хоть небольшое распятие! Я, недостойный, ношу имя св. Франциска Ассизского и никогда еще в жизни не имел такой лютой нужды, как теперь, прибегнуть к помощи моего святого покровителя.

Не видя в камере образа, новый пришелец, надо полагать, принял Казанову за еврея. Наш герой тотчас разуверил его, подав ему акафист; в нем было печатное изображение Мадонны, которое новичок набожно поцеловал, а затем долго молился перед ним. Потом Казанова попросил его рассказать, за что он попал в тюрьму. Сорадачи, так звали нового арестанта, рассказал ему в высшей степени гнусную историю, подробности которой мы опускаем. Суть же дела в том, что этот Сорадачи представлял собою счастливое сочетание шпиона с агентом-подстрекателем. Он состряпал что-то вроде государственной измены, в которую вовлеклись несколько человек его приятелей и даже благодетелей; Сорадачи хотел донести на них и получить за это праведную мзду, но вместо того сам попался. Дело обернулось таким образом, что донос его вышел ложным и его самого засадили в «свинчатку».

Выслушав эту гнусную исповедь, Казанова не на шутку закручинился. Судьба послала ему в сотоварищи такого человека, на которого нельзя было ни в чем положиться. Однако до поры до времени надо было, елико возможно, скрывать отвращение, которое этот негодяй внушал каждому нравственно чистоплотному человеку. Казанова сделал даже вид, что соболезнует его несчастью, утешал его, называл даже патриотом! Наболтавшись вдоволь, шпион залег спать, а Казанова воспользовался этим временем, чтобы дать Бальби обо всем подробный отчет. Надо было, разумеется, все отложить до болев благоприятного времени.

На другой день Казанова велел Лоренцо купить изображения Мадонны и св. Франциска и деревянное распятие. Он добыл также через Лоренцо святой воды. Заметав обжорство Сорадачи, наш герой угостил его и упоил вином, и шпион был на верху благополучия. Размышляя над повествованием Сорадачи, Казанова пришел к заключению, что шпиона еще, наверное, не раз потянут к допросу для разъяснения его доноса. Надо было испытать этого человека, и Казанова придумал такого рода уловку. Он написал два письма, оба такого содержания, что если бы их перехватила инквизиция, то они не могли бы принести ему ни малейшего вреда; все преступление тут заключалось бы лишь в попытке затеять тайную переписку с внетюремными лицами, и ввиду невинности писем такой проступок, наверное, был бы оставлен без последствий. Ожидая, что Сорадачи вызовут к допросу, он порешил вручить ему эти письма, прося, если его выпустят на свободу, передать их по адресу; если бы шпион не вытерпел — как и надлежало опасаться — и передал эти письма инквизиции, то Казанова узнал бы об этом от Лоренцо. Но надлежало устроить передачу писем шпиону с особою церемониею. Для этого-то Казанова и запасся изображениями святых, распятием и святою водою. Сначала он обратился к Сорадачи с торжественным словом:

— Я вполне уверен в вашей преданности и в вашем мужестве, — сказал он ему. — Вот два письма. Я прошу вас передать их по адресу, когда вас выпустят на свободу. Помните же, что от вашей верности и преданность зависит вся моя судьба. Не забывайте также, что письма должны быть тщательно скрыты, потому что если их найдут у вас, то плохо будет и мне, и вам. И я не могу вам вручить их, прежде чем вы не дадите мне клятвы в верности на этом распятии и священных изображениях.

Шпион даже расхныкался от избытка чувств. Он был жестоко обижен одним предположением, что может изменить человеку, которому так много обязан. Казанова знал, какую цену можно дать этим уверениям. Он решил разыграть комедию, которая бы проняла насквозь глупого и суеверного негодяя. Он окропил всю камеру святою водою, поставил Сорадачи перед распятием и заставил его повторять за собою страшнейшую клятву, состоявшую из совершенно непонятных для шпиона, а потому еще более для него ужасных слов. Продержав его в самом напряженном состоянии до седьмого пота, Казанова, наконец, вручил ему письма. Шпион собственноручно зашил их в свой кафтан. Одно из писем было к Брагадину, другое к Гримани; Казанова просил в них не беспокоиться об его участи, высказывал надежду на скорое освобождение, и т. п. Казанова был вполне уверен, что Сорадачи передаст письма секретарю инквизиции при первом же удобном случае; но ему так и нужно было; тогда он приобрел бы еще более сильное влияние над шпионом.

Глава XIII

Измена Сорадачи и его изобличение. — Бальби заканчивает свою работу. — Проделка Казановы для того, чтобы запугать Сорадачи. — Явление ангела и выход из камеры. — Казанова знакомится с компаньоном Бальби. — Пробуравливание свинцовых листов и выход на кровлю тюрьмы.

Казанова не сделал никакой ошибки в своих догадках: все вышло как по-писаному.

Дня через два после описанной в предыдущей главе клятвы Лоренцо пришел за Сорадачи, которого требовал к себе секретарь инквизиции. Увели его днем. Прошло много времени, наступал вечер. Казанова уже начинал ликовать; ему подумалось, что шпиона либо выпустили, либо перевели в другую камеру. Но недолго ему пришлось порадоваться; Сорадачи вновь появился. Когда приведший его Лоренцо вышел, шпион начал рассказывать, как его допрашивали, наконец, связали и вновь водворили в камеру Казановы. Его рассказ опечалил Казанову. Для него стало ясно, что этого негодяя не так скоро выпустят, потому что дело его осложнялось и запутывалось. Он поспешил уведомить обо всем Бальби. Пока у него жил Сорадачи, он писал, конечно, в секрете от него, по ночам, привыкнув писать в потемках.

На другой день Казанова, заранее будучи уверен в исходе дела, попросил Сорадачи, чтобы тот возвратил ему письма; он сделал вид, что хочет кое-что изменить в одном из них. Сорадачи начал опасливо возражать, что боится распарывать свой кафтан, как бы вдруг не вошел Лоренцо. Казанова сказал, что это ничего, и потребовал свои письма с некоторою настойчивостью. Сорадачи оставалось только признаться в своем свинстве. Он бросился на колени перед Казановою и рассказал все. Во время вторичного допроса он почувствовал какую-то особенную тяжесть в спине, в том месте, где были зашиты письма, заерзал на месте и обратил этим на себя внимание секретаря инквизиции. Тот будто бы тотчас приступил к нему и спросил, что означают его ужимки. Тогда бедненький шпион «не имел более сил скрывать истину» и во всем ему признался. Секретарь позвал Лоренцо, велел ему развязать арестанта, обшарить его кафтан; письма, разумеется, были найдены, секретарь их прочитал и положил к себе в стол. «И он сказал мне, — заключил свой рассказ негодяй, — что если бы я доставил эти письма по адресу, то-то мне было бы худо».

Казанова нашел полезным разыграть комедию до конца. Он представился пораженным до мозга костей, закрыл лицо руками и бросился на колени перед изображением Богоматери. Он громко молился, призывая мщение на голову предателя и пересыпая свою молитву самыми страшными проклятиями. Потом он успокоился, впал как бы в апатию, лег на кровать, отвернулся лицом к стене и имел терпение оставаться в этой скучной позе без малейшего движения целый день. Он не слышал стонов, криков, рыданий и покаянных воплей предателя. Казанова ломался, конечно, недаром, у него был свой план. Ночью, когда Сорадачи угомонился, он написал Бальби пространное письмо; он просил его начать буравить отверстие в потолке ровно в 19 часов (напоминаем еще раз о принятом в Италии делении времени не на 12, а на 24 часа) — ни одной минутою раньше или позже — и окончить работу к 23,5 часа; от этой точности зависел весь успех задуманной Казановою штуки.

Наступал конец октября. По стародавнему обычаю инквизиторы Республики ежегодно проводили на отдыхе первые дни ноября, удаляясь куда-нибудь в окрестности Венеции. Лоренцо, весьма склонный к выпивке, в обычное время обуздывал свою склонность, но во время этого ежегодного отдыха начальства и тюремщик устраивал себе бенефис: он мог без опасения нализываться каждый вечер. Урезав с вечера муху, Лоренцо не торопился вставать утром, а появлялся в эти дни в камерах гораздо позже, чем обыкновенно. Казанова знал все это и, разумеется, приготовлялся к бегству именно в эти, относительно менее опасные, дни. Наш герой очень подробно разъясняет еще и другую причину, которая побудила его назначить побег на эти дни. Тюрьма усилила его суеверие, от которого он, кажется, никогда не был вполне свободен. Ему вдруг захотелось вопросить свою кабалу — когда, в какой день освободится он из тюрьмы. Кабала должна была указать ему то место в знаменитой поэме Ариосто «Неистовый Роланд», по которому он мог бы заключить об этом. Он принялся за ворожбу посредством магических квадратов. Оракул указал ему 9-ю песнь поэмы, в ней 7-й станс, а в стансе первую строку. У Казановы была книга Ариосто. Он с замиранием сердца открыл ее, перелистал, нашел указанную оракулом строфу и прочел: «Fra il fin d’ottobre eil capo di novembre») (т. e. между концом октября и началом ноября). Нечего и говорить, какое потрясающее действие произвело на Казанову это точное и удивительно совпадавшее с сутью вопроса возвещение оракула. Так как между концом октября и началом ноября существовал совершенно точный раздельный пункт, именно, полночь с 31 октября на 1 ноября, то Казанова тотчас и решил, что его выход из тюрьмы должен совершиться ровно в 12 часов ночи 31 октября. Так оно и произошло в действительности.

Итак, решение было принято окончательно, и мы уже упомянули о том, что Казанова велел Бальби явиться к нему в камеру ровно в 19 часов, т. е. за 5 часов до заката. Теперь предстояло еще разыграть последний акт комедии с негодяем Сорадачи.

Как только они остались одни утром, после обычного визита Лоренцо, Казанова тотчас пригласил Сорадачи прежде всего покушать. Шпион лежал, растянувшись на своем логове, и сказал Лоренцо, что болен. Когда Казанова окликнул его, он встал, потом тотчас растянулся перед Казановою и начал целовать его ноги. Он молил его о прощении, кричал, что если он не получит прощения, то немедленно умрет, что он уже слышит на себе проклятие Казановы и мстительную десницу Провидения. Он утверждал, что казнь его уже началась, что жестокие боли раздирают его внутренности, что рот его покрылся язвами. Он открыл рот, и Казанова увидел, что в самом деле там появилось множество язв; были ли они раньше — этого, конечно, наш герой не мог знать. Впрочем, не в этом было и дело, а лишь в том, что негодяй в самом деле поражен своею изменою; предстояло этим воспользоваться как можно полнее. Казанова тотчас сообразил, что ему делать. Он состроил вдохновенную физиономию и сказал:

— Садись и ешь! Я возвещаю тебе твое помилование.

Знай, что Пресвятая Дева явилась мне в эту ночь в видении и повелела простить тебя. Ты не умрешь, ты вместе со мною выйдешь из этой тюрьмы!

Сорадачи дрожал всем телом. Аппетита, однако, не утратил и исправно уписывал суп, стоя на коленках, потому что в камере было только одно кресло. Поев, он опустился на свой матрац и, вперив глаза в Казанову, слушал вдохновенные его разглагольствования.

— Горе, в которое повергло меня твое предательство, — пилил его Казанова, — лишило меня сна. Я знал, что если мои письма попадут в руки инквизиции, то я буду осужден на пожизненное заключение. Правда, я знал, что и ты не уйдешь от кары, что ты погибнешь у меня на глазах через три дня, и это меня утешило. Я каюсь в этом грехе, недостойном христианина, ибо Господь нам повелел прощать наших врагов. Мало-помалу усталость одолела меня, и я заснул. И вот во время сна я был удостоен видения. Я видел Мадонну, изображение которой начертано здесь, я видел ее воочию, во плоти; я видел, как Она отверзла уста свои и возвестила мне то, что я сейчас тебе передам. Слушай же. «Сорадачи, — сказала Она, — набожен, и я оказываю ему покровительство. Я хочу, чтобы и ты простил ему. И тогда проклятие, которое он навлек на себя, перестанет тяготеть на нем. В воздаяние же за благое дело я повелю ангелу своему принять человеческий образ, спуститься с небес, разрушить кровлю твоей тюрьмы и вывести тебя из нее. Ангел начнет свою работу сегодня, ровно в 19 часов, и будет трудиться до 23,5 (до заката солнца), так как он должен возвратиться на небо до наступления ночи. Выходя из тюрьмы с ангелом, ты должен взять с собою и Сорадачи и должен будешь заботиться о нем, если только он поклянется, что бросит свое шпионское ремесло. Ты расскажешь ему обо всем». После того Мадонна скрылась, и я проснулся.

Во время этого рассказа Казанова старался елико возможно сохранить на своей физиономии серьезное и вдохновенное выражение, чтобы Сорадачи ни одной минуты не усомнился в том, что имеет дело с человеком, получившим подлинное внушение свыше. Уловка, впрочем, удалась вполне: Казанове стоило только взглянуть на окаменелую рожу своего сожителя, чтобы в этом убедиться. Покончив свою речь, Казанова сделал вид, что весь отдался благоговейному и молитвенному настроению; он пал на колени и по временам прикладывался к изображению Мадонны. Так прошел битый час в полном безмолвии. Казанова молился, а Сорадачи сидел, как тумба, на своем ложе. Наконец, он решился спросить у Казановы, в какое время явится ангел и услышат ли они, как он будет ломать кровлю тюрьмы.

— Он придет ровно в 19 часов, — отвечал Казанова, — и мы будем явственно слышать его работу.

— Да, может быть, вам только так приснилось?

— Я уверен, что нет. Скажи же мне, чувствуешь ли ты себя способным оставить шпионское ремесло?

Вопрос был поставлен ребром, но Сорадачи, очевидно, не имел сил на него ответить сразу и без колебаний; он молчал. Между тем испытанные им чрезвычайные впечатления произвели на него своеобразное действие: его глаза начали слипаться, он вдруг ослабел, растянулся и захрапел. Проспал он самым безмятежным сном часа два. Проснувшись с тою же внезапностью, с какою заснул, он вдруг спросил у Казановы: нельзя ли пока, до времени, отложить клятву насчет шпионства? Казанова отвечал, что, конечно, можно, но не далее как до появления в камере ангела. Если до тех пор клятва в отречении от шпионства не будет произнесена, то Казанова, повинуясь внушению свыше, будет вынужден покинуть его в тюрьме, причем предупреждает его, что шпионство все равно рано или поздно доведет его до виселицы, что об этом тоже получено Казановою извещение свыше.

— Но ведь нам нельзя будет оставаться в Венеции? — догадался Сорадачи.

— Конечно, и ангел сам отведет нас в другую область, не подвластную Республике. Что же, разве вы не хотите дать клятву, что бросите шпионство? Или, быть может, дадите клятву и опять окажетесь изменником?

— Если я дам клятву, то, разумеется, останусь ей верен. Но подумайте и вы о том, что если бы не мое предательство, то Владычица не удостоила бы вас своею милостью. Моя измена была причиною вашего счастья. Значит, вы должны быть довольны моею изменою.

— А ты любишь Иуду, который предал Спасителя?

— Нет.

— Ты видишь, значит, что можно ненавидеть предателя и в то же время благословлять Провидение за его милости.

Убедив шпиона в том, что он все-таки совершил грех, Казанова искусно довел его до сознания необходимости искупления этого греха. Возник вопрос: что же делать шпиону ради искупления. Казанова тотчас это разъяснил. — Завтра, когда придет Лоренцо, ты должен притвориться больным и лежать, отвернувшись к стене; если он заговорит с тобою, ты должен отвечать ему не оборачиваясь, не глядя на него, не делая ни малейшего движения. Клянись в этом перед Мадонною.

Сорадачи немедленно дал клятву. Тогда и Казанова в свою очередь громким и решительным голосом поклялся, что если завтра, когда придет Лоренцо, Сорадачи взглянет на него или сделает ему хоть какой-нибудь знак, то он, Казанова, нимало не медля, задушит его. После того он накормил шпиона и велел ему ложиться спать. Пока тот спал, он написал подробное письмо Бальби с последними наставлениями и распоряжениями. Наутро Сорадачи, к чести его, ни малейшим образом не нарушил клятвы; он сделал вид, что спит, а Лоренцо даже и не обратил на него внимания. Казанова, впрочем, ни на один миг не отводил от него взгляда, дав себе слово задушить его за малейшее двусмысленное движение, которым он мог бы возбудить подозрительность Лоренцо. Остаток дня Казанова все разглагольствовал с величайшею напыщенностью и вдохновенным видом. Смысл его речей был столь же непонятен ему самому, сколь и его собеседнику, но эффект их не подлежал сомнению. Сорадачи был экзальтирован до умопомрачения и ждал явления ангела самым серьезным образом. Ради большего эффекта Казанова еще не поскупился и на возлияния; он запасся вином и напоил Сорадачи до такой степени, что тот в конце концов свалился с ног и захрапел.

Наступил, наконец, роковой день и час: на колокольне Св. Марка пробило 19. В то же время Бальби начал свою работу. Скоро полетел мусор и щепки и обнаружилось большое отверстие в потолке камеры Казановы. Сорадачи готовился пасть ниц перед ангелом, но Казанова сказал ему, что в этом нет необходимости. Ангел, т. е. Бальби, пролез в отверстие, и Казанова принял его в свои объятия.

— Теперь ваши труды покончены и начинаются мои, — сказал ему Казанова, горячо обнимая своего освободителя.

Бальби передал ему знаменитое, столь много поработавшее долото и ножницы. Этот инструмент был необходим нашим беглецам, чтобы остричь отросшие в тюрьме бороды и волосы. Сорадачи, который, по его собственному признанию, кроме шпионства, упражнялся еще и в куаферском искусстве, должен был справить туалет наших героев. Казанова оставил монаха с Сорадачи, а сам полез на чердак, чтобы все осмотреть. Отверстия оказались для него достаточными, он пролез в них. Он спустился в камеру Бальби и обнял графа Асквино. Это был почтеннейшего вида старец, но, к сожалению, слишком массивный, рыхлый, дряхлый; ему, конечно, нечего было и думать о бегстве. Граф спросил Казанову, в чем, собственно, состоит его проект, и откровенно не одобрил его.

— Я хочу только, — возразил Казанова, — шаг за шагом идти вперед, покуда не дойду до свободы или до смерти.

Граф пожелал ему полного успеха, хотя вновь выразил сомнение. Сам он наотрез отказался принять участие в предприятии, которое казалось ему безумным. «Я останусь, — сказал он, — и буду молиться за вас».

После того Казанова вновь поднялся на чердак, осмотрел кровлю, попробовал ее своим долотом и убедился в том, что достаточно часа времени, чтобы проделать отверстие в кровле. С этим успокоительным убеждением Казанова вернулся к себе в камеру и тотчас принялся заготовлять веревки из простынь, одеяла и прочего подходящего материала, разрывая все это на полосы. Узлы он делал собственноручно, чтобы убедиться в надежной прочности каждого из них. В конце концов у него образовалась полоса длиною более 200 аршин. Эта веревка была слишком важная статья в предприятии, и заботу о ней нельзя было возложить ни на кого, кроме главаря экспедиции. Затем Казанова собрал в узел некоторое количество белья, захватил свое платье, и все трое перешли в камеру Бальби. Нечего и говорить о том, какую глупую физиономию делал Сорадачи по мере того, как история с ангелом мало-помалу представала перед ним в ее истинном свете. Казанове, несмотря на серьезность минуты, было очень смешно смотреть на одураченного шпиона. Он, видимо, придумывал всяческие предлоги для того, чтобы уклониться от участия в предстоящей попытке бегства; его особенно смущали слова графа Асквино, который не переставал предсказывать попытке полный неуспех.

Казанова велел Бальби собираться в дорогу, а сам пошел проделывать отверстие в крыше. Он очень легко снял деревянную настилку крыши, потому что доски давно успели сгнить. Но со свинцовым слоем он один не мог сладить и позвал на помощь Бальби; принявшись за дело вдвоем, они отодрали долотом одно из ребер большого свинцового листа на месте его стыка с соседним листом, отогнули этот край, а затем, подпирая его плечами, запрокинули, так что образовалось отверстие, достаточное для их прохода.

Казанова высунул голову в образовавшееся отверстие и с неимоверным наслаждением вдохнул в себя свежий воздух венецианской ночи, которого он так долго был лишен. Но тут он обнаружил весьма досадное обстоятельство. Небо было чистое, безоблачное, и на нем ярко блистал лунный серп, давая слишком достаточно света, чтобы осветить две фигуры, путешествующие по крыше. Надо было переждать. Впрочем, Казанова знал, что к полуночи луна закатится, а вслед за тем разойдется по домам и толпа, всегда гуляющая в эти прелестные ночи по площади Св. Марка. Дело было доведено до конца, и сгубить все труды одним неосторожным шагом было бы безумием.

Казанова сообщил свои соображения Бальби. Они решили ждать до полуночи в камере Бальби. Предстояло еще переговорить с Асквино и выпросить у него небольшую денежную ссуду; без денег бежать было крайне затруднительно. Казанова знал, что старый граф скуповат; он сначала хотел попытать счастья через Бальби; но Бальби скоро вернулся и сказал, что старик хочет переговорить с Казановою наедине. Когда они остались в камере, старик начал уговаривать Казанову не требовать от него денег (он, конечно, понимал, что, в крайнем случае, беглецы просто-напросто отнимут их у него); бежать-де можно и без денег, на что беглецу деньги? А между тем, если их предприятие, как и надлежит ожидать, не удастся, то занятые деньги так и пропадут, а он, граф, человек бедный, обремененный семейством и т. д., и т. д. Казанова отлично понимал, что тут по-настоящему надо действовать по принципу nolenti baculus (непослушному — дубинка); но ему было жаль хворого старика, и он более получаса старался убедить графа в том, что их предприятие налажено превосходно, что оно удастся наверняка и что тогда он, Казанова, немедленно вернет занятые деньги. Он уговаривал Асквино бежать вместе с ними, изъявлял готовность нести его на себе, как Эней нес Анхиза. Старик все отнекивался и говорил, что останется в тюрьме и будет молиться за беглецов; а Казанова ему ставил на вид, что такая молитва будет даже не логична: просить у Бога помощи в таком предприятии, которому сам отказался помочь простым и подручным средством — деньгами! Кончилось тем, что старец расчувствовался и дал вместо 30 цехинов, на которые рассчитывал Казанова, только два; да и те умильно просил возвратить, если бы случилось, что он еще откажется от своего плана и воротится с миром в свою тюрьму.

Покончив с этим делом, Казанова позвал своих спутников, велел им забрать узлы и перенести их к месту выхода, т. е. к отверстию в кровле. Времени у них еще было достаточно. Они сидели в камере Бальби и беседовали. Много надо было железной воли, энергии и жажды свободы, чтобы поладить с такими людьми в такие страшные решительные минуты. Бальби, видимо, ослабел духом. Он жаловался Казанове, что тот его обманул, сказав, что у него составлен верный план бегства, а между тем оказалось, что ничего верного нет и что никак нельзя сказать, успеют ли они спастись или нет; если бы, дескать, знать заранее, что план сведется к такому абсурду, как выход через крышу, то он, Бальби, и пальцем не двинул бы. Граф Асквино со своей стороны произнес целую речь; он был адвокат и при этом случае тряхнул стариной. Бедный старик все еще мечтал, что Казанова отступится от своего плана и отдаст ему обратно два цехина. Граф красноречиво доказывал, что по крыше дожеского дворца, очень крутой и гладкой, невозможно ходить, невозможно даже твердо стоять на ногах, что там не за что будет привязать веревки, что придется одному из трех беглецов спустить двух других, как спускают на веревке грузы, а самому вернуться в тюрьму; что нет смысла спускаться ни на площадь, ни на двор, а можно только спуститься на канал позади дворца; но для этого надо иметь в запасе гондолу, которая бы ждала беглецов, и т. д.

Казанова кипел от ярости, слушая эти неуместные и несвоевременные слова, но он сумел сдержать себя, хотя сам этому дивится. Надо было все это выслушать терпеливо, нельзя было ссориться с этими людьми, потому что если бы Бальби и Сорадачи отступились оба, то Казанове одному — он это сознавал — не удалось бы благополучно довести дело до конца. Казанова сделал над собою отчаянное усилие, подавил свое бешенство и тихо, даже кротко возражал им, уверял их в полной осуществимости плана. Изредка он протягивал руку (было темно) и ощупывал, тут ли Сорадачи; от этого хвата можно было ожидать всяких сюрпризов. В одиннадцатом часу вечера (в 4,5) часа по итальянскому времяисчислению) он послал Сорадачи посмотреть, где месяц и ярко ли он светит. Шпион скоро вернулся и доложил, что часа через полтора луна закатится и что начинается туман, от которого свинцовая кровля должна ослизнуть, так что на ней совсем нельзя будет держаться.

— Ничего, — бодро ответил Казанова, — туман не масло. Завязывайте узлы и будьте готовы!

В этот момент наш герой вдруг почувствовал (в камере не видно было ни зги), что злополучный Сорадачи повалился перед ним на колени, схватил его руки и начал их целовать.

— Отпустите меня, — вопил он, — не берите меня с собою! Я, наверное, свалюсь в канал и погибну, и никакой вам от меня не будет пользы! Воля ваша, я останусь здесь; ваша воля — убить меня, коли хотите, а я не пойду с вами!

Бедный шпион и не подозревал, до какой степени его желания совпадают с тайными намерениями Казановы. Тот все время только и думал, как бы отделаться от этого труса и негодяя, который мог только мешать и грозил предательством при первом случае. Само собою разумеется, что он ответил на просьбу Сорадачи полным согласием. Он только просил его немедленно сходить в их камеру и перенести оттуда все книги Казановы; они стоили до сотни скуди и могли служить для скупого графа очень солидным обеспечением долга Казановы.

После того Казанова попросил у графа бумаги, перо и чернил и написал послание к инквизиции, которое Сорадачи должен был передать по назначению. Приводим здесь дословно этот любопытный документ:

«Наши господа государственные инквизиторы должны все сделать для того, чтобы задержать виновного под свинцовою кровлею; виновный же, счастливый тем, что он оставлен в тюрьме не на слово, должен делать все, что от него зависит, чтобы вернуть свою свободу. Их право основано на правосудии, а права преступника на требованиях природы. Как они не имеют надобности в его согласии, чтобы запереть его, так и ему не требуется их согласие, чтобы освободиться.

Пишущий эти строки с горечью в сердце своем, Джакомо Казанова, знает, что он может быть изловлен прежде чем выйдет за пределы государства и очутится в безопасности на гостеприимной, чужой земле; знает, что в таком случае он попадет под карающий меч тех, от кого он приготовляется бежать. Но если такое бедствие постигнет его, он взывает к человечности своих судей, молит их не ухудшать той тяжкой доли, от которой он пытается бежать, не карать его за то, что он уступил требованиям природы. Если его вновь схватят, он умоляет возвратить ему все, что ему принадлежит и что он оставил в своей камере. Но если ему посчастливится успешно выполнить свое намерение, он дарит все Франческо Сорадачи, который остается в тюрьме, потому что у него не хватило мужества рискнуть своей жизнью; он не может, подобно мне, предпочесть свободу жизни. Казанова умоляет их превосходительства не оспаривать у этого несчастного сделанного ему подарка. Писано за час до полуночи, в потемках, в камере графа Асквино, 31 октября 1756».

Он передал письмо Сорадачи и просил его не отдавать его Лоренцо, а непременно передать в собственные руки секретарю инквизиции, который, несомненно, вызовет его для допроса, а может быть, и сам посетит камеру для производства следствия о побеге. Граф старался внушить ему, что если Казанову поймают и вновь засадят, то Сорадачи обязан все ему возвратить.

Прошло еще несколько минут; луна, наконец, зашла, настала густая ночная темнота. Откладывать дольше не было надобности. Казанова разделил запас веревок на две части: одну часть надел себе на шею, другую — Бальби. Оба они для облегчения движений и для того, чтобы не изодрать платья, остались в одних жилетах, а все прочее связали в узлы.

«Е quindi uscimmo a rimirar le Stelle» (И затем мы вышли и снова увидели звезды), — такими словами Данте заканчивает Казанова свое повествование об этой первой половине любопытной эпопеи своего бегства.

Глава XIV

Приключения Казановы и Бальби по выходе на кровлю крыши Дворца дожей. — Какими путями удалось им выбраться из дворца. — Бегство по каналам и высадка. — Страшные опасности, которым Бальби подвергал их обоих. — Казанова приходит к неизбежной необходимости отделаться от своего спутника.

Казанова вылез на крышу первый, за ним последовал Бальби. Сорадачи, которого Казанова привел с собою, должен был после их выхода отогнуть свинцовый лист и по возможности приладить его на место. Кровля дожеского дворца страшно крута; ходить по ней нет возможности, можно только ползать, лазить. Казанова отгибал ударами своего неизменного долота края листов на стыках, хватался за отогнутый край и таким образом лез все вверх, до ребра кровли; Бальби карабкался за ним, держась за его пояс. Этот подъем представлял настоящий геркулесовский подвиг, тем более что, как предсказывал Сорадачи, кровля, смоченная туманом, страшно ослизла и не представляла ни малейшей надежной точки опоры.

Вдруг посреди этого гибельного подъема Бальби уронил один из своих узлов — который? Что, если веревки? Казанове ужасно захотелось пнуть его изо всей силы ногою, чтобы отправить сразу ко всем чертям. К счастию, оказалось, что упал другой узелок, веревки были целы. Монах хотел было спуститься за ним, в расчете, что дождевой желоб не даст ему упасть с крыши, но Казанова не дал ему терять времени. Притом монах рисковал свалиться с крыши, а Казанова один, наверное, не сумел бы выпутаться из всех предстоявших затруднений.

От того места крыши, где наши беглецы вылезли на свет Божий, до ее конька Казанова насчитал 16 рядов свинцовых листов. После неимоверных усилий они, наконец, одолели эту чертовскую лестницу и очутились на ребре кровли, где и уселись верхом. Можно было хоть немного отдохнуть.

Наши герои осмотрелись вокруг. Они сидели задом к островку Сан-Джорджо-Маджоре, а внизу под ними громоздились купола Св. Марка, составляющего, собственно говоря, часть дожеского дворца, как бы домашнюю церковь дожей. Казанова снял с себя свой груз, чтобы лучше отдохнуть, и пригласил компаньона сделать то же самое. Бальби при этом опять отличился; он положил свои узелки под себя, но затем сделал новое движение, узлы выскользнули из-под него и покатились вниз, шлепнулись о дождевой желоб и застряли там вместе с прежними. Бальби очутился без рубашки, без шляпы и вдобавок утратил какой-то драгоценный манускрипт, найденный им в тюрьме, на который он возлагал громадные, хотя, кажется, совершенно неосновательные надежды. Потерю таких благ в самом начале бегства монах считал дурным предзнаменованием. Казанова вообще не разделял такого рода суеверий и потому постарался как можно хладнокровнее разъяснить своему спутнику, что никакого предзнаменования он тут не видит, но что если и впредь Бальби намерен вести себя такою же вороною, то, разумеется, им будет худо. Узел мог упасть на двор, вдобавок прямо на голову часовому, и обнаружилось бы, если бы узел упал с крыши, что на крыше кто-то есть, и тогда их, конечно, схватили бы.

Осмотревшись вокруг, Казанова велел монаху сидеть смирно, а сам отправился на разведку. Он пополз вдоль по коньку кровли, обогнул все здание, употребив на свою экспедицию целый час. Он всюду заглядывал, старался отыскать какой-нибудь пункт, где можно было бы предпринять спуск вниз, но совершенно напрасно; главное, что приводило его в отчаяние, — это отсутствие всякой надежной точки опоры, к которой можно было бы привязать его полотнище. Это безнадежное открытие сбило его с толку; он потерял все концы, все нити, не знал, что предпринять, за что ухватиться. Перед ним вдруг исчезли все надежды. На двор и на канал не представлялось никакой возможности спуститься; это было до очевидности ясно. Спуститься на кровлю Св. Марка — значило подвергнуть себя риску блуждания между куполами, устройство и расположение которых ему было совершенно неизвестно. Перебраться на ту сторону церкви, на так называемую «Канонику» — для этого надо было спускаться и подниматься по таким кручам кровель, что и подумать было страшно. Казанова был готов на все; он был способен на самые отчаянные меры, да и положение было совсем не такое, чтобы пугаться опасности и отступать перед затруднениями; но, однако, простой здравый смысл ясно указывал на разницу между затруднением и полною невозможностью. Перед Казановою не было затруднений, а были только невозможности — вот в чем заключался весь трагизм его положения. Безграничная отвага и ни малейшего неблагоразумия — вот те требования, которые предъявляла к нему эта страшная минута.

Он сопоставил представлявшиеся ему выходы. Их было только два — броситься «на ура» в канал либо мирно вернуться в свою тюрьму. Что же делать? Надо было во всяком случае что-либо начать, предпринять. Он видел перед собою слуховое окно, выходившее на канал; оно находилось примерно на высоте двух третей ската кровли. Какое помещение освещало это окно? Оно находилось, по-видимому, в стороне от тюремных камер. Что, если тут каморки дворцовой прислуги? Эти люди, если бы они увидели беглецов, не тронули бы их и, наверное, помогли бы им выбраться. Казанова был в этом глубоко убежден. В Венеции все и каждый так глубоко ненавидели инквизицию, что оказание помощи людям, ускользавшим из ее когтей, будь это гнуснейшие злодеи, каждый считал чуть ли не благочестивым делом.

Казанова смотрел на это слуховое окно, и в нем все больше разгоралась надежда на то, что, быть может, в этом окне все его спасение. Он переполз по коньку кровли и очутился как раз над этим окном, по обыкновению снабженным собственною особою кровелькою. Он слез с конька и начал тихо и осторожно спускаться к окну. Спуск был страшно рискованный и опасный, но Казанова преодолел его благополучно и скоро сидел верхом на кровельке окна. Тогда, опираясь руками на край кровельки, он изогнулся и заглянул в окошко. Он различил в потемках железную решетку, закрывавшую окно; потом он протянул руку, ощупал эту решетку; просунув руку дальше, он ощупал раму с переплетом и стекла. У него немедленно явилось решение проникнуть сквозь это окно внутрь чердака. Сладить с рамою, по-видимому, не представляло затруднений, вся трудность состояла в железной решетке; она была очень тонка, но Казанове в первые минуты все-таки подумалось, что ему ее не удастся выломать без помощи подпилка; а у него только и было с собою его верное долото.

Казанова сидел на окне, думал, но ничего не мог придумать. В его душу начинала закрадываться мрачная безнадежность, сознание полной безвыходности положения. И вдруг его всего словно озарила яркая, простая и естественная мысль: выломать всю решетку целиком, выбить ее из стенки, в которую она, без сомнения, запущена не на очень значительную глубину. Он немедленно принялся долбить своим долотом; посыпалась штукатурка, мусор, концы решетки, запущенные в стену, обнажились, и через четверть часа вся решетка свободно снялась с места. Это был истинный триумф для Казановы! Выломать оконную раму — было делом одной минуты; Казанова, впрочем, при этом весьма чувствительно поранил себе левую руку стеклом, но обращать внимание на такие пустяки у него не было времени.

Веселый и бодрый возвратился он к своему спутнику, который все еще — уже битых два часа — продолжал сидеть верхом на прежнем месте на коньке крыши. Бальби встретил его упреками и бранью, но Казанова от радости успеха не мог в ту минуту сердиться. Он успокоил бесновавшегося Бальби, который чуть было не порешил вернуться обратно в тюрьму, и велел ему следовать за собою. Они подползли к слуховому окну. Здесь Казанова отдал Бальби подробный отчет. Предстояло спуститься через окно внутрь здания и там сообразить, куда судьба завела их, и нельзя ли оттуда выбраться на свет Божий. Веревки у них были, и спуститься одному с помощью другого было нетрудно. Но как спуститься другому, если окажется, что от окна до полу слишком большое расстояние? Веревку прикрепить было решительно некуда. Казанова высказал все эти соображения Бальби, но тот с нетерпением крикнул ему:

— Нечего тут разговаривать! Спустите сначала меня, а потом уж сами придумывайте, что хотите.

Казанова схватился было за свое долото, чтобы тут же прикончить своего чересчур эгоистического компаньона. Однако вовремя остановил свой порыв. Он молча размотал свою веревку, обвязал ею Бальби под мышки и потихоньку спустил его к слуховому окну. Бальби пролез в окно — оно было достаточно широко для этого, — и Казанова понемногу разматывал свое полотнище, пока его товарищ не стал на пол помещения, куда его спустили. Тогда Казанова снова смотал полотнище и тотчас обмерял его приблизительно руками, чтобы по его длине судить о глубине помещения, в которое вело слуховое окно. Измерение дало ему очень крупную цифру — до 50 футов. Спрыгнуть с такой высоты было очень рискованно. Тут мы должны сделать довольно существенную оговорку. Один из комментаторов Казановы указывает на большую ошибку в его расчете — глубина помещения, о котором Казанова говорил (т. е. расстояние от слухового окна до пола), на самом деле не превышает 2–2,5 сажени. Но Казанова и не мог сделать точного определения. Так или иначе для него стало ясно, что лишившись содействия Бальби, он не имел никакой возможности сам спуститься внутрь чердака.

Совершенно растерявшись, не зная, что предпринять, он вновь взобрался на конек крыши. Оглянувшись еще раз, он обратил внимание на один из куполов (церкви или дворца? — в записках сказано глухо — pres d’une coupole). Здесь была крытая свинцовыми листами терраса в виде платформы, а на ней виднелось окно, запертое ставнями. На террасе стоял чан с известью; рядом с нею лежали штукатурные лопатки и большая лестница. Вот она-то и привлекла внимание Казановы. Он сразу увидел, что такая лестница должна достать до дна чердака. Он зацепил ее своим полотнищем и приволок к слуховому окну. Лестница, по словам Казановы, имела в длину 12 брассов, т. е. разверстых рук. Эту меру можно принять, примерно, в 2,5 аршина; таким образом, лестница должна была иметь в длину почти 10 сажен. Тут опять очевидное преувеличение; едва ли в то время были такие лестницы, да если бы попавшаяся нашему герою и была такова, то он, конечно, не сладил бы с нею. Очевидно, ее передвижение и установка, да еще в потемках и в совершенно незнакомом месте, были бы совершенно невозможны даже для первоклассного силача и эквилибриста. Впрочем, может быть, Казанова смешивал французскую меру brasse с итальянскою braccio (оба названия происходят от слова рука), которая может быть принята равною примерно 12–14 вершкам — длине руки от плеча до конца среднего пальца. Тогда длина лестницы сокращается до 3–3,5 аршина. Но и такой груз при крутизне крыши, на которую жалуется Казанова (опять-таки преувеличенно: кровля дожеского дворца имеет обычную крутизну), все-таки страшно должен был затруднять неопытного человека, работающего при необычных условиях.

Подведя лестницу к окну, Казанова уселся на крышку окна и пропихнул один конец лестницы в окно. Как ему удалось выполнить такой маневр — это граничит почти с чудом. Но тут вышла задержка. Лестница уперлась концом во что-то, надо полагать, в крышу окна — и ни взад ни вперед. Как помочь горю — это было ясно: надлежало приподнять другой конец лестницы, свесившийся за край крыши; тогда упершийся конец опустился бы, и стоило толкнуть лестницу, она бы и свалилась внутрь чердака беспрепятственно. Казанове пришла в голову мысль — воспользоваться лестницею как точкою опоры для полотнища. В самом деле, лестницу можно было повернуть поперек, привязать к ней полотнище и безопасно спуститься вниз, на пол чердака. Но лестница осталась бы на месте; ее увидали бы при первых проблесках дневного света и тотчас догадались бы о бегстве и пустились бы в погоню. Лестница оставалась бы уликою бегства — большая неосторожность! Надо было во что бы то ни стало спустить ее в окно.

Тогда Казанова выполнил истинное чудо силы и ловкости; можно сказать, что перед ним было 99 шансов гибели и только один шанс успеха. Но судьба улыбнулась ему, и он одолел.

Он спустился до самого свеса крыши, до дождевого желоба. Лестница держалась крепко, ее можно было оставить, не держать. Он лег ничком под нею, опираясь носками в желоб. В этой позе он поднял руки, уперся ими в лестницу, приподнял ее и пихнул вперед. К его неимоверной радости, она подалась вперед на целый фут; это, конечно, уменьшило тяжесть ее свесившегося конца. Надо было продвинуть ее еще фута на два, не более, тогда легко было бы двигать ее, сидя на кровельке слухового окна. Но для этого надо было приподнять ее еще выше. И вот Казанова, под страхом смерти, решился стать на колени, упереться в такой позе в лестницу, приподнять ее и двинуть вперед, в глубь чердака. Но в то время, как Казанова напряг все силы, чтобы сделать это движение, его ноги сорвались с желоба, он скользнул вниз за край крыши и, несомненно, ринулся бы вниз, в мутные волны канала, если бы локти его каким-то чудом не уперлись в края желоба. В этой ужасающей позе он и повис над бездною.

Казанова говорит, что он всю жизнь не мог вспомнить этой минуты без содрогания. Он не помнил другого, более страшного мгновения; это висение на локтях затмило даже «мертвую руку» первого дня его заточения. К счастью, страх не отшиб у него соображения. Он сделал усилие, приподнялся на локтях и лег животом на свес кровли, на желоб; это увеличило поверхность его опоры. Он старался утвердиться в мысли, что теперь, в эту минуту весь вопрос о жизни и смерти решается для него ценою самообладания и хладнокровия. Надо было, опираясь животом и руками в желоб, закинуть на него колено, потом другое. Это движение потребовало такого напряжения, такого расхода нервной силы, что когда его правое колено было, наконец, занесено на желоб, его схватила судорога. Казанова имел столько силы воли, чтобы переждать схватку, сохраняя полную неподвижность. Припадок длился не менее двух минут. Что это были за минуты!

Наконец, судорога мало-помалу прошла. Он сделал новое усилие — и со вздохом блаженства поставил другое колено на желоб. Теперь он смело ухватился за лестницу; она уже прошла в окно фута на три и представляла совершенно солидную точку опоры. Он без большого труда продвинул ее еще и еще, и она, наконец, приняла горизонтальное положение. Теперь уже достаточно было ничтожного толчка, чтобы конец, вошедший внутрь чердака, перевесил и лестница опустилась внутрь собственным грузом. Все это было исполнено в одну минуту. Бальби, конечно, видел лестницу и со своей стороны помог снизу ее спуску и установке.

Казанова бросил через окно свои узлы и полотнище и спустился туда сам. Бальби на этот раз встретил его с радостью. Подвиг с лестницею видимо ободрил его; ему, вероятно, подумалось, что на человека, способного к таким подвигам, можно смело положиться. Оба они немедленно произвели тщательный осмотр помещения, в которое попали. Это была какая-то неопределенного назначения камера шагов тридцать длины и двадцать ширины. На одном конце камеры оказалась железная, двухстворная дверь, которая сначала испугала наших беглецов своим грозным видом, но, когда к ней приступили, она без усилия открылась. Через нее друзья проникли в другую камеру, посреди которой стоял стол, окруженный табуретами. В этой камере были окна. Казанова тотчас подошел к одному из них и открыл его. Оно выходило на купол Св. Марка. Спуститься отсюда было возможно: было к чему прикрепить полотнище. Но куда спустились бы они? Это надо было знать наверное. Казанова чем дальше, тем становился хладнокровнее и осмотрительнее. Слишком много уж было сделано и выстрадано, чтобы рисковать на последних шагах. Он решил действовать не иначе, как наверняка.

Казанова вдруг ощутил страшную усталость. В самом деле, пора было отдохнуть хоть немного. Он лег, подложил под голову свой узел и мигом уснул. Сознание опасности как-то вдруг отлетело от него, и жажда отдыха взяла верх над всеми желаниями, всеми страхами и опасениями.

К счастью, проспал он недолго — всего три с половиною часа; о времени он мог точно судить по бою часов у Св. Марка. Его разбудил Бальби, который не спал и ужасно тревожился. Но и этого краткого отдыха было достаточно, чтобы восстановить силы Казановы. Он вскочил на ноги бодрый и деятельный.

Было около пяти часов утра, начинало светать; в Венеции в начале ноября солнце восходит в конце седьмого часа. Осмотревшись еще раз, Казанова вдруг сообразил, что камера, куда они спустились, очевидно, не принадлежит к тюрьме, и, следовательно, из нее должен быть выход. Он опять обошел стены и в одном углу нашел другую дверь. Она была заперта. Казанова нащупал замочную скважину, запустил в нее свое спасительное долото и без особого труда разломал некрепкий замок. Дверь отворилась, и за нею оказалась каморка, в которой стоял стол, а на столе лежал какой-то ключ. В каморке была другая дверь и ключ был, как подумалось Казанове, от этой именно двери; но она оказалась незапертою. Казанова положил ключ обратно на стол и вошел в следующую комнату; здесь на полках лежали груды бумаг; это был, очевидно, архив.

Казанова послал Бальби за узлами, а сам пошел дальше. Он прошел через архив и вышел на лестницу. Он спустился по ней. За первой лестницей начиналась другая; он опять спустился и очутился перед стеклянной дверью, которая не была заперта. Эта дверь вела в обширный зал. Казанова узнал этот зал; это была канцелярия дожей. Он подошел к окну, взглянул в него. Спуститься отсюда на землю не представляло бы никакого затруднения. Но куда попали бы наши странники? В сеть двориков и закоулков Св. Марка. Это была бы огромная оплошность с их стороны. Надо было обдумать иной выход. Между тем Казанова увидал на столе нечто вроде тупого кинжала с рукояткою; это был бурав, которым прокалывали рукописи на пергаменте для пропуска шнурков, на которых прикрепляли печати. Казанова захватил бурав на всякий случай. Потом он открыл конторку и нашел в ней деловые бумаги; он искал денег, но их, по несчастию, не оказалось.

Покончив осмотр разных столов и ящиков, Казанова подошел к двери, хотел было взломать замок, но он не поддался. Тогда он начал проделывать дыру в двери. Удары массивного долота гулко раздавались и были, вероятно, слышны по всему дворцу. Казанова понимал, как это опасно, но тут необходимость риска была неизбежна. Через полчаса отверстие было готово; Казанова пропихнул через него Бальби, затем передал ему узлы, потом и сам пролез. Дыра была страшно узкая, и ее края усеяны острыми шипами расщепленного дерева, которые так изодрали Казанове все тело, что он оказался весь окровавленным; но ему было не до нежностей.

Выйдя из канцелярии, беглецы спустились по лестницам, прошли длинный коридор и подошли к большой двери «королевской» лестницы, около которой находится другая дверь — в кабинет, известный под названием Savio alia scritturo. Это был выход из дворца прямо на улицу. Взломать эту дверь нечего было и думать; для этого надо было обладать тараном или пороховою миною. Казанова знал это. Он спокойно и решительно уселся около двери и начал ждать.

— Теперь наша работа кончена, — сказал он своему монаху. — Будем спокойно сидеть и ждать. Фортуна закончит наше предприятие, как знает.

На что он надеялся? А на то, что, в конце концов, должен же явиться кто-нибудь из сторожей или прислуги, чтобы вымести лестницу. Как только откроют дверь, надо тотчас выскочить вон и бежать. А пока не откроют двери, сидеть и ждать, хотя бы пришлось умереть голодною смертью.

Бальби пришел в ярость. Он осыпал Казанову упреками, называл его обманщиком, предателем, безумцем. Казанова сидел себе спокойно и не обращал никакого внимания на его ярость. Пробили часы: тринадцать, т. е. 6 часов утра.

Казанова вспомнил о своей внешности и встрепенулся. Дело в том, что пока пролезал через все ходы и отверстия, которые пришлось проделывать по дороге, на нем что называется живого места не осталось. Особенно чувствительно пострадал он при пролезании через последнюю щель, в двери канцелярии; у него были порваны панталоны, жилетка, даже рубашка; он весь был покрыт кровью, которая еще продолжала сочиться струйками из ран. В таком виде было невозможно показаться на улицу. Казанова, не теряя времени, принялся за свой туалет. Он вытер кровь; к счастью, у него было чем это сделать, он захватил с собою в узелке свое белье. Более серьезные раны он перевязал платками, переменил белье, надел на себя две перемены, чтобы было теплее, так как на дворе стоял ноябрь. На ноги он натянул белые чулки. На нем вновь очутился тот роскошный бальный костюм, в котором он отправился в тюрьму: рубашка с тончайшими кружевами, шелковый камзол, шляпа в золототканых испанских кружевах, со страусовыми перьями. Он походил на человека, который провел ночь где-нибудь на балу, а потом закончил ее неистовым дебошем где-нибудь в вертепе распутства, — до такой степени он был помят и потрепав. Что касается Бальби, то он, будучи гораздо меньше и сухощавее Казановы, остался почти совершенно цел и невредим. К сожалению, он растерял свои узлы. На нем была только одна жилетка. Правда, в этом виде он легко мог быть принят за подгородного крестьянина, но тогда он оказался бы довольно загадочным спутником для щеголя с бала, каким представлялся Казанова. Поэтому наш герой уступил ему свой нарядный плащ.

Покончив с туалетом, Казанова свернул остатки своих вещей в узелок и засунул их в темный угол; там все это и осталось. Потом он подошел к окошку и выглянул на улицу. Окно выходило на двор. Там как раз случились какие-то люди, обратившие внимание на странную фигуру в кружевах и роскошной шляпе, появившуюся во дворце в седьмом часу утра. Они тотчас дали знать о своем открытии швейцару. Казанова заметил свою оплошность, но было уже поздно. Он подумал, что пришел ему капут; но вышло так, что эта-то оплошность и спасла его. Прошло несколько минут, и вдруг послышались снаружи шаги и звон ключей. Казанова быстро подскочил к двери, приник глазом к щели и увидел сторожа, идущего к двери со связкою ключей. Этот человек был один, шел без шапки, с беззаботным видом. Казанова наклонился к монаху и с самым внушительным видом приказал ему держаться позади, не сметь открывать рта и следовать за ним по пятам. Он судорожно сжал в правой руке свое долото и стал у двери так, чтобы проскочить в нее немедленно, как только она отворится. Он горячо молился о том, чтобы сторож не вздумал задерживать его, иначе пришлось бы без всяких рассуждений убить его.

И вот, наконец, дверь отворилась. Бедный сторож буквально окаменел при виде наших беглецов. Надо было пользоваться этим драгоценным моментом. Казанова, не теряя ни одной секунды, проскочил в дверь и быстро спустился вниз по лестнице; монах следовал за ним. Казанова шел очень быстро, но бежать он опасался; надо было соблюсти вид человека, спешившего, но отнюдь не бегущего от опасности. Он направился к так называемой лестнице Гигантов. Идиот Бальби все твердил, следуя позади него, что надо идти прямо в церковь. Он, должно быть, вспомнил, что в прежнее время храмы были священными убежищами, где никого не смели арестовать, но забыл, что в Венеции эти времена давно канули в вечность. Впоследствии на расспросы Казановы он старался его убедить, что хотел направиться прежде всего в церковь, чтобы возблагодарить Провидение за чудесное спасение.

Припоминая тогдашнее свое состояние духа, Казанова уверяет, что был, к счастью, вполне спокоен и рассудителен: не спешил, не трепетал, не трусил, был настороже, готов был каждое мгновение встретить лицом к лицу всякую неожиданность и опасность. А момент был в самом деле страшен. Наши беглецы вышли не на улицу, а на двор дожеского дворца. Надо было перейти этот двор и выйти на площадь Св. Марка через «Царские» ворота. Он шел прямо, ни на кого не глядя, и прошел благополучно. Перейдя через площадь, они очутились на набережной. Как раз попалась порожняя гондола. Казанова немедленно вскочил в нее, Бальби следовал за ним как тень.

— Мне надо в Фузину, — сказал он гондольеру, — кликни другого гондольера.

Тот не замедлил явиться и живо вскочил в гондолу. Легкая ладья была отвязана и поплыла по каналу. Казанова растянулся на сиденье, Бальби уселся рядом на скамье. Лодочники посматривали с некоторым изумлением на своих пассажиров, но ничего не говорили. Скоро обогнули таможню и вошли в Джудекку; лодочники налегли на весла; это были два молодых, сильных парня; гондола неслась как птица.

Казанова имел в виду добраться, собственно, до Местры и назвал Фузину лишь для отвода глаз на первое время, как более посещаемое место. Когда выехали в Джудекку, он обратился к гондольеру и спросил его:

— Как ты думаешь, поспеем мы доехать до Местры в четыре часа?

— Но вы приказали, синьор, отвезти вас в Фузину?

— Что это ты? Я сказал в Местру!

Другой гондольер подтвердил, что в Фузину, а не в Местру. Поднялся спор, в котором опять-таки Бальби не упустил случая проявить свое врожденное идиотство с самой блестящей стороны. Вместо того чтобы поддержать Казанову или, по крайней мере, молчать, он тоже заспорил, что гондола нанята в Фузину! Что было делать с этим глупорожденным чадом! Казанове оставалось расхохотаться и признаться в своей ошибке. Он хотел ехать в Местру, а вместо того назвал Фузину. Инцидент весьма благополучно разрешился шуткою. Лодочники посмеялись и объявили, что им решительно все равно, куда плыть — хоть в Англию!

Стояла чудная погода. Солнце взошло и озаряло роскошным светом воду канала и великолепную панораму города. На Казанову нахлынуло ни с чем не сравнимое чувство возвращенной свободы; он пережил еще раз свои тюремные впечатления, особенно тревоги только что минувшей ночи и не мог сдержать хлынувших ручьями слез. Бальби не упустил и этого случая, чтобы отличиться. Он заключил, что его спутник льет слезы от избытка благочестивых чувств, и, в качестве духовного лица, обратился к Казанове с душеспасительным словом. Но его красноречие было так неуместно и глупо, что Казанова расхохотался, и вышло опять нехорошо, потому что Бальби счел его за помешанного.

Наконец прибыли в Местру. Казанова хотел нанять там верховых почтовых лошадей, но их не оказалось. Пришлось удовольствоваться повозкой; впрочем, ездили в этих экипажах обыкновенно довольно скоро, хотя, конечно, и не так быстро, как верхом. Повозка была готова через три минуты. «Сядем и поедем!» — крикнул Казанова, полагая, что Бальби стоит рядом с ним. Но Бальби не оказалось, он исчез, его нигде не было, никто не видал, никто ничего не мог о нем сказать. Казанова хотел было бросить его и умчаться одному. Но ему стало жаль несчастного идиота, которому он все же был так много обязан. Он кинулся сам на розыски и, наконец, нашел своего спутника в соседней кофейне. Бальби преспокойно пил кофе и беззаботно болтал с хорошенькой служанкой, которая, видимо, пленила его до такой степени, что он утратил всякое понимание опасности своего положения. Увидев Казанову, он подмигнул ему на служанку: «Какова мол!». Потом предложил своему спутнику присесть и выпить чашечку шоколаду. Казанова подавил бешенство, но взял Бальби за руку и так стиснул ее, что тот побледнел от боли. Он заплатил за Бальби и вывел его из кофейни. Наконец, они уселись и тронулись в путь. Но не успели отъехать и десяти шагов, как вдруг навстречу попался один из местных жителей, некто Томази, хорошо знавший Казанову. Это была страшно опасная встреча; Томази служил в инквизиции. Он немедленно узнал Казанову и подошел к нему:

— Как, это вы, синьор Казанова? Да как вы сюда попали! — кричал он. — Вам, верно, удалось бежать? Как это вы ухитрились?

— Я вовсе не думал бежать, — отвечал Казанова, как можно хладнокровнее, — меня выпустили.

— Быть не может! Я не дальше как вчера был у Гримани, там мне сказали бы, если бы вас выпустили.

Момент был ужасен. Казанова шепнул Томази, чтобы он говорил тише; потом вышел из повозки и отозвал Томази в сторону. Они зашли за дом. Казанова оглянулся кругом; никого не было видно. Тогда он выхватил свое долото, схватил Томази за шиворот и замахнулся на него. К счастью, Томази вырвался и побежал изо всех сил прямо вперед, в открытое поле. Отбежав довольно уже далеко, он обернулся и послал Казанове воздушный поцелуй, как бы гарантируя этим свою скромность и желая беглецу доброго пути. Очевидно, у него и в уме не было предавать знакомого человека. У Казановы отлегло от сердца; он радовался, что Томази вырвался от него и что Провидение охранило его от тяжкого преступления. Положение его было таково, что ему приходилось ради собственного спасения ни во что не ставить жизнь другого, сокрушать направо и налево первого встречного, ставшего между ним и его свободой.

И вновь его охватило чувство безграничного негодования на глупого монаха, с которым связала его злая судьба. Встреча с Томази произошла прямо из-за той задержки, причиною которой был Бальби. Этот человек торчал около Казановы как будто только для того, чтобы на каждом шагу подвергать его опасности. Казанова все более и более укреплялся в решении отделаться от своего спутника при первой возможности.

Наши путники прибыли в Тревизо без особых приключений. Казанова был страшно голоден; он тотчас заказал лошадей и пожертвовал пищей, чтобы не терять ни одного мгновения. Он боялся погони и решил не ехать дальше на почтовых. Лошадей он заказал лишь для отвода глаз. Пока закладывали, он пошел как бы прогуляться. Он вышел из города и направился прямо через поля, твердо решив до тех пор идти вперед, пока не выйдет из пределов Венецианской республики. Всего короче ему было двинуться на Бассанно; но он предпочел сделать крюк, чтобы сбить преследователей. Он порешил держать путь на Фольтре и затем на Борго-ди-Вальсугано; это последнее местечко находилось уже за границею; попав туда, Казанова был бы в безопасности.

Он брел три часа подряд и, наконец, упал. Он так изломался и ослаб, что ноги отказались служить ему. Надо было или подкрепиться немедленно пищею, или лежать в ожидании смерти. Он просил монаха, который молча тащился за ним все время, сходить на ближайшую ферму и там купить чего-нибудь съестного. «Эх, вы! — крикнул на него монах. — Я думал, что вы человек мужественный, а вы раскисли!». Он был так глуп, что не мог отличить голодного от труса! Казанова только рукой махнул. Бальби отлично поел перед выходом из тюрьмы, да еще дорогою подкрепился в кофейне в Местре.

Хозяйка на ферме оказалась доброю бабою; она прислала Казанове сытный обед и взяла за него пустяки. Казанова плотно поел, набрался сил, ободрился. После еды его начал было одолевать сон; но он встряхнулся и тронулся в путь. Он хорошо знал топографию местности, знал, куда идти, помнил расстояние между пунктами. Шли они четыре часа и сделали привал около какого-то хуторка. Здесь путники узнали, что до Фольтре остается около 30 верст. Но Казанова чуял, что ему далеко не уйти; у него распухли ноги, порвалась обувь. Вдобавок до ночи оставалось не больше часа времени. Он зашел во встретившуюся рощицу, лег там среди деревьев и обратился к Бальби с такою речью:

— Нам надо попасть в Борго-ди-Вальсугано, это первый город за границею Республики. Там мы будем в такой же безопасности, как в Лондоне, и можем отдохнуть. Но чтобы туда добраться, нам надо принять особые предосторожности в прежде всего разойтись врозь. Вы пойдете через леса на Мантелло, а я перевалю через горы. Ваш путь короче и легче, притом у вас будут деньги, я останусь без денег. Я дарю вам свой плащ; вы променяете его на простую накидку и шляпу, и вас все будут считать за крестьянина, да у вас и фигура подходящая. Вот вам деньги — все, что остается у меня от двух цехинов, занятых у графа Асквино; тут 17 ливров, возьмите. Вы придете в Борго послезавтра к вечеру, а я через сутки после вас. Остановитесь в крайней гостинице, по левую руку от входа в город, и ждите меня там. Эту ночь я постараюсь хорошенько выспаться, надеюсь, Бог поможет мне найти добрую постель. Вообще мне нужен покой, уверенность в себе, а с вами на это нельзя рассчитывать. Я уверен, что нас теперь ищут повсюду, везде сообщены наши приметы, так что нам нельзя входить вместе ни в одну гостиницу. Вы сами видите, в какое состояние я пришел, и должны понять, как я нуждаюсь в покое и отдыхе. Итак, прощайте, идите, оставьте меня одного. Я пойду в эту сторону и отыщу себе пристанище.

Бальби начал протестовать. Он напоминал Казанове, что тот обещал не расставаться с ним до последней минуты. Он отказался наотрез уходить.

— Ладно, — сказал Казанова, — пусть будет так! — Он встал, подошел к Бальби, смерил его рост и отметил длину его на поверхности земли. Потом вынул свое долото и принялся копать землю, ни слова ни отвечая на вопросы ничего не понимавшего монаха. Через четверть часа он грустно посмотрел на монаха и посоветовал ему помолиться перед смертью.

— Я схороню вас здесь, в этой яме, живого или мертвого; вы сами довели меня до этой крайности вашим упрямством. Впрочем, я не помешаю вам, если вы вздумаете убежать.

Бальби ничего не отвечал, и Казанова вновь принялся за работу. Он был мрачен, минутами ему думалось, что он, пожалуй, в самом деле решится пришибить монаха. Но тот, наконец, одумался и изъявил согласие на разлуку. Казанова ужасно обрадовался, от всего сердца обнял его, отдал ему все свои деньги и поклялся вновь, что в Борго явится к нему. Они распрощались, и Бальби удалился.

Казанова остался без гроша в кармане. Он знал, что ему предстоит страшно утомительный путь и, между прочим, две переправы через реки. Но он был доволен, что отделался от спутника, из которого вся польза была уже извлечена и который впредь мог быть только вечным и неистощимым источником опасностей на каждом шагу.

Глава XV

Ночлег в очень опасном месте. — Казанова вполне подкрепляет свои силы хорошим отдыхом. — Встреча с Гримани. — Казанова добывает деньги путем открытого насилия. — Вне опасности. — Начало новых странствований.

Как только Бальби удалился и скрылся из вида, Казанова тотчас поднялся на ноги. Он увидал в стороне небольшое стадо и около него пастуха. Казанова подошел к нему и спросил, как называется ближайшая деревушка. Пастух отвечал: «Вальдепьядене».

Казанова приятно изумился: оказалось, что он ушел гораздо дальше, чем думал. Он спросил имена некоторых домохозяев, и пастух назвал ему их. Имена были все знакомые. Казанова заметил это и запомнил, ему не хотелось идти к знакомым. Он знал, что его не выдадут, но появление беглого в мирной семье — вещь неприятная; он сознавал это и не хотел никому причинять неприятностей. В стороне виднелось еще большое палаццо; пастух сказал, что оно принадлежит Гримани. Это было имя покровителей Казановы; но тут, в Вальдепьядене — он вспомнил это — жили другие Гримани; хозяин палаццо был не кто иной, как один из инквизиторов. Вдобавок он теперь гостил в своем поместье; надо было позаботиться о том, чтобы не попасть ему на глаза. Наконец, на вопрос Казановы, кому принадлежит большой красный дом, стоявший в дальнем конце деревни, пастух отвечал, что это дом капитана, начальника отряда полицейской стражи (сбиров). Казанова поблагодарил пастуха и пошел в деревню. Тут с ним произошла удивительная странность, в которой он всю жизнь не мог дать себе отчета. Дело в том, что какой-то темный инстинкт заставил его направить свои стопы прямо к дому капитана команды сбиров! Он шел туда, откуда должен был бы бежать.

Без малейшего колебания, с самым развязным видом вошел Казанова во двор дома. На дворе маленький мальчик играл с волчком. Казанова подошел к нему и спросил, дома ли его отец. Мальчик ничего не отвечал; он со всех ног бросился к матери и позвал ее. Скоро на дворе появилась очень красивая молодая женщина, с явными признаками интересного положения. Она вежливо поздоровалась, спросила, зачем нужен ее муж, и сказала, что его теперь нет дома.

— Жалею, что дорогого кума моего нет дома, — отвечал Казанова, — и очень радуюсь случаю познакомиться с его прекрасною супругою.

— Вашего кума? — переспросила дама. — Так, значит, я имею дело с его превосходительством, господином Веттури? Муж говорил мне, что вы изъявили любезность быть крестным отцом моего будущего дитяти. Очень рада познакомиться с вами. Муж будет в отчаянии, что не мог лично принять вас.

— Я думаю, что он скоро вернется. Я хотел бы просить у него приюта на эту ночь. Вы видите, в каком я состоянии; мне просто неловко идти никуда в другое место.

— Я предоставлю вам лучшую в доме постель и угощу вас добрым ужином. Муж мой лично отблагодарит вас за оказанную честь, когда вернется. Он уехал всего час назад со всеми своими людьми и раньше как через три или четыре дня не воротится.

— Где же он пробудет так долго, моя милая кумушка?

— А разве вы не слыхали! Из «свинчатки» бежало двое арестантов. Один какой-то патриций, а другой — некто Казанова. Муж получил письменный приказ от мессера гранде — разыскать и изловить беглецов. Если ему удастся их схватить, то придется препроводить их в Венецию, а нет — так вернется сюда. Меньше как в три дня ему не отделаться.

— Экая досада! Мне ужасно не хотелось бы стеснять вас, а между тем я просто так и падаю от усталости.

— Сейчас, сейчас! Я скажу матушке, она устроит вас. Но что с вами, вы ранены?

— Я был на охоте в горах, упал, расшибся при падении, потерял много крови и ужасно ослаб от этого.

— О, как мне жаль вас! Но успокойтесь, матушка сделает вам перевязку, вылечит вас.

Это была какая-то волшебная сказка в лицах. Казанова нашел приют, покой и отдых в доме своего врага, который гнался за ним, как за диким зверем, в то время, как он нежился на его пуховиках! Бедная дамочка, очевидно, была особа очень недальновидная и несообразительная, совсем не под пару полицейскому офицеру. Она не нашла никакой несообразности между бальным костюмом своего гостя и его охотничьими приключениями. Как, должно быть, издевался над нею потом ее муж, когда она ему рассказала всю эту историю с кумом!

Между тем за Казанову принялась добрейшая старушка, мать капитанши. Она ухаживала за раненым, как за родным сыном. Раны его были вымыты, перевязаны; их на другой же день затянуло. Накормили его великолепным ужином и, наконец, уложили в роскошную постель, на которой он растянулся с несказанным наслаждением. Он проспал как убитый двенадцать часов подряд. Встал он здоровый, свежий, бодрый, полный веры в благополучный исход своих странствований. Он осмотрел свои раны; их затянуло совершенно, и он не ощущал в них ни малейшей боли. Он умылся, причесался, почистился и затем потихоньку вышел из дому, предпочитая не встречаться с добрыми хозяйками.

Он шел, страшно спеша; силы вполне возвратились к нему, он не чувствовал ни малейшей усталости. Шел он уже часов пять подряд, как вдруг ему послышался совсем близко колокольный звон. Он осмотрелся. В эту минуту он находился на вершине возвышенности. В стороне виднелась маленькая деревенская церковь, с колокольни которой и неслись звуки колокола. Казанову вдруг охватило неодолимое желание помолиться, возблагодарить Небо за ниспосланную ему удачу. Он вошел в церковь, и первый, кого он там встретил, был племянник инквизитора, Марк Антоний Гримани, пришедший в церковь со своею женою. Оба они тоже увидели Казанову и уставились на него с величайшим недоумением. Они раскланялись. После обедни Казанова вышел из церкви и хотел было улепетнуть, но Гримани догнал его.

— Что вы здесь делаете, Казанова, и где ваш компаньон?

Казанова вкратце рассказал ему свои дела и обратился к нему с просьбою о денежной помощи. Но Гримани резко отказал ему. Казанова раскланялся с ним и ушел. Он опять пустился в путь, чуть не бегом, и шел до самого заката. Несмотря на солидный отдых у капитанши, Казанова все-таки страшно устал; ему было необходимо отдохнуть и подкрепиться.

И вот судьба вновь неожиданно улыбнулась ему: вообще, с момента разлуки со спутником ему все удавалось. Он подошел к какому-то уединенно стоявшему дому, весьма располагающей внешности; это была, по-видимому, чья-то дача или усадьба. Казанова, недолго думая, вошел в дом и сказал слуге, что желает видеть и переговорить с хозяином. Слуга отвечал, что хозяина нет дома, но что он сделал распоряжение, чтобы без него все его друзья располагались в его доме без церемонии. Таким образом, уже вторую ночь подряд Казанова находил себе без всяких хлопот надежный и комфортный приют. Ему дали хорошо поужинать, а потом он улегся в спокойную постель и великолепно выспался. По некоторым бумагам и письмам, которые ему удалось видеть, он заключил, что его неведомый гостеприимный хозяин был консул, по имени Ронбенки. Утром он написал и велел передать почтенному хозяину полное признательности письмо. Он встал, справил туалет, поел и отправился дальше. Тут, близ гостеприимного дома, как раз надо было переправиться через реку. Денег же у Казановы не было ни гроша, не на что было нанять перевозчика. Оставалось пуститься на хитрости. Он принял вид гуляющего джентльмена (одет он был достаточно шикарно), вскочил в первую попавшуюся лодку, велел себя перевезти, а на том берегу велел лодочнику ожидать; скоро-де вернусь, перевезешь меня обратно, и тогда заплачу. Все это совершилось вполне благополучно.

Переправившись через реку (Бренту, судя по маршруту), Казанова шел безостановочно часов пять подряд. По дороге он попал в капуцинский монастырь и в нем плотно пообедал. Подкрепившись, он опять пустился в путь и шел до трех часов пополудни. Дорогою, расспросив встречного крестьянина, он узнал, что поблизости находится имение одного из его близких приятелей, имени которого Казанова не называет. Приятель оказался дома; но когда Казанова вошел к нему, тот, знавший об его аресте, а вероятно, и о бегстве, пришел в неописанный ужас. Казанова бросился было в его объятия, но приятель отступил от него, как от чумного, и стал его гнать немедленно и с крайнею настойчивостью. Казанова пытался его урезонить, просил войти в его положение, не отказать в необходимой помощи, клялся, что уйдет тотчас, что вовсе не намерен терзать приятеля своим присутствием, и умолял только его дать ему шестьдесят цехинов, которые (приятель это знал как нельзя лучше) будут ему немедленно возвращены Брагадином, которому Казанова напишет тотчас же. Приятель отвечал, что не только не даст денег, но и стакана воды, и настаивал, чтобы Казанова уходил немедленно. Такой жестокий отказ вывел из себя нашего героя. Он схватил своего друга за шиворот и, потрясая своим верным долотом, пригрозил прикончить его тут же, не сходя с места, если он не даст ему денег. Такая перемена обращения немедленно оказала действие. Хозяин задрожал как осиновый лист, вынул ключ из кармана, отдал его Казанове, указал ему на шкап, где хранились деньги, и предоставил взять оттуда, что ему угодно. Казанова велел отпереть шкап ему самому. Хозяин отпер. Тогда Казанова велел вынуть шесть цехинов.

— Вы говорили шестьдесят, — заметил хозяин.

— Да, пока я был уверен, что вы дадите мне их добровольно, взаймы; но когда вы вынудили меня взять у вас деньги силою, я возьму только тесть, и притом без всякой расписки. Я напишу об этом в Венецию, и, будьте спокойны, вам все-таки отдадут эти деньги.

— Ради Бога не сердитесь, — умолял хозяин, — берите что хотите!

— Ничего мне больше не надо. Я ухожу и советую оставить меня в покое; если же я что-нибудь замечу, будь уверен, что вернусь и сожгу твой дом.

Казанова вышел от своего трусливого приятеля и продолжал свой путь беспрепятственно. Пройдя часа два, он почувствовал сильное утомление и зашел в дом к какому-то фермеру; здесь ему дали поужинать и положили спать на соломе. Наутро ему удалось купить себе более скромную одежду, не столь заметную, и нанять осла. В таком виде добрался он до пограничного пикета Скала. Он ожидал здесь последних и, быть может, в высшей степени серьезных затруднений; но, к его величайшей радости и не меньшему изумлению, дело обошлось невероятно благополучно: пограничный страж даже и не взглянул на Казанову, когда он переезжал через роковую пограничную черту.

Наконец-то все томления и опасности окончились: Казанова был за чертой венецианской границы.

Глава XVI

Путешествие Казановы в Мюнхен и Париж. — Его последние приключения с Бальби и дальнейшая история этого монаха. — Казанова в Париже. — Знакомство с министром иностранных дел Берни, с графом Шуазелем и государственным контролером Булонем. — Государственная лотерея, доверенная Казанове.

Перевалив с таким фантастическим благополучием через границу и покончив со всеми своими страхами, Казанова нанял повозку и скоро прибыл в тирольский городок (Триентской области) Борго-ди-Вальсугано, где его должен был ожидать Бальби.

Монах благополучно добрался до этого городка раньше Казановы и ожидал его в гостинице. Он был одет в длинный сюртук, который так его изменил, что Казанова с трудом узнал своего, столь надоевшего ему спутника бегства; в этом виде Бальби нетрудно было пробраться, не возбуждая подозрений. Он прежде всего встретил Казанову изумленными восклицаниями: он никак его не ожидал и был уверен, что Казанова его надует. Нашему герою осталось только в душе пожалеть, отчего он в самом деле не надул глупого монаха, который, строго говоря, больше не нуждался в своем спутнике: он был спасен из тюрьмы и приведен в безопасное место.

Казанова тотчас написал десятка два писем в Венецию; он оповещал своих друзей о бегстве, о своей свободе, а главное — объяснял всем свою грабительскую проделку с приятелем, у которого он «заимствовал» с долотом в руках шесть цехинов. Ему очень хотелось оправдаться в глазах всех близких в этом поступке.

На другой день Казанова, прихватив с собою Бальби, который никак не хотел от него отстать и, судя по всему, был глубоко уверен, что отныне пребудет до гроба на иждивении Казановы, — отправился из Борго в Мюнхен, а оттуда в Париж. Но прежде чем рассказывать дальнейшие приключения нашего героя, доскажем, с его слов, печальную историю его спутника, Бальби. Первые хлопоты с ним за границею вышли в Мюнхене. Здесь был монастырь того же ордена, к которому принадлежал Бальби. Местное начальство, к которому обратился Казанова, разъясняя свое положение, обещало ему свое полное покровительство, как политическому беглецу; но насчет монаха возникли некоторые колебания. Монахи местного монастыря, узнав о своем собрате, могли привязаться к нему, тем более, что он начал свою уголовщину с того, что повздорил со своим монастырским начальством; а мюнхенское правительство вообще держалось полного невмешательства в монашеские дела. Поэтому Казанове посоветовали как можно скорее убрать куда-нибудь Бальби, чтобы он не попадался монахам на глаза. Казанове все же жаль было своего спутника, ему хотелось его как-нибудь устроить. Он обратился к духовнику курфюрста и просил его дать ему какую-нибудь рекомендацию для Бальби. Духовник, иезуит, дал очень уклончивый ответ; такой же ответ был получен от другого духовного лица. Дело принимало хлопотливый оборот. К счастью, в Мюнхене в это время жила одна соотечественница Казановы, балетная танцовщица Гарделло; она приняла участие в нашем герое и дала рекомендательное письмо для Бальби к некоему канонику Басси, жившему в Аугсбурге. Этот Басси, сам итальянец, имевший связи у себя на родине, мог устроить Бальби полное примирение с венецианским правительством.

Бальби отправился в Аугсбург и был прекрасно принят Басси, даже поселился у него, и, по обыкновению, тотчас успокоился; у этого субъекта была врожденная манера жить «около» кого-нибудь. Проезжая потом по пути в Париж через Аугсбург, Казанова навестил Бальби, не столько из желания видеться с ним, сколько познакомиться с Басси и отблагодарить его. Самого Басси не было дома, и Казанову встретил Бальби. Он был одет аббатом, даже франтовато, причесан, напудрен; его коричневая физиономия мало, впрочем, выигрывала от хорошего костюма. Он был одет, сыт, беззаботен и жил у Басси на полном его иждивении. Однако он отнюдь не был доволен; не такой был человек. Он прежде всего напал на Казанову за то, что тот так скоро отделался от него. Зная, что Казанова пробирается в Париж, он пристал к нему с просьбой взять его туда с собою, потому что в Аугсбурге он умирает со скуки.

— Что же вы будете делать в Париже? — спросил его Казанова.

— А что вы сами будете там делать?

— Я пущу в дело свои дарования.

— А я свои, — отвечал монах.

— Если вы такой талантливый человек, то к чему вам моя поддержка? Вы и без меня обойдетесь. Вдобавок я сам еду с другими; меня берут с собою знакомые, и я не знаю еще, согласятся ли они взять меня, если я буду не один, а со спутником.

— Но вы обещали никогда не покидать меня, — твердил монах.

— Вы обеспечены, устроены, что же вам еще надо? Разве можно говорить о том, что вы покинуты, раз вы так хорошо устроены?

— Я обеспечен только необходимым. У меня нет ни копейки!

— Да зачем вам деньги? А коли нужны, отчего не спросите у ваших братий монахов?

Эта тлетворная беседа с тунеядцем долго шла все в таком же роде и кончилась тем, что Бальби начал клянчить денег у самого Казановы; он к этому и вел. Казанова отказал наотрез; тогда Бальби пристал к нему, чтобы он убедил его благодетеля Басси выдавать ему деньги на мелкие расходы! Казанова не стал больше и разговаривать. После того он уже не видался со своим Бальби, но он знает всю его дальнейшую судьбу. Интересный монах прежде всего отблагодарил Басси за его гостеприимство тем, что обокрал его. Он бежал с его служанкою, унеся с собою деньги, часы и серебро своего благодетеля. Одно время о нем не было ни слуху ни духу; он скрывался. Впоследствии оказалось, что он бежал в Швейцарию и там выдал себя за протестантского священника, а свою спутницу — за жену. Однако местное духовенство скоро убедилось в том, что новый служитель алтаря шагу ступить не умеет и в делах веры оказывается полным невеждою. Тогда его торжественно уволили из духовного звания. Между тем уворованные деньги были прожиты, равным образом были проедены и ценные вещи. Подруга, убедившись в нищете своего спутника жизни, отдула его без всякого милосердия и ушла от него. Тогда Бальби вспомнил об отчизне, его потянуло туда. Он вздумал принести покаянную, рассчитывая в простоте своего недальнего разума, что ему отпустят все его прегрешения. Он бодро вступил на территорию Венецианской республики, явился к местному губернатору и поведал ему свои приключения. Тот, выслушав грешника, распорядился немедленно взять его под стражу и препроводить в Венецию. И вот наш беглец вновь засел под гостеприимным свинцовым кровом. Там он просидел два года, а затем инквизиция передала его в распоряжение духовного начальства. Блудная овца была заточена в отдаленный монастырь своего ордена. Через полгода он бежал из монастыря, пробрался в Рим, предстал перед папою и вымолил у него отпущение всех своих прегрешений. Добродушный пастырь католической церкви уволил его из монашеского звания; Бальби преобразился в патера, вернулся в Венецию и здесь вел нищее и жалкое существование; он умер в 1789 году.

Последнее слово о бегстве Казановы. Его личность и его записки в свое время возбудили большой интерес; они много раз комментировались, подвергались критике. Все, кто вникал в эти записки, согласны в том, что в изложении событий Казанова иногда допускает неточности, но никогда не искажает истины; неточности же могли зависеть от того, что записки писались долгое время спустя после совершившихся событий и автор их мог просто-напросто забыть кое-что, ту или иную подробность. Но ни одна часть этих записок не подвергалась такой тщательной критике, как повествование о его бегстве из Piombi. Нашлись критики, которые пришли к убеждению, что в этом повествовании верно только то, что Казанова сидел в тюрьме и что он бежал из нее, все остальное будто бы придумано для интереса повествования. Бежал же он, просто-напросто подкупив тюремщиков, которые и выпустили его из плена самым бесхитростным и относительно безопасным манером. Но верно ли это? Доказательств на это никаких не приводится, и потому волей-неволей пришлось держаться рассказа самого Казановы.

Казанова прибыл в Париж в январе 1757 года. Он тотчас повидался со своими друзьями, супругами Балетти, о которых уже было упомянуто. Они приняли его самым дружественным образом, и он поселился по соседству с ними. Тотчас по приезде он направился к министру иностранных дел, аббату Берни, с которым близко подружился в Венеции, в год своего ареста; тогда Берни был там посланником. Он не застал министра дома; тот был в Версале. Казанова немедленно пустился в Версаль, но, как на грех, Берни только что оттуда выбыл обратно в Париж, так что дорогою они разъехались. В Версале, узнав об отъезде Берни, Казанова только что собирался сесть в свой экипаж, чтобы ехать обратно в Париж, как вдруг во дворе замка началась какая-то неимоверно беспорядочная тревога и беготня, и вслед за тем раздались крики: «Король убит! Короля сейчас убили!».

Перепуганный возница Казановы заторопился уехать поскорее от этого кавардака, но карету остановили, Казанову высадили и повели в кордегардию. Там уже скопилась куча народу; все они толпились и ничего не понимали; большинство дрожали от страха. Казанова сам признается, что был все время как в бреду. По счастью, арестованных недолго оставили в этом напряженном состоянии, не более пяти минут. Вошел офицер, вежливо извинился и объявил задержанным, что все они свободны.

— Король ранен, — объявил он. — Его перенесли во дворец. Убийца, никому неведомый человек, арестован.

Казанова помчался в Париж. Дорогою его то и дело обгоняли курьеры, несшиеся с вестями из Версаля в столицу. Они громко выкрикивали эти вести, во всеуслышание встречных. Таким образом, Казанова по дороге узнал все первые подробности известного покушения Дамиана. Он прибыл в Париж во всеоружии самых свежих новостей; тотчас по приезде в город он прибежал к Сильвии, актрисе-приятельнице, о которой было уже упомянуто при описании первого пребывания Казановы в Париже. Его тотчас осадили расспросами; он немедленно повторил все новости, а прислуга разнесла их по соседям и знакомым; вскоре квартира Сильвии наполнилась любопытными. Казанове пришлось двадцать раз повторить свою реляцию, но зато он успокоил целый квартал. Все знали, что король жив и здоров, а преступник схвачен и будет колесован. Парижане тогда любили или, по крайней мере, из всех сил делали вид, что обожают своего короля. Казанова потом присутствовал и при казни Дамиана, но об этом будет сказано в своем месте.

В ожидании свидания с Берни, на которого Казанова имел причины возлагать большие надежды, авантюрист обдумал свое положение и пришел к заключению, что унывать ему нечего. Прежде всего он успокоился на том, что был обеспечен материально. Добрейший его приемный отец, Брагадин, помогал ему, а этого, в ожидании лучшего, хватало вполне на удовлетворение текущих надобностей; Казанова был уже знаком с парижской жизнью и знал, что здесь можно очень дешево прожить, соблюдая внешний вид беспечности. Беспокоила его в то время только скудость его гардероба; у него не было ни белья, ни приличной одежды. Вот почему он и возлагал все упования на Берни; он был уверен, что тот не откажет ему в помощи на первых порах и поможет стать на ноги.

Он написал и отвез письмо к Берни, а сам продолжал визиты по знакомым, причем везде и всюду должен был рассказывать историю бегства из «свинчатки». Это занятие сделалось для него, наконец, крайне утомительным, но делать было нечего; история эта приносила ему весьма существенную пользу, привлекая всеобщие симпатии. Он даже успел с течением времени вызубрить свою историю, пересказывал ее почти слово в слово и знал, что она продолжается ровно два часа.

Ответ от Берни был получен в тот же день, и свидание состоялось немедленно. Берни принял Казанову очень любезно; он понимал, без всяких разъяснений, те затруднения, в которые попал его друг-приятель, и тотчас вручил ему сотню луидоров на первые расходы. Затем он отпустил его, пообещав приложить все заботы к устройству его дальнейшего благополучия, и сдержал свое обещание.

Прежде всего он поговорил о нем с любимцем всемогущей фаворитки, маркизы Помпадур, Шуазелем и с государственным контролером Булонем. Оба заинтересовались Казановою и пожелали его видеть. Напутствуя нашего героя, Берни сказал ему:

— Оба они примут вас со вниманием, и из знакомства с ними вы, как человек неглупый, сумеете извлечь пользу. Они сами наведут вас на добрые мысли. Кого выслушивают, тот с пустыми руками не уйдет. Главное, попытайтесь придумать им что-нибудь в интересах увеличения королевских доходов; подайте записку, да покороче и попроще. Ручаюсь вам, что будет хорошо.

Заручившись таким напутствием, Казанова явился к Шуазелю. Он застал его за туалетом; сановник писал, а куафер хлопотал в это время над его прическою. Шуазель проявил к Казанове большое внимание; он изредка даже прерывал свою работу, чтобы обратиться к нему с вопросом, но ответа уже не выслушивал, продолжая писать, пока Казанова говорил. Наконец его письмо было кончено. Он заговорил с Казановою по-итальянски, сказал, что часть истории знаменитого бегства Казановы слышал от Берни, и изъявил желание выслушать всю историю сполна.

— Ваше превосходительство, — отвечал Казанова, — это очень длинная история, ее надо рассказывать часа два подряд, а у вас едва ли имеется столько свободного времени.

— Расскажите вкратце.

— При всей краткости рассказа все же потребуется не менее двух часов.

— Вы расскажете мне подробности в другой раз.

— Да в подробностях-то весь интерес, ваше превосходительство!

— Мне кажется, что всякий рассказ можно сократить и притом оставить в нем весь его интерес.

— Слушаю, ваше превосходительство, я передам вам в немногих словах суть дела. Венецианская инквизиция арестовала меня и заключила в свинцовую тюрьму. Через пятнадцать месяцев мне удалось пробить кровлю тюрьмы. После того, одолев тысячи разных затруднений, я проник через слуховое окно в канцелярию Государственного совета, проломил там дверь, потом вышел на площадь, прошел на пристань, взял гондолу, уплыл на ней из города, а затем явился в Париж, где и имею честь в настоящую минуту свидетельствовать свое почтение вашему превосходительству.

— Позвольте… вы упомянули какую-то свинцовую тюрьму… это что же за тюрьма?

— Для того, чтобы разъяснить вам, что это такое, мне надо не менее четверти часа времени.

— Но как же вам удалось пробить крышу?

— А на это, ваше превосходительство, надо не меньше получаса времени, короче этого не расскажешь.

— Да за что вас посадили в тюрьму?

— Это длинная история, ваше превосходительство!

— А пожалуй, вы и правы. Весь интерес всякой истории в ее подробностях. Теперь я тороплюсь в Версаль. Вы еще навестите меня. А пока подумайте, чем я мог бы вам быть полезен.

От Шуазеля Казанова отправился к контролеру Булоню. Берни, очевидно, дал понять Булоню, рекомендуя ему Казанову, что в этом человеке он найдет кладезь финансовой мудрости. Об этом Казанова должен был заключить из первых же слов Булоня. Он был очень вежлив и любезен и поздравил Казанову с таким высоким покровителем, как аббат Берни. Казанова, не знавший за собою никаких финансовых талантов, кроме скорости к азартной игре, был сильно смущен такой рекомендациею, но из предосторожности не протестовал, а только откланивался.

— Сообщите мне, пожалуйста, — говорил ему Булонь, — какие у вас имеются планы и проекты. Я выслушаю вас и, будьте уверены, сумею оценить ваши мысли. Вот, например, сейчас у нас возникло такого рода затруднение. Предполагается открыть высшую военную школу, и на это требуется двадцать миллионов. Не придумаете ли, как бы добыть эту сумму, не обращаясь к помощи государственной и королевской казны?

— У меня имеется один план, — ответил Казанова, по-видимому, только в ту минуту и выдумавший свой новый план. — Я придумал некоторую операцию, которая может доставить королю сорок миллионов.

— Но во сколько эта операция обойдется королю?

— Она потребует только расходов по сбору доходов.

— Так что, доходы эти должен доставить народ?

— Само собою разумеется. Но он доставит их добровольно, без малейшего принуждения.

— Я знаю, что вы задумали!

— Это было бы удивительно, ваше превосходительство! Я никому ничего не сообщал о моем проекте.

— Ну, коли так, пожалуйте ко мне завтра обедать и расскажете ваш план. Мы подумаем, обсудим вместе. Вы придете?

Казанова, разумеется, рассыпался в благодарностях. Выйдя от Булоня, он крепко призадумался. Ему предстояла нелегкая задача. У него просили двадцать миллионов, а он посулил сорок. Как бы в самом деле раздобыть их? Что придумать? Казанова откровенно признался, что у него не было ровно никакого проекта; это он все выдумал во время беседы с Булонем, подобно тому, как Чичиков придумал «историю о генералах». Он вспомнил, что Булонь похвастал, что отгадал его план: «Ну, и прекрасно! — порешил наш герой. — Пусть он мне сам скажет, в чем состоит мой план, а там уж выяснится, как быть».

Тут Казанова вспомнил о Дювернуа, том самом, который когда-то спас Францию от бездны, в которую вовлек ее безрассудный Лоу со своей системою раздутых акций. У Дювернуа были гости, приглашенные на обед. После обеда хозяин повел Казанову в другую комнату. Надо заметить, что этот Дювернуа и был то самое лицо, которому поручили устроить военную школу, требовавшую двадцать миллионов. Дювернуа вынул очень толстую тетрадь и, подавая ее Казанове, сказал:

— Вот вам проект, г. Казанова.

Весьма изумленный, герой наш взял эту тетрадь и прочел ее заголовок: «Лотерея, состоящая из 90 билетов, разыгрываемая ежемесячно…». Казанова даже не дочитал заглавия. Его осенило внезапное вдохновение. Он с решительным видом сказал Дювернуа:

— Вы правы, мой проект именно в этом и заключается.

Дювернуа ответил ему, что его предупредили, что проект, изложенный в тетради, составлен соотечественником Казановы, неким Кальсабиджи, с которым он его тут же и познакомил.

— Очень рад, — сказал Казанова. — Значит, мою идею разделяют и другие. Но почему этот проект до сих пор не принят?

— Были возражения, и автор проекта не сумел их опровергнуть с достаточной убедительностью.

Тогда между Дювернуа и Казановою произошел весьма живой обмен мыслями по поводу этой лотереи. Казанова чрезвычайно быстро овладел предметом, сумел в одну минуту все обдумать, все сообразить. Его беседа имела такой вид, как будто проект в самом деле давным-давно уже составлен им и разработан в мельчайших деталях, так что им уже предусмотрены и обдуманы все возражения, какие только могли прийти в голову. Дювернуа был видимо поколеблен, и хотя не дал на первый раз никакого решительного ответа, но Казанова ушел от него полный надежд.

Размышляя над неожиданным новым оборотом своей Фортуны, он пришел к заключению, что ему надо во что бы то ни стало сойтись с автором проекта, Кальсабиджи. Он немедленно и приступил к этому сближению. Кальсабиджи тотчас поддался. Он возился, хлопотал со своим проектом уже несколько лет подряд, а дело все не двигалось с места. Проект принадлежал, собственно, не ему, а его брату, с которым он, конечно, познакомил Казанову. Этот господин, т. е. настоящий автор проекта, был человек хворый, который не в силах был сам хлопотать, поэтому за него и орудовал его брат. Старый Кальсабиджи, хотя хилый телом, был, однако же, человеком чрезвычайно ученым и умным. Он подробно развил Казанове свой план, и тот убедился в его несомненной практичности. К сожалению, Казанова не рассказывает подробно, в чем именно проект состоял. Из его отрывочного описания видно, что затея состояла в государственной лотерее, вроде нынешней итальянской. Публика покупает билеты, и раз в месяц происходит тираж, причем в розыгрыш поступает несколько (кажется, пять) крупных выигрышей. Основной лотерейный фонд обеспечивался королевскою казною, и вообще предприятие велось от имени короля.

Братья Кальсабиджи тщетно бились, стараясь пустить в ход свою лотерею, но у них не было ни одного надежного покровителя и их тянули безнадежно долго. Между тем Казанова в один миг так обернул дело, что оно тотчас наладилось на успех, в лице его, очевидно, приобретался надежный компаньон, и братья с великой радостью вошли с ним в соглашение.

Между тем Дювернуа, видимо, поколебленный доводами Казановы, созвал целую комиссию для обсуждения проекта, в которую был приглашен и знаменитый д’Аламбер. Казанова в трехчасовом заседании этой комиссии смело и решительно встретил все нападки и возражения; он был неистощим в доводах, и дело было сразу решено.

Тем временем Казанова успел познакомиться со знаменитой Помпадур, которой его представил все тот же благодетель Берни. Представление состоялось в Версале. Маркиза сделала реверанс нашему герою, подошла к нему и сказала, что слышала его историю и очень ею заинтересовалась. Узнав, что он не имеет никакой надежды примириться с венецианским правительством, она выразила надежду, что он больше не покинет Парижа.

— Это венец всех моих стремлений, — отвечал Казанова, — но я нуждаюсь в покровительстве и знаю, что в этой стране оно оказывается только истинным талантам, а это обескураживает меня.

— Напротив, — возразила маркиза, — я уверена, что вы можете питать полную надежду на успех, у вас есть хорошие друзья. Я и сама воспользуюсь первым же случаем, чтобы быть вам полезной.

Недели через две участь лотереи была решена окончательно, и она была открыта. Продажа билетов производилась в семи конторах. Главная из них была отдана Кальсабиджи, Казанове же были переданы шесть отделений. Ему сверх того было назначено вознаграждение в 4 тысячи франков. Он начал с того, что продал пять отделений другим лицам за 2 тысячи каждое. Каждое отделение давало известный доход, в виде процента с суммы, вырученной от продажи билетов. Сверх того, в силу договора с казной, Казанова мог оставить службу по своему произволу, и тогда ему должны были выплатить жалованье в капитализированном виде, именно в сумме 100 тысяч франков. Повторяем, все это изложено в записках Казановы сжато и неясно.

Он остался хозяином одного из отделений по продаже билетов, нанял хорошую квартиру, роскошно ее отделал и обставил и поручил продажу конторщику. Уплата выигрышей по уставу лотереи должна была производиться в течение первой недели после тиража. Казанова, чтобы привлечь к себе публику, объявил, что в его отделении выигрыши будут выдаваться через сутки после тиража. Перед первым же тиражом Казанова продал билетов на 40 тысяч франков; уплатить же выигрышей приходилось около 18 тысяч франков, которые немедленно и были выплачены.

По всем отделениям в совокупности продажа билетов дала два миллиона франков, а за уплатой выигрышей и всеми расходами осталось чистого барыша казне 600 тысяч франков. Таким образом, операция сразу показала себя в самом блестящем виде. Притом на долю Парижа пришлось до 20 выигрышей, которые, конечно, сразу возбудили алчность искателей легкой наживы.

Скоро Казанову узнал в лицо весь Париж; к нему всюду, в театрах, в гостях, подходили незнакомые люди, совали ему в руки деньги и просили прислать им билеты лотереи. Он начал носить билеты с собой. Зная, какое значение имеет в Париже внешний шик, он обзавелся каретою и вообще окружил себя блеском, подобающим собирателю королевских миллионов. Никогда еще Фортуна не дарила его своей благосклонностью в таком размере.

Глава XVII

Казанова исполняет тайное поручение по инспекции флота. — Знакомство с маркизою Дюрфэ и графом Сен-Жерменом. — Новое поручение по финансовой части, принятое на себя Казановою, удачно исполненное и оставшееся без вознаграждения. — Пребывание Казановы в Амстердаме. — Возвращение в Париж. — Дело о выкидыше. — Берни попадает в опалу. — Знакомство с Руссо. — Казанова увлекается торговым предприятием. — Банкротство, арест и освобождение. — Отъезд в Голландию.

Прошло месяца два со дня открытия лотереи. Казанова богател и жуировал. Случился у него новый роман с какой-то барышней, на которой он «чуть-чуть» не женился. Но этих чуть-чуть, как мы уже упоминали, у него было в жизни немало.

Однажды он посетил своего мощного покровителя, аббата Берни. Тот с первых же слов спросил Казанову, чувствует ли он склонность к тайным поручениям. На утвердительный ответ Казановы он порекомендовал ему наведаться к одному из знатных придворных чинов, аббату де-ла-Вилю. Этот сановник тоже заговорил с ним о тайных поручениях, но опять-таки ничего решительного не сказал, а только оставил у себя обедать. На этот раз дело тем и кончилось. Но через несколько дней Берни вновь направил нашего героя к тому же аббату де-ла-Вилю. Тогда тайное поручение, которое собирались дать Казанове, было, наконец, ему сообщено. Дело шло о том, чтобы отправиться в Дюнкирхен, где в то время стояла военная эскадра. Надо было познакомиться с офицерами этой эскадры, посетить суда, высмотреть их вооружение, запасы провианта, численность экипажа и пр. и обо всем представить подробный доклад. Ему предложили на дорогу денег, но он отказался, прося сначала принять его доклад, а затем уже оценить его услугу.

Он немедленно отправился в Дюнкирхен. У него оказались там знакомые. Через них он сошелся в самое короткое время с морскими офицерами и, уверив их, что сам служил у себя на родине во флоте, принялся, со свойственным ему уменьем, разглагольствовать о судоходстве, вооружении, строении и снаряжении судов, о командовании ими, о морском бое и т. д. Знаний по этой части у него не было, но зато был никогда не покидавший апломб, великое умение пустить пыль в глаза. Моряки охотно с ним беседовали, передружились с ним и в конце концов начали его приглашать к себе на суда обедать. Этого только ему и хотелось. Он все высмотрел, все выспросил, и ему доставили все сведения с величайшею готовностью, ничего не подозревая. Он в секрете, по ночам, записывал все, что узнавал в течение дня. Не более как через три недели у него был готов доклад весьма внушительного объема, и он отправился обратно в Париж. Там он прежде всего представил свой доклад Берни. Тот просмотрел его, посоветовал кое-что выкинуть, кое-что исправить. После того доклад был подан де-ла-Вилю. Через месяц наш лазутчик получил в награду 500 луидоров. За ним утвердилась репутация человека, который способен успешно исполнять тайные поручения. Это ему пригодилось впоследствии.

Около этого времени Казанова познакомился в Париже с одной интереснейшей старушкою, маркизою Дюрфэ, от которой он впоследствии немало поживился. Эта почтенная дама была всей душой предана изучению тайных наук — алхимии, астрологии и т. п. дребедени, в которую в то время многие верили. Она уже давно слыхала о Казанове, который успел прославиться своею кабалистикою, и очень желала с ним познакомиться. Казанова подробно рассказывает свою долгую беседу со старушкою о разных небылицах, которую едва ли будет интересно здесь передавать. Наш герой был большим знатоком по этой части, и нет ничего удивительного, что он сильно заинтересовал старушку. А это стоило труда, потому что маркиза Дюрфэ была страшно богата. Маркиза со своей стороны тоже, вероятно, была убеждена, что Казанова человек для нее бесценный. Он искусно дал ей понять, что ему известны такие вещи в области тайных наук, которых, кроме него, быть может, не знает никто на свете!

Маркиза познакомила его со всеми своими друзьями. В числе их оказался и знаменитый граф Сен-Жермен. Казанова обедал с ним. Граф говорил без умолку; Казанова заметил даже, что он почти ничего и не ел, до такой степени любил он разглагольствовать. Правда, и Казанова тоже почти не ел; он слушал графа, разинув рот. Он признается, что в жизнь свою не встречал человека, который до такой степени способен был интересовать и увлекать своею беседою, как Сен-Жермен. А Казанова и сам был великий краснобай.

Сен-Жермен свободно объяснялся на любом языке. При весьма неказистой наружности этот граф (в сущности, кажется, просто-напросто португальский еврей) обладал множеством талантов: он был отличный музыкант, опытный алхимик и великий покоритель женских сердец или, лучше сказать, душ. Он всего охотнее вел дела с дамами, снабжал их румянами и прочими косметиками, а главное соблазнял перспективою сохранения их прелестей в неувядаемом состоянии бесконечно долгое время. Он очень быстро приобрел благосклонность маркизы Помпадур; та, разумеется, познакомила его с королем, и Сен-Жермен заинтересовал короля алхимиею и устроил ему лабораторию; король любил приготовлять краски. Ловкий авантюрист сумел выманить у Людовика сто тысяч ливров на устройство большой алхимической лаборатории в Шамборе, который был отведен королем для жительства своего алхимика. В то время, когда Казанова с ним встретился, Сен-Жермен уверял, что ему триста лет; впоследствии он щедро увеличивал эту цифру и, если не ошибаемся, подробно рассказывал о своем переходе с Израилем через Черное море. Он страшно и непомерно хвастал и лгал, но в то же время так гипнотизировал своим краснобайством, что его слушали и никак не догадывались, что он просто только враль и нахал и больше ничего.

Мало-помалу Казанова, что называется, раскусил старую маркизу. Она была почти помешана на тайных науках, твердо и непоколебимо верила в существование каких-то духов и гениев, которыми человек может командовать, а главное, пришла к убеждению, что Казанова как раз и оказывается счастливым командиром этих бесплотных сил. Однажды она дала ему какую-то рукопись, написанную шифрованным письмом. Она была убеждена, что эту рукопись нельзя прочесть, не зная особого волшебного слова, «ключа»; Казанова, давно уже искусившийся в чтении криптограмм, хотя и не без труда, но все же разобрал эту рукопись, причем, разумеется, нашел и знаменитый «ключ» шифра. Когда он произнес перед маркизою этот таинственный ключ, она не взвидела света от изумления и окончательно порешила, что Казанова обладает глубочайшими недрами тайных наук, что ему подвластны все духи, что он, по своему желанию, может делать все что угодно: осчастливить или сгубить все человечество. Казанова не разуверял ее, он подтвердил, что духи ему действительно подвластны, и даже объявил маркизе имя того гения, который к нему прикомандирован; этот бесплотный адъютант нашего героя именовался Паралисом.

Доведенная почти до бреда, бедная старушка поведала, наконец, Казанове свою заветную мечту. Вычитала она из каких-то тарабарских книг и рукописей, что человек, посредством известных волхвований, которые, конечно, следует произвести умеючи, может переродиться, т. е., например, из старого обратиться в молодого, из женщины в мужчину и т. д. Не думая расстаться с жизнью, которая у ней, она это чуяла, подходит к концу, маркиза с увлечением мечтала о том, чтобы появиться на свет вновь, но уже не в женском, а в мужском образе. И вот в один прекрасный день она обратилась к Казанове с мольбою совершить над нею эту сверхъестественную операцию. Она нимало не сомневалась, что он умеет это устроить! Казанова был так поражен этою бездною простодушия, что даже прослезился. Он даже не сумел ей ничего ответить, встал и ушел. «Я ушел от нее, — пишет ей в своих записках, — унося с собою ее душу, ее сердце в весь небольшой остаток ее здравого смысла».

Между тем финансовые тузы в своих вечных хлопотах и заботах, как бы раздобыть денег, придумали новую аферу и порешили поручить ее Казанове, который после дела с лотереею сделался светилом финансоведения. Дело состояло в том, чтобы попытаться продать в Голландию большую партию французских бумаг, потерявших во Франции почти всякую ценность. Казанова взялся за дело со свойственною ему отвагою. Правда, он на этот раз ничем и не рисковал. Бумаги (в огромной сумме — миллионов на 20) пересылались французскому посланнику в Амстердаме, д’Афри, и хранились у него. Казанова же только должен был хлопотать о их помещении и попытаться обменять их на какие-нибудь более солидные ценности. Если бы это удалось, д’Афри отдал бы бумаги я переслал сам во Францию полученные за них ценности; в случае же неудачи, которая никого бы не удивила и Казанове нимало не могла повредить, — эти 20 миллионов преспокойно вернулись бы в Париж.

Он имел рекомендательные письма к амстердамским банкирам и миллионерам. Но, к сожалению, все они хорошо знали цену французских бумаг и не поддавались ни на какую сделку. Казанова, впрочем, упоминает о деле только между прочим; в Амстердаме он свел много знакомств и успел очаровать дочь одного из миллионеров своею кабалистикою. Удивительно, как много, если судить по словам Казановы, было в то время любителей тайных наук и как высоко ценились обладатели этих таинств!

На этот раз жертвою страсти к сверхъестественному сделалась единственная дочь богача, красавица. Отец ее тоже очаровался кабалистическими квадратами и пирамидами Казановы и прямо прочил за него дочку. Казанове стоило только пожелать, и он стал бы миллионером. Но он боялся брака, как могилы, и на этот раз опять-таки, по своему обыкновению, бежал от своего счастья.

Казанова известил о тщете хлопот своих парижских доверителей. Те отвечали ему, что согласны продать бумаги за какую угодно цену, лишь бы она была хоть немного выше той, какую за них дают на парижской бирже. Тем временем Казанова имел случай оказать отцу своей дамы сердца очень существенную услугу. Дело в том, что этот господин потерял портфель с весьма значительною суммою денег; эта потеря была почти равносильна банкротству. Но Казанова случайно нашел этот портфель; однако он не поднял его (потеря случилась в доме потерпевшего, и не было основания опасаться, что вещь пропадет), а предпочел сплутовать при помощи своей кабалистики. Он вопросил оракула, и тот своим ответом указал место, где надо было искать потерянное. Разумеется, кинулись туда и тотчас нашли. Обрадованный богач предложил Казанове в награду два билета по 1000 фунтов стерлингов, но наш герой нашел, что гораздо благоразумнее будет отказаться. Все это, конечно, неимоверно возвысило его в глазах отца и дочери. Отец, по его просьбе, взялся употребить все усилия, чтобы продать злополучные двадцать миллионов французских бумаг. Но предложения получались такие, что в Париже от них отказывались; наконец таки, впрочем, удалось пристроить эти 20 миллионов за 18, и то еще все капиталисты Амстердама удивлялись необычайной удаче Казановы.

В Париже его встретили с восторгом и изумлением. Все знакомые поздравляли его, и он надеялся, что будет хорошо вознагражден за свои хлопоты. На другой же день он отправился в Версаль к Шуазелю. Тот принял его на этот раз с большою любезностью и сразу предложил ему взять на себя новое поручение — заключить заем в сто миллионов флоринов. Казанова отвечал, что он обдумает это предложение, но что сначала ему желательно видеть, в каком размере вознаградят его за исполненное им поручение по продаже французских бумаг.

— Да ведь вы заработали на этом деле 200 000 флоринов; об этом все говорят!

— Это было бы недурно для начала, — ответил Казанова. — Но могу уверить, ваше превосходительство, что это неправда. Я ничего не заработал. Пусть это докажут те, кто это утверждает, и я буду готов понести какое угодно возмездие. Я настаиваю на своем праве на вознаграждение.

— Если так, подите и объяснитесь с государственным контролером.

Булонь только иронически улыбнулся, когда Казанова спросил его о вознаграждении.

— Я знаю, что вы привезли с собою вексель в 100 тысяч флоринов на ваше имя, — сказал он.

Это была правда. Казанова в самом деле привез вексель на эту сумму, но это не было вознаграждение от банкиров, которым он продал бумаги; это был подарок отца его невесты. Дело в том, что как раз в то время, когда Казанова жил в Амстердаме, случилось, что одно судно, шедшее с богатым грузом из Индии, где-то застряло по дороге, и распространился слух, что оно погибло. Богач О. (отец невесты Казановы) захотел попытать счастья — купить это судно; купил бы он, конечно, очень дешево, но если бы судно пришло благополучно, то поручил бы огромный барыш. Дело было очень рискованное. И вот, в своей нерешительности, О. прибег к оракулу. Казанова наворожил ему, что судно не погибло и что оно скоро придет. Обрадованный О. тотчас купил этот плавучий груз и обещал Казанове 10 процентов с барыша, который получится от распродажи товара. Нашему герою повезло на счастье; его предсказание исполнилось, судно прибыло в Голландию, и Казанова получил обещанный процент, — сто тысяч флоринов. Из Амстердама тотчас дали знать в Париж, что эти деньги им получены в виде куртажа с покупателей французских бумаг.

На этом и покончился вопрос о его вознаграждении. Казанова не мог уверить, что не получил этих денег с покупателей. Он, впрочем, не особенно и беспокоился об этом при врожденной беспечности своего нрава. Он жил, утопая в удовольствиях, и в это время принял участие в скверной истории, которая бросила на него самую невыгодную тень. Героинею этой истории была какая-то его знакомая девица. Дело шло о вытравлении плода этою особою. Дело это очень повредило Казанове и было причиною большой неблагосклонности к нему со стороны парижской полиции. А между тем подоспело и другое горе. Его высокого покровителя, аббата Берни, постигла немилость. Он как-то в откровенную минуту сказал королю, что принц Субиз не способен быть французским главнокомандующим. Король передал эти слова Помпадур; та обиделась за своего любимца Субиза и настояла на удалении Берни от дел. Казанова остался в Париже без покровителя, и его карьера была окончена.

Но пока он еще не имел никакой причины унывать. Его дела были в блестящем положении. Он не подводит итога своим средствам, но можно думать, что у него было не менее 200 или даже 300 тысяч франков.

Около этого времени Казанова имел случай познакомиться со знаменитым Жан-Жаком Руссо, жившим тогда во Франции, в Монморанси. Его пожелала видеть маркиза Дюрфэ, с которой Казанова поддерживал самые дружеские отношения. Руссо в это время жил перепискою нот; его заваливали этою работою, потому что он исполнял ее с большою аккуратностью. Под предлогом заказа такой переписки маркиза и отправилась к нему вместе с Казановою.

«Мы увидели, — пишет Казанова, — человека простой, скромной внешности, который очень здраво рассуждал, но не отличался ничем выдающимся ни по наружности, ни по уму». Вдобавок знаменитый автор «Общественного договора» и «Эмиля» был очень уж прост в обращении, и поэтому нет ничего мудреного, что щепетильной маркизе он показался человеком неотесанным. Казанова видел и женщину, с которою тогда сожительствовал Руссо, но она почти не поднимала глаз на посетителей. Вот и все, что сообщает Казанова о великом мыслителе.

Между тем Казанова задумал пуститься в широкую коммерцию. Он давно уже обдумывал одно предприятие, которое казалось ему очень выгодным. Дело в том, что в его время в Лионе, центре производства знаменитых шелковых тканей, рисунки на этих тканях получались при самом тканье. Казанова же задумал накладывать эти рисунки печатным способом. У него были достаточные сведения в химии, чтобы попытать счастья по этой части. Случай свел его с одним человеком, который был очень опытен и в шелкоткацком деле, и в торговле, и в рисовании. Казанова решил сделать его директором своей мастерской. Он посоветовался с принцем Конти, который обещал ему свое покровительство, т. е. предоставление мастерской разных льгот.

Он тотчас отыскал в окрестностях Тампля обширное помещение и нанял его; в нем нашлось место не только для всех отделений мастерской, но и для квартир всех служащих и рабочих. Для ведения предприятия он задумал основать компанию на паях. Всех паев было тридцать; пять из них Казанова выдал художнику-директору, о котором упомянуто выше. Остальные паи он решил продавать желающим участвовать в предприятии. Скоро дело у него закипело. Все служащие и рабочие были наняты и помещены в здании мастерской; за все он платил наличными деньгами. Мастерская пошла в ход, и Казанова возлагал на нее самые радужные надежды. Но как раз в это время всплыло вновь дело о выкидыше. Какая-то старуха, случайно узнавшая о сношениях Казановы с обвиняемою девицею, сделала на него донос, и дело приняло очень хлопотливый оборот. Старушка имела в виду простой шантаж, и Казанова мог легко откупиться, но не захотел, гордый своею невинностью. Тогда старуха и донесла. Казанове пришлось объясняться с прокурором и с полицией. Дело тянулось долго и кончилось только тогда, когда девица, наконец, благополучно разрешилась и этим прекратила все недоразумения.

Между тем дела в мастерской шли хорошо, и Казанова богател бы, если бы не тратил денег с непозволительным легкомыслием. Скоро нашелся покупатель на паи, соблазнившийся выгодами предприятия. Казанова продал ему паев на 50 000 франков. Таким образом этот покупатель, по имени Гарнье, стал его компаньоном в третьей доле предприятия. Но едва состоялась эта сделка, как один из служащих в мастерской ловко обокрал кассу и скрылся. Гарнье тотчас начал против Казановы иск, требуя обратно свои 50 тысяч. Суд присудил эту сумму, и Гарнье описал всю мастерскую и даже квартиру Казановы. Гарнье хлопотал с такою энергиею, что добился даже постановления о личном задержании Казановы, у которого денег для уплаты не было. Не успел Казанова, как говорится, оглянуться, как уже сидел в долговой тюрьме.

Казанова тотчас написал письмо своему брату, художнику, который перед этим поселился в Париже и сильно разбогател. Брат ничего не ответил и не пришел сам. Другие знакомые тотчас отозвались на письма и предлагали каждый, кто что мог. Но все это были пустячные суммы — сотни франков. Больше же всего удивила его маркиза Дюрфэ. Она написала ему коротенькую записку, в которой извещала, что ждет его к себе обедать! Казанова подумал, что она помешалась.

Утром на другой день после ареста камера Казановы была битком набита сочувствующими посетителями. Все ахали и охали, говорили наперебой, предлагали тысячи планов. В самый разгар этой вакханалии соболезнования вошел тюремщик и вежливо доложил Казанове, что его внизу у ворот дожидается какая-то дама в карете и что он свободен. Это известие всех ошеломило, Казанова послал узнать, кто такая эта дама; человек доложил ему, что за ним приехала маркиза Дюрфэ. Казанове оставалось только раскланяться со всею компаниею и сесть в карету маркизы.

После краткого объяснения о том, каким образом состоялся выкуп Казановы, маркиза высадила его около Тюильри и посоветовала ему немедленно прогуляться там и в других местах, где всегда толпится много гуляющих; надо было показаться на публике, чтобы все знали, что распространившийся слух о банкротстве и аресте совершенно ложен. Казанова нашел этот совет благоразумным и последовал ему. Удивив «весь Париж» своим появлением, он обошел всех знакомых, раздал доставленные ему вещи и деньги и всех горячо отблагодарил за помощь и дружбу; потом отправился обедать к маркизе Дюрфэ.

Эта дама еще раз удивила его и успокоила. Ему невольно пришло в голову, как бы она не усомнилась в его волшебном могуществе. В самом деле, человек повелевает гениями и бесплотными силами, имеет даже специального приставленника, Паралиса, и вдруг при таком сверхъестественном могуществе не мог одолеть какого-то проходимца, который вздумал — и засадил его за долги в кутузку, словно какого-нибудь мелочного лавочника! Но что значит одностороннее настроение! Маркиза, конечно, задумалась над арестом своего волшебного друга и объяснила его себе, только совсем не так, как мог опасаться Казанова. Ее гений (у нее тоже был свой гений) объяснил ей, что Казанова нарочно дал себя арестовать, чтобы о нем все заговорили. А зачем это ему было нужно — это его секрет. Как только она узнала об аресте, тотчас поехала (несомненно, по внушению своего гения) и внесла за Казанову залог, его тотчас и освободили.

Казанова вдруг утратил всякий вкус не только к своей шелковой красильне и к коммерции, но даже и к Парижу. Сверх того, он питал всегда антипатию к судебной волоките; а теперь, когда сам в нее попал, возненавидел ее всеми силами души. Он тотчас решил разделаться со всеми своими делами и предприятиями, которые его удерживали в Париже и связывали с этим городом. Он хотел жить свободным, обеспеченным, руководясь только своею господствующею страстью к удовольствиям. Он считал свое время только тогда хорошо употребленным, когда доставлял себе развлечение. У него был совершенно определенный план: ликвидировать все дела в Париже, уехать в Амстердам, жениться и жить, сообразно своим врожденным склонностям, без всяких забот. Ликвидация дала ему около 100 тысяч франков наличных денег да приблизительно столько же в виде разных ценных вещей.

Он покинул Париж и направился в Голландию. Там у него была очень соблазнительная приманка — богач О. и его красавица дочка, страстная любительница тайных наук. Около этого очага благополучия можно было хорошо погреться. Прибыв в Гаагу, он направился прежде всего к французскому посланнику д’Афри, с которым был хорошо знаком по своим прежним делам в Голландии. Д’Афри между прочим спросил его — что за личность граф Сен-Жермен, который недавно появился в Гааге и уже успел обратить на себя общее внимание. К посланнику он до сих пор не являлся, а между тем всюду распускает слухи, что приехал в Голландию по поручения короля Людовика XV, с целью заключить от его имени заем в 100 миллионов. Д’Афри не знал раньше Сен-Жермена и был очень заинтересован этим загадочным господином. Он со дня на день ожидал, что к нему обратятся разные денежные тузы, цари биржи, и будут наводить справки о Сен-Жермене; посланник, разумеется, должен был знать о личности, прибывшей с таким важным поручением. «А между тем, — говорил д’Афри, — я не получал относительно него никаких внушений, и если ко мне обратятся, я должен буду отвечать, что ничего не знаю ни о самом Сен-Жермене, ни о данном ему поручении. Это, несомненно, повредит его хлопотам. Но как же быть? Он ни сам не явился, и не доставил о себе ни единой строчки из Франции, хотя бы от Шуазеля или маркизы Помпадур. Я думаю, что это просто-напросто обманщик и никто ему не давал никаких поручений».

Казанова, раньше встречавший Сен-Жермена, в свою очередь, загорелся любопытством. Он захотел непременно повидаться с мнимым графом. Желание его исполнилось. — Я знал, что вы здесь, дорогой мой Казанова, — сказал ему граф.

— Я сам хотел повидаться с вами. Я уверен, что вы тоже явились сюда хлопотать по какому-нибудь поручению нашего двора. Но предупреждаю вас, что надежды на успех — мало. Вся здешняя биржа в негодовании от проделки Силуета. (NB. Этот Силует, попавший в государственные контролеры, внезапно приостановил платежи по каким-то ценностям и этим поставил французскую казну чуть не в положение банкрота). За себя-то я спокоен; я найду свои сто миллионов, невзирая ни на что. Я дал слово Людовику XV, которого смело могу называть своим другом, и не обману его ожиданий; мне надо всего три-четыре недели, чтобы обделать это дело.

— Я полагаю, — осторожно заметил Казанова, — что вам мог бы оказать существенную помощь здешний посланник д’Афри.

— Я в его помощи вовсе не нуждаюсь. Вероятно, я даже и не увижусь с ним вовсе; а то еще, пожалуй, он потом будет хвастать, что помогал мне. Я хочу сделать все сам, чтобы одному воспользоваться и всею честью успеха.

— Но, вероятно, вы представитесь ко двору? Граф Брунсвик тоже мог бы вам быть полезен.

— А зачем мне представляться? В услугах Брунсвика я тоже нисколько не нуждаюсь и не буду с ним даже знакомиться. Мне стоит только побывать в Амстердаме: мне достаточно одного моего личного кредита. Я люблю короля Франции и уверен, что во всей стране нет человека честнее его.

Видно было, что знаменитый граф что-то затеял и при этом уклоняется, быть может, не столько от посторонней помощи, сколько от лишней огласки.

Казанова скоро уехал в Амстердам. Здесь он проводил все время у О., обучая кабалистике его хорошенькую дочку и все более и более очаровывая и дочь, и отца. Оба они совсем открыто заговаривали о свадьбе, но Казанова успел уже обзавестись новою невестою в Париже и, таким образом, сел между двух стульев. Оракул продолжал оказывать семье О., особенно в коммерческих делах отца, неоценимые услуги.

В один прекрасный день богач сообщил Казанове очень странную новость: французский посланник обратился к голландскому правительству с просьбою арестовать и выдать Франции знаменитого графа Сен-Жермена; этого требовал сам король. Просьба была найдена уважительною; в ту же ночь нагрянули в гостиницу, где остановился Сен-Жермен; но его не захватили; он почуял опасность и успел скрыться. Пришлось ограничиться выражением сожаления, что посланник медлил и не обратился со своею просьбою пораньше, когда еще можно было захватить проходимца врасплох.

Между тем вслед за отъездом Сен-Жермена обнаружилась одна из его ловких проделок. Дело в том, что Сен-Жермен всегда открыто хвастал своим уменьем сплавлять алмазы, т. е. из нескольких малых делать один большой, высокой цены. Он особенно заинтересовал этим искусством Людовика XV. Казанова передает случай, когда Людовик будто бы показывал кому-то большой бриллиант, уверяя, что он сам сделал его, сплавив несколько маленьких. И на этот раз Сен-Жермен явился в Амстердам с огромным бриллиантом, принадлежавшим, по его словам, королю. Сен-Жермен хотел достать 100 000 флоринов под залог этого бриллианта. Когда он скрылся, чуя свой арест, этот бриллиант остался в руках капиталистов, которым он вручил его для оценки. Денег ему, по слухам, еще не успели дать. Теперь, ввиду бегства Сен-Жермена, возникал вопрос, что делать с этим бриллиантом? Было решено не выдавать его Сен-Жермену, а выдать не иначе, как французскому посланнику, конечно, в том случае, если тот предъявит требование от имени короля, которому бриллиант, по словам графа, принадлежал. Но по последнему пункту вышли разногласия: одни настаивали на том, чтобы немедленно оповестить публику о бриллианте, другие советовали молчать и ничего не предпринимать, пока король не спросит о камне через своего посланника. Как быть? Вот с этим-то вопросом О. и обратился к Казанове, прося его прибегнуть, по обыкновению, к своему оракулу. Ради полноты ответа было решено, что дочь О., Эсфирь, первая спросит оракул, а потом уже начнет волхвовать Казанова. Оракул возвестил сначала через барышню, что до поры до времени необходима полная тайна, что алмаз не имеет никакой цены. Ответ, добытый Казановою, был, разумеется, такого же свойства, хотя иначе выраженный. Пораженный совпадением ответов, О., конечно, решил настаивать на решении в смысле этих ответов и заранее радовался славе человека прозорливого ума — славе, которая за ним должна была утвердиться после этой истории. Он настаивал на тщательном исследовании камня. Его передали опытным ювелирам, которыми так славится Амстердам, и камень в самом деле был признан фальшивым. Волей-неволей надо было молчать о нем. История, впрочем, разгласилась, и над бедными толстосумами очень смеялись; поговаривали даже о том, что Сен-Жермену удалось надуть их вполне, а вовсе не наполовину, как они утверждали. Но Казанова уверяет, что это неправда, что проходимцу не дали ни копейки вследствие его поспешного бегства.

Нельзя сказать, чтобы на этот раз пребывание в Амстердаме было приятно для Казановы. Прежде всего его огорчила отказом парижская невеста, которая в его отсутствие как-то уж очень скоро решила выйти замуж за другого. Правда, в утешение ему оставалась несравненно более выгодная партия — Эсфирь О. Но Казанове, очевидно, было на роду написано оставаться холостяком. Как пламенно ни расписывает он свою любовь к этой девице, кончилось все-таки тем, что он уехал от нее и больше с нею не видался.

Отъезд его из Амстердама, по-видимому, был связан с множеством разных довольно крупных неприятностей. Сошелся он с каким-то итальянским принцем Пикколомини. Этот принц оказался в скором времени проходимцем, попался с фальшивым векселем, и из-за него Казанове опять-таки пришлось возиться с полициею. Случилось ему провести вечер в компании с какими-то веселыми девицами, двумя сестрами-венецианками. На другой же день явился мужественного вида воин и потребовал удовлетворения за нарушение чести его сестер, вчерашних веселых девиц. У одной прекрасной особы, за которою наш герой слегка приударил, он встретился с опасным соперником, сыном городского головы; между кавалерами произошла ссора, а затем дуэль, в которой сын бургомистра был тяжело ранен. Другая дуэль вышла у него с каким-то офицером, который систематически задирал его за обедом в гостинице. Все это постепенно накоплялось и бросало на нашего героя весьма неблаговидную тень. На него начали косо посматривать, и благоразумие повелевало убираться подобру-поздорову.

Казанове давно уже хотелось прокатиться по Германии и Швейцарии. Денег у него было вполне достаточно. Он вручил их своему верному другу О., а тот выдал ему целый пук векселей на разных германских и швейцарских банкиров. Снабженный этою драгоценною кладью, Казанова и тронулся в путь. Это было в начале 1760 года.

Казанова направился прежде всего в Кельн и Бонн, а оттуда проехал в Штутгарт. Его странствования и приключения, полные весьма счастливых личных воспоминаний, не заслуживают особого внимания; это бесконечный ряд кутежей, картежной игры и романтических происшествий, в изложении которых он, по довольно единодушному мнению критиков, не стесняется с истиною. Поэтому, имея в виду общий интерес, приходится делать тщательный выбор из того обильного материала, который собран в четвертом и пятом томах его записок.

В Кельне Казанова был представлен местному курфюрсту-архиепископу. Сцена представления вышла довольно забавная. Архиепископ окружен был своими придворными; Казанова раньше его никогда не видал, с растерянным видом оглядывал всех и не видел перед собою никого в архиепископском облачении. Сам курфюрст, наконец, сжалился над ним и обратился к нему с несколькими словами на плохом венецианском наречии.

— Вы не узнаете меня, — сказал преосвященный, — я сегодня в одежде командора Тевтонского ордена.

Казанова тотчас, по заведенному этикету, преклонил перед ним колено и хотел поцеловать у него руку. Но архиепископ удержал его, крепко пожав ему руку.

— Я был в Венеции, — заговорил владыка, — в то время, когда вы содержались в свинцовой тюрьме. Мой племянник, баварский курфюрст, говорил мне, что после вашего бегства вы на некоторое время останавливались у него в Мюнхене. Если бы вы тогда попали ко мне в Кельн, я вас не выпустил бы. Надеюсь, что после обеда вы нам расскажете историю вашего бегства, а потом останетесь с нами поужинать и примете участие в маскараде, которым мы собираемся позабавиться.

Казанова пообещал ему рассказать свою историю, если он даст согласие выслушать ее до конца, и предупредил, что на это потребуется два часа.

— Ну, за приятною беседою никто не соскучится, — сказал архиепископ.

При этом Казанова припомнил свой разговор с Шуазелем, когда тот просил рассказать о бегстве, и этим рассмешил курфюрста. Мы в своем месте передали этот разговор. После обеда Казанова, по приглашению архиепископа, с большим одушевлением и блеском рассказал всю свою историю до конца. Его слушали с большим вниманием. Потом вечером устроили маскарад. Все гости курфюрста оделись в крестьянские костюмы. Эти костюмы хранились в гардеробной курфюрста, который, надо полагать, был большим любителем этого развлечения. Казанова с шиком протанцевал венецианскую форлану, которая совершенно его измучила. Это чрезвычайно живой танец, требующий громадного расхода сил. А ему пришлось протанцевать его сряду с двумя дамами.

Пожуировав некоторое время в Кельне, Казанова перебрался в Штутгарт. Двор герцога вюртембергского считался в то время самым блестящим в Европе. Герцог торговал своими солдатами, и это доставляло ему громадные средства; так, на службе Франции было постоянно 10 000 вюртембержцев, и герцог получал за них большую арендную плату, которая давала ему возможность жить в свое удовольствие. У него были блестящие экипажи, громадная охота, роскошная конюшня. Но больше всего тратил он на театр и на своих фавориток. Он завел у себя французский драматический театр, итальянскую оперу и оперетку; у него служило до двадцати итальянских балетмейстеров, навербованных в лучших итальянских театрах. Балетною труппою заведовал знаменитый в то время Новерр; в кордебалете выступало часто до сотни фигурантов. При театре был опытный машинист и несколько художников-декораторов. Женская балетная труппа состояла из заботливо подобранных молодых и хорошеньких танцовщиц, из которых не было, кажется, ни одной, не пользовавшейся благосклонностью герцога. Султаншею этого сераля была известная балерина Гарделло, дочь простого венецианского гондольера. Она была замужем, но герцог купил ее у супруга. Герцог увлекался ею целый год; потом он удалил ее со сцены, но с титулом «Madame», который возбуждал ужасную зависть в других феях балета. Пока эта особа была в силе и фаворе, ей оказывались почести почти как коронованной особе.

Герцог был, по словам Казановы, человек пустой и суетный. Видно было, что все его самолюбие клонится к тому, чтобы заставить о себе говорить. Это было для него высшее наслаждение, и он, пожалуй, не прочь был бы стать новым Геростратом, чтобы только удовлетворить своей страсти. Он расходовал неимоверно много сил на кутежи и дебоши; этих сил у него был такой избыток, что он находил достаточным спать каких-нибудь три-четыре часа после самой разгульной ночи. Ложась спать, он обыкновенно приказывал камердинеру в известном часу разбудить его, и если камердинеру не удавалось это, герцог прогонял его. Правда, служителю предоставлялось прибегать к каким угодно приемам и способам, чтобы разбудить герцога и заставить его встать. Рассказывают, что один из его камердинеров, человек весьма решительного нрава, если герцог не хотел просыпаться и вставать, невзирая ни на какие усилия, хватал его в охапку и погружал в холодную ванну; герцог должен был сам вылезать из нее, если не желал захлебнуться.

Встав ото сна, герцог обыкновенно принимал своих министров и весьма усидчиво занимался государственными делами. Потом начинались аудиенции, на которые допускались все без разбора. Тут происходили иногда сцены, не лишенные комизма. Просителями часто являлись простые крестьяне, рабочие. Герцог иной раз выбивался из сил, кричал до хрипоты, силясь доказать какому-нибудь мужичку всю нелепость его ходатайства, и все-таки ничего не мог добиться. Хорошеньких посетительниц он всегда принимал в отдельном кабинете, и они уходили от него довольные.

По прибытии в Штутгарт Казанова прежде всего отправился в оперу. Ее давали в новом театре, недавно выстроенном герцогом. Публика пускалась в театр бесплатно. Сам принц присутствовал на представлении. Он сидел в первом ряду, около оркестра, окруженный своею блестящею свитою. Казанова не знал местных обычаев, и когда ему понравилось исполнение какого-то актера, прекрасно спевшего свой номер, он начал громко аплодировать. Тотчас в ложе, которую он занимал, появился какой-то официального вида субъект и что-то проговорил по-немецки весьма нелюбезным тоном; это было, очевидно, замечание, но Казанова не знал по-немецки и отвечал, что не понимает. Тогда блюститель порядка ушел и вместо него появился офицер, который по-французски объяснил Казанове, что когда сам герцог в театре, то аплодировать не позволяется.

— Прекрасно, сударь, — отвечал Казанова. — Если так, я удалюсь и приду в театр в другой раз, когда герцога не будет, потому что, видите ли, когда я слышу хорошее пение, то положительно не в состоянии воздержаться, чтобы не аплодировать.

Казанова вышел из театра и только что уселся в свой экипаж, как около него появился тот же офицер; он передал Казанове, что герцог пожелал его видеть. Скоро наш герой предстал перед его светлостью.

— Так это вы Казанова? — спросил герцог.

— Точно так, ваша светлость!

— Долго думаете здесь оставаться?

— Пять-шесть дней, если ваша светлость разрешит.

— С удовольствием, сколько вам угодно, и притом вам будет предоставлено аплодировать сколько угодно.

— Я воспользуюсь этим позволением, ваша светлость!

Казанова тотчас расположился вновь и дослушал пьесу до конца. По окончании спектакля герцог встал, направился в ложу своей фаворитки, Гарделло, поцеловал у ней руку и уехал домой. Какой-то офицер, стоявший рядом с Казановою, поспешил разъяснить ему, что это за особа. При этом он прибавил, что так как Казанова удостоился внимания герцога, то имеет возможность доставить себе честь — войти в ложу к «Madame» и поцеловать ее руку.

Казанову это рассмешило; ему вдруг пришла в голову блаженная мысль блеснуть перед офицером, и он брякнул, что хорошо знает эту особу, потому что она его родственница. Офицер почтительно раскланялся с родственником самой «Madame» и, должно быть, тотчас ей об этом передал: Казанова видел, что балерина манит его к себе веером. Он тотчас поднялся в ложу, развязно приложился к ручке «Madame» и назвал ее кузиною.

— А вы так и герцогу отрапортовали, что вы мой кузен? — спросила красавица.

— Нет!

— Ну, отлично, об этом уж я сама позабочусь, а вы завтра приходите ко мне обедать.

На другой день Казанова обедал у фаворитки и имел довольно комичную схватку с ее мамашей, которая была чрезвычайно горда возвышением своей дочки. Она была очень недовольна тем, что Казанова назвался родственником фаворитки, даже намекнула на то, что родство с комедиантами для них вовсе не лестно. Отец и мать Казановы, как уже упомянуто в родословной нашего героя, были актерами. Казанову больше забавляло, чем раздражало это высокомерие. Он знал семью Гарделло и вспомнил, что у матери фаворитки была сестра, очень известная в Венеции слепая нищенка, собиравшая милостыню на мосту. Он вдруг с участием спросил расходившуюся матрону, «что, мол, жива ли ваша сестрица, та самая, которая…». Мамаша кузины сконфузилась, отвернулась и ничего не ответила. Когда Казанова уходил, «кузина» позвала его на другой день к завтраку. Каково же было его изумление, когда швейцар при выходе его из дома остановил его и передал ему, что его просят больше никогда впредь не появляться в этом доме. Кто это сделал такое распоряжение? Швейцар этого не мог сказать. Казанова понял, что он сделал большую глупость и что эта выходка с «кузиною» ничего не обещает ему, кроме неприятностей. Он решил завтра же уехать из Штутгарта. Но ему суждено было, как он выражается, громоздить глупость на глупости в этом злополучном городе.

На другой день, пообедав у знакомых, которых у него много нашлось в театральном мире, Казанова встретился на улице с тремя офицерами, которые любезно пригласили его провести с ними вечер в компании веселых дам.

— Но, милостивые государи, — отговаривался наш герои, — я знаю по-немецки всего четыре слова, и мне придется скучать в вашей компании.

— Отнюдь нет, — возражали офицеры. — В том-то и дело, что наши дамы — итальянки, и вам будет весело.

Казанове очень не хотелось участвовать в этой компании, но он постеснялся и отправился.

Пришли в какой-то притон, где действительно оказались дамы, весьма зловещей внешности. Офицеры тотчас начали с ними дебоширить. Казанова воздерживался, по мере возможности, от всякого участия в общем веселье. Ему ужасно хотелось уйти, но какая-то ложная деликатность удерживала его. Подали скверный ужин. Казанова ничего не ел, но принужден был выпить два стакана венгерского. И вдруг он почувствовал, что сильно пьян, даже как бы ошеломлен; вино было едва ли не сдобрено чем-то. После ужина один из офицеров предложил играть в фараон. Казанова принял участие в игре и быстро спустил бывшую с ним полусотню луидоров. Благородные компаньоны были очень опечалены его проигрышем и тотчас предложили ему отыграться, открыв ему неограниченный кредит. Началась игра на слово. У Казановы голова была явно не в порядке, он чувствовал, что совсем одурел, что надо немедленно бросить эту сомнительную компанию и бежать без оглядки. Но он, вопреки глубокому внутреннему убеждению, все продолжал играть со слепым азартом и упрямством и проиграл сто тысяч франков. Тогда офицеры прекратили игру. Казанова был так пьян, что не держался на ногах. Офицеры усадили его в экипаж и отправили домой. Дома слуга, раздевая его, доложил, что его золотые часы и табакерка куда-то исчезли.

На другой день, встав и осмотрев свои карманы, он нашел в одном из них сто луидоров. Откуда взялись эти деньги, этого он не в силах был понять. Он вспомнил, что проиграл какую-то громадную сумму, но, по врожденной беспечности, не стал даже и думать об этом. Он еще накануне уговорился прокатиться со знакомыми в Луизбург. Поездка была очень веселая и продолжалась целый день. Когда вечером он вернулся домой, его слуга сказал ему, что ходил в тот дом, где вчера барин играл, но там ничего не знают о его часах и табакерке; затем слуга сообщил, что приходили трое офицеров и обещали зайти на другой день к завтраку.

— Милостивые государи, — говорил Казанова на другой день пожаловавшим к нему офицерам, — я проиграл громадную сумму, которую я не в состоянии уплатить и которой, без сомнения, не продул бы, если бы не страшное опьянение, происходившее, несомненно, от какого-то яда, положенного в ваше венгерское. Вы завели меня в какой-то вертеп, в котором меня обокрали подлейшим образом — утащили у меня на 300 луидоров разных ценных вещей. Жаловаться я, конечно, не буду, потому что вполне достоин того, чтобы понести возмездие за собственную глупость.

Офицеры разразились неистовыми протестами, вопили в своей чести, о святости карточного долга, сделанного на честное слово. Казанова вновь решительно заявил им, что платить этого долга не имеет ни малейшего намерения. На этом месте их объяснения были прерваны внезапно пришедшими в гости к Казанове его друзьями. Пришлось угощать всю компанию завтраком, во время которого офицеры успели пообдумать дело и перешепнуться между собою. Когда гости ушли, объяснения возобновились. Офицеры вдруг проявили самую деликатную уступчивость. Они отдавали должную дань и хмелю, и увлечению, и переменчивости счастья, и уверяли нашего героя, что понимают, сколь с их стороны было бы нехорошо пользоваться преимуществами своего положения. На этом основании офицерская компания соглашалась предать все то дело забвению, если Казанова согласится уступить все, что у него при себе имеется, — экипаж, ценные вещи, лишние костюмы и пр. Все это будет оценено по совести и принято по оценке в уплату долга, а на остальную сумму Казанова выдаст вексель — и дело с концом. «И разойдемся добрыми друзьями», — заключили офицеры.

— Я совсем не желаю дружбы людей, которые меня обирают, а платить вам не согласен никоим образом.

Офицеры принялись хором грозить Казанове, но он очень хладнокровно отвечал им:

— Господа, угрозами вы меня не испугаете. Покончить же с вами дело могу, предложив вам два способа. Первый из них — это предоставить решение нашего казуса суду, а второй — решить дело со шпагами в руках.

Офицеры отвечали, что они не прочь будут и зарезать его, но не раньше, как получив с него долг. Затем они ушли, продолжая грозить и уверять Казанову в том, что он раскается.

Казанова нисколько не беспокоился за исход дела и пошел куда-то в гости. Но когда он там рассказал свою историю, его знакомые, знавшие вюртембергские порядки, очень обеспокоились за него. Тотчас призвали адвоката. Тот выслушал дело и успокоил Казанову. По его словам, выходило, что офицерам несдобровать, если это дело довести до сведения герцога, который не может не дорожить честью своей армии; а поступок его офицеров может обесчестить его в глазах всей Европы. Адвокат настаивал на том, чтобы Казанова принес жалобу герцогу.

После некоторого колебания Казанова решился последовать совету адвоката. Он отправился во дворец и попросил аудиенции. Дежурный офицер сказал ему, что герцог сейчас его примет. Между тем к этому офицеру вдруг подошел откуда-то взявшийся один из трех офицеров — врагов Казановы. Оба вюртембержца очень долго беседовали по-немецки. Казанова не мог понять, о чем шла речь, но не сомневался, что о нем. Потом дежурный выходил куда-то и, возвратившись, объявил Казанове, что дело, за которым он намеревается обратиться к герцогу, уже известно ему и что по этому делу будет постановлено надлежащее решение.

Между тем одна из знакомых с Казановою актрис познакомила его с австрийским посланником. Узнав историю Казановы, посланник посоветовал ему написать прошение на имя герцога и обещал передать это прошение. Казанова тут же написал его и передал посланнику. Затем он провел весь тот день у актрисы. Вечером к ней прибежал его слуга и сказал, что в гостиницу приходил офицер, спрашивал Казанову и, не застав его, распорядился поставить у дверей гостиницы двух солдат. Ясно было, что Казанову собирались арестовать.

Тогда его приятельница и австрийский посол решили, чтобы Казанова не возвращался к себе в гостиницу, а оставался у актрисы. Она была фавориткою австрияка, и так как квартира принадлежала ему, то все, находившиеся в ней, состояли как бы под сенью австрийского флага. Это была довольно надежная защита, но ненадолго. Через три дня австриец получил письмо от министра, в котором тот просил его выдать проживавшего в его доме Казанову; он должен явиться в качестве ответчика перед судом. Этому требованию нельзя было не покориться. Казанова вновь перебрался в свою гостиницу, и как только вступил в свой номер, его тотчас потребовали к следователю. Казанова битых два часа подробно рассказывал ему всю историю по-латыни, а следователь записывал его показания в протоколе, конечно, по-немецки. Когда протокол был окончен, немец велел Казанове подписать его, но тот наотрез отказался, так как, не понимая по-немецки, не мог прочесть, что там такое было написано.

В тот же день к нему явился офицер, хорошо говоривший по-французски. Он объявил Казанове, что пришел отобрать у него шпагу, так как, по велению герцога, он подвергается домашнему аресту. Дело принимало весьма тревожный и, видимо, неблагоприятный для нашего героя оборот. Казанова тотчас написал своему адвокату, прося его приняться за дело повнимательнее.

Между тем австрийский посол дал знать Казанове, что герцог уехал из Штутгарта и что перед отъездом он дал слово офицерам «не вмешиваться в их дело с Казановою». Это означало ни более, ни менее, что по делу будет постановлен приговор прямо в интересах офицеров. Посланник так и понимал и потому советовал Казанове немедленно удовлетворить офицеров, продав все, что у него было с собою; иначе может выйти гораздо хуже. Казанове было над чем призадуматься. Правда, у него было с собою одних только бриллиантов тысяч на сто франков и хватило бы, чем уплатить долг. Но такая развязка истории представлялась ему чудовищно несправедливою. Пока он терзался, пожираемый нерешительностью, к нему прибежал встревоженный адвокат. Он сообщил потрясающие новости.

— Что я ни делал, как ни хлопотал, — говорил адвокат, — все это ни к чему не повело. Против вас выступает какая-то стакнувшаяся клика, очевидно, заручившаяся поддержкою свыше, так что о правильном правосудии в вашем деле нечего и думать. Я спешил предупредить вас об этом. Постарайтесь во что бы то ни стало покончить дело с этими мошенниками полюбовно, иначе вы погибли. Судопроизводство будет только для виду; вы иностранец и с вами церемониться не станут. Я знаю, что они подстроили свидетелей, которые покажут, что знают вас за профессионального игрока, что вы сами заманили офицеров к вашим соотечественницам, известным публичным женщинам, что никто вас ничем не опаивал, что никто не крал у вас часов и табакерки и что эти вещи, наверное, найдутся у вас при обыске, которого вы должны ожидать с часу на час. К вам придут, перероют ваши чемоданы, шкатулки, вывернут ваши карманы. Все ваши вещи отнимут и продадут с аукциона. Если вырученной суммы хватит на уплату вашего долга, то это еще слава Богу; если же не хватит, вас самих заберут в солдаты. Они уже и теперь посмеиваются и поздравляют герцога с приобретением такого рослого и видного солдата.

Казанова буквально окаменел при этом известии; он не заметил даже, как вышел от него адвокат. Его точно клещами сжала одна неотвязная мысль: он, Казанова — солдат, пушечное мясо вюртембергского герцога, известнейшего торговца этим товаром, всеевропейского поставщика живого мяса! Нет, этому не бывать! Надо что-нибудь придумать, надо хоть, по крайней мере, и прежде всего, выиграть время.

Казанова тотчас придумал план, чтобы оттянуть время. Он написал два письма: одно из них к офицеру, его главному кредитору, с просьбою пожаловать для переговоров, а другое — к полицеймейстеру с просьбою прислать к нему оценщика его вещей. В этом последнем письме Казанова не поскупился приукрасить главу герцогской полиции самыми пышными титулами, взывал к его великодушию, говорил, что на него вся надежда и т. д. Оба письма тотчас возымели действие. Прежде всего пришел офицер, Казанова принял его в постели; его трепала лихорадка. Офицер тотчас ударился в чувствительность, жалел, ахал, он сообщил Казанове, что уже виделся с полицеймейстером и знает, что Казанова писал тому.

— Это самое благоразумное, что вы могли предпринять, — говорил он. — Лучше всего нам покончить дело миром. Мы можем все это сейчас же и порешить; я имею полномочия от своих друзей.

Но Казанова начал умолять его, чтобы он уважил его единственную усерднейшую просьбу явиться для переговоров всем вместе. Офицер отвечал, что это можно, но что из-за этого придется отложить переговоры, так как офицеры дежурят поочередно и раньше как через четыре дня не будут свободны все сразу. Казанова чуть не подпрыгнул от радости. Ему этого и надо было. Четыре дня! Да в это время мало ли что можно придумать и предпринять.

После офицера явился очень благообразный господин, хорошо говоривший по-итальянски. Это был оценщик, присланный полицеймейстером. С этим дело отлично уладилось. Казанова пообещал ему в награду за усердие 50 луидоров, и оценщик взялся все так подстроить, что офицеры удовлетворятся половиною всей суммы. Казанова дал ему небольшой задаток, и они расстались приятелями.

Дело теперь выяснилось. У Казановы были впереди четыре дня. Надо было воспользоваться этим временем и бежать. Процедура бегства его ни малейшим образом не затрудняла. Бежал же он из «свинчатки», и то было действительно трудно, даже, по-видимому, невозможно. А какое может быть затруднение при бегстве из гостиницы, особенно при пособии преданных друзей и слуги!

Однако все же надо было хорошенько обдумать предприятие. Он был в гостинице под домашним арестом. Его номер состоял из двух комнат: чистой, где он сам помещался, и передней, где помещался его лакей, а со времени ареста — и солдат-часовой. Этот последний дежурил весь день, а когда Казанова ложился спать, он запирал дверь на ключ, а сам уходил; утром же опять являлся. Казанова тотчас обдумал план своего бегства, который удался ему без всякого затруднения. Но прежде всего он созвал своих друзей и просил у них совета, как поступить со своими вещами. Надо было забрать все с собою, кроме кареты, которая, разумеется, останется в жертву кредиторам.

С вещами сейчас же придумали, как быть. Друзья Казановы захватили их с собою и вынесли. После еще приходили не один раз и каждый раз понемногу выносили то одно, то другое. Таким образом, в течение двух дней все вещи Казановы были перенесены в дом его приятельницы-актрисы, жившей около самого городского рва. Его чемоданы и шкатулки, конечно, должны были остаться в номере. Равным образом оставался в гостинице и его слуга, которому не угрожало серьезной ответственности и который должен был потом присоединиться к Казанове в условном месте.

Бегство состоялось ночью. Вот как распорядился при этом Казанова, разумеется, заранее условившись во всем со своим верным слугою. Казанова при наступлении ночи сделал вид, что укладывается спать; сам же держался наготове, одетый и готовый выйти в удобный, заранее обдуманный и подготовленный момент. Постель была изготовлена как следует, на подушке Казанова приладил свой парик и уложил одеяло так, чтобы в случае, если часовой вздумал бы заглянуть к своему узнику, то увидел бы, что на кровати кто-то спит. Когда Казанова по предложению солдата-часового уже улегся, тот собрался было уходить, но слуга Казановы предложил ему распить бутылочку. Солдат охотно принял приглашение; Казанова и раньше всегда угощал его. И вот в то время, как они бражничали, слуга Казановы начал снимать со свечки нагар и нечаянно потушил ее! Спичек не было, надо было выйти чуть ли не в кухню, чтобы добыть огня; передняя в это время оставалась в потемках. Вот на этот-то момент и рассчитывал Казанова. Пока ходили за огнем, он преспокойно вышел из номера, прошмыгнул в выходную дверь и направился к своей приятельнице-актрисе, где его ожидали, давно уже все подготовив для его дальнейшего путешествия. Все его вещи были тщательно уложены в чемоданы, а чемоданы положены в карету, которая ждала в 400 шагах от дома, у кабачка, расположенного за городским валом и рвом. Казанова наскоро распрощался со своими друзьями. Как уже сказано, дом его приятельницы находился у самого городского вала. С этой стороны Казанова и вышел из дому. Но дверей тут не было, и его спустили по веревке через окно. На дне рва, стоя в грязи по колено, его ждал один из приятелей; он принял беглеца в свои объятия и провел его к кабачку, где ждала карета. В карете сидел верный слуга этого же приятеля, а ямщик зашел в кабачок и выпивал там в ожидании отъезда. Казанова сел в карету на место этого лакея, а тот удалился вслед за своим барином. Он сидел и ждал минуты две-три. Наконец раздался голос ямщика, спрашивавшего, когда же, мол, мы тронемся в путь.

— Садись на козлы и валяй во весь дух прямо в Тюбинген, не переменяя коней в Вильденбрухе, — скомандовал ему Казанова.

Ямщик очень удивился и с любопытством заглянул в экипаж. Что за чудо? Раньше был в экипаже совсем другой человек, другого вида, с другим голосом. Ямщик громко высказал свое недоумение. Казанова расхохотался ему в ответ.

— Ты совсем пьян, дружище! — сказал он ему с хохотом! — Ну садись, садись, вот, на тебе на водку, да поезжай живо!

И он сунул ямщику в руку весьма крупную мзду, которая сразу рассеяла у мужика все недоумения. Карета понеслась во всю прыть. К рассвету Казанова был в Фюрстенберге, за пределами Вюртемберга, в полной безопасности.

Через три дня явился, наконец, и его верный испанец, Ледюк. Он прежде всего со страхом сообщил Казанове, что офицеры беснуются, что все знают, где находится Казанова, и что его тут непременно убьют, если он не бежит тотчас же.

— Ну, ну, трус! — прервал его Казанова. — Успокойся и расскажи лучше, что там у вас произошло после моего отъезда.

Ледюк отдал барину подробный отчет обо всем. Когда Казанова выскользнул из комнаты, Ледюк с часовым снова зажгли свечу и стали допивать бутылку. Потом Ледюк сказал солдату, что барин улегся и спит. Часовой запер дверь на ключ, даже и не заглянув в комнату, распростился с Ледюком и ушел. Наутро солдат был на своем посту в девять часов утра. Ледюк сказал ему, что барин еще спит. Через час пришли и трое офицеров для окончательных переговоров. Ледюк и им сказал то же самое: спит еще. Офицеры приказали Ледюку, чтобы он известил их, когда Казанова встанет. В 12 часов они снова явились. «Спит?» — «Все еще спит!». Но на этот раз офицеры ничему не вняли и приказали часовому отворить дверь. На подушке, как уже сказано, был положен парик, а сверх парика одет ночной колпак. Надо полагать, что подделка была сделана очень искусно, потому что офицеры вдались в обман даже при дневном свете. Они приняли парик Казановы за самого Казанову, подошли к нему, вежливо раскланялись, спросили о здоровье. Но парик безмолвствовал на их любезности. Один из офицеров, полагая, что Казанова все еще спит, решился тронуть его за плечо; одеяло тотчас провалилось под рукою, а парик с колпаком покатился на пол! Ледюк не мог сдержать хохота и закатился во все горло.

— А! — накинулись на него офицеры, — ты хохочешь, негодяй! Говори, где твой барин?

Офицеры занесли было над головою Ледюка свои трости, но тот сейчас же предупредил их, что если они вздумают его тронуть, то он будет защищаться, и сам ухватил дубину. Насчет же барина отозвался полным неведением. Да и с какой стати ему караулить барина, когда к нему был приставлен казенный караульный. «С него и спрашивайте!» — заключил Ледюк.

Солдат начал божиться, что пленник выпрыгнул в окно; его отправили в карцер. Между тем на шум вошел хозяин. Он тотчас бросился к чемоданам и шкатулкам и, найдя их пустыми, сейчас же успокоился на том, что в обеспечение платы за номер у него осталась карета жильца. Приступили опять с расспросами к Ледюку, но тот заладил одно: знать ничего не знаю, — и его бросили. Порешили, наконец, что пленник бежал в окно и что часовой не виноват. Ледюка засадили в тюрьму, но и там от него ничего не добились. Его порядком вздули, но беззаботный испанец не особенно этим огорчался. В конце концов принуждены были его выпустить.

Глава XVIII

Путешествие Казановы по Швейцарии. — Его встреча в Женеве с Вольтером. — Его беседы со знаменитым философом.

Тотчас по прибытии Ледюка и выслушании его отчета Казанова снялся с якоря и пустился в дальнейший путь. Он направился в Швейцарию — через Шафгаузен в Цюрих. Ввиду его многочисленных, но ничем особенным не замечательных приключений в Швейцарии мы отметим только одну странную идею, овладевшую им в Цюрихе. Очутившись с такою внезапностью в городе, куда он и не думал совсем направляться и куда попал Бог весть какими судьбами, он внезапно задумался над своим положением. Он вспомнил всю свою жизнь, разобрал все свое поведение и вдруг почувствовал самые острые угрызения совести. Он вспомнил, что судьба постоянно благоволила к нему превыше его заслуг, а он всегда только и делал, что сам разрушал свое счастье. Вот хоть бы последнее приключение в Штутгарте: из-за собственной глупости он едва не поплатился всем своим состоянием! И он тут же дал себе слово впредь вести себя хорошо. Он подсчитал свое имущество и оказался обладателем доброй сотни тысяч экю. Этого совершенно достаточно, чтобы обеспечить себе спокойное существование вдали от всяких превратностей. «Мне надо полный мир, полный душевный покой, — мечтал он, — в нем только я и буду счастлив!»

Он заснул с этими мыслями и видел прелестные сны. Утром он проснулся все еще под властью этой мысли о покое и душевном мире. Он вышел на дому и пошел, куда глаза глядят, без определенной цели. Увидев перед собою какую-то церковь, он вошел в нее. Его встретил настоятель, который показал ему всю церковь и, между прочим, след стопы, оставленной, по преданию, самим Христом Спасителем, лично святившим эту церковь. Это была местная легенда, которая привлекала в тот храм (Эйнзидельской Богоматери) множество паломников. Потом он разговорился с настоятелем, был приглашен к нему на обед и подивился роскошному столу и тонким винам почтенного аббата.

После обеда беседа у них затянулась, и вот, должно быть, под влиянием настроения, навеянного вчерашними размышлениями, Казанову вдруг одолела настойчивая мысль сделаться монахом!.. Он с трудом удержался, чтобы тотчас не изъявить своего желания настоятелю. В конце концов он одолел-таки свою прыть и попросил только настоятеля исповедовать его. Состоялась торжественная исповедь, потом, на другой день, торжественное причащение. Наш герой окончательно настроился на благочестивый лад. И это настроение упорно держалось в нем некоторое время. Еще два-три дня, и, кто знает, Казанова, пожалуй, приступил бы к осуществлению своей блажи. Но лукавый не дремал и уже готовил нашему герою ловушку.

В гостиницу, где он стоял, вдруг явилась какая-то прелестная путешественница. Казанова увидал ее, ахнул, и благочестивым его мыслям пришел конец.

Здесь мы пропускаем целый ряд его дальнейших, не имеющих никакого общего интереса похождений и перейдем к его встрече с Вольтером в Женеве, которую он описывает с большими подробностями. Вольтер поселился около Женевы, в усадьбе «Delices», в 1755 году. Казанова прибыл в Женеву в августе 1760 года. Он знал, что Вольтер жил там, и употребил все усилия, чтобы с ним познакомиться. У него нашелся знакомый, который повел его к Вольтеру и представил ему.

Великий мыслитель только что встал из-за стола, когда Казанова и его спутник явились к нему. Он был окружен, словно придворным штатом, толпою кавалеров и дам. Благодаря такой обстановке, представление Казановы отличалось какою-то особою торжественностью.

— Это самый прекрасный момент моей жизни, г. Вольтер! — такими словами наш герой приветствовал своего хозяина. — Я уже двадцать лет как стал вашим учеником, и мое сердце наполняется радостью и счастьем при лицезрении моего дорогого учителя.

— Monsieur, — сострил Вольтер ему в ответ, — почитайте меня еще 20 лет и по истечении этого времени принесите мне плоды этого почтения.

Мы даем здесь лишь приблизительный перевод веселого каламбура, сказанного Вольтером, который играл словами honorer (почитать) и honoraire (гонорар, награда), («Honorez moi encore pendant 20 ans et promettez moi au bout de ce temps de m’apporter mes honoraires»).

— С удовольствием, — отвечал Казанова, — если только вы будете меня ждать до тех пор.

Тем временем Вольтеру представили еще двух англичан. Раскланиваясь с ними, Вольтер вдруг сказал, что хотел бы сам быть англичанином. Это произвело неприятное впечатление на Казанову; такая любезность показалась ему фальшивою и неуместною, англичанам на это приходилось ответить, что они хотели бы быть французами, чтобы отплатить любезностью за любезность. Впрочем, существует известный анекдот об английском матросе, который на точно такие же слова француза отвечал, что если бы он не был англичанином, то желал бы им быть.

Вслед за тем Вольтер опять обратился к Казанове.

— Вы венецианец, — сказал он ему, — и потому, на верное, знаете графа Альгаротти.

Этот Альгаротти был в свое время весьма известный ученый, литератор, философ. Вольтер не раз упоминает о нем в своих произведениях; он очень уважал его.

— Я знаю Альгаротти, — ответил Казанова, — но знал его не в качестве венецианца, потому что добрых семь восьмых моих милых соотечественников и не подозревают о его существовании.

— Вы должны его знать в качестве писателя. — Я провел с ним два месяца в Падуе семь лет тому назад. Он особенно врезался мне в память тем, что высказывал величайшее уважение к г. Вольтеру.

— Это очень лестно для меня, но Альгаротти нет надобности быть чьим бы то ни было почитателем, чтобы заслуживать всеобщее уважение.

— Если б он не начал с уважения к авторитету, то, быть может, и сам не приобрел бы известности. Альгаротти был первым почитателем Ньютона в Италии и сумел так популяризовать его, что даже дамы заговорили о теориях Ньютона. — Ему это удалось?

— Удалось, хотя и не в такой мере, как Фонтенелю в его беседах о «Многочисленности миров».

— Если вы встретите его в Болонье, прошу вас, передайте ему, что я ожидаю от него писем о России. Пусть он их перешлет в Милан моему банкиру Бьянки, для передачи мне.

— Непременно передам, если увижу его.

— Мне сказывали, что итальянцы недовольны его стилем?

— Это возможно; его язык страдает странным обилием галлицизмов.

— Но разве французские обороты не скрашивают вашего языка?

— Напротив, от них он становится невыносим, это все равно, как если бы начинить французскую речь итальянскими или немецкими оборотами, хотя бы на этой тарабарщине писал даже и сам Вольтер.

— Вы правы; конечно, следует писать чистым языком. Вот тоже критикуют Тита Ливия; говорят, что его язык отзывается нечистым северным наречием.

— Когда я начал изучать латынь, аббат Ладзарини, помнится, говорил мне, что предпочитает Тита Ливия Саллюстию.

— Аббат Ладзарини? Автор трагедии «Улисс-юноша»? Вы, должно быть, в то время были еще совсем молоды. Я хотел бы быть с ним знакомым. Я, впрочем, знал аббата Конти, который был другом Ньютона и которого четыре трагедии обнимают всю римскую историю.

— Я его знал и очень уважал. Я был молод, но понимал, какая честь для меня быть принятым в кругу этих великих людей. Мне представляется, что все это было вчера, хотя прошло уже много лет с тех пор. И теперь в вашем присутствии мое ничтожество перед ними нисколько меня не унижает: я охотно соглашаюсь быть младшим в человечестве.

— И вы были бы, без сомнения, счастливее, чем если бы были старшиной человечества. Смею спросить вас, какому роду литературы вы посвящаете ваши труды?

— Никакому. Но со временем, быть может, и посвящу себя литературе. Пока я только читаю, учусь да путешествую и по дороге развлекаюсь изучением человека.

— Это хорошее средство, чтобы его узнать. Только эта книга слишком обширна. Гораздо легче достигнуть той же цели, изучая историю.

— Конечно, если бы только она не лгала. А то нет возможности быть уверенным в фактах. Вдобавок история — скучная вещь, а во время скитаний по белому свету развлекаешься. Гораций, которого я знаю наизусть, служит мне путеводителем.

— Вот и Альгаротти тоже набил себе голову Горацием. Вы, конечно, любите поэзию?

— Это моя страсть.

— А сами вы много написали сонетов?

— Десять или двенадцать таких, которые мне самому нравятся, и, пожалуй, тысячи две или три таких, которых я и сам не читаю.

— Итальянцы без ума от сонетов.

— Да, у нас сильно развита эта наклонность изливать мысли в гармонической форме. Сонет — вещь трудная; надо уложить какую бы то ни было мысль непременно в четырнадцати строфах, не укорачивая и не растягивая ее.

— Настоящее прокрустово ложе! От этого-то у вас и мало хороших сонетов. У нас их не пишут, но таково уже свойство нашего языка.

— И свойство вашего французского гения. Вообще принято думать, что растянутая мысль должна утратить свою силу и свой блеск.

— А вы разве с этим не согласны?

— Извините, дело в том, какова идея. Острое слово, например, недостаточно для сонета; оно как в итальянском, так и во французском языке годится только для эпиграммы.

— Кто у вас самый любимый из итальянских поэтов?

— Ариосто. Я не могу даже сказать, что люблю его больше других, потому что это единственный поэт, которого я люблю.

— Но, однако же, вы знакомы и с другими?

— Я, кажется, всех читал, но все они бледны перед Ариосто. Когда пятнадцать лет тому назад я прочел все ваши неблагоприятные отзывы о нем, я сказал себе, что вы непременно перемените ваше мнение, когда хорошенько перечитаете его.

— Покорно вас благодарю, вы думаете, что я его вовсе не читал? Нет, я читал его, но я был молод, я знал итальянский язык слишком поверхностно и вдобавок был пропитан предубеждениями итальянских критиков, почитателей Тассо. Вот тогда-то я и имел несчастие высказать мнения, которые, конечно, считал за свои собственные, но которые на самом деле были только эхом чужих, повлиявших на меня взглядов. Я обожаю вашего Ариосто.

— Ах, г. Вольтер, вы дали мне свободно вздохнуть! Только ради Бога, распорядитесь изъять из обращения ту книгу, в которой вы так зло осмеяли этого великого человека.

— Э, к чему это, когда и без того все мои книги изъяты из обращения. А вот лучше я сейчас покажу вам, до какой степени я изменил свой взгляд на Ариосто.

И к великому изумлению Казановы, Вольтер начал читать наизусть, в подлиннике, отрывки из 34-й и 35-й песни поэмы Ариосто, именно те места, где происходят беседы Астольфа с апостолом Иоанном. Вольтер читал верно, точно, не пропуская ни одного стиха, не делая ни одной ошибки в произношении стихов. Потом он ярко выставил все прелести ариостовского стиха. Казанова был вне себя от удивления. Это была настоящая лекция об Ариосто, с учеными комментариями, которая сделала бы честь любому итальянскому ученому критику.

— Я изумлен, — воскликнул он, — и я оповещу о моем изумлении всю Италию!

— А я, в свою очередь, — сказал Вольтер, — оповещу всю Европу о том, что считаю себя обязанным восстановить значение одного из величайших гениев, каких она произвела.

По окончании чтения г-жа Дени, племянница Вольтера, спросила Казанову, что он думает о цитированных местах поэмы, считает ли их самыми лучшими.

Казанова отвечал, что эти места прекрасны, но не самые лучшие, и на вопрос Вольтера, какое место поэмы он считает самым блестящим, он отвечал:

— Тридцать шесть последних стансов 23-й песни, в которых поэт описывает, как Роланд сходит с ума. С тех пор, как мир существует, никто еще не знал, как именно люди сходят с ума, кроме Ариосто, который сам помешался к концу своей жизни. Эти стансы производят ужасающее впечатление, и вы сами, г. Вольтер, я уверен в том, читали их с трепетом.

— Да, я вспоминаю эти стихи. Они внушают ужас к чувству любви. Надо будет их перечитать.

Г-жа Дени предложила Казанове прочесть это место, и он изъявил согласие.

— А вы дали себе труд даже выучить это место наизусть? — спросил его Вольтер.

— Скажите лучше удовольствие, потому что какой же это труд? Начиная с пятнадцатилетнего возраста, я редкий год не прочитывал Ариосто по два и по три раза. Это обратилось у меня в настоящую страсть, и нет ничего мудреного, что поэма отчеканилась у меня в памяти механически, без малейшего усилия. Я знаю ее всю, за исключением разве только длинных родословных да исторических тирад — и утомительных, и не затрагивающих сердца. Из других поэтов я с таким же рвением читал только Горация; но его послания часто имеют самый прозаический оборот, так что в этом отношении даже Буало стоит выше него.

Племянница Вольтера приступила к Казанове с настойчивою просьбою прочесть те 36 стихов Ариосто, которые наш герой считал лучшими в его знаменитой поэме. Казанова начал свою декламацию. На него это место поэмы всегда производило большое впечатление, на этот же раз особенность обстановки подействовала на него до такой степени, что при последнем стихе он и сам не мог сдержать хлынувших слез, да и все слушатели расчувствовались и плакали, даже рыдали. Вольтер с жаром обнял искусного декламатора.

— Я всегда утверждал, — проговорил Вольтер, — что весь секрет, чтобы заставить людей плакать, состоит в том, чтобы самому заплакать. Только надо, чтобы слезы были искренние, настоящие, чтобы душа была глубоко растрогана. Благодарю вас, — прибавил он, обращаясь к Казанове и снова обнимая его, — и обещаю завтра же продекламировать вам это место и расплакаться так же, как вы сегодня.

И он сдержал слово.

— Странно, — заметила г-жа Дени (племянница Вольтера), что столь нетерпимый Рим до сих пор не занес певца Роланда в свой «Index» (список запрещенных книг).

— Наоборот, — заметил Вольтер, — Лев X учредил эту меру, заранее предав отлучению всякого, кто осмелится осудить Ариосто. Две аристократических фамилии — Медичи и д’Эсте были в свою очередь заинтересованы в том, чтобы защищать его. А без этого покровительства достаточно было бы, например, одного стиха, в котором поэт допустил слова: «puzza forte» (страшная вонь), чтобы вся поэма подверглась запрету.

— Я думаю, — заметил в свою очередь Казанова, — что больше всего ропота возбудил тот стих Ариосто, в котором он высказывает сомнение в воскресении людей и в кончине мира. Он описывает, как Африкан толкает пустынника на камень; тот разбивается насмерть и остается лежать как бы во сне, от которого пробудится, «может быть», только в день судный. Это «может быть», вставленное сюда просто как риторическое украшение или как дополнение к мере стиха, возбудило много криков; сам поэт, если бы был жив, немало посмеялся бы над этими возгласами негодования.

— А жаль, — заметила г-жа Дени, — что Ариосто часто прибегает к таким риторическим фигурам.

— Перестаньте, пожалуйста, — прервал ее Вольтер, — все эти фигуры у него полны ума и соли. Все это блестки, которыми его изящный вкус украсил его произведение. После того говорилось еще о многом, преимущественно о литературе. Узнав от Казановы, что он недавно участвовал где-то в любительском спектакле, Вольтер предложил ему устроить такой же спектакль с его участием. Казанова отвечал, что собирается немедленно покинуть Женеву. Вольтер горячо протестовал, заявил, что сочтет себя обиженным, если Казанова не продлит своего визита, по крайней мере, на неделю.

— Я приехал в Женеву, — отвечал ему Казанова, — чтобы иметь честь видеть вас. Теперь, добившись этой чести, я не имею больше надобности оставаться здесь.

— Да вы зачем приехали? Чтобы самому сказать мне что-нибудь или чтобы меня послушать?

— Конечно, затем, чтобы говорить с вами, но, главным образом, затем, чтобы послушать вас.

— Коли так, останьтесь хоть дня на три и ходите ко мне каждый день обедать, мы и поговорим вволю.

Приглашение было сделано так настойчиво и так лестно для Казановы, что он не мог отказаться. Вернувшись домой, он, по его уверению, тотчас записал свою беседу с Вольтером по свежей памяти во всех подробностях.

На другой день Казанова обедал у Вольтера. За обедом философ завел речь о венецианском правительстве, вероятно, в предположении, что Казанова, как человек, пострадавший от притеснения, будет роптать. Но Казанова, наоборот, принялся с жаром доказывать, что нет другой страны в мире, где царила бы такая широкая свобода, как в Венецианской республике. «Это так, — возражал Вольтер, — там хорошо живется каждому, кто обрек себя на роль немого». Но заметив, что эта тема неприятна Казанове, он оставил ее, а после обеда, взяв своего гостя под руку, пошел с ним в свой сад. Он похвастался перед гостем, что этот сад — его создание, дело его рук. Большая аллея сада выходила на берег Роны. Они полюбовались окрестностями, а затем Вольтер опять заговорил о литературе. По словам Казановы, философ поражал его своею ученостью, своим блестящим умом, но всякое его рассуждение оканчивалось ложным выводом. Казанова слушал его, не прерывая и не возражая. «Он говорил о Гомере, о Данте, о Петрарке; всем и каждому известно, что он думал об этих великих гениях, но он совершенно напрасно запечатал все, что о них думал».

Казанова встретил у Вольтера известного в свое время доктора Троншена, того самого, который ввел и распространил во Франции оспопрививание. Казанова особенно поразился простотою этого врача, отсутствием в нем всяких признаков того пошиба, отзывающего шарлатанством, который в то время был почти неизбежною принадлежностью каждого сына Эскулапа. Казанова мимоходом сообщает несколько курьезных случаев из практики этого врача. Так, ему удалось будто бы вылечить какого-то сифилитика молоком ослицы, которой было сделано десятка три энергичнейших втираний ртутной мази. Ртуть якобы проникла в кровь ослицы и поступала из нее в молоко, которое и являло собою целебный натуральный ртутный препарат. В другом случае он в течение десяти лет подряд поддерживал жизнь 80-летнего старца, страдавшего раком. Язва была снаружи, на спине, и Троншен лечил ее, прикладывая к ней постоянно возобновлявшиеся ломти телятины. По тогдашним воззрениям, рак представлял собой что-то вроде паразита, питавшегося соками больного; значит, — так, надо полагать, умозаключил Троншен, — если паразита хорошо питать, доставляя ему пищу извне, то он оставит больного в покое; так, по крайней мере, понимает дело Казанова, трактующий этот сюжет, конечно, со слов Троншена.

В этот же день Вольтер показал Казанове свою переписку. Полученные им письма лежали в связках громаднейшею кучею; в ней было не меньше сотни больших пачек.

— Вот моя корреспонденция, — говорил Вольтер. — Тут около 50 тысяч писем, на которые мне надо было писать ответы.

— А у вас остались копии с этих ответов? — спрашивал Казанова.

— Большая часть писем скопирована. У меня для этого нанят особый секретарь.

— Многие книгопродавцы заплатили бы хорошие деньги за такое сокровище.

Вольтер посоветовал Казанове никогда не связываться с издателями-книгопродавцами. «Этот народ — сущие пираты, не лучше варварийских», — говорил он. Казанова отвечал, что не рассчитывает иметь с ними никакого дела до старости.

К вечеру собрались гости. Вольтер, по обыкновению, разговорился. Он был остроумнейшим собеседником, подчас только чересчур едким, не щадившим даже присутствовавших гостей своих. Правда, он обладал несравненным талантом говорить в глаза довольно резкие вещи, не обижая человека.

Он жил на широкую ногу, любил хорошо покушать и не скупился на угощения. В то время ему было шестьдесят шесть лет (он родился в 1694 г.; Казанова виделся с ним в 1760 г.). У него был очень хороший доход — около 120 тысяч ливров, — как называли в то время франки. Казанова передает, между прочим, ходивший в то время слух, будто Вольтер сильно нажился, надувая своих издателей; в действительности же чаще случалось наоборот. Притом как человек, очень ценивший славу и известность, Вольтер иногда отдавал свои произведения даже даром, лишь бы их печатали и распространяли. Казанова сам был свидетелем такого факта; Вольтер при нем передал одному книгопродавцу свой рассказ «Вавилонская принцесса», написанный, кстати сказать, в течение трех дней.

На другой день Казанова снова был у Вольтера, который за обедом не появился; он вышел к гостям после обеда. Хозяйничала его племянница, г-жа Дени. Казанова вкратце характеризует эту особу как женщину очень умную, образованную и скромную. Она почему-то глубоко ненавидела прусского короля и бранила его.

Вечером Казанова опять долго беседовал с Вольтером о литературе. Между прочим, наш герой упомянул в разговоре о своем близком знакомстве, даже дружбе с известным итальянским драматургом Гольдони, которого он называет итальянским Мольером. Гольдони был очень милый и добродушный человек, но очень тщеславный; он называл себя поэтом герцога Пармского, хотя герцог никогда не приглашал его в таком качестве в свой придворный штат; точно так же мало прав имел Гольдони и на звание адвоката, за какового тоже охотно себя выдавал. По мнению же Казановы, он был только драматург и больше ничего.

В этот же вечер Вольтер представил Казанове какого-то иезуита, которого он назвал Адамом.

— Но, — прибавил он тотчас, — этот Адам не первый человек.

Вольтер держал этого иезуита в качестве почти домашнего шута. Он любил играть с ним в трик-трак и, говорят, в случае проигрыша нередко швырял кости прямо ему в физиономию.

На третий день Казанова застал Вольтера в очень неприятном настроении; философ был резок, едок, насмешлив. Казанова перед тем, по его просьбе, прислал ему какую-то итальянскую поэму, которую очень расхвалил. Вольтер нашел ее очень плохою и скучною и жаловался на то, что Казанова заставил его потратить на чтение этой глупости четыре часа.

Потом разговор зашел о Горации. Казанова упомянул о том, что знаменитый поэт писал для избранных, он «довольствовался небольшим кругом читателей» (contentus paucis lectoribus). — Если бы Горацию, — заметил Вольтер, — приходилось бороться с гидрою суеверий, как мне, так он не довольствовался бы избранною публикою, а писал бы для всех.

— Мне кажется, — возразил Казанова, — вы могли бы избавить себя от этой борьбы против врага, которого никогда не победите.

— Что мне не удастся сделать, то сделают другие, а за мною всегда останется слава первого почина.

— Прекрасно. Но допустив даже, что вы разрушите суеверие, возникает вопрос, чем вы его заместите?

— Вот это мне нравится! Коли я освобождаю человечество от зверя, который его пожирает, возможно ли спрашивать мне, чем я его замещу?

— Да суеверие вовсе не пожирает человечества; оно необходимо для его существования.

— Необходимо для его существования! Это ужасное кощунство, над которым будущее произнесет свое суждение. Я люблю род человеческий, я хочу видеть его свободным и счастливым, а суеверие несовместимо со свободою. Где видали вы, чтобы рабство делало народ счастливым?

— Так вы хотите верховенства народа?

— Боже меня упаси! Для управления массами необходима власть.

— В таком случае суеверие необходимо, потому что без него народ никогда не будет покорен человеку, облеченному властью. Я держусь мнения Гоббса. Из двух зол надо выбирать меньшее. Народ без суеверия будет философом, а философы никого не пожелают слушаться.

— Это ужасно! И как вы это решаетесь говорить, вы, представитель народа! Если вы читали мои книги, то вам известно, как я доказываю, что суеверие — враг монархов.

— Я читал и перечитывал ваши книги, и в особенности те места, в которых я не согласен с вами. Ваша господствующая страсть — любовь к человечеству. Эта любовь — ваше слабое место; она ослепляет вас. Любите человечество, но любите его таким, каково оно есть на самом деле. Оно неспособно воспользоваться теми благодеяниями, которые вы ему сулите; эти благодеяния станут источником его бедствий, они развратят его окончательно. Оставьте ему этого пожирающего зверя; он дорог ему. Ничто меня так не смешило, как то затруднение, в которое попал Дон Кихот, когда ему пришлось обороняться от каторжников, им же самим освобожденных.

— Мне очень грустно, что у вас осталось такое дурное мнение о ваших ближних. Но, кстати, скажите мне, пожалуйста, свободно ли живется у вас в Венеции?

— В полной мере, в какой только это возможно при аристократическом правительстве. Положим, мы не так богаты свободою, как, например, англичане, но мы довольны.

— Даже и при заточении в «свинчатке»?

— Мое заточение было актом деспотизма, но я сам злоупотреблял своею свободою и иной раз бываю склонен думать, что правительство имело право не церемониться со мною.

— Однако же вы бежали из тюрьмы? — Я пользовался своим правом, так же как они пользовались своим.

— Чудесно! Но ведь если так, то у вас в Венеции никто не может назвать себя свободным.

— Пожалуй. Но согласитесь, что для того, чтобы быть свободным, достаточно считать себя свободным.

— Ну, с этим я не так охотно соглашусь. Мы с вами смотрим на свободу с разных точек зрения. У вас даже ваши правители, аристократы, и те не свободны; они, например, не могут без разрешения выезжать за пределы Республики.

— Это так, но ведь этот закон они же сами и установили совершенно добровольно. Здесь, в свободной Швейцарии, например, в Берне, тоже существуют законы, которые стесняют свободу граждан, но которые установлены по доброй воле ими же самими.

— Да это только и желательно…

На этом Вольтер быстро и разом оборвал политическую тему беседы. Он начал расспрашивать Казанову о том, где он побывал, кого видал. Узнав, между прочим, что он виделся с Галлером, Вольтер рассыпался в похвалах этому ученому и поэту, выразился даже так, что, мол, перед этим человеком «надо становиться на колени».

— Я того же мнения, — ответил ему Казанова. — Мне очень приятно, что вы отдаете ему должное, и в то же время я очень сожалею, что он далеко не столь справедлив по отношению к вам.

— Увы, — вздохнул Вольтер, — может быть, мы ошибаемся.

Эта ядовитая выходка, надо заметить, многократно приписывалась Вольтеру и все по разным случаям.

Глава XIX

Приключение на водах в Э. — Гороскоп m-lle Роман. — Отъезд из Швейцарии, путешествие по Южной Франции и Италии. — Проделка русского принца Карла Иванова и изгнание Казановы из Флоренции. — Путешествие его по Италии. — Свидание в Риме с папою Климентом XIII. — Проделка Казановы со старою маркизою Дюрфэ.

Из Женевы Казанова отправился на воды в Э, в Савой. Здесь случай свел его с молодой монахиней (на ловца и зверь бежит!), очутившейся в положении поистине ужасном. Ее кто-то соблазнил, и для того, чтобы скрыть результаты увлечения, она прикинулась больною и уговорила монастырское начальство отправить ее на воды. Ее отправили, но, разумеется, в сопровождении старой монахини, которая не спускала с нее глаз. В этом происшествии сошлось все, что только могло заинтересовать и завлечь нашего героя — и тайна, и опасность, и романтичность происшествия, и красота несчастной жертвы. Он принялся за ее дело, как за свое собственное. Надо было во что бы то ни стало скрыть «последствия» несчастного увлечения, каковым, по ходу событий, надлежало обнаружиться в самом непродолжительном времени, а затем отправить монахиню обратно в ее монастырь. Все это и удалось благополучно, но мимоходом пришлось совершить нечто, наполнившее отважную душу нашего героя некоторым небезосновательным беспокойством. Дело в том, что ради успешного заметания следов было необходимо елико возможно устранить надзор старой монахини, которая не подозревала истины. С этой целью Казанова распорядился усыплять старушку опиумом; она мирно спала, в то время как Казанова, с помощью подкупленной им хозяйки квартиры, где жили монашенки, оборудовал все, что требовалось по ходу дела. Но в один прекрасный день старая монашка, преотменно крепко спавшая всю ночь от опиума, утром не проснулась; не проснулась она и в полдень, и к вечеру. Когда ее наконец внимательно исследовали, она оказалась уснувшею навеки. Женщина была старая, и потому ее смерть в первое время не возбудила никакого шума; ее похоронили с честью. Но все же надо было поскорее покинуть места, где разыгралась такая драма; Казанова снялся с якоря, как только все было благополучно окончено.

Казанова отправился на юг Франции. Прежде всего он остановился на некоторое время в Гренобле. Здесь он познакомился с адвокатом Мореном, у которого была красавица племянница, которую представили Казанове под именем m-lle Роман-Купье. Казанова, тотчас принявшийся ухаживать за красавицею, просил позволения составить ее гороскоп. Звезды предсказали интересной барышне самую блестящую будущность. Ее ожидало в Париже исключительное и завидное счастье. По условиям гороскопа, она должна была туда прибыть до наступления восемнадцати лет. Если в это время она будет иметь случай представиться королю, то монарх будет увлечен ее красотою и плодом его любви к красавице будет отпрыск королевской крови, которому суждено осчастливить Францию. Замечательно, что сам Морен, его жена и племянница — все были в одинаковой мере поражены этим предсказанием и все одинаково убеждены в его несомненности. Еще удивительнее то, что впоследствии все так и сбылось, как предсказывал Казанова; неизвестно только, в какой мере интересный потомок m-lle Роман осчастливил Францию; Казанова о нем потом не упоминает.

Казанова посетил Авиньон, Марсель, Тулон, Ниццу, Геную, Ливорно и Флоренцию. Трудно было бы передать, что он делал в этих местах; просто-напросто, широко пользуясь своими прерогативами богатого и совершенно праздного человека, он переезжал с места на место и жил всюду в свое удовольствие: ухаживал за женщинами, ел и пил, ходил в театр, играл в карты. Ничего особенно замечательного с ним в это время не случилось, кроме только торжественного изгнания его из Флоренции. Здесь какой-то проходимец выдавал себя за русского принца «Карла Иванова» (Charles Ivanoff). Он встретился с этим субъектом еще раньше во Франции. В то время этот интересный принц занимал деньги направо и налево и, между прочим, обращался и к Казанове, предлагая в обеспечение какие-то фамильные бриллианты, показавшиеся нашему герою несомненно фальшивыми. Теперь во Флоренции этот же Иванов состряпал какой-то подложный документ на имя Казановы, и губернатор города, к беспредельному удивлению и негодованию Казановы, заставил его уплатить по этому документу. Казанова отказался наотрез. Тогда губернатор приказал ему выехать из Флоренции в трехдневный срок, а из Тосканы — в пятидневный. Казанова был вынужден повиноваться и уехал в Рим.

Он имел рекомендательное письмо к кардиналу Пассионеи. Это был оригинальный господин. Он принял Казанову в обширной комнате, в которой было не на чем сесть: не было буквально ни одного стула, кроме того, на котором сидел у стола и писал сам хозяин. Некоторое время он продолжал писать, не обращая никакого внимания на гостя. Наконец положил перо, подошел к Казанове, взял письмо и прочел его. В этом письме папский аудитор Корнаро просил Пассионеи представить Казанову папе. Сам Корнаро был венецианец, и, ввиду счетов Казановы с правительством Республики, он уклонялся от прямого предстательства за нашего героя.

— Мой друг Корнаро, — сказал Пассионеи, прочтя письмо, — напрасно избрал меня для такого дела; он знает, что папа меня не любит.

— Он предпочел человека, которого уважают, такому, которого любят.

— Не знаю, почитает ли меня папа, но знаю только, что я его вовсе не почитаю. Я его уважал и любил, покуда он был кардиналом, даже старался провести его в папы; но с тех пор, как он надел тиару, все переменилось, он выказал себя сущим глупцом.

— Конклав должен был бы остановить свой выбор на вашей эминенции, — польстил Казанова.

— О, нет, я не выношу никакого беззакония, никакого злоупотребления и начал бы наносить удары направо и налево, не разбирая, на кого они обрушиваются, а это привело бы Бог весть к каким неприятностям. Лучше всего было бы избрать кардинала Тамбурини; но сделанного не воротишь. Однако я слышу, кто-то там пришел; до свиданья.

На другой день Казанова снова посетил Пассионеи. Тот попросил его рассказать о бегстве из «свинчатки». Казанова предупредил, что это очень длинная история.

— Тем лучше, — сказал кардинал, — говорят, вы хороший рассказчик.

— Но, монсиньор, где же прикажете мне сесть, прямо на пол?

— Нет, зачем же, на вас такое богатое платье!

Он позвонил и велел принести на чем сидеть; служитель принес простую табуретку! Казанова, нервный и впечатлительный, тотчас утратил доброе расположение духа. Он скомкал свой рассказ, окончив его в четверть часа. Пассионеи сделал ему замечание о вялости его рассказа.

— Монсиньор, я рассказываю хорошо, только когда чувствую сам себя хорошо, без всяких стеснений.

— Разве вы со мной стесняетесь?

— Нет, монсиньор, человек, и особенно ученый, никогда меня не стесняет; но ваш табурет…

— Вы любите комфорт?

— Превыше всего на свете!

На этом его и отпустил кардинал, предварив, что папа допускает его к аудиенции и примет на другой день утром.

В назначенный час Казанова отправился в папский дворец. Докладывать о себе ему не было надобности, потому что, когда двери папского дворца открыты, в него может входить невозбранно каждый христианин. Притом же Казанова знавал папу в бытность его епископом в Падуе. Но он все-таки, для важности, попросил дежурного кардинала доложить о себе.

Папа (Климент XIII, избранный в 1758 году) тотчас принял его. Казанова по обычаю преклонил колено и поцеловал крест, вышитый на туфле главы католической церкви. Папа положил руку ему на плечо и вдруг припомнил, что Казанова в Падуе часто не достаивал церковной службы до конца.

— Святейший отец, — отвечал наш герой, — на мне есть грехи гораздо важнее этого. Я припадаю к стопам вашей святости и молю об отпущении их.

Папа благословил Казанову и милостиво спросил, что он может сделать полезного для него.

— Прошу вашего святейшего посредничества, чтобы мне позволено было вернуться на родину.

— Мы (папа всегда говорит от себя во множественном числе первого лица) поговорим с посланником, а затем дадим вам ответ. Вы часто посещаете кардинала Пассионеи?

— Я был у него три раза. Он подарил мне написанное им надгробное слово принцу Евгению, и я, в знак признательности, послал ему том Пандектов.

— Он уже получил этот том?

— Я полагаю, что получил, ваше святейшество! — Ну, коли получил, то пришлет вам деньги с Винкельманом.

— Это значило бы поступать со мною, как с букинистом; я не возьму с него платы за мой подарок.

— Так он вам пришлет обратно ваши Пандекты, можете быть уверены, мы его знаем!

— Если его преосвященство вернет мне Пандекты, то я ему верну его надгробное слово.

Папу так распотешила эта выходка, что он принялся хохотать, держась за бока. Он выразил желание знать конец этой истории с книгами, вновь благословил Казанову и отпустил его.

И вышло именно так, как предсказывал папа. В тот же день к Казанове пришел секретарь кардинала Пассионеи, Винкельман, и принес деньги за Пандекты, от которых он остался в восторге. Экземпляр был целый, свежий, лучше сохранявшегося в библиотеке Ватикана. Казанова отказался от платы, а Винкельман тотчас его предупредил, что кардинал пришлет книгу обратно. Так они и обменялись вновь своими подарками. Казанова получил обратно свои Пандекты, а Пассионеи — надгробное слово.

Через день после этого Казанова имел новое свидание с папою.

— Венецианский посланник, — возвестил папа, — сказал нам, что коли вы желаете вернуться в ваше отечество, то должны представиться секретарю Верховного суда.

— Ваше святейшество, я готов на этот шаг, если вы соблаговолите дать мне рекомендательное письмо, написанное вашею собственною рукою. Без этой мощной защиты я не рискну подвергнуть себя опасности нового заточения в такое место, откуда я вырвался только благодаря чуду промысла Божьего.

Потом папа сказал ему, что о развязке истории с книгами ему уже известно.

— Признайтесь, — добавил папа, — что вы потешили вашу гордость в этом деле.

— Да, но принизив гордость еще большую, чем моя. Папа развеселился от такого ответа, а Казанова, преклонив колено, просил у папы позволения пожертвовать свои Пандекты в библиотеку Ватикана. Папа своим благословением молча изъявил согласие на принятие этого дара; потом, отпуская Казанову, он сказал ему:

— Мы доставим вам знаки нашего особенного благоволения.

Эти знаки, которых Казанова с нетерпением ожидал, не зная, в чем они будут состоять, оказались золотым крестом ордена Шпоры и дипломом на звание «апостолического протонотариуса extra urbem». Казанова был чрезвычайно польщен папским знаком отличия; он в то время не знал, что все, получавшие этот крест (чаще всего дипломаты), обыкновенно передавали его своей прислуге.

Перед отъездом из Рима Казанова еще раз видел папу. В этот день было какое-то зрелище, на которое собрался весь Рим. Папа с удивлением спросил Казанову, отчего он не пошел туда, куда все так жадно устремлялись. Казанова ответил, что хотя он большой любитель удовольствий, но оставил себе удовольствие наиболее ценное для каждого христианина: засвидетельствовать свое почтение наместнику Христову. Папа был видимо польщен этою любезностью. Он целый час беседовал с Казановою, потом, благословляя его на прощанье, сказал ему:

— Любезное чадо наше, обратитесь к Господу, милость которого сильнее моих молитв.

Эти слова служили как бы ответом на повторенную Казановою просьбу насчет предстательства о возвращении его в отечество. Видно было, что папа не очень-то рассчитывает в такого рода делах на свое апостольское влияние.

На обратном пути из Рима Казанова проезжал через Флоренцию и вздумал, невзирая на свое недавнее изгнание из этого города, остановиться в нем, чтобы повидаться со знакомыми. Губернатор узнал о его прибытии и потребовал его к себе для объяснений, но Казанова тотчас уехал в Болонью.

Казанова мимоходом сообщает любопытные замечания об этом городе. В Италии найдется немало городов, где можно пользоваться такими же разнообразными удовольствиями, как в Болонье, но нигде в другом месте эти удовольствия не достаются так легко и не обходятся так дешево. Жизнь там дешева, город опрятный, дома хорошей постройки, на улицах много тени. Но в городе есть одна язва, весьма мучительная для приезжего, — это чесотка. Ее считают местною болезнью и приписывают происхождение воде, вину, воздуху, кому как вздумается. Сами болонцы привыкли к этому отвратительному недугу и любят почесываться; дамы даже кокетничают этим движением ручек, стараясь придавать ему особую грацию.

Из Болоньи Казанова пробрался в Модену. На другой же день явился посланный от губернатора, который рекомендовал Казанове немедленно продолжать свой путь, отнюдь не заживаясь в городе.

Из расспросов у хозяина гостиницы Казанова узнал, что к нему приходил простой городовой (сбир). Казанова обиделся. Неужели губернатор столь мало вежлив, что решается посылать со своими приказами к благородным путешественникам простых будочников? Далее оказалось, что городовой был прислан не губернатором, а bargello, т. е. начальником отряда сбиров. Казанова еще больше обиделся. Этот bargello знал о том, что Казанова бежал из тюрьмы, и, ревнуя о благочинии города, решил удалить из него такого сеятеля соблазна и бунта. Так или иначе, надо было уезжать. Между тем, узнав о затруднении Казановы, к нему заявился какой-то мужчина весьма дюжего сложения и решительного вида. Это был не кто иной, как наемный убийца, bravo. Он предложил Казанове укокошить bargello за весьма сходную плату — 50 цехинов.

— Спасибо, друг, — ответил Казанова. — Пускай это животное умирает своею смертью. Вот тебе скуди, выпей за мое здоровье.

Казанова откровенно признается, что если бы мог положиться на этого bravo, то воспользовался бы его услугами. Из Модены он пробрался в Парму. Здесь он прописался в гостинице под именем кавалера де Сенгаль и потом постоянно носил это имя, присвоив его себе раз и навсегда. По его глубокому убеждению, всякий честный человек может присвоить себе имя, никому другому не принадлежащее, и никто не может у него оспаривать этого права.

Из Пармы Казанова переехал в Турин. Здесь он довольно благополучно жуировал некоторое время, но в один прекрасный день и тут его пригласили в полицию.

— Вы кавалер де Сенгаль?

— Я. Что вам угодно?

— Я призвал вас, чтобы передать вам приказание — удалиться из города не далее, как через три дня.

Казанова забунтовал; он наотрез отказался уезжать. Он обратился к министру иностранных дел; тот расспросил о нем, получил хорошие отзывы и позволил ему оставаться в Турине. Он оставался там с месяц, а затем поехал через Савойю и Лион в Париж, где ему надо было повидаться с маркизою Дюрфэ, той самой старушкой, преданной изучению тайных наук и жаждавшей перерождения, о которой мы уже упоминали.

Старушка приняла его с распростертыми объятиями и, между прочим, рассказала о том, что г-жа Роман, для которой он составлял гороскоп, уже прибыла в Париж, была представлена королю и стала его официальною фавориткою. Гороскоп сбылся в главных чертах. Нечего и говорить о том, что это еще более подняло и без того почти безграничное обаяние Казановы над полоумною старушкою. Тут же Казанова уговорился с нею, что в интересах задуманного ею перерождения ему надо повидаться с кем-то в Аугсбурге, куда он отправится через две недели. А так как в хлопотах о деле придется тратить деньги и подкупать, то он просил г-жу Дюрфэ заготовить заранее в Аугсбурге достаточную сумму денег да побольше разных ценных вещей для подарков: табакерок, перстней, часов и т. п. Все это было, по словам Казановы, необходимо для того, чтобы выкупить из лисабонской тюрьмы какого-то Квирилинта — человека, необходимого для волхвования. Старушка, конечно, свято верила и в Квирилинта, и в необходимость всех этих табакерок; да что же тут удивительного, если она верила в совершенную осуществимость своего возрождения в образе прекрасного молодого человека, рожденного из ее бренных останков под наитием какого-то бесплотного духа?!

Однако Казанове не пришлось пробыть в Париже и двух недель. У него вышла история вроде штутгартской: его завлекли какие-то кавалеры и девицы за город и там стянули у него очень ценный перстень. Он поругался с кавалерами и в последовавшей драке одного из них проткнул шпагою насквозь. Парижская полиция уже знала его давно, и иметь с нею дело вновь Казанове было не особенно приятно. Поэтому он поспешил убраться как можно скорее. Он забежал только к г-же Дюрфэ и, рассказав ей историю, просил ее передать деньги и вещи его слуге, итальянцу Косте. Этот Коста давно у него служил, и Казанова полагал вполне возможным довериться ему. Все ценности и были ему переданы г-жою Дюрфэ, но Коста, не будь дурак, в Аугсбург с ними не поехал, а отправился неизвестно куда.

Между тем Казанова приехал в Мюнхен и здесь повел самую разнузданную жизнь: играл, пьянствовал, мотал деньги. Последствия всякого рода невоздержанностей скоро дали ему себя чувствовать; он довольно серьезно расхворался и в первый раз задумался о том, что он уже не юноша и что ему надо беречь свои силы. Он переехал в Аугсбург и здесь принялся усердно лечиться. Здесь он получил письмо от г-жи Дюрфэ. Старушка наняла и роскошно отделала для него особую квартиру и напоминала ему, что ждет его к обеду в Новый год, 1 января 1762 года. Она извещала его, что тот мазурик-итальянец, с которым у Казановы была дуэль, заставившая его поспешно бежать из Парижа, не был им убит, выздоровел, успел наделать каких-то мошенничеств и теперь сидит в тюрьме.

По выздоровлении он поехал в Париж и поселился там в роскошной квартире, нанятой для него г-жою Дюрфэ.

Он нарочно никуда не ходил, чтобы показать старушке, что прибыл в Париж исключительно ради нее, для производства операции перерождения. Казанова придумал очень сложный ритуал, представлявший собою лишь первый, вступительный или приуготовительный акт перерождения. Эта прелюдия состояла из обрядностей чествования каждого из семи гениев, которым посвящены семь дней недели.

Эта шарлатанская проделка с бедною старушкою, рассказанная в записках Казановы со всеми подробностями, принадлежит, несомненно, к числу самых неопрятных деяний нашего героя. Он, по своему обыкновению, прибегает к ходячему оправданию проходимцев: «Не я, так другой». Он отлично понимает, что имел дело с человеком слабоумным, вдобавок забравшим себе в голову вздор неимоверный; признает он также без оговорок, что все его проделки со старухою представляли сплошную «сеть глупостей, за которыми нельзя было даже признать заслуги правдоподобия». «Поглощенный распутством, дорожа жизнью, которую вел, я извлек пользу из безумия бедной женщины, которая если бы не мной, то все равно кем-нибудь другим была бы обманута: в сущности, ведь обманывала она сама же себя. Я, конечно, отдал преимущество себе; я не мог делать выбора между собою и другим, первым встречным обманщиком. Я очень хорошо знал, что, пользуясь безумием этой очень богатой женщины, я ровно никому не делал никакого вреда, не наносил никакого ущерба, себе же приносил пользу несомненную». Вот и все основоположения логики нашего героя.

Покончив с предварительными кривляньями, Казанова приступил к самому перерождению. Оно должно было заключаться в том, чтобы старушке был доставлен младенец, рожденный при совершенно особых обстоятельствах, в непристойные подробности которых мы не имеем возможности входить. Она должна была спать с этим ребенком семь дней подряд. На восьмой день ей надлежало умереть, причем ее душа переходила в этого ребенка. После того ребенок поступал под опеку Казановы, причем, само собою разумеется, старушка должна была сделать завещание в пользу опекуна и опекаемого. На третьем году жизни ребенка покойная должна была ощутить в нем свой дух, т. е. возродиться в нем телесно и духовно. Затем за Казановою же оставались все заботы о воспитании этого ребенка и его посвящении во все таинства высшей мудрости. Как можно видеть из этого краткого обзора, план перерождения был в высшей степени выгоден для Казановы.

Ему надо было найти сообщников. Они и были у него на примете, но он с ними повздорил в решительный момент. Пришлось отложить операцию, причем необходимость отсрочки Казанова объяснил какими-то неблагоприятными положениями светил. Тогда было решено отложить дело до освобождения из лисабонской тюрьмы славного Квирилинта. А пока, до появления на сцене этого Квирилинта, Казанова опять поехал странствовать и кутил в Швейцарии и Северной Италии, беспрестанно, по обыкновению, переезжая с места на место. Все это время он подыскивал новых сообщников, и когда запасся ими, вызвал старую маркизу в Марсель, где и состоялась, наконец операция перерождения. Мы не можем здесь дать о ней даже и понятия, хотя Казанова и описывает ее в мельчайших подробностях. Она была неприлична до гнусности. Но об одной частности кудесничества мы не можем умолчать. Дело в том, что перед самым актом возрождения надлежало принести роскошную жертву всем семи гениям, покровителям семи дней недели. Древние, как известно, каждому божеству приписывали свой особенно любимый металл и любимый драгоценный камень. Вот из этих-то металлов и каменьев и надо было составить жертвоприношение. На какую сумму старушка была наказана этой жертвою, о том Казанова умалчивает, но упоминает, что шкатулка с совокупностью жертвенных веществ весила полсотни фунтов. Надо было уложить эти вещества в шкатулке по особому обряду, и сделать это мог только сам Казанова. Поэтому «жертва» в полном составе была им отнесена к себе домой и там уложена, как надлежало. В избранный день и час Казанова с маркизою отправились на берег моря и там бросили жертвенную шкатулку в воду, предварительно вознеся моления к какому-то духу Селенису (судя этимологически — надо полагать, гению луны). Жертва была принесена, «к большому удовольствию маркизы, — рассказывает Казанова, — но к еще большему моему удовольствию, которое станет понятно читателю, когда он узнает, что шкатулка, брошенная в море, заключала в себе 50 фунтов свинца, настоящая же жертвенная шкатулка со всеми жертвенными предметами осталась спрятанною у меня в комнате».

Глава XX

Казанова снова в Париже. — Путешествие его в Англию. — Англия и англичане по наблюдениям Казановы. — Он прокучивает в Лондоне значительную часть своего состояния. — Бегство из Англии. — Встреча с кавалером Эоноя и графом Сен-Жерменом. — Путешествие в Германию. — Казанова беседует с королем Фридрихом в саду Сан-Суси.

Отделавшись от старой маркизы Дюрфэ, Казанова уехал из Марселя в Париж. Здесь он повстречал своего брата, неудачника-аббата, и отправил его вон из Парижа на родину. Он, впрочем, пробыл в Париже очень недолго, да ему, видимо, нечего было там и делать. После проделки со старою маркизою ему даже и неловко было оставаться вблизи ее. Он поэтому все последующее время провел вдали от Франции, частью в Англии, частью в Германии к России.

Прежде всего он прямо из Парижа направился в Лондон. Его замечания об Англии и англичанах не лишены интереса. По его словам, каждый иностранец, прибывший в Англию, должен прежде всего в собственных интересах проникнуться самоотверженностью. Таможенный досмотр оказался придирчивым, мелочным, мучительным, почти невыносимым. Но Казанова по своим спутникам-аристократам видел, с какою кротостью подчиняются англичане этим притеснениям, и сам тоже покорился. Англичане питают глубокое уважение к своим законам; отсюда, быть может, и вытекает эта неумолимость и грубость чиновников; в этом отношении Казанова поражался разницею между французами и англичанами.

В Англии, на его взгляд, — все особенное, все на свой лад. Там и земля ему показалась другого цвета, и вода в Темзе имела какой-то свой особый вкус. Бараны, быки, кони, собаки, люди, женщины, дети — все в Англии свое, особенное. Казанова, уроженец довольно грязноватой Италии, был поражен чистотою и опрятностью, царившею в Англии всюду. Он хвалит английские дороги, цены на все предметы первой необходимости, сытную пищу англичан. Он отмечает оригинальную черту в планировке большинства английских городов — их вытянутость по одному направлению, уподобляющую их каким-то длинным трубам.

Казанова нашел случай быть представленным королю и королеве. Король (Георг III) что-то говорил ему, но так тихо, что Казанова ничего не расслышал и вместо ответа отвесил королю низкий поклон. Королева также оказала милость нашему герою, побеседовав с ним. Она спросила его, откуда он родом, расспросила о некоторых личностях из дипломатического мира, которые были ему известны.

Казанова посетил знаменитый Дрюрилейнский театр, на сцене которого в то время подвизался Гаррик. Здесь ему пришлось быть свидетелем необычайной свирепости и неукротимости лондонской толпы. По какому-то случаю как раз в этот вечер труппа оказалась не в состоянии исполнить пьесы, объявленной на афише. Публика тотчас подняла страшный шум. Для успокоения ее вышел на сцену сам Гаррик; ему не удалось водворить порядка, и он ушел ни с чем. Шум становился все сильнее, все неистовее. Наконец вдруг раздался крик: «Спасайся, кто может!». И немедленно вслед за тем театр был очищен: убежали король, королева, их свита, все зрители. Оставшаяся публика принялась буквально безумствовать, разрушать все, что попадалось под руку, так что от театра остались, наконец, одни голые стены. И никто из власть имущих не оказал ни малейшего сопротивления этому разбою. Через две недели театр отделали заново, и представления возобновились. На первом же спектакле Гаррик вышел к публике и просил ее о снисхождении. В ответ на его слова какой-то голос из партера зычно крякнул: «На колени!». И вслед за первым возгласом раздались тысячи таких же возгласов: «На колени, на колени!». И Гаррик должен был или нашел необходимым стать на колени перед этими извергами. Тогда поднялся гром рукоплесканий, и все было кончено и предано забвению.

Казанова, шатаясь по Лондону без всякого дела, продолжал свои наблюдения над англичанами, которые все более и более поражали его своими особенностями. Он передает некоторые из своих уличных встреч и разговоров, характеризующих британский национальный дух. Однажды, например, он слышал, как некто говорил на улице своему собеседнику:

— Томми покончил с собою и хорошо сделал; дела его так запутались, что для него жизнь стала одним горем.

— Вы глубоко ошибаетесь, — возражал его собеседник. — Томми и мне был должен; не дольше как вчера я присутствовал на общем собрании его кредиторов; когда мы подвели баланс, то оказалось, что он смело мог подождать с самоубийством еще, по крайней мере, полгода, а потом дела, пожалуй, и совсем бы поправились. Это он сглупил, как школьник!

Однажды Казанова получал деньги по документу в какой-то банкирской конторе. Кто-то из публики чем-то заинтересовал его, и он спросил, кто это такой.

— А это, — ответили ему, — человек, стоящий сто тысяч.

— Да кто он?

— Не знаем.

— Как же так?

— Имя тут ни при чем, вся суть в стоимости человека. Знать человека, значит знать, что он стоит. К чему имя? Вот возьмите у меня деньги и подпишите вексель именем Сократа или Атиллы, мне все равно, лишь бы мои деньги были мне возвращены; а кто мне их возвратил, Казанова или Атилла, не все ли мне равно?

В другой раз он вошел к меняле разменять крупную ассигнацию, у того денег не было налицо, и он просил зайти через час. Казанова хотел оставить у него ассигнацию.

— И следовало бы мне ее у себя оставить, — вежливо проговорил меняла, — чтобы дать вам хороший урок.

Казанова удивился такой откровенности. Неужели деловой, честный человек способен к такой низости, присвоить себе доверенные ему на один час деньги?

— Я совсем не бесчестный человек, — поучал его меняла. — Но тут дело идет о том, чтобы положить в карман бумажку, которая не причинит никакого затруднения. Тут всякий честный человек может сказать, что эта бумажка попала в его карман, разумеется, после того, как он уплатил ее стоимость, и кто же ему не поверит? Кто поверит вам, когда вы будете утверждать, что отдали ассигнацию, не получив за нее ценности в звонкой монете? Вас же поднимут на смех.

Однажды он наткнулся на улице на такую сцену. Какой-то человек лежал и, видимо, умирал; он только что подрался, и его противник, опытный боксер, засветил ему такого «леща», после которого ему оставалось жить на свете не более четверти часа. Среди окружавшей публики тотчас двое подержали пари: умрет он или нет.

Между тем к умиравшему подоспел врач и, осмотрев его, выразил уверенность, что раненого еще можно бы спасти, если бы принять такие-то и такие-то меры. Но один из побившихся об заклад, тот, который был за смерть, воспротивился всяким мерам, потому что они видоизменяли условия пари к его ущербу.

— А что же будет тому боксеру, который его ухлопал? — полюбопытствовал Казанова.

— У него осмотрят руки, и если ничего на них не окажется, то их отметят особым клеймом.

— Не понимаю! Зачем же это, что это значит?

— Если его рука окажется заклейменною, то это послужит доказательством, что он уже раньше убил человека в драке, что рука у него «тяжелая». После этого убийства его заклеймят и при этом внушат ему: «Берегись напредки, если еще кого-нибудь убьешь, тебя повесят».

— Но если на него нападут?

— Он должен показать нападающему свою руку. Увидав клеймо, всякий утратит охоту состязаться с ним в боксе.

— Но если его принудят к драке?

— Это другое дело. Если он докажет свидетельскими показаниями, что его вынудили защищаться, то ему, конечно, ничего не будет, если б он и убил противника.

— Каким образом закон может терпеть такое варварство, как бокс?

— Закон допускает его только при условии пари. Перед началом боя противники кидают наземь деньги, которые и служат доказательством состоявшегося пари; эти деньги — ставка. Если же эта формальность не соблюдена, то убийство в драке трактуется как простая уголовщина, и убийцу без разговоров вешают.

В числе лондонских встреч Казанова отметил две: с графом Сен-Жерменом и с кавалером д’Эоном.

О Сен-Жермене он, впрочем, только упоминает. Дело в том, что этот проходимец сумел как-то поладить с французским правительством, особенно же со всемогущим Шуазелем. Но держать его во Франции было неудобно. Шуазель сделал вид, что окончательно лишает Сен-Жермена своего покровительства; таким образом, ему невозможно было оставаться во Франции. И он перебрался в Англию, якобы добровольно покинув негостеприимную Францию. В сущности же, он жил в Лондоне по соглашению с Шуазелем, в качестве его шпиона. Но в Лондоне очень быстро раскусили этот секрет, так что самозванному графу-алхимику и там оказалось нечего делать. Казанова еще не раз встречался с ним впоследствии.

Под именем кавалера д’Эона была известная особа, игравшая в то время довольно видную роль в дипломатическом мире. По общему убеждению всех современников, эта особа была девица, переодетая кавалером. В настоящее время считается доказанным, что это, наоборот, был подлинный представитель мужского пола.

Благодаря необычному обличью, по которому всякий принимал его за женщину, Эон был запримечен королем Людовиком XV, который давал ему очень сложные дипломатические поручения; так, в Россию он являлся в виде женщины, а потом в Лондоне, где его встретил Казанова, он был уже в кавалерском образе и исполнял должность секретаря французского посольства. Казанова, тщательно всмотревшись тогда во внешность этого интересного господина и вслушавшись в его голос, пришел к решительному убеждению, что он был не мужчина, а женщина.

В другой раз Казанова встретился с Эоном (его полное имя кавалер Эон де Бомон) у жившего в Лондоне маркиза Карачоло. В это время Эон поссорился с министерством, которое не хотело выплатить ему каких-то выслуженных им денег. Он отдался под покровительство английских законов и напечатал книгу, в которой опубликовал всю свою переписку с французским министерством иностранных дел; книгу охотно покупали по фунту стерлингов за экземпляр, и Эон нажил на ней несколько тысяч. В это же время состоялось в Лондоне любопытное пари. Какой-то банкир вносил в государственный банк 20 тысяч гиней в виде залога по предложенному им пари, предметом которого был загадочный пол кавалера Эона. Банкир стоял за женский пол и вызывал желающих доказать противное. Спор мог быть решен, разумеется, только при содействии Эона; но он, несмотря на обещанное ему весьма щедрое вознаграждение (половину залоговой суммы, т. е. около 100 тыс. руб.), наотрез отказал любопытствовавшим. Он считал всякое «удостоверение» в его поле позорным для себя, и Казанова разделяет его мнение. Через три года после того он помирился с французским правительством и появлялся при дворе в женском костюме. Говорят, что Людовик XV знал «наверное» пол Эона, но никогда никому об этом не говорил. Этот король был величайший охотник до тайн и особенно ценил такие секреты, которые известны только ему одному и больше никому на свете.

Казанова так много играл и проигрывал в Лондоне и так много мотал, что в один прекрасный день немедленный отъезд из туманного Альбиона предстал перед ним в виде совершенно неизбежной необходимости. Он проел все драгоценности жертвенной шкатулки маркизы Дюрфэ, и на нем накопилось уже долгов до 400 фунтов стерлингов. Казанова продал все свои остальные ценные вещи, расплатился с долгами и остался при 80 фунтах стерлингов; это было все, что у него оставалось от его крупных приобретений в Голландии, во Франции и от бедной полоумной старушки-маркизы. Он вспомнил, что ничего не брал от своего названого отца, Брагадина, уже в течение пяти лет; это дало ему смелость попросить у старика ссудить ему две сотни цехинов.

Но Казанове было мало сделанных глупостей. Уже совсем порешив уезжать, он опять-таки втянулся в игру. Ему, положим, повезло, но человек, который ему проиграл, не имел наличных денег, а предложил какой-то вексель, выданный в Лисабоне. Казанова взял этот вексель и учел его у знакомого лондонского банкира, получив под него 500 фунтов. Но вексель оказался фальшивым. Банкир уведомил об этом Казанову и просил немедленно вернуть его деньги, угрожая, в противном случае, передать вексель в суд. Казанова знал, что за участие в сбыте фальшивого документа он рискует виселицею; английские законы в этих делах шутить не любят. Положение его было отчаянное; вдобавок он сильно расхворался. Достать 500 фунтов он не мог и думать. Ему оставалось только бежать. Он наскоро продал, что еще у него оставалось, выручил несколько сот рублей и немедленно выехал из Лондона. Ему удалось благополучно добраться до Дувра, а там как раз подвернулся кораблик, через полчаса снимавшийся с якоря. В тот же день вечером Казанова был во Франции, в Кале, и вздохнул свободно.

Здесь он окончательно слег; у него, судя по запискам, случился рецидив некой, весьма неопрятной болезни, которую он схватил чуть еще не на острове Корфу; болезнь, по тогдашнему обычаю, лечили ртутью, и этот яд, введенный в организм в самом беспорядочном виде, вероятно, тоже немало повредил нашему герою.

Кое-как поправившись, Казанова перебрался в Дюнкирхен. Здесь он встретил разных знакомых и в том числе совершенно неожиданно знаменитого графа Сен-Жермена. Он жил затворником, никого не принимал и ни у кого не бывал сам. Казанова написал ему, и граф сделал для него исключение — принял его. Сен-Жермен был окружен целою батареею склянок и банок с разноцветными жидкостями: он рассказал Казанове, что работает над красками и что в скором времени собирается открыть шляпную фабрику, на которую ему дал денег граф Кобенцель, австрийский посол в Бельгии. Заговорили о маркизе Дюрфэ; Казанова у ней и познакомился с Сен-Жерменом. Сен-Жермен сообщил, что старушка отравилась, приняв чрезмерную дозу какого-то чудодейственного лекарства; что в последнее время перед смертью она полагала, что находится в интересном положении, что сама переродится и возродится в своем потомке. Узнав о болезни Казановы, Сен-Жермен предложил вылечить его какими-то пилюлями в две недели. Потом он показывал ему какую-то белую жидкость и сказал, что это и есть архей, то есть универсальный спирт, как бы эссенция всех сил природы. Склянка с археем была залита воском. Сен-Жермен уверял, что стоит проткнуть воск булавкою — и вся жидкость тотчас вытечет из склянки. Казанова сделал опыт и убедился, что это правда. Назначение этой жидкости Сен-Жермен объяснить отказался: «Это-де мой секрет!». Потом он показал Казанове фокус: взял медную монету, положил на нее комочек какого-то черного вещества, накалил паяльною трубкою, и, когда монета остыла, она оказалась золотою. Казанова ясно сознавал, что это простой фокус, подмена монеты, но уследить за ним не мог; он не решился прямо заявить об этом, но сделал намек. Сен-Жермен гордо ответил, что «кто сомневается в моих знаниях, тот недостоин и говорить со мною».

Сен-Жермен, по словам Казановы, умер в Шлезвиге, приблизительно в 1786–87 году.

Казанова хотел было переехать в Брюссель, чтобы там полечиться как следует. Но с ним вместе из Англии уехал молодой актер Датури, который все время находился при нем и возился с ним больным, как нянька. Казанова вспоминал об этом юноше с чувством глубочайшей признательности. Этот Датури и уговорил его ехать в Брунсвик. Там жили родители Датури; он уверял Казанову, что тот будет принят в его семье как родной. Казанова согласился. Но перед тем он, по совету какого-то генерала, которого не называет полным именем, на время заехал в Безель, где его пользовал молодой, очень искусный врач. Он и в самом деле в пользовании Казановы выказал большое искусство, потому что наш герой поправился очень быстро. После того он отправился в Брунсвик.

На другой день по его приезде в Брунсвик прибыл наследный принц прусский, жених дочери герцога. Начались блестящие придворные празднества. Казанова знал прусского принца; он видел его в Лондоне. Устроили парад войскам, которых было в Брунсвике до 6 тысяч.

Казанова вполне оправился, и ему нечего было делать в Брунсвике. Наступало лето, и он хотел его провести в большом городе. Он избрал своей резиденцией Берлин. Перед отъездом у него опять вышло какое-то недоразумение с векселем. Удивительно, как часто у него приключались этого рода затруднения. Он имел вексель на Амстердам. Какой-то еврей учел ему этот вексель, а потом усомнился в его подлинности и требовал деньги назад. Казанова прибил еврея палкою за сомнение в его честности. Дело обернулось бы, пожалуй, хлопотливо, да, по счастью, о нем узнал принц; он знал Казанову и охотно уладил это дело.

По дороге в Берлин Казанова остановился на неделю в Вольфенбюттеле, чтобы посетить тамошнюю знаменитую библиотеку, которая в то время считалась второю или третьею в Европе по богатству и численности. Сначала Казанова хотел было остановиться в Потсдаме, думая, что застанет там короля, но тот был в это время в Берлине, и Казанова проехал прямо туда.

На пятый день по прибытии в прусскую столицу Казанова повидался с лордом Кейсом, с которым познакомился в Англии. Он желал, чтобы этот магнат представил его королю или указал путь, как лучше всего добиться этой чести. Кейс отвечал, что если королю кто-нибудь скажет о нем что-либо, то этим скорее может ему повредить, нежели оказать пользу. Фридрих терпеть не мог рекомендаций. Он был горд своим уменьем узнавать людей и любил о каждом судить самолично. Вследствие этого, само собою разумеется, часто случалось, что он открывал великие таланты и добродетели там, где никто другой их не усматривал, и наоборот. Поэтому Кейс полагал, что лучше всего будет, чтобы Казанова подал королю докладную записку с просьбою принять его; если же аудиенция состоялась бы, то Кейс уполномочивал Казанову упомянуть о том, что Кейс хорошо его знает. Казанову ужасно удивило это предложение. Писать королю! Но он знать не знает Казановы! Что он подумает о нем! Но Кейс уверил его, что это будет хорошо и что король непременно ему ответит.

Казанова послушался и написал королю почтительнейшее письмо, с просьбою доставить ему честь представиться его величеству. На другой же день, к неимоверному изумлению нашего героя, он получил ответ, подписанный королем. В письме извещалось о получении его записки и о том, что король в 4 часа будет находиться в саду Сан-Суси.

Казанова, разумеется, был аккуратен; около 4 часов он уже прохаживался в аллеях громадного сада. Не зная, к кому обратиться, он поднялся по лестнице дворца, вошел и очутился в картинной галерее. К нему подошел сторож и предложил проводить его по галерее. Казанова объяснил ему, что пришел не ради картин, но по повелению короля, который писал, что будет в саду.

— Теперь король играет на флейте, — сказал сторож. — Он каждый день устраивает маленькие концерты. Он назначил вам час?

— Да, четыре часа; но он, быть может, забыл?

— Король никогда ничего не забывает. Ровно в четыре часа он будет в саду, и вы должны там и ожидать его.

Казанова вышел в сад и стал ждать. Через несколько времени показался король в сопровождении своего чтеца и красивой собаки. Увидав Казанову, Фридрих тотчас подошел к нему, снял шляпу, назвал Казанову по имени и громовым голосом спросил, что он хочет. Казанова был так поражен этим свирепым приветствием, что онемел от смущения и только смотрел на короля, не в силах будучи открыть рта.

— Ну, говорите же! — кричал Фридрих. — Ведь это вы писали мне?

— Точно так, государь, — отвечал Казанова, — но я не могу даже вспомнить, что хотел сказать вам. Я мог раньше обманывать себя тем, что величие монарха не произведет на меня ошеломляющего действия, но впредь я уже не впаду в такое заблуждение. Милорд Кейс должен был предупредить меня.

— Так он знает вас? Пойдемте, будем ходить. О чем же вы хотели говорить со мной? Что вы скажете об этом саде?

«Что вы хотели говорить?» и «что скажете о саде?» — надо, значит, сразу отвечать на два вопроса, не имеющие между собой ни малейшей связи. Казанова чувствовал себя в положении человека, попавшего в кипяток. Соображение подсказывало ему, что надо начать говорить о саде. Но что он понимал в садоводстве? Между тем отозваться своим неведением в разговоре с монархом — дело щекотливое. Король решил — по каким примерам и соображениям, это уж его дело! — что Казанова должен иметь свое мнение в вопросах садоводства, и отрицать это — значило бы отрицать прозорливость короля, сказать ему прямо, что он ошибается. Кто же говорит такие вещи монарху! Все эти соображения промелькнули как молния в голове Казановы, и он немедленно отвечал, что сад в Сан-Суси он находит великолепным.

— Но Версальские сады, — заметил король, — гораздо лучше.

— Это так, государь, но потому, что их красит обилие воды.

— Правда. Но что ж я тут могу поделать! Воды здесь нет. Я истратил 300 тысяч экю, чтобы обводнить это место, и ничего не мог добиться.

— Триста тысяч экю! — невольно воскликнул Казанова. — Если бы ваше величество израсходовали сразу такую сумму, то вода явилась бы.

— Ага, — догадался Фридрих, — я вижу, вы инженер-гидротехник?

Новое затруднение такого же рода, как первое! Казанова, ни аза не понимавший в гидравлике и гидротехнике и вообще в инженерном деле, должен был бы по совести отвечать: «Никак нет, ваше величество!». Но сказать «Никак нет», все равно, что сказать: «Вы ошибаетесь». Явная дерзость! Поэтому он ограничился в ответ скромным наклонением головы, предоставляя королю истолковывать этот жест по его усмотрению.

Между тем король все шел вперед, посматривая направо и налево, и вдруг спросил у Казановы, велики ли размеры вооруженных сил Венеции, как сухопутных, так и морских, если их привести на военное положение? Казанова воспрянул духом. Вот, наконец, вопрос, на который он может дать точный ответ как настоящий знаток!

— Двадцать линейных кораблей, государь, и весьма значительное число галер, — без запинки ответил он.

— А сухопутных войск?

— Семьдесят тысяч человек, государь, все подданные Республики, считая по одному с каждого населенного места.

— Ну, это вздор, — возразил король. — Вы просто хотите меня позабавить, рассказывая мне басни! Но вы, вероятно, знаток по части финансов. Скажите, каких мыслей вы держитесь о налогах?

Казанова вдруг припомнил свои родные, столь любимые и популярные в Италии спектакли Commediae del’arte, в которых актеры берут только известный сюжет как канву для своей игры, а все сцены, все разговоры, реплики придумывают сами, тут же на сцене, без всякого суфлера. Горе актеру, который замнется, смешается, смутится, не найдется, что сказать, остановится в нерешительности хоть на одно мгновение. Публика освищет его без всякого милосердия. Вот именно в такое положение угодил и Казанова в своей беседе с королем Фридрихом. Надо было нимало не медля вступить в роль финансиста, глубокого знатока вопроса о податях и повинностях. Казанова принял важный вид и объявил, что он готов изложить свою теорию налогов.

— Конечно, теорию, — ответил король, — о практике вас никто и не спрашивает, это не вашего ума дело.

— Существует три рода налогов, — начал свою декламацию Казанова, — один разорительный, другой, по несчастью, — необходимый, а третий — всегда благодетельный.

— Отлично. Продолжайте!

— Разорительный налог — это налог в пользу королевской казны, необходимый — военный, а благодетельный — тот, который предназначен для общегосударственных расходов.

Работа была нелегкая. Казанова никогда в жизни не сочинял никакой теории налогов, даже и не размышлял об этом сюжете. Он говорил что попало, надеясь, что из слов сами собою выстроятся идеи; надо было только смотреть в оба, чтобы не сказать какой-нибудь явной нелепости.

— Королевский налог, государь, — продолжал он, — это тот, который истощает карманы народа для того, чтобы наполнить сундуки монарха.

— И этот налог всегда разорителен, говорите вы?

— Всегда, государь, ибо он вредит круговращению ценностей, которое являет собою душу торговли и поддерживает государственный строй.

— Но налог на содержание войска вы считаете неизбежным?

— К несчастию, ибо война есть бедствие.

— Пожалуй, и так. Ну, а общегосударственный налог?

— Он всегда и неизменно благотворен. Тут властитель, что берет у народа одною рукою, возвращает ему же другою рукою. Он пускает собранное богатство в общий круговорот ценностей, основывает полезные учреждения, покровительствует наукам и искусствам, которые способствуют росту общественного благосостояния. Королю остается только споспешествовать этому благосостоянию изданием мудрых законов, которые направляли бы эти налоги к вящему благополучию народной массы.

— Все это отчасти справедливо. Вы, без сомнения, знаете Кальсабиджи.

(NB. Об этом Кальсабиджи мы упоминали, рассказывая о лотерее, устроенной Казановою в Париже).

— Мне нельзя его не знать, государь. Семь лет тому назад мы вместе с ним устраивали в Париже лотерею.

— А вот, кстати, к какой группе налогов отнесете вы эту лотерею, потому что ведь это тоже налог?

— Да, государь, это налог, но налог доброкачественный, если только король обращает его на полезные расходы.

— Но король может понести на нем убытки.

— В одном случае из пятидесяти.

— Это разве вычислено с достоверностью?

— С полною достоверностью, государь, насколько она вообще возможна в расчетах политического характера.

— Эти расчеты зачастую оказываются неверными.

— Они всегда верны, если только Господь Бог остается нейтральным.

— Зачем вмешивать сюда Господа Бога?

— Если угодно вашему величеству, случай или судьба.

— Ну, прекрасно. Я, пожалуй, коли хотите, думаю так же, как вы, относительно этих лотерей, но я не люблю их. По-моему, лотерея — чистое мошенничество, и я не согласился бы на нее, если бы даже успех ее был мне доказан, как дважды два.

Некоторое время наши собеседники прошли молча. Потом король остановился, повернулся лицом к Казанове, осмотрел его с головы до ног и сказал:

— А знаете, ведь вы очень видный мужчина!

— Возможно ли, ваше величество, — воскликнул Казанова, — чтобы после такой продолжительной серьезной беседы вы могли заметить во мне ничтожнейшее из достоинств, которыми блещут ваши гренадеры!

Король отвечал хитрою улыбкой, а потом очень милостиво и добродушно сказал Казанове:

— Коли Кейс знает вас, то я с ним о вас поговорю.

Затем он снял шляпу, которую он снимал перед всеми, и поклонился. Казанова также отвесил поклон и удалился.

В ожидании решения королем его участи Казанова навещал знакомых, которых у него нашлось немало в Берлине. Между прочим, он повстречал некоего Лолио, с который когда-то вместе учился, еще будучи ребенком, у доктора Годзи, в Падуе. Лолио очень нажился в России. Он восторженно отзывался об императрице Екатерине. Слушая его рассказы, Казанова порешил, если ему не удастся устроиться в Пруссии, отправиться искать счастья в Россию.

Тем временем Казанова побывал в Потсдаме. Здесь он осмотрел роскошный дворец, в котором его всего больше поразила комната короля. Это была небольшая, очень скаредно меблированная спальня. За ширмами стояла простая кровать; не видно было никакой одежды, ни даже туфель. Камердинер показал посетителю старый колпак, который король надевал в случае насморка; сверх этого колпака он надевал шляпу, так что получался, надо полагать, очень неудобный головной убор. В стороне стоял диван, а перед ним — стол, покрытый бумагами, письменными принадлежностями и какими-то опаленными огнем тетрадками. Камердинер сказал, что в этих тетрадях записана история последней войны: случайно эти тетради однажды загорелись, и король после того забросил их. Впрочем, впоследствии эта история была опубликована уже по смерти Фридриха.

Так прошло пять-шесть недель. Наконец лорд Кейс вызвал к себе Казанову и объявил ему, что король вспомнил-таки о нем и придумал для него место — воспитателя в недавно основанном им корпусе померанских кадет. Всех кадет было пятнадцать, а воспитателей при них пять, на каждого воспитателя по три кадета. Четыре воспитателя уже были взяты, а место пятого король предоставлял Казанове. Жалованье воспитателю было назначено 600 экю в год, а обязанность его состояла в том, чтобы всюду сопровождать своих питомцев, даже ко двору. Должности присваивался особый мундир с галунами.

Казанова расспросил, где находится это заведение. Он желал лично осмотреть его, прежде чем дать решительный ответ. Лорд Кейс предупредил его, что тянуть не следует, что король этого не любит и ждать не будет. Казанова немедленно отправился в корпус.

Корпус помещался в какой-то невзрачной казарме, под него было отведено всего три-четыре комнаты, почти пустых, с голыми, беленными известкою стенами. Каждому кадету полагалась только койка, сосновый стол да два таких же табурета. Между тем все эти кадеты были дети богатейших померанских магнатов. Бедные мальчуганы оказались неопрятными, грязными, нечесаными, одетыми в какие-то смешные мундирчики. Тут же с ними были и их воспитатели, которых Казанова сначала было принял за служителей. Все они смотрели на посетителя с недоумением, не подозревая в нем будущего товарища по службе.

Само собою разумеется, что наш герой, баловень Фортуны, порешил наотрез отказаться от такого предложения. Он уже собрался уходить из корпуса, как вдруг в нем внезапно появился Фридрих, пожелавший навестить своих кадет. Король вошел, осмотрелся кругом, видел, конечно, и Казанову, но не сказал ему ни слова. Обходя комнату, Фридрих вдруг увидел, что из-под одной кровати выставляется наружу некая посудина, оказавшаяся притом в самом неопрятном виде. Король вспылил.

— Это что такое? Чья это койка? — вскричал он.

— Моя, ваше величество, — ответил трепетавший кадетик.

— Твоя? Хорошо! Но мне до тебя нет дела; а кто твой воспитатель?

Злополучный воспитатель вытянулся перед разгневанным монархом и выслушал от него капитальнейшую головомойку. Казанова был окончательно испуган этою сценою. Вот какая «служба» угрожала ему! Он тотчас отправился к Кейсу и со свойственным ему юмором пересказал ему все это происшествие по поводу прозаического горшка. Кейс от души похохотал и добродушно согласился, что человеку, нравственно опрятному, в самом деле зазорно исправлять подобную должность. Он сам взялся отблагодарить короля от имени Казановы за его милость и извиниться за него. Казанова же принял окончательное решение отправиться в Россию. Перед отъездом ему еще раз привелось видеться с королем Фридрихом.

Один знакомый ему венецианец, барон Бодиссон, хотел продать королю картину Андреа дель Сарто и предложил Казанове поехать вместе в Потсдам. Когда они туда прибыли, король присутствовал на параде; он вообще очень любил парады. Увидев Казанову, он тотчас сам подошел к нему и очень любезно и фамильярно заговорил с ним.

— Когда вы намерены отправиться в Петербург?

— Через пять или шесть дней, с позволения вашего величества.

— Добрый путь! Но на что вы надеетесь там, в России?

— На то же, на что надеялся здесь, — снискать милость.

— Вы имеете рекомендацию к императрице?

— Никак нет, государь, я имею только рекомендательное письмо к банкиру.

— Если поедете обратно через Берлин, доставите мне удовольствие, рассказав, что вы видели в России. Прощайте!

Казанове больше было нечего делать в Берлине. Он продал кое-что из своего имущества, выручил за все 200 дукатов, распростился со своими друзьями и тронулся в путь.

Глава XXI

Путешествие в Россию. — Казанова в Митаве и Риге. — Первые впечатления в России. — Свидание с принцем Бироном. — Генерал Воейков. — Казанова видит Екатерину II при ее проезде через Ригу. — Прибытие в Петербург. — Казанова на придворном маскараде. — Приключения в Петербурге.

Как уже сказано, Казанова собрал на дорогу около 200 дукатов, т. е. не менее 500 рублей (мет.). Этой суммы было совершенно достаточно для того, чтобы добраться до Петербурга. Но в Данциге он познакомился с молодыми купцами, закутил с ними и убавил свой капитал ровно наполовину. Вследствие этого ему не пришлось, как он рассчитывал, остановиться в Кенигсберге, а он имел туда рекомендательное письмо к фельдмаршалу Левальду. Все-таки Казанова повидался с этим почтенным старцем и получил от него рекомендательное письмо к рижскому губернатору, генералу Воейкову.

Между Мемелем и Митавою, на границе с Польшею, его вдруг совершенно внезапно, среди открытого поля, остановил какой-то еврей и потребовал пошлины за товары, которые Казанова вез с собою.

— Какие товары! — удивился наш герой. — У меня ничего нет, я не купец и не обязан платить никаких пошлин.

— Я имею право произвести досмотр, — настаивал еврей.

— Ты с ума спятил! — крикнул ему Казанова и велел ямщику продолжать путь. Еврей начал удерживать и останавливать экипаж. Казанова вышел из экипажа, вздул еврея палкою и обратил его в бегство. Во все время этой расправы его слуга спокойно сидел, не трогаясь с места. Когда Казанова начал делать ему за это выговор, равнодушный эльзасец (Казанова только что нанял его в Берлине) ответил:

— Помилуйте, если бы я вступился в дело, еврей мог бы потом хвастать, что мы вышли против него двое!

В Митаве Казанова навестил канцлера Кайзерлинга. Тут с ним случилось забавное происшествие. У Кайзерлингов его угощали шоколадом, который ему подавала служанка, чрезвычайно красивая полька. Казанова был тронут ее красотою и положил ей на поднос три дуката. Полька, разумеется, разблаговестила по всему городу о такой щедрости. Дело дошло до сведения местного финансиста и фактора, еврея. Он почуял поживу около блестящего иноземного кавалера, швыряющего дукаты без счета, и сам предложил Казанове деньги взаймы, под вексель на петербургского банкира; он что-то много при этом выгадывал благодаря тогдашней курсовой разнице. Таким образом, зря брошенные три дуката принесли Казанове сотню, которая в ту минуту оказалась для него не лишнею.

Отлично рекомендованный митавским сановникам, Казанова удостоился приглашения на придворный бал к герцогу. Он был представлен герцогине, а затем и знаменитому бывшему временщику Бирону (Biron или Birlen, как уверяет Казанова в своих записках). Он был уже очень стар, но физиономия его еще носила следы красоты. Казанова на другой день долго беседовал с герцогом; разговор шел, главным образом, об естественных богатствах Курляндии и о их разработке. По обыкновению наш герой сумел выставить себя знатоком дела, о котором, в сущности, не имел ни малейшего понятия. Герцог был введен в заблуждение и пригласил его остаться у него недели на две, чтобы вместе объехать его владения и лично осмотреть естественные богатства страны. Отправились на другой же день. Казанова взял с собою и своего слугу Ламберто. Этот малый учился в Страсбурге в какой-то специальной школе, хорошо знал черчение и с ним были кое-какие чертежные инструменты; все это было не лишнее для пускания пыли в глаза. И в самом деле, шик был задан в изрядной мере; Казанова рассуждал, одобрял, критиковал, предлагал меры; в одном месте даже сделали полную съемку местности, начертили план, отметили на нем насыпи, каналы, осушительные и оросительные. Казанова даже сам дивился своим сведениям в инженерном искусстве! Он старался не даром.

Старый временщик на прощанье вручил ему две сотни дукатов. Он отправил нашего героя в Ригу в собственном превосходном экипаже и снабдил его рекомендательным письмом к своему сыну, генерал-майору, герцогу Карлу, служившему в Риге. Принц принял его прекрасно и во все время пребывания Казановы в Риге проявлял к нему всяческое внимание. Казанова побывал, конечно, и у генерала «Воякова», как он его называет; он остался в восхищении от этого старого служаки. Казанова бывал у него ежедневно, и они часто беседовали о Венеции, в которой генерал был за 50 лет перед тем.

В то время как Казанова проживал в Риге, через этот город проследовала императрица Екатерина II, направлявшаяся в Польшу. Тут Казанова впервые имел случай видеть великую императрицу. В его присутствии состоялся прием ее лифляндского дворянства; царица была в высшей степени проста и любезна со всеми; всех дам и девиц она целовала, не допуская их к своей руке. В тот же день императрица, любительница карточной игры, устроила для своих приближенных фараон, в котором сама держала банк. Ее банк сорвали на первом же круге, да она, конечно, только ради этого и затеяла игру.

Из Риги Казанова выехал в половине декабря. Стояли морозы около 15 градусов, но Казанова на них не жалуется, потому что был хорошо одет и притом почти не выходил из своего уютного дормеза. Из Риги с ним увязался какой-то француз, который все время, около трех суток, протрясся на облучке. Он был очень легко одет, но на мороз мало жаловался и, видимо, не особенно от него страдал. Впоследствии этот француз был встречен Казановою у Чернышева в качестве «uchitel», т. е. учителя, гувернера.

Казанова ехал безостановочно и без всяких приключений, благодаря казенной подорожной, до самой Нарвы. Здесь у него спросили паспорт, которого у Казановы не было и не могло быть, по причине его особых отношений со своим правительством. Нарвский «губернатор», выслушав его объяснения, несколько призадумался, а потом выдал ему паспорт от себя. Этот паспорт сослужил Казанове столь добрую службу, что у него потом уже ни разу не возникало никаких щекотливых объяснений. От Копорья (Koporie) до Петербурга Казанова видел одну сплошную пустыню без всяких следов жилья. В то время, по его словам, в этой местности не было даже русского населения; тут расстилалась Ингрия, язык которой, как полагает Казанова, не имеет ничего общего ни с каким другим. Жители же той местности будто бы занимались исключительно обворовыванием проезжих.

Казанова въезжал в Петербург в самый момент восхода солнца. Было 9 часов 24 минуты утра; Казанова, добрый космограф, тотчас вычислил, что в районе нашей северной Пальмиры в это время года ночь должна продолжаться 183/4 часа.

Казанова остановился в «большой, прекрасной» улице, которая называется Миллионною (La Millione). Ему отвели за очень дешевую плату две комнаты, в которых были только две кровати, четыре стула и два небольших стола. В комнатах этих Казанову больше всего поразили колоссальные печки; он подумал, что такие печи, вероятно, истребляют страшное количество дров. «Но я ошибся, — говорит он, — в России искусство строить печи доведено до такого же высокого совершенства, как у нас в Венеции искусство сооружения водоемов». Он даже полюбопытствовал заглянуть вовнутрь этих печей и был поражен искусством расположения в них дымовых ходов. Их топят, по его словам, один раз в сутки, а тепло в них сохраняется ровное, «потому что, как только дрова прогорят, тотчас закрывают верхнюю отдушину». Далее он передает о множестве случаев смертельного угара, происходящего от несвоевременно закрытых труб, и о том, что прислугу, виновную в этом упущении, обыкновенно вешают. Немудрено, что наши северные благодатные печи так поразили воображение южанина, почти и не ведающего никаких искусственных способов согревания жилья.

В то время в Петербурге, по словам Казановы, господствовал немецкий язык, на котором можно было объясняться с кем угодно, кроме простонародья. А так как Казанова плохо знал по-немецки, то ему было довольно трудно. Вдобавок при всякой ошибке в говоре его поднимали на смех (Казанова сразу заметил эту особенность русских), что ужасно раздражало нашего самолюбивого героя.

В первый же день пребывания в Петербурге хозяин квартиры сообщил Казанове, что в тот вечер назначен при дворе маскарад, который будет продолжаться шестьдесят часов; что на этом маскараде может явиться всякий, кто пожелает, и что помещения хватит на пять тысяч гостей. Хозяин дал своему жильцу билет на этот маскарад, и Казанова поспешил туда отправиться, чтобы видеть в сборе высшее петербургское общество.

Маскарад происходил в залах дворца. Казанова увидел перед собою несметную толпу танцующих. В каждом зале гремел оркестр музыки и каждый был битком набит танцующими. Казанова прошел сквозь целый ряд этих залов и добрался до буфетных комнат, где каждый невозбранно кушал и пил, что ему было угодно. Всюду царили полное веселье и свобода; бесчисленное множество огней освещало эту оживленную картину. Казанова остался в полном восхищении. Его особенно поражал контраст между угрюмою полярною стужею, царившею снаружи, на улице, и этим светлым и веселым раем.

Казанова расхаживал по залам и вдруг услыхал около себя восклицание: «Вот царица!». Казанова прежде всего различил фигуру Григория Орлова, который всюду сопровождал императрицу. На нем, как и на ней, было очень дешевое домино, в «пять копеек», как выражается Казанова. Наш герой тихонько пошел вслед за таинственною маскою и убедился, что это в самом деле Екатерина, потому что множество гостей кругом тихонько сообщали об этом друг другу. Многие не узнавали государыни и без церемонии толкали ее, вероятно, доставляя этим ей искреннее удовольствие, так как она, разумеется, рядилась затем, чтобы не быть узнанной. Казанова видел, как она несколько раз подсаживалась к гостям, которые продолжали беспечно разговаривать между собою, быть может, именно о ней. Таким путем царица могла выслушивать много лестного, а быть может, и неприятного для себя, но зато высказанного совершенно беспрепятственно, искренне. Маска, которую гости шепотом называли Орловым, всюду следовала за государынею, ни на одну минуту не теряя ее из вида. Все узнавали сановника по его высокой фигуре и манере выставлять голову вперед.

Казанова ушел с маскарада под утро. Он немедленно улегся спать, рассчитывая встать утром так, чтобы поспеть в церковь к обедне. Хорошо проспав некоторое время, он проснулся и взглянул на окно. «Рано еще», — порешил он, всмотревшись в непроглядную тьму, царившую на улице. Он забыл о географическом положении местности и не мог сообразить, что в декабре у нас в Петербурге солнышко не торопится в свой дневной поход. Казанова повернулся на другой бок и вновь захрапел. Спал он, спал, наконец вновь проснулся. Сквозь двойные рамы окон брезжил тусклый свет. Наступил, значит, день, пора вставать. Он позвал слугу и просил его поторопиться — позвать парикмахера, вычистить одежду, подать умыться, и т. д.

— Сегодня первое воскресенье моего пребывания в Петербурге, — говорил он в объяснение своей спешки, — надо сходить к обедне.

— Да воскресенье уже прошло, — заметил слуга. — Воскресенье было вчера, сегодня понедельник.

Оказалось, что наш герой проспал двадцать семь часов подряд! Ему, как императору Титу, оставалось только причислить это проспанное воскресенье к числу своих «пропащих» дней.

Он посетил банкира Папандопуло (вероятно так, хотя в записках Казановы это имя всюду пишется Papanelopulo). Он имел документ на эту фирму, по которому должен был получать ежемесячно сто рублей. Папандопуло принял его прекрасно, дал ему много добрых советов, рекомендовал лакея, на которого можно положиться, указал, где нанять экипаж; между прочим, экипаж этот, карету, Казанова нанял за 18 рублей в месяц, — любопытный образчик тогдашней дешевизны жизни в Петербурге.

В тот же день Казанова повстречал какого-то знакомого, своего соотечественника, которому надо было выехать из Петербурга немедленно, а сделать этого он никак не мог; в то время об отъезде иноземцев сначала помещалась публикация в «С.-Петербургских ведомостях» и паспорт лишь выдавался по истечении двух недель после этой публикации. Это правило было введено в интересах кредиторов, которые, разумеется, очень тщательно следили по газете за отъездом своих должников.

Затем наш герой отнес рекомендательное письмо от Лолио к полковнику Петру Ивановичу Мелиссино (Pietro Iwanowitch), который тоже принял его весьма любезно. Казанова вообще умел ладить с людьми, нравиться им, и куда бы ни явился, всегда у него находились знакомые в лучших кругах местного общества. У Мелиссино шла большая игра в фараон. Банк держал некто Лефорт, сын знаменитого петровского сподвижника. За ужином, в первое же посещение Мелиссино, Казанова сидел рядом с Лефортом и подружился с ним. Между прочим, в разговоре Казанова упомянул о каком-то князе из числа гостей, который в тот вечер проиграл 1000 рублей с самою величавою небрежностью, даже глазом не сморгнув. Лефорт расхохотался в ответ: благороднейший князь, по его словам, обыкновенно играл в кредит и проигрышей не платил.

Казанова подпрыгнул от изумления. Вся компания, собиравшаяся у Мелиссино, производила на него впечатление в высшей степени порядочное. Каким образом дворянин, князь, мог не платить карточного проигрыша, долга чести?

— У русских своя особенная честь, — отвечал Лефорт. — По правилам здешней чести неплатеж карточного долга позорным не считается. Кто проиграл на слово, тот коли хочет — платит, а хочет — не платит, это его добрая воля. Выигравший не может даже напоминать ему о таком долге; это не принято.

— Но если так, значит, и банкомет может безнаказанно надувать понтеров?

— Само собою разумеется, и никто не вправе на это обижаться. Вообще, здесь в России насчет игры установились такие правила, которые в Европе возможны разве только в каком-нибудь мошенническом игорном притоне.

И Лефорт привел в пример какого-то дворянина Матушкина, который будто бы составил себе известность опытнейшего шулера и открыто хвастался тем, что может потягаться с самыми знаменитыми заграничными шулерами. Этот искусник взял будто бы трехгодовой заграничный отпуск, намереваясь совершить по Европе артистическое турне, и хвастал, что вернется в отечество миллионером.

У Мелиссино же Казанова познакомился и подружился с молодым гвардейским офицером Зиновьевым, родственником Орлова; этот офицер был ему все время полезен. Между прочим, при его посредстве Казанова купил себе за 100 рублей какую-то деревенскую красавицу. В рассказе об этой купле Казанова, кажется, впадает в неточность. Слов нет, продавать и покупать людей тогда было можно, но от владельцев. Казанова же утверждает, что купил девушку от ее родителей, причем, по объяснению Зиновьева, она все-таки становилась его крепостною. Не знаем, можно ли было так поступать. По поводу этого приобретения Казанова делает любопытные замечания о великом значении палки и вообще боя в тогдашнее доброе старое время. Его раба и одалиска оказалась существом в высшей степени ревнивым. «Сообразуясь с нравами страны», Казанова, чтобы отучить ее от этой ревности или хоть на время успокоить, задавал ей капитальную выволочку. «Не удивляйтесь, — предупреждает он читателей, — это было лучшее средство доказать ей, что я ее люблю. Таков нрав русских женщин. После побоев она становилась нежной и любящей и между нами устанавливалось доброе согласие». Кстати сказать, девица ему попалась не промах. Однажды, например, он где-то загулялся и явился домой поздно ночью. Его «Заира», как он прозвал свою покупку, встретила его грузною бутылкою, которую изо всей силы пустила ему в голову; Казанова уверяет, что избегнул явной смерти каким-то чудом. После того ему пришлось возиться с нею до утра, а к утру в нем созрело весьма серьезное намерение бежать от этой бурной любви. Задала она ему страху! Любопытнее всего то, что для уличения Казановы в измене она ему показала, в качестве неопровержимого довода, «фигуру из 25 карт, разложенных на столе». Она в его отсутствие прибегла к ворожбе, по нашему обычному способу раскладки карт, и полученная комбинация воочию убедила ее в измене возлюбленного.

— В России, — говорит Казанова в другом месте, — побои совершенно необходимая и неизбежная вещь, потому что слова не оказывают никакого действия. Прислуга, любовница, вообще женщина не знают иного резона, кроме плети. Разговаривать, убеждать — только попусту тратить слова; а отхлестать плетью или дубиной — и человек тотчас вразумится. «Барин не прогнал меня, а прибил, — так будто бы рассуждает русский раб, — значит, он меня любит, и следственно я должен для него стараться». У Казановы было, например, такого рода столкновение с его слугою, «казаком», рекомендованным Папандопуло. Этот казак, человек очень усердный и преданный, пришелся нашему герою во всех отношениях по вкусу; только одно его огорчало — пристрастие этого человека к водке, которою он изредка напивался до положения риз. Казанова все время делал ему выговоры. Однажды, когда он сетовал в беседе с Папандопуло на пьянство своего казака, банкир посоветовал ему взлупить его хорошенько хоть раз. «Иначе, смотрите, — предупреждал банкир, — он кончит тем, что вас приколотит». Оно почти так и вышло. Казанова, выведенный как-то раз из терпения, раскричался на казака и занес над ним трость; тот немедленно кинулся на него и ухватился за трость, очевидно, норовя вырвать ее и вздуть самого барина. Казанова, имея на своей стороне преимущество и силы, и трезвого состояния, без труда подмял под себя строптивого раба и тотчас вслед за тем выгнал его.

За исключением этих двух свойств, т. е. пьянства и нечувствительности к словесным убеждениям, Казанова признает за русскою прислугою сочетание самых драгоценных качеств — выносливость, трудолюбие, терпение, неприхотливость, послушание, честность. Он удивляется русским кучерам, часто выстаивающим целую ночь на лютом морозе, иногда даже замерзающим, особенно когда они не утерпят и выпьют водки, чтобы согреться. Он упоминает о массе отмороженных носов и ушей в России, распространяется о признаках отмораживания и известном его лечении — растирании снегом. Кто-то уверил его, что отмороженные и отвалившиеся уши и носы иногда вырастают вновь; многие, и в том числе принц Карл Курляндский, удостоверили, что это правда. Казанова, впрочем, остался в некотором сомнении по этому пункту.

Папандопуло познакомил Казанову с министром Олсуфьевым (Alsuwieff) высоким и полным, по словам Казановы, единственным литературно образованным человеком, которого он встретил среди тогдашних русских. Познакомился он еще с Нарышкиным, егермейстером.

Лолио дал ему еще письмо к действительно знаменитой княгине Дашковой, председательнице Российской Академии. Она в то время жила в трех верстах от Петербурга, «в изгнании», как уверяет Казанова. Дашкова приняла его внимательно и обещала поговорить о нем с графом Паниным. Круг знакомых Казановы быстро расширялся.

В Крещенье Казанова присутствовал на Неве, на водосвятии, где было, по его словам, «на пять футов» льда. На льду сделали прорубь, и когда вода была освящена, священник стал погружать в нее маленьких детей, которых ему подавали одного за другим.

Случилось, что священник нечаянно выпустил одного из малюток, и тот, конечно, тотчас исчез подо льдом и утонул. Тогда священник будто бы воскликнул:

— Drugoi!

Т. е., — объясняет Казанова, — давайте мне другого! Но каково же было мое изумление, когда я увидел на лицах отца и матери погибшего ребенка выражение неописуемой радости. Они были уверены, что их чадо прямо вознесется на небо.

В том году императрица поручила своему архитектору Ринальди, давно жившему в Петербурге, построить громадный амфитеатр, который покрывал бы всю площадь перед дворцом. Этот новый Колизей должен был вмещать 100 тысяч зрителей. Екатерина хотела устроить в нем великолепную карусель и, между прочим, устроить кадриль из 400 всадников, одетых в национальные костюмы всех народов, подвластных России. По всему государству было послано извещение об этом празднике, и по приглашению начали уже собираться гости со всех концов России. Праздник был назначен на первый же день, когда будет хорошая погода. Но, по словам Казановы, в течение всего 1765 года, который он провел в Петербурге, не было хорошей погоды, вследствие чего предположенный турнир и не мог состояться. Амфитеатр перекрыли, и он стоял так до следующего года, когда удалось, наконец, выбрать хорошую погоду для праздника.

Казанова поживал себе в Петербурге, как и всюду: играл в карты, жуировал, посещал загородные кабачки да сражался со своею Заирою.

Он всеми средствами добивался быть представленным императрице, чтобы снискать ее милость, но это все никак не удавалось. Императрице доложили о нем, рассказали все его приключения, очень, конечно, заинтересовали ими, особенно бегством из Piombi, но видеть героя этих приключений она не изъявляла желания.

Глава XXII

Путешествие Казановы в Москву. — Оригинальный способ возбуждения аппетита у лошади. — Мнение Казановы о москвичах. — Возвращение в Петербург. — Встречи и беседы Казановы с императрицею Екатериною II в Летнем саду. — Отъезд в Варшаву.

По свойствам своей цыганской натуры, Казанова не усидел, наконец, на месте и надумал съездить в Москву. Он много слышал о ней от петербуржцев; его уверяли, что там только он и увидит настоящую Русь.

Он выехал из Петербурга в мае, в «тот момент, — пишет он в своих Записках, — когда пушка с крепости извещала население о том, что настал конец дня». В мае, в белые ночи, в то время палили из пушки в момент заката солнца; без этого никто, по мнению Казановы, не мог бы знать, закатилось солнце или нет, «потому что в это время можно было в полночь свободно читать письмо».

Он нанял русского извозчика (chevochic russe), который взялся доставить его на своих шести конях в шесть суток за восемьдесят рублей; Казанова находит эту цену дешевою в сравнении с заграничными. В то время от Москвы до Петербурга было 72 почтовых станции.

Через двое суток Казанова прибыл в Новгород. Здесь chevochic решил дать лошадям отдых на пять часов. При этой остановке Казанова был свидетелем весьма диковинного факта, о котором он подробно повествует. Дело в том, что одна из лошадей извозчика не стала есть; извозчик пришел, конечно, в большое уныние. Он сначала долго уговаривал лошадь, давая ей нежнейшие имена, чтобы она покушала; наконец, думая все еще одолеть упорство четвероногого, начал рыдать перед ним. Нарыдавшись досыта, он взял лошадь за морду и уткнул ее в корм. Но конь брыкнул головою и все-таки не хотел есть. Тогда извозчик обозлился, привязал лошадь к столбу и начал ее охаживать дубиною; он потел над нею не менее четверти часа, пока совсем не выбился из сил. После того он вновь подвел лошадь к яслям и — о, чудо! — она начала с жадностью жевать корм, а извозчик при виде ее аппетита прыгал от радости, как сумасшедший. Этот случай, которого Казанова был очевидцем, еще раз убедил его в том, что в России дубина составляет всеобщую панацею. Впоследствии Казанова слышал (т. е. в то время, когда он писал свои записки, лет 25–30 спустя после путешествия в Россию), что лютость побоев постепенно смягчилась в России. Но ему рассказывали, что в древности палка владычествовала с еще несравненно большею энергией), чем при нем. Старый генерал Воейков рассказывал ему, что при Петре I сам царь бил палкою генералов, генералы — капитанов, капитаны — поручиков и т. д. Воейков, по его словам, испробовал дубинку великого преобразователя на собственной спине, и притом многократно.

В Москву прибыли как раз на седьмые сутки, как обещал извозчик. На бессменных лошадях и невозможно проехать такое расстояние в меньший срок. Казанове передавали, что императрица Елисавета Петровна совершала этот переезд в 50 часов.

«Тут нет ничего удивительного, — так говорил будто бы Казанове какой-то русский человек старого закала, — императрица издала указ, чтобы ее доставляли из одной столицы в другую в 50 часов, и дело с концом. Захотела бы — доставили бы и скорее; стоило только издать указ».

«В мое время, — говорил Казанова, — во всемогуществе императорского указа не допускалось ни малейшего сомнения; такое сомнение считалось чуть не оскорблением величества». Однажды ему случилось в Петербурге идти по какому-то мосту через канал в компании с Мелиссино, Папандопуло и несколькими русскими. Мост был очень скверный, ветхий, деревянный. Казанова сказал что-то такое насчет опасности его разрушения. Кто-то из русских заметил, что скоро этот мост разрушат и вместо него построят каменный, потому что через три недели этою дорогою должна проследовать императрица. Казанова невольно усомнился, возможно ли в три недели построить каменный мост. Тогда собеседник посмотрел на него пронизывающим взглядом и очень твердо и веско заявил, что в этом не может быть никакого сомнения, потому что по этому поводу издан указ. Казанова хотел было возражать, но Папандопуло стиснул ему руку и шепнул по-итальянски: «Taci!» (молчи). Мост, положим, не был выстроен, говорит Казанова, но все же я был неправ: императрица издала новый указ, в силу которого постройка моста была отложена на год.

В Москве Казанова остановился в гостинице, которую он хвалит. Ему отвели две комнаты и сарай для кареты. После обеда Казанова отправился с визитами. Он нанял хороший экипаж, запряженный четверкою лошадей. По его словам, в Москве без экипажа нельзя было обойтись; город был громадный и как бы «состоял из четырех отдельных городов»; улицы были очень дурно вымощены. У Казановы было с полдюжины рекомендательных писем в Москву.

Казанова прибыл в первопрестольную в какой-то праздник. Тут же мимоходом Казанова делает замечание о том, что как раз в то время шел посев хлебов на полях, разумеется, яровых. Его очень удивил такой способ посева; ему был известен только озимый сев. Он в тот же день развез свои письма, был отлично всюду принят, и ему немедленно отдали визиты, приглашая его запросто на обед. Посетив хлебосольных хозяев, Казанова быстро пришел к заключению, что настоящая Россия начинается только отсюда, от Москвы; петербуржцы же совсем не русские люди, а какие-то иностранцы, очевидно исковерканные придворною и вообще светскою жизнью. Москвичи произвели на него впечатление пламенных и даже строптивых патриотов; все они говорили, что настоящая Россия — это Москва и что коренному русаку только в Москве и жизнь; все, что вне Москвы — это чужбина. На Питер все они сердились и были к нему недружелюбны.

Казанова в неделю осмотрел все достопримечательности первопрестольной — дворцы, церкви, библиотеки, памятники — и ничем особенно не был заинтересован; по поводу царя-колокола он делает только беглое замечание, что в России звон производится языком, а не раскачиванием всего колокола, как за границею.

Московские дамы, по наблюдениям Казановы, гораздо красивее петербургских, — обстоятельство, приписываемое им климату Москвы, несравненно более здоровому, нежели петербургский. Они очень обходительны и любезны; «чтобы получить от них поцелуй в уста, достаточно сделать вид, что хочешь поцеловать у них руку», — уверяет Казанова.

Продовольственная часть первопрестольной не была обойдена молчанием таким завзятым чревоугодником, как наш герой. Он отмечает великое обилие московского стола, но полное отсутствие в нем изысканности. Стол москвича всегда к услугам друзей. «Русский никогда не скажет: „мы уже отобедали“, а каждому пришедшему, буде он не откажется наотрез, тотчас накрывают на стол» Далее Казанова говорит: «У них есть прелестный напиток, название которого я забыл; гораздо лучше, чем константинопольский шербет». Не о квасе ли московском идет тут речь? Этот напиток продается будто бы по рублю за бочку, и его везде и всюду так много, что даже прислуге никогда не дают в питье простой воды, а только это восхитившее Казанову питье.

Русские отличаются благоговейным почитанием Святителя Николая, изображение которого Казанова видел в каждом доме. «Входящий прежде всего обращается к этому образу и к нему обращает свое первое приветствие, а затем уже здоровается с хозяином». Если же вошедший не видит образа, то он поворачивается во все стороны, ищет его и, не найдя, совсем теряется, не зная, что ему делать. Казанова считает русских «самыми суеверными из всех христиан». Он почему-то убедился, что богослужение у нас совершается на греческом языке и что народ совсем не понимает его.

В Петербург Казанова вернулся тем способом, каким попал в Москву. Первая новость, которую он узнал здесь, было известие об указе о построении нового храма на Морской (Morscoi), против дома, где остановился Казанова. Постройка была поручена Ринальди. Архитектор будто бы все добивался и спрашивал у императрицы, какую эмблему поместить над входом во храм, и Екатерина требовала, чтобы на портале было начертано слово «Бог» и больше ничего. «Я помещу его в треугольнике», — говорил Ринальди. «Не надо никакого треугольника, — отвечала императрица, — просто начертать слово „Бог“ на каком угодно языке».

Полковник Мелиссино пригласил Казанову на парад, на котором его поразила быстрая стрельба из пушек. Он следил за пальбою с часами в руках и удостоверяет, что каждая пушка делала двадцать выстрелов в минуту.

После парада (или, вернее, смотра) генерал Алексей Орлов давал блестящий обед всем гостям, на который попал и Казанова. Рядом с ним сидел секретарь французского посольства. За обедом подавали венгерское; неопытный француз, полагая, что это вино не крепче шампанского, пил его бокал за бокалом и вдруг охмелел до неприличия. Орлов тотчас пособил горю; он заставил француза еще пить до тех пор, пока избыток выпитого не отбавился естественным путем, тогда француза уложили в постель, и он переспал свои хмель. За обедом произносили здравицы, и Казанова отмечает некоторые из них, показавшиеся ему особенно оригинальными. Так, Мелиссино, возглашая тост за здравие генерала Орлова, прибавил в заключение: «Желаю тебе дожить до того дня, когда ты станешь богатым!». Тост был встречен громом аплодисментов: Орлов славился своею щедростью и благотворительностью, которые мешали ему стать богатым человеком. «Желаю тебе умереть не иначе, как от моей руки!» — ответил ему Орлов. Казанова при этом делает общую характеристику русского ума. Он указывает на его энергию, прямоту, силу, отсутствие в нем изворотливости и деликатности.

Императрица очень почитала Вольтера, а потому и в русском обществе в то время было множество вольтерьянцев. Самыми выдающимися приверженцами философа Казанова считает Строганова и Шувалова. Оба писали французские стихи, которые Казанова читал и очень хвалил; он говорит даже, что и сам Вольтер не отказался бы подписать свое имя под такими стихами. Прочтя всего Вольтера, русские вольтерьянцы считали себя столь же сведущими, как их учитель. Казанова пробовал вступать в прения с этими эрудитами, но кстати припомнил изречение какого-то римского жреца: «Берегись спорить с человеком, который прочел только одну книгу!»

Казанова, приехав в Россию с единственною целью «снискать милость», как он выразился в разговоре с королем Фридрихом, употреблял все усилия, чтобы обратить на себя внимание. Он писал целые трактаты о разных предметах и представлял их знакомым сановникам; он знал, что его произведения просматривала и императрица, но они, очевидно, не привлекали ее внимания. «В России, — замечает по этому случаю Казанова, — ценят только тех, кого призывают, а кто сам представляется, те редко имеют успех».

Но он не унывал. Ему хотелось лично представиться императрице, чтобы сделать последнюю попытку обратить на себя ее милостивый взор. Долго его друзья изыскивали всякие способы представить его, но все как-то не удавалось. Наконец граф Панин придумал такого рода уловку. Императрица имела привычку очень часто рано утром прогуливаться в Летнем саду. Если бы она встретила Казанову там как бы случайно, то, весьма вероятно, сама с ним заговорила бы. Казанова внял этому совету и начал гулять по утрам в саду. Желанный случай скоро представился. Казанова ходил по саду и рассматривал статуи, вероятно, те самые, что и теперь украшают аллеи. Его поразила грубость этих скульптурных произведений. Он читал высеченные на их пьедесталах надписи и посмеивался. За этим занятием его и застала императрица, пришедшая в сад в сопровождении графов Орлова и Панина и двух дам. Казанова стал в сторонке, чтобы пропустить мимо себя императрицу со свитою. Поравнявшись с ним, Екатерина весело улыбнулась и спросила его, как ему нравятся статуи. Казанова ответил, что их тут поставили, вероятно, для того, чтобы дать случай посмеяться каждому, кто знаком с историей и мифологией.

— Я знаю только одно, — сказала императрица, — что на этих статуях обманули мою тетку, которая потом так и махнула на это рукой. Впрочем, надеюсь, что не все, что вы видели у нас, показалось вам столь же достойным осмеяния, как эти статуи.

Казанова почтительно ответил, что смешное в России совершенно исчезает перед великим, которое заставляет иноземцев изумляться. Он тотчас вооружился своим врожденным краснобайским талантом и начал описывать свои впечатления в России. Ему случайно довелось коснуться при этом соседней Пруссии и ее короля. Он воздал должную дань величию знаменитого монарха, но с некоторой горечью отозвался о его тяжелой манере собеседования. Екатерина все с тою же благосклонною улыбкою спросила его, о чем он говорил с Фридрихом, и Казанова передал уже приведенную нами беседу. Тогда царица, видимо заинтересованная талантливым рассказчиком, спросила его, отчего она никогда не видит его на куртагах? Так назывались придворные концерты, происходившие обыкновенно по воскресеньям после обеда. На них бывал кто хотел, и императрица, прохаживаясь среди публики, часто беседовала со своими гостями. Тогда Казанове пришла блестящая мысль ответить, что он не бывает на куртагах потому, что он не охотник до музыки. Это было, конечно, сказано отнюдь неспроста. Дело в том, что однажды он был в театре и слышал, как Екатерина отзывалась о данной в тот день опере.

— Музыка этой оперы, — говорила государыня, — всем доставляет большое удовольствие, поэтому и я ей довольна. Но все же она на меня навевает скуку. Музыка — вещь хорошая, но я не понимаю, как можно любить ее до страсти; разве уж человеку нечем иным посерьезнее заняться! Я приглашаю сюда Буранелло; не знаю, заставит ли он меня заинтересоваться музыкою; сомневаюсь в этом; я, кажется, так уж создана, что не могу увлекаться ею.

Казанова отлично запомнил этот отзыв царицы и в своей беседе с нею политично пустил в ход свой взгляд на музыку, вполне совпавший, как бы нечаянно, со взглядом Екатерины. Выслушав его, она тотчас оборотилась к Панину, и, смотря на него со смехом, сказала, что ей известен некто, страдающий тем же непониманием музыки. В эту минуту к группе подошел Бецкой, и царица заговорила с ним, на этот раз разговор тем и окончился.

Казанова в это время близко и внимательно рассмотрел царицу. Она, по его описанию, была среднего роста, очень хорошо сложена, обладала величественною осанкою и великим искусством нравиться всем. Она не была красавицею, но очаровывала своею ласковостью и умом, которым никогда не старалась никого поразить; в этом отношении она владела замечательным тактом, и это было, по словам Казановы, тем более достойно изумления, что великая царица имела полнейшее право быть о своем уме высокого мнения.

Через несколько дней после этого первого свидания Панин говорил Казанове, что императрица уже два раза спрашивала о нем, — явный признак, что им интересуются. Панин советовал караулить все случаи, чтобы вновь попасться императрице на глаза. Заинтересовавшись Казановою, она, несомненно, при встрече вновь пожелала бы с ним беседовать, и, быть может, ему удалось бы снискать ее милость и получить какое-нибудь практическое применение своих талантов и знаний. Казанова не мог себе представить, в каком качестве он мог бы пристроиться в совершенно чуждой ему стране, которая вдобавок не нравилась ему, но все же порешил попытать счастья. Он ежедневно гулял в Летнем саду, и вот однажды вновь встретился с Екатериною. Она заметила его издали и тотчас послала к нему офицера, который передал ему, что императрица желает беседовать с ним. В то время как раз в Петербурге шли толки о затеянной карусели в большом амфитеатре на Дворцовой площади. Императрица повела разговор на эту тему и спросила у Казановы, можно ли было бы устроить такой праздник в Венеции? Казанова тотчас распространился о Венеции, ее местоположении и климате и о возможности устраивать там особые увеселения, почти неосуществимые в других местностях. Императрицу, видимо, занимали его разглагольствования. Он упомянул, между прочим, о том, что в Венеции погода большею частью стоит хорошая, что там ясный день можно считать общим правилом, а ненастье исключением, в Петербурге же совершенно наоборот. «А между тем год в России моложе, чем за границей», — заключил Казанова свою речь.

— В самом деле, — согласилась царица, — у вас год старее на одиннадцать дней.

— Ваше величество, — заметил Казанова, — не находите ли вы, что уравнение возраста русского года с нашим было бы деянием вполне достойным вашего величия? Все протестантские страны уже давно приняли григорианский календарь, а 14 лет тому назад его приняла и Англия, которая успела уже выгадать на этой перемене несколько миллионов. Вся Европа изумляется тому, что в стране, где глава государства сосредоточивает на себе и главенство над церковью, в стране, где существует своя Академия наук, до сих пор еще остается старый стиль. Петр Великий, вводя новый год с 1 января, наверное ввел бы и новый стиль, но он, очевидно, сообразовался тогда с господствовавшим в Англии старым стилем, в интересах торговых сношений с нею.

— Знаете, — заметила Екатерина с тонкою улыбкою, — Петр Великий ведь не был ученым.

— Государыня, он был более чем ученый; бессмертный Петр был первостепенный гений. У него взамен знания был утонченный такт, который помогал ему иметь точное суждение обо всем, что могло служить к благосостоянию его подданных. Его обширный гений, в сочетании с решительным и твердым характером, не позволял ему уклониться на ложный путь и давал ему средства живо покончить с теми злоупотреблениями, которые стояли помехою его великим намерениям.

Царица слушала его с видимым удовольствием. Но как раз в это время показались две какие-то дамы, которых она велела подозвать.

— Я охотно отвечу вам когда-нибудь в другой раз, — сказала она Казанове на прощанье.

Новая встреча произошла дней через десять, опять-таки в Летнем саду. Екатерина сказала ему с первых же слов, что реформа, которую он считал необходимою для славы России, уже осуществлена, что все письма и государственные акты, какие только могут интересовать Европу, помечаются двойною датою — по новому и старому стилям. Каждому известно, что разница в счислении 11 дней.

— Осмелюсь заметить вашему величеству, — сказал Казанова, — что в конце этого века разница достигнет уже двенадцати дней.

— Совсем нет, да и это уже улажено. Последний год этого столетия не будет високосный ни у нас, ни у вас. Так что между нами не останется никакой действительной разницы. Ведь этой убавки достаточно, если она препятствует росту неточности. Даже и лучше, что разница вышла как раз в одиннадцать дней: 11 — это число, на которое каждый год возрастает эпакта; так что, значит, эпакта у нас, и у вас одинаковая, только разница в ней на один год. Она у нас остается совместною даже в последние одиннадцать дней тропического года. Что касается до Пасхи, то тут уж ничего не поделать. У вас весеннее равноденствие 21 марта, у нас 10; астрономы одинаково ссорятся из-за этого и с нами, и с вами, то вы правы, то мы, потому что равноденствие приходит часто на день, на два, даже на три дня раньше или позже; но коли мы в точности знаем время равноденствия, то закон мартовской луны для нас уже утрачивает значение. Ведь вы знаете, что иногда впадаете в разницу даже с евреями, которые обладают, сколько известно, самым совершенным эмболизмом. Да, наконец, эта разница в праздновании Пасхи не причиняет никакого нарушения общественного порядка и не вносит никакого затруднения в законы и действия правительства.

— Все, что ваше величество сказали мне, преисполнено мудрости и глубокого знания; я просто поражен. Но празднование Рождества Христова…

— Вот только в этом Рим и прав, — перебила Екатерина, — вы, разумеется, хотели сказать о том, что мы празднуем Рождество не в тот день, когда бы следовало, — не в день зимнего солнцестояния. Мы это знаем; только я полагаю, что это мелочь. По-моему, пусть лучше здесь останется эта маленькая неточность, нежели вычеркивать из жизни моих подданных одиннадцать дней и оставить из них два или три миллиона без именин и без дней рождения. Пожалуй, еще станут говорить, что я, в силу неслыханного деспотизма, сократила у людей жизнь на одиннадцать дней. Конечно, открыто роптать никто бы не стал, это у нас не в обычае, но зато начали бы нашептывать друг другу на ухо, что я безбожница и нарушаю постановление Никейского собора.

На этот раз царица оставила Казанову в полном изумлении и восхищении. Правда, ему тотчас пришло в голову, что она нарочно подготовилась к этой беседе, изучила вопрос, чтобы ослепить собеседника своими блестящими познаниями. Эту догадку подтвердил и Олсуфьев, хотя тут же оговорился, что нет, дескать, ничего мудреного в том, что императрица и раньше была ознакомлена с этим вопросом, потому что она все знает и беспрерывно приобретает новые сведения.

Скоро после того Панин известил Казанову, что царица собирается дня через два-три переезжать в летнюю резиденцию, и наш герой поспешил еще раз увидеть ее. Он пошел в Летний сад, и там его застал сильный дождь. Пока он раздумывал, где бы ему укрыться, к нему подошел офицер, посланный императрицею, и пригласил от ее имени в зал первого этажа (какого помещения — Казанова не упоминает), где он застал ее, прохаживавшейся с Григорьевичем (Gregorewitch?.. Быть может, Григорий Орлов?).

— Я забыла в тот раз спросить вас, — заговорила она с обычною чарующею любезностью, — считаете ли вы поправку, сделанную в летосчислении, совершенно свободною от неточности?

— Никак нет, ваше величество, — отвечал Казанова, — да и в самой поправке об этом упомянуто; только эта неточность совсем ничтожная, которая может дать чувствительную погрешность лишь в течение девяти или десяти тысяч лет.

— И я думаю то же самое. А коли так, то мне кажется, что папа Григорий не должен был бы признавать погрешности. Законодатель никогда не должен показывать себя слабым или мелочным. Несколько дней тому назад я расхохоталась, когда подумала о том, что если бы поправка календаря не исключила радикальной ошибки с отменою високосных годов в конце столетия, то через пятьдесят тысяч лет в мире прибавился бы лишний год и что в течение этого времени равноденствие 130 раз изменило бы свое место, гуляя по всем дням года. И тогда Рождество пришлось бы праздновать летом десять или двенадцать тысяч раз. Глава католической церкви совершил реформу с легкостью, которая совершенно недоступна мне, связанной древними обычаями.

— Я всегда думал, что ваше величество встретили бы полное послушание.

— Я и сама в этом не сомневаюсь. Но какое огорчение это причинило бы нашему духовенству, вынужденному при перемене календаря выпустить из церковного обихода праздники всех святых, память которых пала бы на те одиннадцать дней! У вас на каждый день приходится по одному святому, а у нас по дюжине. Да и все вообще старые государства привержены к своим древним обычаям. Ведь вот у вас в Венеции, как мне передавали, год начинается с марта, и этот обычай представляется мне скорее величественным, чем варварским; да, пожалуй, и правильнее начинать год с марта, нежели с января. А, кстати, скажите, это не причиняет путаницы?

— Ни малейшей, государыня. К каждой дате января и февраля мы приписываем буквы «М. V.», так что никакой ошибки быть не может.

— Венеция еще отличается своими гербами, которые совсем не подчиняются обычным правилам, не имеют обычного в гербах поля. Кроме того, у Венеции есть еще особенность в изображении евангелиста-покровителя города (св. Марка); говорили мне также, что в пяти латинских словах, с которыми венецианцы обращаются к своему святому, есть какая-то грамматическая ошибка, притом очень почтенной древности. А правда ли, что вы не делите на две половины двадцать четыре часа суточного времени?

— Это совершенно верно, государыня, мы начинаем счет часов дня с начала ночи.

— Вот видите, что значит сила привычки! Вам так удобно, и вам дела нет до того, что остальной мир над вами смеется. А мне бы это казалось ужасно неудобным.

— Тогда, посмотрев на часы, ваше величество сразу видели бы, сколько еще остается часов до конца дня, и вам не было бы надобности слушать крепостную пушку, которая возвещает публике о том, что солнце село за горизонт.

— Это так, но против вашего одного преимущества — знать число часов до конца дня, у нас имеется целых два: мы знаем, что в двенадцать часов либо полдень, либо полночь.

После того царица еще порасспросила его о венецианских нравах, о страсти венецианцев к азартным играм, спросила, учреждена ли в Венеции генуэзская лотерея. При этом она сообщила Казанове, что такую лотерею хотели ввести и в России, но что она ее разрешала только с тем условием, чтобы ставки были не меньше рубля, с целью устранить от игры бедных людей.

На этом и кончилась последняя беседа Казановы с императрицею. После того он скоро решил уехать. Свою крепостную Заиру он вернул к отцу, подарив ей все наряды, которые купил ей. Разлука устроилась с обоюдного согласия; все дело обошлось гладко, а особенно были довольны родители девушки.

Казанова выехал из Петербурга в начале лета, побывал в Риге, Кенигсберге и в октябре 1765 года был уже в Варшаве.

Глава XXIII

Пребывание Казановы в Варшаве. — Его представление королю и беседы, с ним. — Ссора и дуэль с графом Браницким. — Казанову высылают из Варшавы.

По дороге, ни в Риме, ни в Кенигсберге, с Казановою не случалось ничего примечательного. В Варшаву он прибыл в октябре 1765 года, имея рекомендательные письма к князю Чарторыжскому, тогдашнему подольскому губернатору, и князю Сулковскому, который потом был польским послом во Франции. Чарторыжский пригласил его к себе ужинать: «коли вам больше нечего делать», — прибавил он в конце своего приглашения. Чарторыжский превосходно говорил по-французски, — en français parfume, как выражается Казанова.

У Чарторыжского он встретил много народа — все разных польских магнатов: епископа Красинского, коронного нотариуса Ржевуского, виленского губернатора Огинского, генерала Роникера и других. Через несколько минут после Казановы появился новый гость — очень красивый и статный мужчина. При входе его все встали. Хозяин представил вновь прибывшему Казанову, а затем, оборотясь к Казанове, важным и холодным тоном произнес:

— Это король.

Казанова в первое мгновение подумал было, «уж не хочет ли хозяин позабавиться на его счет!». Но он тотчас отбросил эту мысль, сделал два шага вперед и преклонил колено. Король милостиво подал ему руку. Потом он заговорил с ним, но Чарторыжский подал ему какое-то письмо, которое король тотчас же начал читать. Окончив чтение, он принялся расспрашивать Казанову о России, о царице, об ее придворных и, видимо, интересовался сообщаемыми Казановою подробностями.

Скоро доложили, что стол накрыт. Король не отпустил от себя Казанову; он продолжал беседовать с ним и посадил его около себя за столом. Он почти ничего не ел и все разговаривал с Казановою, который был чрезвычайно польщен тем, что вся компания польских сановников с сосредоточенным вниманием слушает его речи. После ужина король начал обсуждать все, что услышал от Казановы. Уходя, он сказал нашему герою, что очень рад будет видеть его у себя при дворе. Чарторыжский тотчас взял на себя представление его ко двору.

Король Станислав-Август был среднего роста; он не отличался красотою лица, но оно было у него очень выразительное и располагающее. Он был слегка близорук. В беседах он очень оживлялся и любил шутить.

Через несколько времени Казанова ужинал у некоей госпожи Шмидт, которую король поместил у себя во дворце. Эта дама предупредила его, что за ужином будет король. Станислав-Август в этот вечер по обыкновению был весел, остроумен; он навел разговор на древние классические анекдоты, причем все цитировал какие-то совершенно неизвестные Казанове латинские сборники. Казанова в этот вечер оказался страшно голоден; он ел за четверых, и так как рот у него был занят, то он мог принимать участие в беседе только односложными междометиями. Наконец разговор завертелся около Горация, любимого поэта Казановы, которого он знал чуть ли не всего наизусть. Один из гостей, аббат Гиджотти, заметил, что в сатире трудно соблюдать деликатность.

— Да, только эта трудность не существовала для Горация, — вступился Казанова. — Недаром же Гораций был любимцем императора Августа, бессмертного покровителя ученых, сумевшего побудить венценосцев следовать своему примеру; многие из них принимали его имя, хотя иногда, впрочем, в искаженном виде.

Король, который тоже принял это имя, т. е. присоединил его к своему собственному, насторожился при этих словах, даже стал серьезен и спросил:

— Кто же из венценосцев принял имя Августа, исказив его?

— Первый король Швеции, — ответил Казанова, — назывался Густав, а Густав — анаграмма Августа.

Каламбур показался забавным королю, он расхохотался и объявил, что этот анекдот стоит всех, какие в тот вечер были рассказаны. Потом он просил Казанову указать такое место у Горация, которое доказывало бы высказанное им мнение относительно удачного сочетания римским поэтом сатиры с вежливостью.

Казанова ответил, что может привести целый ряд таких мест, и тотчас припомнил одно из них «Coram rege sua de paupertate tacentes plus quam poscentes ferent», т. e. умалчивающие в присутствии своего короля о своей бедности получат больше, чем говорящие о ней.

Цитата была подобрана очень кстати и, конечно, не без умысла. Казанова вел себя хорошо в Варшаве, не кутил, не играл в большую игру. Но вертясь постоянно в кругу высшей аристократии, он должен был проявлять немало внешнего шика, и это ввело его в непосильные расходы. Он не только истратил все, что у него было, но успел уже и долгов наделать. Выстрел был направлен верно и ловко: на другой же день король при встрече тихонько всунул ему в руку тяжелый сверток и шепнул:

— Скажите спасибо Горацию, а меня не благодарите. В свертке оказались две сотни дукатов, и Казанова имел возможность расплатиться со своими кредиторами.

После того Казанова часто посещал короля, который, видимо, очень полюбил итальянца-краснобая и находил удовольствие в беседе с ним. Свое благоволение к нему он особенно наглядно показал после дуэли Казановы с Браницким. Эта дуэль является одним из крупнейших событий в бурной жизни нашего героя. Мы здесь подробно передадим всю эту историю по изложению самого Казановы.

Во время пребывания его в Варшаве туда приехала некая балерина Бинетти, соотечественница и добрая знакомая Казановы. Она очень скоро устроилась в Варшаве, найдя себе весьма высоких покровителей. Ее окружил целый рой поклонников, в числе которых особенно выдавались стольник Мошчинский и молодой уланский полковник, личный друг короля, граф Браницкий. Мало-помалу этот последний затмил других обожателей и остался если не единственным, то все же главным покровителем хорошенькой балерины.

В то время директором театра, где подвизалась Бинетти, был некто Томатис, тоже итальянец. У него была любовница, балерина Катаи, которая раньше царила на сцене, но с прибытием Бинетти отступила на задний план. Отсюда — вражда и цепь закулисных интриг между двумя балеринами и злополучным импресарио. Все это усугублялось еще тем, что молодой Браницкий далеко не проявлял себя верным вздыхателем одной только Бинетти: он не оставлял своим вниманием и Катаи.

Однажды, в конце февраля 1766 года, Браницкий забрался в уборную к Катаи. Та в это время одевалась, и у ней был Томатис. Граф начал довольно развязно ухаживать за балериною. Катаи, а с нею вместе и Томатис, пришли оба к убеждению, что граф поссорился с Бинетти. Это, конечно, льстило Катаи, она видела, что ее предпочли сопернице; поэтому она принимала ухаживания графа с благосклонностью. Наконец балерина переоделась и вышла из театра. Браницкий подал ей руку и провел до кареты. Катаи вошла в карету, Браницкий поместился рядом с нею и, оборотясь к опешившему Томатису, сказал ему, чтобы он садился в его экипаж и ехал вслед за ними. Импресарио был обижен такою бесцеремонностью: в его собственный экипаж, с его официальною любовницею садится ее обожатель, а ему велит ехать сзади! Он вежливо, но решительно попросил Браницкого выйти из кареты, а тот крикнул кучеру «пошел!». Не прошло полминуты, как недоразумение перешло в ссору, а ссора в скандал. Кончилось тем, что Браницкий вышел из кареты, но велел своему гайдуку ударить Томатиса, и холуй исполнил барский приказ с таким азартом, что Томатис чуть не потерял сознание.

Казанова был очевидцем всей этой дикой сцены. Обсудив ее хладнокровно, он нашел, что оба действующие лица были достаточно виноваты. Томатис подверг Браницкого явному позору — высадил его из своего экипажа, но граф слишком уж бесцеремонно туда вломился и слишком надменно повел себя, приказав ударить обидчика своему гайдуку. Конечно, дело это даже и косвенно не задевало Казанову, но у него осталось все же какое-то тяжелое впечатление обиды. «Словно, — говорит он, — на мою долю пришлась половина пощечины, полученной Томатисом». А тут еще подлила масла в огонь Бинетти: встретившись как-то с Казановою, она рассыпалась в коварных и явно насмешливых сожалениях по поводу печального происшествия, случившегося с «другом» Казановы. Ему тогда удалось убедить себя, что он не обратил никакого внимания на глупенькие инсинуации злой бабенки, но ясно, что в душе его залегло неизгладимое, глухое чувство раздражения против Браницкого. Он стал задумываться. Его положение день ото дня делалось все более и более блестящим; он перезнакомился со всею варшавскою знатью, был всюду прекрасно принят. У первейшего магната Чарторыжского он стал совсем своим человеком, ежедневно там обедал. Он метил в личные секретари к королю, который был к нему как нельзя болев милостив. Надо было вести себя осторожнее.

В день св. Казимира, 4 марта, в именины старшего брата короля, при дворе был блестящий обед, на который и Казанова удостоился приглашения. После обеда король спросил Казанову, будет ли он в театре, где в тот вечер впервые давали пьесу на польском языке. Казанова отвечал, что он еще не освоился с польским языком, и ему будет неинтересно смотреть непонятную пьесу, но король возразил: «Все равно, приезжайте и приходите ко мне в ложу!». Казанова, разумеется, принял приглашение.

Во втором антракте был балет. Новая балерина Казаччи так восхитила короля, что он даже аплодировав ей — милость почти беспримерная. Казанова не был знаком с этою танцовщицею. Ее официальным покровителем был граф Понинский. Казанова часто бывал у него, и граф каждый раз шутливо выговаривал ему за то, что Казанова знаком со всеми актрисами, а с Казаччи все еще не познакомился. В этот раз Казанова вздумал зайти к ней в уборную и поздравить ее с милостью, оказанною королем. Проходя по коридору, он видел Бинетти, выходившую из своей уборной с графом Браницким. Казанова обменялся с ними поклоном и прошел к Казаччи. Та очень удивилась, видя его перед собою в первый раз, начала ему любезно выговаривать за то, что он не хочет знать свою землячку; Казанова рассыпался в любезностях и извинениях. Кончилось тем, что земляки подружились и в знак заключенной дружбы поцеловались. И вот как раз в тот момент, когда Казанова целовал Казаччи, Браницкий, который за минуту перед тем был со своею возлюбленною Бинетти, вдруг вошел в уборную Казаччи. Ясно, что он шел следом за Казановою. Но с какой целью?.. Значит, он уже заранее решил повздорить с ним?

Как только Браницкий, в сопровождении своего адъютанта Бининского, вошел в уборную, Казанова встал, частью из простой вежливости, частью потому, что он уже кончал свой визит и собирался уходить. Он бы тотчас и вышел, но Браницкий остановил его и сказал:

— А я, кажется, вошел сюда невпопад, милостивый государь. Вы, я вижу, влюблены в эту особу?

— Конечно, влюблен, граф, — ответил Казанова, очевидно, намереваясь придать разговору шуточный оборот. — А вы сами разве не находите ее очень милой?

— О, я нахожу ее в высшей степени милой! Скажу вам более, я влюблен в нее, и мой нрав не таков, чтобы равнодушно переносить соперника.

— Этого я не знал, граф. Теперь буду знать и прекращу свое ухаживание.

— Значит, вы мне ее уступаете?

— С полным удовольствием, граф. По-моему, каждый должен сделать уступку такому человеку, как вы.

— Это хорошо; только я считаю человека, который делает уступки, трусом.

— Это очень сильно сказано, граф.

И, проговорив эту реплику, Казанова уставился своими горячими глазами на графа, указывая ему рукою на рукоять своей шпаги. Вслед затем он вышел, услыхав ясно раздавшиеся ему вслед слова Браницкого: «Венецианский трусишка!». Сдерживая свое бешенство, Казанова обернулся и — сколько мог хладнокровно — сказал своему обидчику:

— Венецианский трусишка может убить храброго поляка, если он потрудится выйти из театра.

И, не дожидаясь ответа, он вышел на улицу и стал ждать. Но Браницкий не появлялся. Казанова ждал, пока не окоченел от холода (дело было в начале марта). Тогда он кликнул свою карету и уехал. Обдумав дело, он остался доволен тем, что Браницкий не вышел по его предложению. С ним был его адъютант Бининский, который, по тогдашним польским нравам, должен был вступиться за своего начальника, и Казанова был бы просто-напросто убит как собака. Такое нападение скопом на одного, по словам Казановы, было самым обычным явлением среди поляков. Не знаем, прав ли он в этом.

Возвратясь домой, Казанова вновь зрело обдумал свой казус. Его назвали трусом в присутствии посторонних свидетелей; кроме Казаччи и Бининского всю сцену созерцали еще четверо каких-то офицеров, незнакомых Казанове. Он решил рассказать всю историю королю и просить его, чтобы он принудил своего любимца Браницкого дать ему, Казанове, полное удовлетворение. Он отправился к Чарторыжскому, в надежде, что у него за ужином увидит короля. Но Станислав-Август как раз в этот вечер не был у Чарторыжского. Сели за ужин. Казанова ничего не ел, и его угнетенное состояние бросалось в глаза. Любивший его старик Чарторыжский, не подозревая причины его мрачности, все подшучивал над ним. К концу ужина приехал князь Любомирский. Он сначала не заметил Казановы, но когда уселся, вдруг увидал и с жаром обратился к нему и стал выражать горячие сожаления «о случившемся». Очевидно, ему уже передали о схватке. «Браницкий был пьян, — утешал он нашего героя, — не сердитесь на него; разве пьяная болтовня может обидеть порядочного человека!»

Его слова возбудили всеобщее любопытство.

— Да что такое? В чем дело? — раздались голоса. Казанова упорно молчал. Накинулись с расспросами на Любомирского, но тот, взглянув на Казанову и видя, что он безмолвствует, отвечал, что коли тот молчит, то он не считает возможным разглашать дело, которое его касается.

Старик Чарторыжский обратился к Казанове и с самым теплым участием спросил его, что у него вышло с Браницким.

— Я подробно расскажу вам всю историю, граф, но только после ужина и с глазу на глаз.

После ужина Казанова рассказал старику весь казус, не упуская ни малейшей подробности, и просил его совета.

— Я в таких делах уклоняюсь давать совет, — ответил старый магнат. — Тут надо совершить либо ничего, либо очень много.

Казанова нашел этот ответ полным мудрости. В сущности в нем и заключался совершенно определенный совет. На другой день он написал Браницкому следующее письмо, помеченное 5 марта 1766 года:

«Вчера вечером, ваше превосходительство, в театре, вы с легким сердцем нанесли мне оскорбление, не имея никакого права и никакой причины так действовать по отношению ко мне. Из этого я должен заключить, что вы меня ненавидите и, следовательно, питаете желание вычеркнуть меня из числа живущих. Я могу и желаю доставить вам такое удовлетворение. Итак, соблаговолите захватить меня с собою в ваш экипаж и отвезти в такое место, где моя погибель не делала бы вас виновным перед польскими законами и где бы я мог пользоваться таким же преимуществом, если Бог поможет мне убить ваше превосходительство. Я не делал бы вам такого приглашения, если б не верил в благородство вашей души».

Упоминание в этом письме о польских законах объясняется тем обстоятельством, что в то время был издан закон, по которому дуэль в пределах города Варшавы и ближайших окрестностях (кажется, на 120 верст вокруг города) была запрещена под страхом смертной казни.

Браницкий тотчас известил его, что принимает его вызов, предоставляет ему выбор оружия и место встречи, и просил только, чтобы дуэль состоялась в тот же день. Казанова ответил полным согласием. Тогда граф прислал за ним экипаж с просьбою пожаловать для переговоров. Казанова ответил, что разговаривать им больше не о чем и что он поедет не иначе как прямо на место дуэли. Не прошло и часа, как к нему явился сам граф. Он был один, его люди остались на улице. Он тотчас выслал трех посетителей, бывших в это время у Казановы, запер на замок дверь и уселся на кровати. Не постигая, что все это значит, Казанова на всякий случай взял свои пистолеты.

— Не беспокойтесь, — сказал ему Браницкий, — я пришел не затем, чтобы зарезать вас, а затем, чтобы сказать вам, что принимаю ваш вызов и что раз дуэль решена, я не привык ее откладывать до другого дня. Следовательно, нам надо драться либо сегодня, либо никогда.

— Мне сегодня нельзя, — отвечал Казанова. — Сегодня среда, почтовый день, притом я должен закончить работу для короля.

— Вы кончите ее после дуэли. По всей вероятности, вы останетесь живы, ну, а погибнете, так ведь король охотно простит вам вашу неаккуратность. Наконец, ведь мертвые срама не имут.

— Я должен также написать завещание.

— Ну, вот еще, завещание! Да что за черт, вы, должно быть, боитесь смерти! Полноте! Завещание вы напишете, когда вам минет пятьдесят лет.

— Но, ваше сиятельство, что побуждает вас так упорно сопротивляться отсрочке? — Я не желал бы попасть впросак. — Вам нечего, кажется, этого опасаться с моей стороны.

— Это так, но нас обоих могут арестовать сегодня же, по повелению короля.

— Это совершенно невероятно, если только вы сами не разгласите историю.

— Вы меня смешите! Я понимаю вашу уловку. Но я не дам вам сделать мне вызов безнаказанно. Я дам вам удовлетворение, но либо сегодня, либо никогда.

— Хорошо-с! Эту дуэль я принимаю до такой степени близко к сердцу, что не хочу дать вам ни малейшего предлога уклониться от нее. Приезжайте за мной после обеда; я должен подкрепить свои силы.

— С удовольствием. Что до меня касается, то я предпочитаю хорошенько поужинать потом, нежели пообедать прежде.

— У всякого свой вкус.

— Само собою. Но, кстати, вы упоминали о шпагах. Зачем на шпагах? Я хочу драться на пистолетах, я не могу сражаться на шпагах с неизвестным.

— Что вы подразумеваете под словом неизвестный? Я вас покорнейше прошу воздержаться от оскорблений меня в моем доме. Я могу вам указать в Варшаве два десятка лиц, которые поручатся за меня, что я не специалист фехтовального искусства, не профессор. А на пистолетах биться я не желаю, и вы не можете меня к этому принудить, потому что вы же сами предоставили выбор оружия мне; у меня ваше письмо.

— В сущности, вы правы. Но вы человек любезный, я уверен, что вы не откажетесь драться на пистолетах, коли я уверяю вас, что вы этим доставите мне большое удовольствие. Вам ничего не стоит сделать мне эту уступку. Ведь обыкновенно по первому выстрелу дают промах. И если я промахнусь и вы потом промахнетесь, то обещаю вам, что мы потом будем биться на шпагах, сколько вашей душе угодно. Вы не откажете мне в этом удовольствии?

— То, что вы сказали, мне нравится, и я охотно удовлетворю вас, хотя мне придется сделать над собою насилие, потому что дуэль на пистолетах я считаю варварством. Я согласен. Вы возьмете с собою пару пистолетов, при мне их зарядите, и за мною остается право выбора. Если мы оба сделаем промах, то мы деремся на шпагах до первой крови или, коли пожелаете, насмерть. Вы пожалуете за мною в три часа, и мы отправимся в такое место, где будем вне угрозы закона.

— Прекрасно, вы очень любезны. Дайте мне обнять вас. Вы даете мне честное слово, что никому ничего не скажете, потому что тогда нас обоих тотчас арестуют.

— Как можете вы сомневаться в моем молчании!

— Ну, хорошо, хорошо! До свидания! В три часа!

После того Казанова запаковал все бумаги, которые он должен был передать королю, и вручил их своему верному другу Кампиони, прося передать этот пакет в случае его смерти. На Кампиони можно было положиться вполне, что он никому не скажет ни слова. Затем Казанова с аппетитом покушал, а в назначенный час за ним заехал его противник.

Казанова не взял с собою слуги, а с Браницким было двое. Граф заметил Казанове, что он напрасно не берет никого с собою, потому что может иметь нужду в помощи. Казанова ответил, что полагается на благородство своего противника и уверен, что в случае надобности его люди окажут ему помощь. Браницкий подал ему руку я уверил его, что он может быть в этом спокоен.

Дорогою Казанова хотел было спросить, куда они едут, но раздумал. Долго сидели они молча, наконец наш герой порешил завести какой-нибудь, хоть пустячный разговор, чтобы только убить время. Они перекидывались незначительными фразами. Не прошло и полчаса, как экипаж остановился у ворот какого-то очень красивого сада. Противники направились в беседку. Один из гайдуков графа положил на стол пару громадных пистолетов, фута по полтора длиною, пороховницу и весы. Он отвесил заряд пороха, зарядил пистолеты и вновь положил их на стол, крест-накрест. Тогда Браницкий сказал, обращаясь к Казанове:

— Выбирайте оружие, милостивый государь!

Один из его спутников, его сослуживец, офицер, вдруг спросил у Браницкого:

— Это что же такое? У вас будет дуэль?

— Да, — ответил граф.

— Вы не можете здесь драться, эта местность находится в пределах круга запрещения.

— Это ничего не значит.

— Это много значит! Я не могу быть секундантом. Вы меня не предупредили!

— Ну, хорошо, довольно! Я за все отвечаю. Я обязан дать удовлетворение порядочному человеку и хочу, чтобы это было сделано здесь.

— Г-н Казанова, — обратился тогда офицер к нашему герою, — вы не можете здесь драться.

— Зачем же меня сюда привезли? А я могу защищаться всюду, где на меня нападают.

— Подайте жалобу королю, и я уверен, что он воздаст вам справедливость.

— На это я согласен с удовольствием, если только граф согласится в вашем присутствии выразить свое сожаление о том, что произошло между нами.

При этих словах Браницкий гордо взглянул на Казанову и сказал, что он приехал сюда драться, а не разговаривать.

— Милостивый государь, — обратился Казанова к секунданту, — вы можете засвидетельствовать, что я со своей стороны сделал все, что мог, чтобы избежать дуэли.

Секундант отошел в сторону, с отчаянием схватившись обеими руками за голову. Казанова сбросил шубу и схватил пистолет. Браницкий, взяв другой, сказал ему, что ручается за оружие.

— Я сейчас испробую его на вашей голове, — сказал Казанова.

Браницкий побледнел, скинул шпагу, передал ее одному из своих людей и обнажил свою грудь. Казанова не без сожаления последовал его примеру. Ему не хотелось выпускать из рук шпаги. Бог весть как могло обернуться дело после выстрела. Если бы случилось, что Браницкий пал мертвый, его люди убили бы Казанову как собаку, и ему нечем было бы защититься от них.

Противники разошлись на пять или шесть шагов. Казанова снял шляпу и пригласил Браницкого стрелять первым. Граф медленно поднял пистолет и начал не спеша прицеливаться. Казанова, стоявший в пяти шагах, нашел, что прицел продолжается чересчур уж долго и что дело начинает смахивать на убийство. В нем заговорило чувство самосохранения. Он мгновенно поднял свой пистолет и выстрелил. Как раз в это же самое мгновение выстрелил и Браницкий; все свидетели единогласно утверждали, что оба выстрела слились в один нераздельный звук.

В тот же момент Казанова почувствовал боль в левой руке, в которую ударила пуля противника. Но не успел он осмыслить своего положения, как увидал, что Браницкий валится с ног. Казанова мгновенно бросился к нему на помощь и опустился около него на колени. И вдруг он увидел над самой своей головой три ножа, направленные в него гайдуками графа! Он это предчувствовал. Будь Браницкий убит наповал, Казанова тоже свалился бы мертвым на его труп! К счастью нашего героя, его противник не утратил сознания и, громовым голосом выругав своих челядинцев, приказал им оставить Казанову.

Казанова и офицер-свидетель подняли графа под руки и провели его в ближайший трактир, находившийся в сотне шагов от места дуэли. По дороге кровь лилась из руки Казановы и залила ему панталоны и чулки. В гостинице графа уложили, раздели и тут увидели, что он очень опасно ранен: пуля попала ему в правый бок под седьмым ребром, пробила все тело насквозь и вышла с левой стороны. Браницкий слабел с минуты на минуту.

— Вы меня убили, — сказал он едва слышным голосом, обращаясь к Казанове. — Спасайтесь, иначе вы рискуете сложить голову на эшафоте. Дуэль происходила в пределах запретного округа. Не теряйте времени, бегите, если у вас нет денег, вот вам мой кошелек, возьмите!

И он протянул Казанове свой тяжелый кошелек, который выпал у него из руки и грузно хлопнулся об пол. Казанова поднял его, вновь положил раненому в карман и поблагодарил его.

Он наклонился к раненому, поцеловал его в лоб и вышел из гостиницы. На улице не было видно ни людей, ни карет. Они бросились в город за доктором, за священником и за родственниками. Казанова очутился один на улице, в самом плачевном положении: раненый, недоумевающий, где он, куда ему идти. Он побрел наудачу. На его счастье попался ему какой-то мужик, ехавший в санях. Казанова остановил его, показал ему дукат и произнес: «Варшава». Мужик понял, чего от него требовали, и посадил Казанову себе в санки. Через несколько минут на дороге показался человек, бежавший во весь дух с саблею в руке. Казанова с ужасом узнал в нем Бининского, закадычного друга Браницкого; очевидно, тот узнал о происшествии и бежал за Казановою, чтобы убить его. К счастью, мужицкие сани не привлекли его внимания, и Казанова благополучно добрался до города. Он сначала заехал к Чарторыжскому, но там никого не застал дома. Тогда он направился в ближайший монастырь, который мог ему послужить убежищем. Привратник не хотел было его впускать, но он опрокинул его пинком и так закричал на сбежавшихся монахов, что они без всякого сопротивления впустили его в какую-то каморку, очень смахивавшую на тюремную келью. Он тотчас послал за своими слугами, и когда те пришли, отправил их за доктором и Кампиони. Рану Казанове, наконец, осмотрели и перевязали. Она была не опасна: пуля ударила в запястье и раздробила правый (нижний, ладонный) сустав указательного пальца.

Скоро весь город знал о дуэли. Казанову навестил зять Чарторыжского, князь Любомирский. Он рассказал Казанове все происшествия, последовавшие за дуэлью. О ней прежде всего узнал Бининский, который тотчас помчался по следам Казановы с саблею в руках, поклявшись убить его как собаку. Ему взбрело в голову, что Казанова убежал к Томатису. Он кинулся туда. В это время у Томатиса были гости, между прочим и князь Любомирский. Бининский спросил, где Казанова, и когда Томатис ответил ему, что не знает, бесноватый поляк выпалил в него из пистолета. При виде такого неистового зверства тут же бывший граф Мошчинский схватил одуревшего улана поперек тела и хотел выбросить его из окна, но тот ударил графа три раза саблею по голове, распорол ему лицо, вышиб три зуба и, вырвавшись у него из рук, накинулся на Любомирского. Схватив его за шиворот и наставив ему в лоб пистолет, Бининский потребовал, чтобы князь вывел его на двор, обороняя от прислуги Томатиса. Любомирский был вынужден оказать бесноватому эту услугу. Мошчинскому пришлось слечь и начать серьезное лечение. В городе же по поводу дуэли поднялось страшное смятение.

Прежде всего уланы Браницкого, которых уверили, что их командир уже мертв, кинулись по всем направлениям искать Казанову, чтобы изрубить его в куски. Главнокомандующий варшавским гарнизоном тотчас распорядился окружить монастырь, где приютился Казанова, отрядом драгун, под тем предлогом, чтобы не дать ему бежать, в сущности же, как уверил его Любомирский, для того, чтобы защитить его от ярости улан. Рана Браницкого была признана очень тяжкою. Если пуля тронула кишечник, ему угрожает смерть, — таково было мнение врачей после первого осмотра раненого. Его поместили в доме канцлера, так как в собственном помещении, во дворце, его, нарушителя закона, преступника, поместить было неудобно. Говорили еще о том, что Казанову спасла от смерти только выговоренная им в момент дуэли угроза — стрелять в голову противника. Эта угроза подействовала на Браницкого; он был взволнован, встревожен и не прицелился как следует. А стрелял он превосходно, разрезал пулю об острие ножа, так что на пятишаговом расстоянии ни за что не дал бы промаха. Король уже навестил своего раненого друга, и это одно указывало на то, что к дуэлистам не будет применен грозный закон, о котором мы упомянули выше. Таковы были первые новости, сообщенные Казанове Любомирским.

Вслед за ним явился офицер, посланный Чарторыжским, с письмом от старого магната, в котором была вложена записка короля. Чарторыжский обращал только внимание Казановы на эту записку и рекомендовал ему «спать спокойно». В записке же короля было сказано: «Любезный дядюшка, Браницкий очень плох. Мои хирурги хлопочут около него и делают для него все, что могут. Но я не забыл и Казановы. Вы можете его уверить в помиловании, даже в том случае, если бы Браницкий умер». Казанова показал эту записку всем своим гостям, и все они изумлялись великодушию короля.

На другой день, когда первые волнения несколько улеглись, к Казанове нахлынули целые толпы посетителей. Все знакомые магнаты приносили и присылали ему увесистые кошельки с золотом, деликатно предлагая ему помощь как иноземцу, попавшему в совершенно экстренное затруднительное положение. Казанова благодарил и отказывался; по его расчету, он отклонил таким образом целое богатство, около 4000 дукатов, и откровенно сознается, что впоследствии очень в этом раскаивался; такой уж тогда нашел на него стих — блеснуть своим джентльменством. От Чарторыжских ему ежедневно доставляли превосходный обед, но аппетит у него был плох, да и пользовавший его врач оказался строгим приверженцем диеты.

Между тем рана Казановы, сама по себе пустая, благодаря «искусству» тогдашних врачей, быстро разболелась и не долее как на четвертый день стала грозить антоновым огнем. Врачи усмотрели эту опасность и порешили, что всю кисть руки надо ампутировать. Казанова наотрез отказался от этой операции. Тогда врачи через день объявили, что надо отнять уже всю руку до плеча. Казанова заспорил с эскулапами, которых собралось уже трое на консилиум, побранился с ними и выгнал их вон. Врачи рассказали об этом упрямстве по всему городу, дошла весть и до короля. Он тоже удивился, и Чарторыжский написал Казанове письмо, в котором извещал, что королю кажется странным такое «отсутствие мужества», король решил, что Казанова боится операции. Это задело его за живое. Он тотчас написал королю полусерьезное, полушутливое письмо, в котором говорил, что рука без кисти ему все равно ни к чему не пригодна, так уж лучше переждать, и если окажется нужным, пускай отнимают всю руку. Казанове все думалось, что врачи ошибаются, что гангрены у него нет, и, к счастью, он оказался прав. Знакомый ему французский врач согласился с ним, стал лечить руку, и Казанова поправился, хотя еще очень долго, больше года, не мог вполне свободно владеть раненою рукою.

По выздоровлении, когда Казанова мог уже выходить из дому, держа руку на перевязи, он, по предварительному уговору, должен был разыграть небольшую комедию в присутствии короля. Он выстоял мессу в придворной церкви, затем представился королю; тот милостиво допустил его к руке и громко спросил его в присутствии толпы придворных:

— Отчего у вас рука на перевязи?

— Страдаю ревматизмом, ваше величество, — ответил Казанова.

— Смотрите, берегитесь, впредь не простужайтесь, — сказал король с улыбкою.

Потом Казанова сделал визит своему недругу Браницкому. Это было совершенно необходимо: граф много раз присылал справляться о здоровье Казановы, пока тот еще не мог выходить. В обширной передней Казанова увидел адъютанта и попросил его доложить о себе. Офицер молча вздохнул и вышел; скоро он распахнул дверь на обе стороны и, отвесив Казанове поклон, просил его войти. Браницкий лежал еще в постели, бледный как смерть. Он приветствовал Казанову, сняв свой ночной колпак.

После официальных фраз о здоровье и т. п. Казанова просил у Браницкого покровительства против его друзей, которые все единодушно порешили, что Казанова стал им заклятым врагом, осмелившись поднять руку на графа. Браницкий совершенно успокоил его на этот счет; он уже объявил, что будет считать своим личным врагом каждого, кто будет враждебен Казанове из-за этого происшествия. Он сообщил ему кстати, что взбалмошный Бининский разжалован и даже исключен из дворянского сословия. Сверх того король, как было известно Браницкому, продолжал относиться к Казанове с прежнею милостью.

Казанова, по просьбе Браницкого, уселся около его кровати, и они беседовали некоторое время самым дружеским манером. Скоро пришел в комнату больного Чарторыжский, а затем она мало-помалу наполнилась целою толпою знати. Всех видимо изумляло и трогало то дружественное отношение, какое установилось между двумя бывшими врагами. Они непринужденно беседовали, вспоминали разные обстоятельства дуэли, обменивались изъявлениями самых великодушных чувств.

Казанова посетил одного за другим всех своих великосветских друзей. Все его поздравляли с выздоровлением и королевскою милостью, но при этом все в голос твердили, что он нажил себе кучу врагов, что эти враги будут ловить каждый случай, чтобы вызвать его на ссору, и что если они опять доведут его до новой дуэли, то ему придется плохо. Многие советовали ему не выходить из дому пешком и особенно в позднее время. Вообще же за это время Казанова был просто подавлен всеобщим к нему участием, принимавшим даже тягостные размеры. Его, можно сказать, разрывали на части; он с утра до ночи ходил по гостям и всюду был принуждаем рассказывать с мучительными подробностями историю своей дуэли, которая набила ему оскомину едва ли не больше, чем знаменитая двухчасовая история его бегства из Piombi.

Он был ужасно обрадован, когда ему, наконец, было сделано приглашение кем-то из магнатов съездить в его имение. Это дало возможность на время отделаться от назойливых приглашений, освежиться и кстати взглянуть поближе на совершенно новую для него страну. Он отправился в путь, посетив того, кто его пригласил, да попутно еще несколько других имений и местностей. Характерно то, что он упоминает очень немного собственных имен, личностей и местностей; он откровенно признается, что забыл или, лучше сказать, не мог запомнить их. «Я забыл, — повторяет он то и дело в своих записках, — эти польские имена ужасно трудные».

Проездив месяца полтора или два, Казанова вернулся в Варшаву. Первые же шаги, первые визиты в Варшаве поразили его как громом. Всюду, куда только он ни являлся, его принимали не только холодно, но положительно неприязненно. Иные прямо и без всяких обиняков говорили ему: «Мы никак не думали видеть вас здесь вновь. Зачем вы сюда опять пожаловали?»

«Мне надо уплатить долги», — бормотал сбитый с толку Казанова. Он раскланивался, являлся в другой дом — та же история! Он ничего не понимал и молча бесновался. Княгиня Чарторыжская была несколько милостивее остальных; она пригласила его ужинать. За ужином был и король; он сидел против Казановы, но ни разу не только не заговорил с ним, но даже и не взглянул на него. На другой день Казанова обедал у графини Огинской. Хозяйка спросила за столом: «Где вчера ужинал король?». Казанова, ужинавший вместе с королем, промолчал, а из других гостей никто не знал, где был король. Но в тот момент, когда уже вставали из-за стола, пришел генерал Роникер, у которого хозяйка тотчас и спросила, где вчера ужинал король.

— У княгини Чарторыжской, — отвечал генерал, и, видя тут Казанову, добавил: — г. Казанова был там.

— Отчего же вы мне этого не сказали? — спросила его хозяйка.

— Потому, графиня, — отвечал Казанова, — что я глубоко опечален тем, что был там. Его величество не только не промолвил со мною ни слова, но даже не взглянул на меня. Я вижу, что попал в немилость, а причину этого отгадать не в силах.

Потом Казанова посетил особенно к нему расположенного князя Августа Сулковского. Князь и на этот раз принял его дружески, как всегда, но тотчас заметил ему, что напрасно он вернулся в Варшаву, потому что за это время все переменили мнение о нем.

— Да что я такое сделал! — воскликнул Казанова.

— Ничего! Но что же делать? Таков уж вообще польский нрав: непоследовательность, непостоянство, поверхностность. Мы, сарматы, в сущности не обладаем никакими положительными нравственными качествами, а только показываем вид, что обладаем ими. Вы оплошали, дали маху; счастье улыбалось вам, надо было ловить момент, а вы его прозевали. Послушайтесь моего совета, удаляйтесь отсюда.

Вернувшись домой, Казанова нашел у себя письмо, доставленное и писанное неизвестно кем, видно было только, что не врагом, а другом. В этом письме настойчиво подтверждался совет, только что данный ему Сулковским. Сам король начал говорить о Казанове нехорошо, выражал желание, чтобы он больше не появлялся при дворе. Кто-то сказал королю (и заставил его поверить), что Казанову с позором выгнали из Парижа, что он украл там казенные (лотерейные) деньги и что раньше в Италии он был просто-напросто бродячим комедиантом.

Все такие клеветы было очень легко распустить и столь же легко им было поверить. Но как их опровергнуть? Казанова понял, что его дело кончено и что надо как можно скорее сниматься с якоря. Но у него в самом деле были долги, и уехать, оставив позади себя эти долги неоплаченными, было бы совсем нехорошо. До отъезда он решил сидеть дома, никуда не выходить и ни с кем не видеться; он написал Брагадину и в другие места, откуда мог получить деньги, и ждал.

Но вот в один прекрасный день к нему неожиданно пожаловал какой-то генерал и, приняв соболезнующий вид, объявил нашему герою от имени короля приказ — в течение недели закончить свои дела и выехать из Варшавы. Читатели могли обратить внимание на то, что Казанова подвергался подобному остракизму уже не менее двадцати раз в жизни. У него на этот случай уже была выработана известная манера: он начинал шуметь, вопить о деспотизме и обыкновенно отказывался повиноваться добровольно, требуя, чтобы его выгоняли открытою силою, Так и на этот раз: он объявил генералу, что такому приказу повиноваться не намерен; если он уедет, то пусть все видят и знают, что был принужден уступить силе. Так вы, дескать, и передайте королю.

Генерал вежливо ответил, что он не может принять на себя передачу такого ответа и что только доложит королю об исполнении его поручения, а там уж Казанова пускай поступает, как сам знает. С этим генерал и ушел, а Казанова, будучи не в силах сладить со своим раздражением, тотчас засел за письмо к королю. Он роптал, жаловался и закончил свое письмо тем, что его «честь требует от него, чтобы он ослушался королевского приказа». «Мои кредиторы, — писал он, — простят мне, если будут знать, что я не был в состоянии уплатить им долги только из-за того, что ваше величество принудили меня силою покинуть Польшу». Письмо было написано, но надо было обдумать, как доставить его в руки короля. Пока он думал, к нему как раз кстати явился граф Мошчинский. Казанова тотчас рассказал ему о своем затруднении, и граф взялся доставить его письмо королю. Мошчинский унес письмо, а Казанова пошел к Сулковскому, который нимало не изумился, когда узнал о королевском приказе. В утешение Казанове он рассказал случай, только что перед тем происшедший в Вене с самим Сулковским. Он перед тем был в Вюртемберге; тамошний принц Людвиг поручил ему, когда будет в Вене, передать от него поклон эрцгерцогине Христине. Мария-Терезия нашла такое поручение неприличным и выслала Сулковского из Вены в двадцать четыре часа.

Король Станислав-Август в деле Казановы выказал весь свой милостивый нрав. Прочтя письмо Казановы, он смутился, ничего не зная о долгах Казановы. Он тотчас вручил Мошчинскому тысячу дукатов для передачи Казанове. При этом он поручил передать нашему герою, что он неверно понял его приказ, что он не имел в виду гнать его из Варшавы без всякой причины, а повелевал ему удалиться, потому что знал, какие опасности грозят Казанове в Варшаве. Король и на этот раз убеждал Казанову через Мошчинского немедленно кончить все свои денежные и другие дела и как можно скорей покинуть столицу. Казанова дал Мошчинскому слово, что не останется в Варшаве ни одного лишнего дня, и просил его передать глубокую благодарность королю за его помощь и внимание. Что касается до опасностей, о которых предупреждали его, то на этот счет и сам Казанова начинал тревожиться; он получил уже до полудюжины в высшей степени заносчивых писем. Казанова ничего не отвечал этим корреспондентам, но знал, что может ожидать от них всего худшего, например ночного нападения и убийства.

Глава XXIV

Отъезд из Варшавы. — Казанова, объехав некоторые прусские города и, встретившись со знакомою француженкою, приезжает с нею в Вену. — Происшествие в гостинице, характеризующее тогдашние венские нравы. — Казанову выпроваживают из Вены. — Казанова опять в Париже и снова оттуда высылается.

На другой же день после свидания с Мошчинским Казанова уплатил все свои долги — около 200 дукатов — и немедленно выехал из Варшавы. Он отправился в Германию, побывал в Бреславле, Лейпциге, Дрездене, Шверине, Праге; в этих местах с ним не приключилось ничего особенного. Дорогою он встретил одну старую знакомую и вместе с нею поехал в Вену. Эта дама в Вене была намерена обратиться за помощью к французскому консулу, чтобы он помог ей добраться до Парижа. В Вене с ними разыгрался эпизод, очень характеристичный для тогдашних венских порядков. Дело в том, что императрица Мария-Терезия была чересчур ярою поборницею чистоты нравов; мы уже упоминали, впрочем, об этом и разъясняли, какими страшными неприятностями и стеснениями обрушивались на венское население те мероприятия, какие были тогда приняты в видах оздоровления нравственности. Происшествие с Казановою приключилось именно на этой чреватой приключениями почве.

Казанова вместе со своею дамою остановился в гостинице, причем разместились они в двух разных номерах. На другой день, когда оба они мирно пили кофе у нее в номере, к ним вдруг ворвались двое господ, вероятно, полицейских агентов, и без всяких предисловий грубо спросили у дамы, кто она такая. Та сказала свое имя — Блазен.

— А этот господин кто такой?

— Спросите у него.

— Что вы делаете в Вене?

— Как видите, пью кофе.

— Если этот господин вам не муж, то вам придется оставить Вену в двадцать четыре часа.

— Он мне не муж, а просто знакомый, а уеду я отсюда, когда мне заблагорассудится, если только меня не выгонят силою.

— Прекрасно. Что касается до вас, милостивый государь, то хотя мы и знаем, что у вас свой отдельный номер, но это ничего не значит.

И один из агентов затем вышел и отправился в номер Казановы, который молча пошел вслед за ним.

— Мне надо только видеть вашу постель, — объяснил агент. — Вот она. Вы на ней спали, это ясно! Этого достаточно!

— Тысяча чертей! — загремел Казанова. — Что вам за дело до моей постели и какого дьявола вам вообще от меня надо?! Что это за наглое шпионство!

Но агент не удостоил его ответом, вошел вновь к г-же Блазен, подтвердил ей вновь, что она должна в суточный срок выехать из Вены, и затем ушел вместе со своим товарищем.

— Оденьтесь, — сказал Казанова своей спутнице, — отправляйтесь к французскому посланнику и расскажите ему обо всем.

Блазен съездила к посланнику, и тот совершенно успокоил ее, сказав ей, чтобы она спокойно оставалась в Вене, сколько ей нужно; он все брал на себя. Наши друзья порадовались, съездили по делам вместе, потом вместе же пообедали и после обеда сидели и благодушествовали до вечера. Часов в восемь вечера к ним вошел хозяин гостиницы.

— Сударыня, — сказал он, — я получил приказание от полиции перевести вас в другой номер, подальше от г. Казановы.

— Извольте, я переберусь с удовольствием, — с хохотом отвечала Блазен.

— А скажите, — спросил у хозяина Казанова, — барыня должна ужинать одна у себя в номере или мы можем поужинать вместе? На этот счет вами не получено никакого распоряжения?

— Нет, не получено, — рассмеялся хозяин.

— Ну, коли так, мы поужинаем вместе, угостите же нас хорошенько.

После того Блазен прожила в Вене еще четыре дня, и никто не беспокоил ни ее, ни Казановы; потом она уехала, а Казанова перебрался на частную квартиру. Он некоторое время жил очень спокойно, ходил в театры, видался кое с кем из знакомых, был весел, здоров, замышлял путешествие в Португалию. Еще будучи в Лондоне, он познакомился с какою-то португальскою аристократкою, которая очень звала его к себе на родину. Он теперь, должно полагать, рассчитывал поправить около этой дамы свои обстоятельства, хотя прямо об этом и не говорит в своих Записках. Но лукавый уже готовил ему новый сюрприз — один из тех, которые с ним неоднократно случались. Само собою разумеется, враг рода человеческого выслал вперед в виде застрельщика женщину. Эта особа заманила нашего героя в какой-то притон, в котором он очутился с глазу на глаз с неким своим соотечественником Поккини. В первый раз Казанова повстречался с этим Поккини еще в бытность на острове Корфу; тогда он там нищенствовал, и Казанова помог ему как соотечественнику, попавшему в затруднительное положение. Потом он встретился с ним в Штутгарте; тут Поккини что-то у него украл и скрылся. Третья встреча была в Лондоне. Там Поккини удалось заманить к себе Казанову тоже посредством каких-то девиц; но тогда он преспокойно отхлопал негодяя палкою. Теперь в Вене Казанова нарывался на этого соотечественника в четвертый раз. На этот раз, увы, сила была на стороне Поккини. Дело происходило в каком-то вертепе, звать на помощь было бесполезно, а Поккини припас себе на помощь пару здоровенных ассистентов, и все они были хорошо вооружены. Кончилось тем, что Казанова был вынужден вручить честной компании свой кошелек. После этого его выпустили здоровым и невредимым.

Казанова вернулся домой и начал вместе со своим закадычным другом Кампиони обдумывать, как бы накрыть негодяя и отобрать у него, если не поздно, кошелек с деньгами. Придумали изложить всю историю письменно и подать эту записку венскому обер-полицеймейстеру (Statthalter). Однако, прежде чем отнести записку к этому сановнику, Казанова хотел еще посоветоваться с адвокатом. Но его предупредили. К нему явился полицейский агент и передал приглашение от обер-полицеймейстера, графа Шротенбаха, пожаловать для объяснений. Казанова немедленно отправился по приглашению.

Он увидал перед собою толстяка, стоявшего посреди комнаты. Поодаль стояло еще несколько человек, очевидно, подчиненных. Толстый господин при входе Казановы вынул часы и, протянув их Казанове, просил его заметить время.

— Вижу, — сказал Казанова.

— Прекрасно. Так вот-с, если завтра в этот самый час вы будете еще в Вене, то я велю силою выпроводить вас за черту города.

— Но с какой же стати ко мне применяется такая несправедливая и произвольная мера?

— Я не обязан давать вам никакого отчета. Скажу вам только, что вы оказались виновны в нарушении закона, изданного ее величеством касательно азартных игр. А вам известны вот эти карты и этот кошелек?

— Карт я не узнал, но кошелек узнаю, потому что это мой кошелек; правда, в нем теперь остается на вид не больше четверти того золота, что было, когда его у меня отняли.

И с этими словами Казанова подал штатгальтеру составленную им докладную записку, в которой было изложено все дело.

Штатгальтер пробежал бумагу, потом расхохотался и сказал Казанове, что в его остроумии и уменьи хорошо рассказывать нисколько и не сомневался, но что ему очень хорошо известно, что за птица Казанова, за что его выгнали из Варшавы, и т. д. Что же касается до истории, рассказанной в записке, то это очевидная нелепость, сплетение лжи и невероятностей. «Словом, — заключил градоправитель, — вы должны выехать из Вены, и мне желательно знать, куда вы направитесь».

— Я вам это сообщу, милостивый государь, когда я приму решение выехать отсюда.

— Как! Вы осмеливаетесь мне говорить, что намерены ослушаться моего приказания!

— Да ведь вы же сами оставили за мной свободный выбор: вы сказали, что я могу выехать добровольно или меня вышлют насильно.

— А, хорошо! Мне уже говорили, что вы человек с характером, только здесь ваш характер не послужит вам на пользу. Советую вам удалиться без всяких хлопот.

— Прошу вас возвратить мне мою записку.

— Ничего я вам не возвращу. Прощайте!

«Только подлая привязанность к жизни, — патетически восклицает Казанова, — помешала мне выхватить шпагу и проткнуть ею насквозь недостойного штатгальтера, который вел себя со мною не как судья, а как палач!». Надо было, однако же, к кому-нибудь обратиться с просьбою о заступничестве. Казанова вспомнил о графе Каунице, который его знал, и отправился к нему. У Кауница были посетители, и Казанова рассказал свою историю во всеуслышание при них. Закончив свой рассказ, Казанова просил Кауница замолвить за него слово императрице. Кауниц сказал ему, чтобы он написал прошение императрице, и брался передать его. Казанова выразил опасение, что пока императрица рассмотрит его прошение, его вышлют из Вены, а за него некому заступиться: он беглец, не имеет отечества и не может обратиться к своему дипломатическому представителю.

Услыхав это, один из посетителей Кауница, мужчина громаднейшего роста, подошел к Казанове. Это был саксонский посланник, граф Фицтум. Он сказал, что может принять Казанову под свое покровительство, потому что чуть не вся его семья (мать, брат) постоянно живут в Саксонии; мать его была там актрисой, а брат, художник, хранителем музея в Дрездене. Условились, что если резолюция императрицы на прошение Казановы запоздает, он может укрыться в доме Фицтума, где никто не посмеет его тронуть. Казанова тут же, у Кауница, написал следующее, не лишенное курьеза, послание к императрице.

«Государыня! Я уверен, что если бы в то время, когда ваше императорское и королевское величество изволите шествовать, какое-нибудь насекомое жалобным голосом сказало вам, что вы его раздавите, — вы отстранили бы стопу вашу, чтобы не причинить зла бедному созданью. Я именно такое насекомое, государыня, — насекомое, осмеливающееся молить вас о том, чтобы вы повелели штатгальтеру Шротенбаху отложить на восемь дней мое раздавливание туфлею вашего величества. Возможно, что по истечении этого краткого срока он не только не раздавит меня, но ваше величество возьмете из его рук августейшую туфлю, которую вы вручили ему для того, чтобы давить негодяев, а не венецианца, человека честного, невзирая на его бегство из свинцовой тюрьмы, и совершенно покорного законам вашего величества».

Это оригинальное послание произвело настоящий фурор. Даже холодный Кауниц улыбался во весь рот, читая его, и на вопрос кого-то из дипломатов, — неужели он передаст его императрице? — отвечал, что, конечно, пошлет немедленно, что такое прошение можно было бы подать не только королю, но самому Господу Богу. Многие просили у Казановы позволения списать для себя это прошение. Весь тот день только и разговору было, что об этом удивительном произведении. За обедом у Кауница тоже все время говорили о Казанове, о его бегстве из тюрьмы, о дуэли с Браницким. Венецианский посол, присутствовавший за обедом, на вопрос Кауница, за что Казанова попал в тюрьму, откровенно ответил, что не знает; это, конечно, было очень важное свидетельство в пользу нашего героя.

За него, очевидно, похлопотали, потому что императрица дала согласие на просимую отсрочку. Казанова воспрянул духом. Он немедленно засел за подробный доклад императрице, в котором рассказывал все свое дело. Он мечтал о том, что ограбивших его негодяев разыщут, накажут, кошелек ему возвратят, а штатгальтера с позором прогонят с места. Прежде чем подать доклад императрице, он надумал зайти к графине Зальмор, приближенной к Марии-Терезии особе, ежедневно видавшей императрицу утром и вечером. Он хотел рассказать ей свой казус и расположить ее в свою пользу, чтобы она подействовала на императрицу. Но почтенная дама встретила его сурово.

— Что это такое? — накинулась она на него. — Зачем вы до сих пор носите руку на перевязи? Что это за шарлатанство? Со времени вашей дуэли прошло девять месяцев, и вам нет никакой надобности в этой перевязи!

Чрезвычайно удивленный и сбитый таким приемом, Казанова кое-как отвечал, что он бы не носил перевязи, если бы ему в этом не было нужды, что он вовсе не шарлатан и что он пришел не за этим.

— Знаю я, зачем вы пришли, но я не намерена вмешиваться в это дело. Знаю я вас, итальянцев, все вы проходимцы!

Казанова повернулся и, не поклонившись сердитой даме, молча вышел. Он даже не в силах был бесноваться. Он просто не понимал, как мог он попасть в такое положение. На него опрокинулась целая груда мошенников из всех сфер, всех общественных положений, и придавила его под собою. У него оставался только один доброжелатель, граф Фицтум, принявший его под свое покровительство. Он в тот же день вечером посетил Казанову и передал ему, чем кончились все хлопоты у императрицы по его делу. Мария-Терезия сказала Кауницу (а тот передал Фицтуму), что, по словам штатгальтера, история, рассказанная Казановою в докладной записке, — чистая сказка, что Казанова метал банк поддельными картами: что его перевязь — одна только уловка, для того чтобы ловчее скрыть передержки, которые он делал при игре; что его поймали на шулерской проделке и, конечно, как водится, отобрали у него шулерски выигранные деньги; что кошелек, отобранный от Казановы с 40 дукатами, был представлен обобранными им игроками в полицию и, разумеется, конфискован. Эта проделка с кошельком была очень ловко придумана жуликом Поккини. В кошельке, по словам Казановы, было 200 дукатов; из них, значит, Поккини 160 взял себе, а 40 представил в полицию и этим снял с себя всякое подозрение, явился в глазах полиции честною жертвою шулера. В заключение императрица сказала, что она не может выбирать между Казановою и своим обер-полицеймейстером, который оказал городу громадные услуги, очистив его от мошенников, которыми он раньше кишел. Казанове же она могла предоставить лишь одно утешение — он мог пробыть в Вене, сколько ему было нужно.

Казанове оставалось только отрясти прах от ног своих и покинуть негостеприимную столицу Австрии. Он так и сделал, приняв твердое решение, во-первых, опубликовать всю эту историю с должными комментариями в газетах, а во-вторых, разыскать негодяя Поккини и повесить его собственными руками. Однако ни того ни другого он так и не исполнил.

Казанова направился в Германию. Из Линца он, не утерпев, написал полное яда письмо к венскому штатгальтеру; ему надо было отвести душу. «Это письмо, — говорит Казанова, — было необходимо для моего здоровья, иначе гнев задушил бы меня». Потом он переехал в Аугсбург и здесь прожил некоторое время. Целая компания друзей, особенно варшавских, отправлявшихся на воды в Спа, увлекала за собою Казанову. Но у него не было денег От Брагадина он уже повытянул все, что только было возможно. Он порылся в неиссякаемом источнике своей сообразительности и наконец придумал обратиться за помощью к своему другу, герцогу Карлу Курляндскому, который в это время гостил в Венеции. Но надо же было не просто выклянчить субсидию, а получить ее за что-нибудь. И вот наш герой придумал поистине удивительное средство — он сообщил герцогу подробный рецепт для приготовления золота! Чрезвычайно трудно разобрать, верил ли Казанова сам в этот рецепт или он совершал сознательное шарлатанство. Вот его собственные слова:

«Я написал принцу Карлу Курляндскому, который тогда был в Венеции, чтобы он прислал мне сотню дукатов. Чтобы побудить его прислать мне их немедленно, я сообщил ему вернейший способ добывания философского камня. Так как мое письмо, содержавшее такой важный секрет, было не шифрованное, то я просил тотчас его сжечь, уверив принца, что у меня осталась точная копия. Он этого не сделал, и письмо было у него схвачено вместе с другими его бумагами, когда его засадили в Бастилию».

Когда Бастилия была взята и ее архив сделался достоянием исследователей, в их руки попало и письмо Казановы. Оно тогда произвело впечатление, было переведено на разные языки и напечатано. Конечно, на него взглянули как на произведение чисто шарлатанское. Это было уже в конце жизни Казановы, когда он жил на иждивении графа Вальдштейна, в его богатом замке; как раз в это время он и составлял свои мемуары. В них он отводит место и этому письму. Он брюзжит на своих обвинителей, называет их невеждами, скотами, ослами, обвиняет в том, что они исказили его письмо, и проникается, по-видимому, самым серьезным замыслом оправдать себя в глазах потомства и с этою благою целью печатает это письмо в своих записках целиком. Мы считаем излишним дословно приводить этот документ, а перескажем только его содержание. Вначале Казанова распространяется о своей преданности герцогу; он не сомневается в том, что и герцог его искренне любит и ценит, но ему хочется дать доказательства своей преданности более существенные, нежели его личные таланты и качества, снискавшие ему высокое расположение герцога. С этой целью он и сообщает ему вернейший рецепт изготовления философского камня, посредством которого можно «размножать» золото до бесконечности, получая при этом настоящее, чистое золото, годное для чеканки монеты. Само собою разумеется, что относительно всякого, объявляющего себя владельцем секрета делать золото, возникает у здравомыслящего человека вопрос — почему он сам его не делает, а навязывает секрет другим? Словно предвидя это, Казанова распространяется в своем письме о том, что производство золота требует величайшей тайны, чтобы кто-нибудь не проник в секрет и не воспользовался им. Такая тайна возможна только для владетельной особы, она недоступна для частного лица. Вот почему Казанова ею до сих пор и не воспользовался. После этого предисловия идет самый рецепт, по обыкновению, несколько сбивчивый; в нем, впрочем, соблюдается внешний вид точности: возьми того-то столько-то и т. д. Приводим для любителей курьезов, знакомых с химиею, этот диковинный рецепт приготовления золота. Казанова прежде всего предписывает растворить серебро в крепкой водке, т. е. в азотной кислоте. При этом получится, конечно, раствор ляписа, азотнокислого серебра. Потом он тотчас предписывает обратную реакцию, — осаждение серебра из раствора медью. От действия меди серебро, значит, вновь получится в первоначальном металлическом виде. Его промывают, очищают, сушат. Потом этот серебряный порошок смешивают с нашатырем и смесь кладут в… но тут Казанова впадает в туманный язык древних алхимиков, он выражается так: «dans une tortue propre a devenir recipient», т. e. в черепаху (надо подразумевать, вероятно, реторту), способную стать приемником. Каждому химику известно, что такое реторта и что такое приемник, и каждому ясно, что автор рецепта в этом месте вдается в шарлатанскую сбивчивость описания. Покончив с этою частью операции, надо взять (столько-то) жженых квасцов, венгерского хрусталя, меди, самородной киновари и серы. Все это измельчается и смешивается; смесь кладется в колбу такой вместимости, чтобы содержимое заняло половину ее объема. Колба ставится на печь с четырьмя поддувалами, «потому что необходимо довести огонь (или жар) до четвертой степени» — вновь шарлатанская тьма. Начинают с «медленного» огня, который должен извлечь из смеси только одни «флегмы» или «гидропические» части, а «когда станут появляться спирты», надо подвергнуть их действию приемник, где «содержится луна с аммиачными солями» (т. е. реторта, содержащая смесь серебра с нашатырем?). Все стыки следует смазать «замазкою премудрости» и по мере того, как спирты будут перегоняться, огонь надо постепенно поднимать до третьего градуса. Когда же начнется «возгонка», нужно смело открыть четвертое поддувало; но надлежит опасаться, чтобы возгон не проник в приемник, где находится луна, заткнуть у него носок пузырем, в «три двойных», и поставить его на 24 часа в печь с круговращением, а потом снять пузырь и обратить реторту к центру, чтобы из нее могла идти перегонка. Огонь надо усиливать, чтобы окончательно, насухо выгнать из массы спирты. После троекратного повторения этой операции в реторте окажется золото. Если это золото сплавить с двумя унциями настоящего золота, то получится 4 унции настоящего чистого золота. Следовательно, получится, в сущности, вещество, способное множить золото, увеличивать вдвое его вес. Как видят читатели, нет ничего удивительного в том, что письмо Казановы, найденное в Бастилии, возбудило хохот и совершенно основательное обвинение нашего героя в шарлатанстве.

«Как только мой кошелек приобрел приличную полноту, — говорит Казанова, покончив со своим письмом, — я тотчас покинул Аугсбург». Но каким путем была достигнута эта полнота, он не объясняет. Неужели герцог поддался на удочку и выслал ему денег? Очень возможно; в то время многие еще свято верили в философский камень и в искусство делать золото.

Казанова пробирался в Париж, его любимый город, который вечно тянул его к себе и с которым он, кажется, век бы не расстался, если бы его оттуда не выгоняли. По дороге, в Ульме, его догнал курьер герцога Вюртембергского, мчавшийся в Штутгарт с известием о скором возвращении туда герцога, гостившего в это время в Венеции. С этим курьером было также письмо герцога Курляндского к Казанове, который предполагал, что курьер застанет нашего героя в Аугсбурге. Передавая письмо, курьер полюбопытствовал узнать, не тот ли, мол, вы самый Казанова, у которого была ссора в Штутгарте с тремя офицерами из-за карт (мы в своем месте рассказали эту историю)? Казанова отвечал утвердительно. А тут как раз подвернулся какой-то вюртембергский офицер, который, услыхав этот разговор, вежливо раскланялся с Казановою и сказал, что эта свалка с офицерами наделала большого шума в Штутгарте и что общественное мнение было тогда за Казанову. Казанова тем временем читал письмо герцога, и вдруг ему пришло в голову выкинуть штуку. Окончив чтение, он обратился к офицеру и сказал ему:

— Да, милостивый государь! С тех пор прошло семь лет, и вот теперь только мне удалось, наконец, убедить в своей правоте его высочество. Вот его письмо, в котором он отдаст мне должную справедливость и в воздаяние за долготерпение назначает меня своим кабинет-секретарем, с жалованьем в 1200 экю.

Он вздумал одурачить своих бывших супостатов-офицеров и все штутгартское общество. Он знал, что курьер или офицер, его случайный собеседник, немедленно разболтает новость по всему городу, и заранее любовался ток) миною, которую сделают его враги, узнав о его внезапном повышении в милости герцога. Он мог вести свою проделку безопасно, потому что до прибытия герцога оставалось еще несколько дней, и притом о времени приезда он всегда мог узнать в точности. И вот Казанова торжественно въехал в Штутгарт, из которого семь лет тому назад был вынужден бежать тайком. Штука удалась вполне: в Штутгарте, ко времени его приезда, все уже знали о том, что он кабинет-секретарь его высочества. Встретили его с почтением и вниманием. Он тотчас посетил своих друзей, которые помогали тогда его бегству; он и им не выдал секрета, так что и они были введены в обман вместе с прочими и искренне радовались счастью Казановы. Он беспечно прокутил с ними около недели, пока герцога не было в столице. Когда же пришла весть, что герцог возвращается и уже находится вблизи города, Казанова сделал вид, что должен выехать к нему навстречу, чтобы вступить в город в его свите. В то же время он начал спешно укладываться, и тут только его друзья догадались о его проделке. Похохотали от души над одураченными штутгартцами, которые, что называется, не знали, куда посадить секретаря его высочества, и весело проводили его. Он без всяких приключений прибыл в Мангейм, а оттуда проехал в Кельн, где ему надо было разделаться с местным журналистом, напечатавшим про него какой-то пасквиль. Журналист был человек хилый и робкий, и Казанова мог делать с ним, что хотел. Он потребовал от него выдачи письма, на основании которого была составлена газетная заметка. Но письмо не отыскалось. Казанова дал пинка своему обидчику и уехал в Аахен. Здесь он повстречал целую компанию варшавских знакомых, направлявшихся на воды в Спа. Он поехал вместе с ними.

В Спа Казанова повстречался со своим соотечественником Кроче, с которым много лет назад составил игорную компанию. Кроче был завзятый, профессиональный игрок, и притом едва ли не шулер, хотя Казанова об этом прямо и не говорит. Шатаясь по Европе, он где-то, кажется, в Брюсселе, сманил барышню из очень хорошей семьи и выдавал ее за свою жену. Приехал он в Спа богачом, у него было много денег. Он познакомился со знатью, съехавшуюся на воды, и начал крупную игру. Но ему страшно не повезло; он проиграл все деньги, все драгоценности, все дорогие вещи своей возлюбленной и даже весь ее гардероб; в конце концов оба остались в чем были. Тогда Кроче откровенно разъяснил Казанове, в какое он попал положение. Он решил уйти из Спа пешком, а свою барышню поручил Казанове, умоляя доставить ее в Париж. Несчастная женщина была в интересном положении. Казанова, проводив своего легкомысленного приятеля, отправился к его покинутой возлюбленной и просил у нее позволения принять отныне на себя все заботы о ней. Бедной девушке ничего другого не оставалось, как положиться на своего нового покровителя. Они вместе прибыли в Париж в октябре 1767 года. Вскоре по прибытии Шарлотта (так звали возлюбленную Кроче) разрешилась мальчиком, но вслед за тем и сама скончалась. Казанова был страшно поражен ее смертью. Он не отходил от нее ни на минуту до самых похорон. День смерти Шарлотты оказался роковым в жизни нашего героя, потому что в этот же день им было получено из Венеции письмо от старика Дандоло, в котором тот извещал о смерти названого отца Казановы, Брагадина.

«Источник моих слез иссяк, — говорит Казанова, — у меня не хватило слез, чтобы оплакать смерть этого человека, который в течение двадцати двух лет заменял мне отца, урезывал себя во всем, даже должал, чтобы только помогать мне». Имущество старика все пошло на уплату его долгов; но, предчувствуя свою смерть, он скопил тысячу скуди, обратил их в переводный вексель и озаботился переслать этот вексель Казанове.

Погоревал Казанова, однако, недолго, всего лишь до конца октября, а в ноябре уже начал заглядывать в театры. Однажды вечером, сидя в концерте, он вдруг услыхал свое имя; оно было произнесено кем-то, сидевшим позади него. Казанова обернулся и рассмотрел говорившего. Это был молодой человек, с азартом повествовавший о чем-то двум своим соседям. Казанова пристально смотрел на него, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал говорить о нем; говорил он вещи в высшей степени нелестные, между прочим, сообщил своим слушателям, что Казанова выманил у его покойной тетки, маркизы Дюрфэ, громадную сумму. Это была сущая правда, о чем можно судить по собственному признанию Казановы; мы уже рассказали его историю с полоумною старушкою. Но так как правда колола глаза и могла быть с удобством истолкована как личное оскорбление, то Казанова немедленно и воспылал благородным негодованием.

— Бы бесстыдный лжец, — сказал он, обращаясь к племяннику маркизы. — Если б дело происходило в другом месте, я надавал бы вам пинков, чтобы проучить вас хорошенько!

Молодой человек хотел броситься на Казанову, но его собеседники удержали его силою. Казанова вышел из театра и некоторое время ожидал на улице, не выйдет ли его обидчик, чтобы разведаться с ним на шпагах. Но того, очевидно, не пустили.

На другой день Казанова мирно обедал у своего брата, батального живописца, в компании со многими другими гостями. Вдруг доложили о приходе какого-то офицера, спрашивавшего нашего героя. Казанова тотчас встал из-за стола и вышел к офицеру; тот передал ему бумагу в конверте. Казанова развернул бумагу и увидел на ней печать и подпись короля. Это было одно из тогдашних личных королевских распоряжений, грозное «письмо с печатью» — lettre de cachet. В кем Казанове предписывалось выехать из Парижа в суточный срок, а из Франции — в трехнедельный. Мотивом, как вообще в этих указах, выставлялось, просто-напросто «доброе удовольствие» — bon plaisir.

— Слушаю-с, — сказал Казанова по прочтении рокового письма. — Я доставлю это «удовольствие» королю. Только если в течение суток мне не удастся собраться, то пусть король делает со мной, что ему угодно.

Офицер успокоил его, сказав, что этот срок назначается только для порядка и что можно пробыть в Париже несколько дней, но только не появляться в публичных местах. Письмо было помечено 6 ноября, а Казанова выехал из Парижа 20-го. Шуазель, по старой памяти, охотно снабдил его паспортом. Приказ об изгнании был вызван его ссорою с племянником маркизы Дюрфэ, человеком весьма видным в высшем обществе.

Казанова решил наконец отправиться в Португалию, к своей лондонской знакомке, от которой, как мы уже заметили, он, вероятно, рассчитывал поживиться. Но в Португалию он не попал, потому что застрял в Испании, где его ожидали довольно бурные приключения, о которых мы теперь и расскажем.

Глава XXV

Путешествие Казановы в Мадрид. — Очерки испанских нравов. — Встреча с венецианским послом и хлопоты о примирении с Венециею. — Его арест и заточение в тюрьме. — Надежды хорошо пристроиться в Испании, разрушенные ссорами с Менгсом и Мануччи, фаворитом венецианского посланника. — Отъезд из Мадрида.

Казанова трогательно прощается в своих Записках с Франциею, которую очень любил, едва ли не больше своей родины. Эти прощальные слова являются как бы политическим исповеданием нашего героя, и потому не лишнее будет привести их для характеристики Казановы. Надо заметить, что Записки свои он писал в самый разгар революции, когда во Франции утвердилась республика.

«О, моя милая, прекрасная Франция, — восклицает Казанова, — в которой в те времена все шло так прекрасно, несмотря на письма с печатью, на барщину, на народную нищету, на „доброе удовольствие“ короля и министров! Дорогая Франция, чем стала ты теперь? Твой владыка — народ, самый грубый, жестокий и тиранический из властелинов! У тебя нет больше „доброго удовольствия“ короля, это верно, но зато у тебя теперь завелись капризы черни да республика, это истинное общественное бедствие, самая ужасная форма правления, совершенно непригодная для нынешних, слишком богатых, слишком образованных, а главное, слишком развращенных народов, так как эта форма требует от народа трезвости, самопожертвования и всяческих иных добродетелей». Казанова ехал на Орлеан, Пуатье и Бордо; потом пересек знаменитые Ланды и через Байонну добрался до Сен-Жан-де-Луса. Здесь он продал экипаж и через Пиренеи переваливал верхом на муле. Мимоходом он делает замечание об этих горах, показавшихся ему гораздо разнообразнее и живописнее Альп. От Пампелуны шла еще не дурная дорога, не хуже, чем во Франции, но она тянулась не более 80 верст. Дальше никакой дороги не было; путники двигались вперед, держась известного направления, спускались вниз, карабкались вверх; по всему пути не было видно ни малейшего следа колес, и так было по всей Старой Кастилии. До самого Мадрида Казанова не встретил ни одного хорошего жилья; всюду царила страшная нищета и грязь. Население, если только ему было чем кормиться, не хотело и пальцем двинуть. Когда останавливались на ночлег, хозяин лениво указывал клетушку, в которой можно было ночевать: в ней иногда была и печь, но путнику самому приходилось ее топить, если он хотел обогреться или приготовить себе пищу. У хозяина часто не было ни дров, ни пищевых припасов. Правда, за свое гостеприимство эти бедные люди брали совершенно ничтожную плату. Местные крестьяне довольствовались таким пропитанием, которое было впору только свиньям. Обычной их пищей были печеные каштаны, bellotas, которые росли всюду в изобилии, так что труд по их возделыванию ограничивался их собиранием. Но почти каждый мужичок курил папиросы из бразильского табака. Это куренье было настоящим священнодействием; курящий усаживался в спокойнейшей позе и очень недолюбливал прерывать это эпикурейское времяпрепровождение. Население гордилось своею древнекастильскою национальностью; с незапамятных времен в нем укоренилось полное презрение ко всякому труду, который считался ни более ни менее, как срамом и позором для каждого уважающего себя кастильца. Услуживать проезжающему чужаку — совсем последнее дело. По дороге, между прочим, повстречалась им целая толпа монахов-капуцинов; но, всмотревшись в лица этих монахов, Казанова убедился, что все они были женщинами. Проводник разъяснил ему, что такие странствия в одной одежде капуцина (без рубахи) предпринимаются женщинами как подвиг благочестия.

У Мадридских городских ворот потребовали паспорт и произвели досмотр. Одновременно с Казановою подошел к городу какой-то монах, у которого не оказалось паспорта; его не впускали в город. Казанова тотчас распознал в этом монахе своего соотечественника. Он вступился за него. Порасспросив монаха, он узнал, что тот пробирается в Мадрид с рекомендательным письмом к какому-то знатному гранду, высшему сановнику.

— Так предъявите же это письмо, — посоветовал ему Казанова, — может быть, оно поможет вам лучше всякого паспорта.

Монах так и сделал. Но едва лишь досмотрщик прочел подпись рекомендующего лица, Скильясе, — им овладело негодование.

— Как, — закричал он, — вы осмеливаетесь являться в Мадрид с рекомендациею от Скильясе!

При этом имени на лицах всех служащих, даже всех солдат, выразилось совершенно непостижимое для Казановы раздражение. Из последовавшего объяснения выяснилось, что этот Скильясе был предметом всеобщей ненависти для каждого кастильца, что его, наверное, народ разорвал бы на клочья, если бы за него не вступился сам король. Казанова пустил в ход все свое красноречие, кое-как, с величайшим трудом, отстоял бедного монаха и провел его вместе с собою в город. Плохо досталось бы бедняге без заступничества нашего героя.

Казанова поселился в гостинице. Двери всех номеров в гостиницах Мадрида отличались одною необычною особенностью. У них был очень основательный замок, но не внутри, а снаружи, так что постоялец не имел возможности запереться у себя в номере. Казанова полюбопытствовал осведомиться, что это обозначает, и ему тотчас объяснили, что такое устройство замков принято в интересах святейшей инквизиции, которая должна была обеспечить за собою совершенно свободный вход повсюду, куда ей надлежало сделать визит.

— Да что же нужно вашей проклятой инквизиции… — зашумел Казанова.

— Ради Бога, сеньор, — перебил его хозяин, — не кричите таких вещей во весь голос, иначе мы оба с вами сгинем как мухи!

— Однако, — понизил тон Казанова, — что же, в самом деле, может интересовать святую инквизицию в моем поведении?

— Как что? Да все! Ей любопытно знать, не кушаете ли вы скоромное в постные дни, не собираются ли у вас кавалеры вместе с дамами и не ведут ли они себя как супруги, не будучи таковыми на самом деле, и т. д. Святая инквизиция, сеньор, неустанно бодрствует над нами, ради нашего спасения!

Очень досаждал Казанове повсюду в Испании и доныне еще не выведшийся обычай коленопреклонения перед Святыми Дарами. Патер, неся их по городу, например для напутствия умирающего, звонил в колокольчик, и все, кто встречал на пути Св. Дары, должен был становиться при их появлении на колени прямо на землю, невзирая на состояние почвы. Ехавшие должны были выходить из экипажей. Теперь этот обычай соблюдается лишь по доброй воле благочестивыми людьми, прежде он был обязателен для всех без изъятия, подобно тому, как, например, обязательно обнажение головы в Москве, перед Спасскими воротами Кремля.

Во время таможенного досмотра у городских ворот у Казановы отобрали «Илиаду» на греческом языке и Горация; книги показались подозрительными. Через три дня их возвратили. Сверх того один из досмотрщиков попросил у него понюхать табачку. Казанова обязательно протянул ему свою табакерку. Чиновник, заглянув в нее, тотчас выхватил табакерку из рук Казановы и высыпал из нее табак на землю.

— Сеньор, — сказал он строгим тоном, — этот табак запрещен в Испании.

В то время табачная монополия составляла специально королевскую статью дохода, и потому чужой табак строго преследовался таможнями. Вследствие этого развивалась страшная контрабанда: знатоки и любители ни во что не ставили местный нюхательный табак и были готовы платить какие угодно деньги за иностранный, особенно за превосходный французский табак.

Казанова имел рекомендательное письмо к графу Аранде. Это был весьма энергичный министр, сумевший очистить Испанию от иезуитов. Это создало ему гораздо больше врагов, нежели друзей, но он не обращал никакого внимания ни на тех ни на других. Казанову он принял довольно холодно и прежде всего неприятно огорошил его вопросом: зачем, собственно, он пожаловал в Испанию?

Казанова ответил в общих фразах о поучительности странствий, добавив, впрочем, несколько слов о надеждах насчет применения в Испании своих скромных талантов.

— Вы не имеете ни малейшей надобности в моем покровительстве, чтобы спокойно жить в Испании, — отрезал Аранда. — Сообразуйтесь с законами и полицейскими постановлениями, и никто вас не тронет. Что же касается до применения ваших талантов, то обратитесь к вашему посланнику, он выдвинет вас и поможет вам устроиться.

Казанова выяснил свое исключительное положение по отношению к своему правительству, которое отнимало у него надежду на представительство посланника.

— Если так, — возразил Аранда, — то вам не удастся устроиться при дворе, потому что король, разумеется, обратится за сведениями о вашей личности к тому же посланнику. Тогда вам остается только жить здесь и развлекаться.

После того Казанова побывал у неаполитанского посланника, у разных испанских тузов, и все они сказали ему то же самое, что и Аранда. Наконец, по совету герцога Лосада, он решил лично познакомиться с венецианским посланником; тот мог рекомендовать его на свой страх, не упоминая о его приключениях. Казанова написал своему старому другу Дандоло, чтобы тот прислал ему рекомендательное письмо к венецианскому послу Мочениго. Затем он явился к секретарю посольства Содерини. Последний принял его хорошо, но ничего не мог посоветовать, кроме того, чтобы Казанова написал письмо к послу; герой наш так и сделал.

На другой же день к Казанове явился чрезвычайно красивый молодой человек, граф Мануччи, личный секретарь Мочениго. Старый венецианец имел склонность к выбору себе таких миловидных секретарей. Казанова живо поладил с этим Адонисом, и тот обещал ему свое могучее покровительство. Для первой встречи с послом у них было условлено, что Казанова сделает визит Мануччи, а тот пригласит к себе на это время и Мочениго. Встреча состоялась. Посол был очень милостив, но выразил глубокое сожаление, что не может открыто принять у себя Казанову, из боязни нажить себе врагов в Венеции.

Казанова предупредил его о том, что ждет рекомендательных писем из Венеции, и Мочениго успокоил его, что если такие письма будут им получены, то он смело берется представить Казанову королю. Он всегда мог оправдать свое поведение тем, что мотивы вражды инквизиции к Казанове ему неизвестны.

В первые же дни своего пребывания в Мадриде Казанова свел знакомство с известным художником Менгсом — немецким Рафаэлем. Он уже шесть лет состоял придворным художником, получал хорошее вознаграждение, жил открыто, принимал друзей и любил пображничать с ними.

Пока за него хлопотали друзья, Казанова, верный своему коренному правилу — жить в свое удовольствие, развлекался как умел. Он посещал театры, бои быков, публичные балы. Случалось, что в самый разгар спектакля сторож отворял дверь и громко кричал: «Dios!» (т. е. Бог). Это значит, что мимо театра проходит патер со Святыми Дарами. Тогда актеры и публика падали на колени и в театре царило безмолвие до тех пор, пока раздавался звон колокольчика, с которым всегда ходят в этих случаях испанские патеры.

На балу Казанова скучал, потому что ни одна дама не шла танцевать с ним. Какой-то старичок, заметив его затруднение, сжалился над ним и разговорился с ним. Он разъяснил ему, что в Испании на балы каждый кавалер приводит свою даму и не позволит ей танцевать ни с кем другим. Казанова еще больше загрустил: он — иностранец, откуда ему взять даму. Но старичок его тотчас успокоил и урезонил. Иностранцу гораздо легче достать себе даму, чем мадридскому жителю.

— Наметьте себе любую красавицу, — поучал старец, — хоть, например, в церкви или в театре, узнайте, где она живет, смело заявитесь к ее родителям, отрекомендуйтесь, скажите, что вы иностранец, что у вас нет знакомства в Мадриде и что вы просите позволения сопровождать их барышню на балы; я уверен, что вам нигде не откажут, а если бы даже и отказали, то стоит только откланяться и пойти в другой дом; ваше предложение никто не сочтет за дерзость — это главное.

Казанова последовал этому совету опытного мадридского старожила. Он высмотрел в церкви какую-то красавицу, выследил ее; она оказалась дочерью чеботаря, необычайно гордого испанца, считавшего себя дворянином, идальго. Этот идальго, между прочим, не шил новой обуви, а только занимался починкой старой. Резон у него на это был весьма аристократического свойства. Чтобы сшить новую обувь, надо снять мерку, надо склониться перед заказчиком и прикоснуться руками к его ноге, а это позор для дворянина. Починять же старую обувь — дело нисколько не зазорное и дворянства ни капли не марает. Старый дворянин-чеботарь с первого слова согласился отпускать свою дочку на балы с Казановою; видно, это было в нравах старой Испании. Правда, вместе с дочкою должна была ехать и мать, но она не входила на бал, а спокойно спала в карете Казановы, пока дочка отплясывала с ним фанданго. Кстати. Казанова говорит об этом танце как о сладострастнейшем продукте хореографического искусства. Во все время своего пребывания в Мадриде Казанова ухаживал за этою гордою дворянкою, которую ему приходилось даже костюмировать на свой счет; против этого родители также ничего не имели.

Изведав и изучив все стороны испанской общественной жизни, Казанова не миновал и испанской тюрьмы. Вообще, он только в одной России прожил без особо выдающихся приключений; каждая другая из посещенных им стран внесла щедрую дань в бурный поток его жизни. Вот что рассказывает он о своих испанских острожных приключениях.

Однажды после обеда у Менгса, возвращаясь домой, Казанова был остановлен каким-то человеком весьма нерасполагающей внешности; незнакомец отозвал его в сторонку, сказав, что имеет сообщить нечто важное. Казанова пошел за ним. Убедившись, что никто не слышит их, мрачный вестник сообщил Казанове, что в следующую ночь к нему явится с обыском местный алькальд Меса. Алькальд откуда-то узнал, что у Казановы имеется запрещенное в Испании оружие, и проведал даже, что оно спрятано за печкою. Сверх того алькальду известно-де и еще кое-что, и всего этого в совокупности будет за глаза достаточно для того, чтобы арестовать Казанову и поместить в тюрьму. Незнакомец без обиняков объявил, что знает все это потому, что состоит на службе у названного алькальда Мессы.

Казанова в самом деле имел оружие, запрещенное в Испании, и потому поверил предупреждению. Он поблагодарил незнакомца и дал ему щедрую мзду, чаяние которой, разумеется, только и побудило этого человека оказать услугу иностранцу, жившему в свое удовольствие и, следовательно, имевшему деньжонки. Казанова тотчас пошел домой, захватил свое оружие, спрятал его под плащ и понес к Менгсу. Здесь он был в безопасности, потому что Менгс занимал квартиру во дворце короля Художник принял его и приютил на одну ночь, но предупредил, что на следующий день Казанова должен позаботиться о новом убежище, потому что алькальд, наверное, имеет какие-нибудь другие, более основательные причины для ареста, чем пустой сам по себе факт хранения запрещенного оружия.

Уселись ужинать и в дружеской беседе засиделись за полночь. Поздно ночью явился перепуганный хозяин квартиры Казановы, знавший, где находится его жилец Он сообщил, что сейчас только приходил алькальд с целою толпою полицейских, велел взломать дверь квартиры Казановы, обшарил ее всю, ничего не взял — очевидно, не нашел того, чего искал, потом вышел и запечатал дверь. Уходя, он захватил с собою лакея Казановы. Он обвинял этого человека в том, что лакей предупредил своего барина об обыске. «Иначе, — говорил он, — венецианец не укрылся бы у Менгса, где я не могу его арестовать». Значит, алькальду стало каким-то путем известно, что Казанова скрывается у Менгса.

Тогда и сам Менгс, до тех пор слегка подтрунивавший над опасениями Казановы, убедился, что дело принимает серьезный оборот. Он посоветовал Казанове завтра же утром обратиться к заступничеству графа Аранды. Потом они, поговорив еще несколько минут, разошлись спать. Утром на другой день Казанова по всем приметам убедился, что Менгс желает поскорее отделаться от своего подозрительного гостя. Казанова наскоро закусил и только что распрощался с Менгсом, намереваясь тотчас отправиться к графу Аранде, как вдруг вошел офицер и вежливо спросил у художника, у него ли находится Казанова.

— Это я, — поспешил ответить Казанова.

— Милостивый государь, — сказал ему офицер, — я прошу вас без сопротивления последовать за мною. Я должен доставить вас в тюрьму Buen-Retiro, где вы останетесь в заключении. Я не могу арестовать вас силою, потому что вы находитесь в королевском дворце. Но я должен вас предупредить, что г. Менгс через час получит приказ удалить вас из своей квартиры и тогда вас схватят и поведут в тюрьму с обычным шумом и скандалом; а ведь это, я полагаю, вам самим будет неприятно.

Казанова попросил позволения написать письмо, но офицер отвечал, что он не может ни ждать, ни позволить писать письма: он обязан немедленно доставить Казанову в тюрьму. Пришлось покориться без разговоров. Казанова простился с Менгсом и вышел. На улице стояла карета Казановы. Он сел в нее вместе с офицером; захватили также и пистолеты Казановы, потому что офицер самым настойчивым образом этого потребовал: ему было, очевидно, известно, что оружие принесено Казановою к Менгсу.

Buen-Retiro (то есть доброе, хорошее убежище) — это королевский дворец, построенный при Филиппе V, впоследствии он был заброшен, двор в нем не жил, и его обратили в тюрьму. Казанову отвели в обширный зал нижнего этажа. При входе туда его охватил тошнотворный смрад. В камере было около тридцати арестантов, в том числе с десяток солдат. Кроватей было не более десяти, имелось несколько скамей, но не было ни столов, ни стульев.

Казанова обратился к какому-то солдату из числа сторожей и, вручив ему дуро, попросил достать ему письменных принадлежностей. Солдат с веселым смехом взял монету, ушел и пропал. Казанова спрашивал о кем потом у всех, но вопрошаемые только хохотали над ним и ничего не отвечали. В числе заключенных Казанова увидал своего слугу и некоего итальянца, графа Марадзани, с которым Казанова познакомился в Мадриде. Марадзани сообщил, что собирался было из тюрьмы написать Казанове, но потом узнал, что скоро он и сам прибудет в тюрьму. Тот же Марадзани сказал, что их продержат в тюрьме недели две, а потом отправят в какую-нибудь крепость на каторжные работы, оттуда можно будет писать по начальству, оправдываться, но все же пройдет не меньше трех-четырех лет, прежде чем удастся освободиться из каторги. Известия были крайне неутешительные и во всяком случае ошеломляющие для Казановы, который ломал себе голову над вопросом — в чем, собственно, он провинился?

— Я полагаю, — заметил он, — что не осудят же меня на каторгу, прежде чем не подвергнуть хоть допросу.

— Это так. Алькальд придет сюда завтра же, допросит вас, запишет ваши ответы. Но этим все и кончится. А потом вас сошлют неизвестно куда, быть может, в Африку.

— Да вас-то судили уже? — спросил Казанова у Марадзани.

— Меня вчера допрашивали битых три часа.

— О чем же вас допрашивали?

— Спрашивали имя банкира, который доставлял мне деньги. Я отвечал, что не имею дела ни с каким банкиром, а живу на деньги, занимаемые у моих друзей, в ожидании моего определения в лейб-гвардию. Затем спросили — почему мое имя неизвестно парижскому министру; я отвечал, что министр меня не знает, потому что я ему не представился. Тогда алькальд сказал мне, что без рекомендации дипломатического представителя моей страны меня не могут принять в лейб-гвардию, но что король озаботится дать мне другое место, куда не требуется никакой рекомендации. После этого алькальд ушел, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Я опасаюсь, что если венецианский посол не вступится за вас, не удостоверится, что вы ему известны, то вас постигнет та же участь, что и меня.

Казанова был так поражен этою перспективою, вероятность которой он не мог оспаривать, что ничего даже не нашел ответить своему собеседнику. Он присел на одну из кроватей. Но скоро невыносимый зуд дал ему знать, что он успел уже кое-что позаимствовать с этого логова. Испания по этой части, кажется, не имеет соперниц. Казанова встал с гнусного ложа и стоял неподвижно, пожираемый отчаянием. Он чувствовал себя гораздо хуже, чем в первые минуты заточения в Piombi; там у него было хоть сознание какой-нибудь вины и сверх того надежда на заступничество названого отца, на скорое освобождение. Тут же перед ним скатертью расстилалась полная безнадежность и беззащитность: он был в чужой стране, где никому не было до него дела, где никто даже и не охнет о его погибели. Оставался один ресурс — написать Аранде, венецианскому послу, всем, от кого можно было ожидать заступничества. Но откуда достать бумаги, перо, чернил? Солдат, очевидно, унес его деньги и, без сомнения, пропьет их, насмехаясь над глупым арестантом.

Так прошло время до полудня. Марадзани напомнил Казанове, что пора позаботиться об обеде. Он знал одного солдата, на которого можно было положиться, дать ему денег и поручить купить съестного. Но Казанове еда и на ум не шла. Его лакей попросил у него денег на еду для себя, но Казанова, подозревавший, что попал в тюрьму по доносу этого человека, отказал ему наотрез. Заключенные ели жидкий луковый суп с отвратительным хлебом; только двое или трое, видно, люди с деньгами, ели свое. К счастию, о Казанове позаботился Менгс: он прислал ему чрезвычайно роскошный и обильный обед. Слуга хотел оставить всю посуду до вечера, обещаясь вечером принести ужин и тогда захватить всю посуду. Но Казанове не хотелось делиться этим обедом со сволочью, которая его окружала, и он, поев немного, тотчас отправил остатки назад, попросив принести только обед на другой день в этот же час, а ужина не приносить. «Вы хоть бы вино-то оставили!» — угрюмо заметил ему Марадзани; но Казанова ничего ему не отвечал: он не любил этого человека и имел какие-то причины считать его большим негодяем и чуть ли не участником в приключившемся с ним несчастий.

Вскоре после обеда в тюрьму пришел Мануччи, секретарь венецианского посла. Он выразил пока только свое соболезнование, на которое Казанова отвечал банальными благодарностями. Казанова спросил тюремного офицера, вошедшего вместе с Мануччи, может ли он написать письмо своим знакомым, которые, без сомнения, только потому и не спешат к нему на выручку, что ничего не знают об его аресте.

Офицер отвечал, что это не запрещается. Тогда Казанова принес ему жалобу на солдата, похитившего его деньги. Но, к сожалению, караул уже сменился, тот солдат ушел, и никто не мог сказать его имени. Офицер тут же поручился Казанове, что солдат будет разыскан и наказан, а деньги от него отобраны, и вызвался немедленно доставить Казанове все нужные письменные принадлежности. Мануччи пообещал прислать рассыльного из посольства, который доставит его письма по адресам.

Казанова вынул из кармана три золотых и объявил во всеуслышание, что даст их в награду тому, кто сообщит имя солдата, похитившего его дуро. При виде денег имя солдата тотчас вспомнили, и — удивительное дело! — первым выкрикнул это имя граф Марадзани! Эта выходка — пожертвование тремя дуро, чтобы воротить одно — произвела впечатление на тюремного офицера. Мануччи ушел, обещав замолвить о Казанове словечко венецианскому посланнику.

По его уходе Казанова начал писать письма. Арестанты без церемонии обступили его и читали, что он пишет; иные, не разобрав написанного, преспокойно спрашивали, что, мол, ты написал? Это была чистая пытка! Иные, очевидно, ради забавы, лезли снимать со свечки и гасили ее. Один солдат предложил унять эту сволочь, но требовал за это дуро. Казанова вытерпел все это безобразие и закончил свои письма. Нечего и говорить, сколько яду подпустил он в эти послания! Он писал Мочению (венецианскому посланнику), убеждал его, что он обязан заступиться за него как за венецианского подданного, который не лишен по суду прав венецианского гражданства и не запятнал себя никаким преступлением, так как Мочению сам же не сумел бы сказать, за что, собственно, Казанова отсиживал в Piombi. Еще более энергичное послание написал он графу Аранде и другим знавшим его испанским грандам. Аранде он напоминал о том, что был ему рекомендован в высшей степени почтенною личностью (княгинею Любомирскою), что если ему суждено погибнуть, то он должен думать, что его убийцею был не кто иной, как Аранда: Казанова заявлял арестовавшему его офицеру, что он лично известен графу, но тот не обратил на это никакого внимания; очевидно, он действовал по предписанию самого графа.

Поздно вечером пришел обещанный Мануччи служитель и захватил письма Казановы. Между тем наш герой провел ночь, которой, по его выражению, «сам Данте не выдумал для осужденных в ад». Кровати все были заняты, и на каждой спало по два, по три человека; да и невозможно было ложиться в эти зловонные гноища. Казанова просил принести пук соломы, но ему отказали, да он и сам понимал, что ее даже и положить негде: весь пол был покрыт какой-то гнусного вида жижею… Пришлось ночевать, сидя на узкой скамейке, без спинки.

В седьмом часу утра вновь забежал в тюрьму красавчик Мануччи, которому Казанова был беспредельно признателен за его внимание; он называет Мануччи своим вторым Провидением. Казанова умолял его сходить к тюремному офицеру и выпросить у него позволения хоть на полчаса выйти в какое-нибудь другое помещение, чтобы вздохнуть свободно. Обязательный дежурный офицер тотчас изъявил согласие и вывел Казанову в дежурную комнату. Здесь он рассказал Мануччи о своих мучениях ночью, и у доброго юноши волосы стали дыбом от его рассказа. Мануччи пожалел, что Казанова написал Мочениго несколько резкое письмо, но Казанова с жаром убеждал его, что в его положении именно такие только письма и можно писать, что они должны оказать самое сильное действие. Мочениго как раз в тот день должен был обедать у Аранды, и Мануччи ручался, что венецианский посол замолвит о нем слово.

Через час после того Казанову навестил и сам величественный дон Диего, идальго-чеботарь, отец его дамы сердца, вместе с самою дамою. Старик произнес целый спич; он прямо заявил, что если бы не верил в невинность Казановы, то никогда не решился бы и прийти к нему в тюрьму; что заключение нашего героя произошло либо по ошибке, либо по клевете; что его, несомненно, немедленно, скоро выпустят и посрамят его врагов, и т. д. В заключение он всунул в руку Казанове сверток с деньгами, прося его принять эту помощь и возвратить этот долг по освобождении из тюрьмы. Казанова шепнул ему, что не нуждается в деньгах, что они у него есть и он только боится вынуть их и показать: тогда товарищи по заключению украдут их, да, пожалуй, и его самого убьют. Его дочь, донья Игнасия, не произнесла все время ни одного слова; она, видимо, боялась разрыдаться, как только раскроет рот.

В первом часу за Казановою пришли и потребовали его к алькальду. Меса сидел в небольшой комнате, за столом, покрытым бумагами. Он попросил Казанову сесть, предварил его, что ему будет сделан допрос и что его ответы будут записаны.

— Я по-испански не говорю и намерен отвечать только письменно на вопросы, предложенные мне на языках: итальянском, французском или латинском.

Меса был удивлен этим ответом. Он начал задавать вопросы, и хотя Казанова хорошо понимал, что он говорит, но отвечал неизменно одно и то же, — что он не понимает по-испански и не станет отвечать.

Кончилось тем, что алькальд предложил Казанове написать по-итальянски его имя, звание и зачем он приехал в Испанию. Казанова вооружился пером и написал небольшой документ в весьма решительном тоне. Он сказал в этом документе, кто он, назвал себя литератором, заявил, что, будучи человеком со средствами, путешествует ради собственного удовольствия; что он известен в Мадриде таким-то и таким-то лицам; что он ни в каком смысле не нарушал законов его католического величества, а между тем его схватили, заточили с ворами и убийцами, подвергли медленной смерти; что если король не желает его пребывания в Испании, то волен лишь выслать его за границу; что оружие, которое послужило предлогом для его ареста, всегда и всюду он возит с собою для защиты; что это оружие видели в его карете в момент его въезда в Мадрид, и если оно в самом деле запрещенное, то его тогда же и должны были конфисковать.

Когда алькальд прочел этот исступленный протокол, он вскочил с места и в бешенстве закричал, что такая дерзость не пройдет даром и Казанова за нее поплатится. Затем он вышел и приказал заключить Казанову в ту же камеру.

Вечером вновь приходил Мануччи. Он пересказал Казанове о свидании венецианского посла Мочениго с графом Арандою. Мочениго много говорил в пользу и защиту Казановы, конечно, конфиденциально; он выразил сожаление, что не может оказать официального содействия нашему герою, так как тот попал в немилость венецианской инквизиции.

— Не подлежит сомнению, — сказал при этом граф Аранда, — что Казанове нанесена горькая обида, но вовсе не такая, однако же, от которой умный человек мог потерять голову. Я бы ничего и не знал, если бы он мне не написал бешеного письма; я знаю, что такие же письма он написал герцогу де Лосада и дону де Рода. Конечно, он прав, но кто же пишет такие письма!

— Ну, коли признано, что я прав, то мне больше ничего и не требуется, — сказал Казанова. — Если Аранда признает мою невинность, то обязан оказать мне помощь. А писал я, конечно, в бешенстве, но потому, что меня довели до бешенства. Вы поглядите только на эту камеру: кровати у меня нет, пол покрыт мерзостью, так что даже лечь нельзя, и я уже вторую ночь провожу сидя. Ведь вы же сами можете рассудить, в какое состояние повергается человек, который ни за что ни про что должен переносить такое обращение. Если меня завтра не выпустят отсюда, я либо повешусь, либо сойду с ума.

Мануччи понял состояние Казановы и обещал хлопотать о нем неустанно. Он посоветовал узнику откупить себе кровать, чтобы хоть одну ночь выспаться как следует; но Казанова боялся этих колонизированных насекомыми логовищ, боялся также показывать свои деньги, потому что его могли обворовать. И вот он вновь уселся на ночь на узкую скамью и дремал, вздрагивая и просыпаясь от каждого шума, от движения собственного тела. Утром рано пришел Мануччи и видимо побледнел, взглянув на Казанову — до такой степени он стал страшен. Молодой человек захватил с собою хорошего шоколада, который Казанова с удовольствием проглотил; это его несколько подкрепило. Пока он пил шоколад, дверь отворилась, вошел какой-то важный военный чин и кликнул Казанову. Он известил узника, что его прислал граф Аранда, что он очень извиняется перед Казановою и что, без сомнения, тотчас его выручил бы, если бы получил от него извещение своевременно.

Казанова отвечал, что запоздание письма не от него зависело, и рассказал историю с солдатом, укравшим его деньги. Наш герой дал волю накипевшему негодованию и почти кричал на офицера, присланного Арандою, так что тот смотрел на него с нескрываемым изумлением. Казанова и сам заметил наконец, что он своим исступленным криком просто пугает своего доброго вестника, тотчас извинился перед ним и сказал несколько слов в объяснение своего бешеного состояния. Офицер успокоил его, сказав, что его сегодня же выпустят, что его невинность неоспорима и что ему нечего обижаться, так как судебное преследование не может быть позорным для невинного (довольно оригинальный взгляд!) и т. д. Алькад же Меса, в свою очередь, не может быть судим строго, потому что введен в обман доносом человека, который служил у Казановы и, конечно, должен был знать дела своего господина.

Казанова и раньше подозревал, что всею этою историей обязан своему верному слуге; при подтверждении этого подозрения им овладело такое раздражение, что он тут же попросил, чтобы этого человека убрали из камеры, так как он не может за себя ручаться. Этой просьбе немедленно вняли.

После того Казанове доставили спокойное кресло, в котором он мог удобно протянуться. В три часа дня в тюрьму пришел алькальд Меса. Он без всяких лишних слов заявил, что был обманут ложным доносом и теперь получил приказание доставить Казанову на его квартиру. При прощании алькальд выразил сожаление о своей ошибке. «Если бы вы не держали у себя слугою негодяя, которого я сгною на каторге, то с вами ничего бы этого не случилось», — заключил алькальд.

— Теперь не стоит об этом разговаривать, — решил Казанова, — предадим всю эту печальную историю забвению. Но согласитесь, г. Алькад, ведь если бы я не умел писать, вы отправили бы меня на каторгу?

— Увы, очень может быть! — признался Меса.

После этой наделавшей шуму истории дела Казановы в Мадриде очень поправились. Его, видимо, хотели вознаградить за перенесенную обиду. Венецианский посол решил даже наконец на свой страх представить его королю; как раз в это время Мочениго получил письмо из Венеции от Дандоло, письмо такого содержания, что он мог быть спокоен за себя: оказывая покровительство Казанове, он не рисковал нажить себе врагов, а его только это и беспокоило, лично же он был, видимо, расположен к Казанове.

Казанова по настоятельной просьбе Менгса решился поселиться у него. Наступил Великий пост, приближалась Пасха. Однажды за обедом у венецианского посланника зашел разговор о колонизации пустынной Сьерра-Морены. Туда хотели поселить швейцарцев, конечно, снабдив их всем необходимым, предоставив всевозможные льготы. Казанова долго слушал обмен мнений по этому вопросу между собравшимися и, наконец, решился сам заговорить. Его взгляд на это дело выслушали с интересом, и Олавидес, известный поэт, которому было поручено устройство этих колоний, попросил Казанову изложить его мнение письменно. Казанова усердно принялся за дело; ему думалось и, быть может, не без основания, что таким путем он выдвинется и устроится в Испании. Ни о колонизации, ни о хозяйстве он не имел ни малейшего понятия; но у него был апломб, с помощью которого можно было пустить больше пыли в глаза, чем с помощью самых основательных сведений; мы уже видели тому примеры; укажем здесь хотя бы на парижскую лотерею, где Казанова умел выдвинуться отнюдь не с помощью финансового гения и положительных знаний, а исключительно благодаря своему умению ладить с людьми. Но его блестящим надеждам было не суждено осуществиться. После краткой полосы блестящего подъема он столь же быстро свалился с высоты своего благополучия. Первые неприятности вышли у него по поводу ссоры с Менгсом, а окончательно его доконала ссора с Мануччи. Вот как все это произошло.

Перед Пасхой король переехал в Аранхуэс. Мочениго пригласил туда к себе гостить Казанову, обещая уловить случай, чтобы представить его королю. Едва Казанова туда переехал, как захворал. У него началась лихорадка, а потом обнаружилась громадных размеров опухоль, которая приводила в ужас Мочениго и Мануччи. Казанова же сам нисколько не опасался этой опухоли, будучи уверен, что это простой веред, хотя и необычайных размеров. Нарыв в свое время назрел, его вскрыли, и рубец зажил. Но в этих хворостях Казанова провел весь остаток поста и не мог говеть. Между тем священник, настоятель того прихода, где жил Казанова (напомним, что он все это время жил у Менгса), оказался великим ревнителем по части спасения душ своей паствы и тщательно отмечал всех не говевших прихожан. Он составил подробный список этих блудных своих чад и вывесил его у себя в церкви на всеобщее назидание. В этот список, увы, попал и наш герой. Менгс, узнав о таком поношении своего жильца, вместо того чтобы вступиться за него, испугался. Ему представилось, что Казанова, уже и без того скомпрометированный и вообще окруженный какою-то подозрительною атмосферою, на этот раз сделается законною добычею инквизиции, а это, пожалуй, отразится большими неприятностями и на нем, Менгсе, давшем у себя приют столь явному еретику. Вне себя от страха, художник поспешил написать Казанове письмо, приводимое в его записках целиком; письмо это, в самом деле, некрасиво. Он сообщает Казанове о помянутом списке и о том, что патер уже говорил с ним, Менгсом, и укорял его за то, что он держит у себя нечестивца; что он, Менгс, не знал, что ему и ответить: в самом деле, Казанова мог бы остаться лишний день в Мадриде, чтобы исполнить долг христианина, хотя бы из внимания к нему, к Менгсу; что все это кидает на него неприятную тень, и поэтому он предупреждает Казанову, что не может больше оказывать ему гостеприимства под своим кровом.

Посланный требовал ответа на письмо. Казанова, совершенно взбешенный, скомкал письмо художника, швырнул его в физиономию ни в чем не повинному посланному и велел передать Менгсу, что другого ответа на это письмо от него не будет.

Между тем Казанова и сам понял, что в благочестивой Испании очень рискованно делать такие упущения в набожности, в каком он провинился; он поспешил обратиться к патеру, справил все, как надлежит быть, и взял от патера письменное удостоверение в своей болезни и исповеди. Это свидетельство он отправил к мадридскому патеру, с настоятельною просьбою немедленно вычеркнуть его имя из позорного реестра.

Ссора с Менгсом, который пользовался большою любовью короля, несколько смутила Казанову; он нажил себе в лице художника довольно влиятельного врага. Опасался он также, как бы случай с его говеньем не дошел в превратном виде до ушей инквизиции. А тут еще, как на грех, случилось у него новое столкновение с каким-то молодым монахом; последний был тоже ревнителем благочестия и, движимый ревностью, исказил какую-то замечательную картину духовного содержания, замарав на ней какие-то детали, казавшиеся ему непристойными. Казанова тщетно убеждал его, что он учинил настоящее варварство, совершенно не оправдываемое требованиями благочестия. Монашек очень рассердился, и Казанове подумалось, что он непременно доведет о его взглядах на духовные картины до сведения священного судилища. Казанова решил забежать вперед и сам сделал визит великому инквизитору. Сей сановник, едва ли не высшее в то время лицо в государстве, имевшее возможность держать в почтительном страхе даже самого короля, оказался весьма милым человеком. Казанова прямо объяснил ему, зачем он пришел, и сумел так забавно рассказать столкновение со строптивым монахом, что великий инквизитор все время хохотал, держась за бока. Это, конечно, дало всему делу благоприятный оборот. Инквизитор показал Казанове поступившие на него доносы; он признал, что Казанова был прав в своих столкновениях с патерами, но — «не всякую правду можно говорить, — поучал добрый старец, — не надо напрасно раздражать людей. На будущее время избегайте всяких праздных споров по вопросам веры, это будет самое лучшее». Тут же он кстати известил Казанову, что патер, внесший его в список уклонившихся от говенья, получил выговор за поспешность и неосмотрительность; надо было сначала разузнать, отчего человек не говел.

Поправив свои дела с этой стороны, Казанова принялся вновь деятельно знакомиться с выдающимися представителями аристократии и в то же время неустанно работал над своим докладом об устройстве швейцарской колонии в Сьерра-Морене. Познакомился он, между прочим, и подружился с очень близким к королю человеком, доном Долинго Варньером, который часто доставлял ему возможность близко видеть короля и сообщил о нем много биографических подробностей.

Тогдашний король Карл III Бурбон (1759–1788) был человек очень некрасивый, но у него был брат, в сравнении с которым король казался красавцем; этот брат прямо пугал своим безобразием. Король рано овдовел и с тех пор вел жизнь безукоризненную; за ним не числилось ни малейшей интриги. Его день был распределен по часам с нерушимою точностью: в известный час он вставал, слушал обедню, охотился, завтракал, обедал, ужинал. Доступ к нему для просителей был чрезвычайно затруднителен; как за Казанову ни старались, пока его фонды были еще высоки, он так и не был представлен Карлу III. Обыкновенно в Аранхуэс наезжало пропасть народа, чтобы хлопотать о местах у министров; но почти все без исключения возвращались восвояси ни с чем.

Казанова, однако, не унывал, решившись терпеть и ждать. Ему надо было как-нибудь устроиться. Он, как уже сказано, пробирался, собственно, в Португалию, к своей лондонской знакомке. Но на письмо, которое он написал ей из Мадрида, ответа не получилось, и, таким образом, надежда на этот источник постепенно гасла. Тем временем венецианский посол Мочениго был назначен на новый пост, в Париж, а на его место ожидался из Венеции Кверини, на которого Казанова мог рассчитывать гораздо больше, нежели на Мочениго. С этою переменою надежды его на карьеру в Испании увеличились. Но скоро все это рушилось безвозвратно, так как Казанова повздорил с любимцем Мочениго, Мануччи. Казанова очень подробно рассказывает обстоятельства этой ссоры, но они не особенно любопытны, и потому мы сообщим только суть дела.

В то время появился в Мадриде некто барон Фретюр родом француз, с которым Казанова познакомился в Спа. По словам Казановы, этот барон был кутила, искатель приключений, мот и картежник, — словом, личность подозрительная. Явившись в Мадрид, он напал на след Казановы и сделал ему визит. «Он принудил меня, — пишет Казанова, — принять его любезно». Француз был вежлив и в высшей степени приличен, так что не представлялось возможности противиться его вкрадчивому обращению. Дней через пять после первого визита барон вновь пожаловал и откровенно высказал Казанове свои затруднения; он попал в незнакомый ему город и очутился без всяких средств. Объяснив свои обстоятельства, он попросил Казанову выручить его, ссудив ему взаймы десятка два луидоров. Казанова вежливо отблагодарил за оказанные ему доверие и честь, но в деньгах отказал. Фретюр начал настаивать, соблазнял перспективою «какого-нибудь» выгодного дельца, которое они могли бы устроить в компании. Это предложение возбудило в нашем герое нехорошие чувства; он давно замечал, что все шулера, с которыми его сталкивала судьба, как-то чересчур уж с легким сердцем считали его своего поля ягодою. Он вновь и еще настойчивее отказался и от ссуды, и от всяких общих предприятий. Тогда Фретюр стал просить Казанову «успокоить» его квартирного хозяина, который теснит его, требуя уплаты за прожитое время. Казанова опять-таки отказал и в этом.

Фретюр ушел и, разумеется, унес с собою не совсем дружелюбное чувство к нашему герою. Но они продолжали видеться. Однажды случилось, что Фретюр встретил Казанову вместе с его другом Мануччи; Фретюр тотчас постарался познакомиться с юным Адонисом. Он расспросил Казанову об этом красавчике и… вот тут-то наш герой сделал большую глупость и даже подлость, в которой совершенно откровенно признается и кается: увлекшись своим краснобайством и злоязычием, он подробно рассказал Фретюру, что за птица этот Мануччи и в каких интересных отношениях состоит он с Мочениго. Фретюр намотал это себе на ус. Казанова скоро одумался; каков бы ни был Мануччи сам по себе, для него, Казановы, он был настоящим другом и благодетелем. Он понял, что сделал большую неосторожность, но утешался пока тем, что это только неосторожность, которая не будет иметь дурных последствий. Судьба решила, однако, иначе и обратила неосторожность в неприятность.

Фретюр, получив от нашего героя такие драгоценные сведения, начал с того, что явился к Мануччи и попросил у него деньжонок. Но Мануччи был из молодых да ранних; он щедростью не отличался и отказал бесцеремонному барону вежливо, но наотрез.

Неделю спустя Мануччи пришел к Казанове сильно расстроенный. «В чем дело?» — спросил его Казанова. Мануччи с самым озабоченным видом поведал ему, что Фретюр не дает ему покоя. После того, как он приставал к Мануччи за деньгами, Мануччи не велел Фретюра пускать к себе; тогда авантюрист начал осаждать его письмами. В последнем письме он грозился, что если Мануччи не выручит его, то он пустит себе пулю в лоб. Это ужасно беспокоило юношу, а денег давать ему все же не хотелось. А что если тот в самом деле застрелится?

Казанова рассмеялся и успокоил своего юного друга. Фретюр и ему писал такие же страшные письма; на это нечего смотреть; стреляться он и не подумает; самое лучшее — вовсе не отвечать ему. Но все это почему-то не могло успокоить впечатлительного юношу. Он все-таки вручил Казанове сотню пистолей и просил передать эти деньги Фретюру, чтобы только тот отстал. Казанова отправился к барону, передал ему деньги и при этом немало подивился тому равнодушию, с которым этот человек принимал такую солидную подачку, невзирая на то, что она, по его же собственным словам, должна была спасти его от смерти. Казанова взял с него расписку в получении денег и отнес эту расписку к Мануччи. Тот оставил его обедать: за обедом присутствовал и посланник, Мочениго. Все шло по-прежнему, и Казанова даже подозревать не мог, что над ним уже собирается гроза.

Через три дня после того должен был состояться обед, который старый посол Мочениго давал новому, Кверини. Казанова рассчитывал принять участие в этом обеде. Он как ни в чем не бывало явился в урочный час в посольство, но вдруг швейцар огорошил его как обухом по лбу: он объявил нашему герою, что его не приказано принимать! Не помня себя от изумления, он прибежал домой и написал записку Мануччи, умоляя его объяснить, что это значит. Слуга принес ему записку обратно нераспечатанною. Казанова решил либо сгинуть, либо добиться разъяснения этой внезапно выросшей тайны.

После обеда явился слуга от Мануччи с письмом от него. Вручив Казанове письмо, он тотчас ушел, видимо, получив инструкцию не дожидаться ответа. Казанова вскрыл конверт. В нем было вложено письмо, но не от Мануччи к Казанове, а от Фретюра к Мануччи. Предприимчивый барон выпрашивал еще сотню пистолей, обещаясь за это открыть Мануччи имя человека, которого он считает своим другом и который на самом деле его злейший враг. Мануччи соблазнился предложением узнать, кто его злейший враг; он выдал Фретюру награду, и тот ему сообщил все подробности насчет Мануччи, которые выболтал ему Казанова. Все это подробно рассказывалось в другом письме, вложенном в тот же конверт. Изложив дело, Мануччи обзывал Казанову предателем и неблагодарным и приказывал ему уехать из Мадрида немедленно, так, чтобы через неделю духу его не было в пределах Испании.

Казанова отдал должную справедливость негодованию Мануччи и нисколько не оправдывал себя. Но приказ о выезде нашел требованием чересчур самонадеянным. Он сознавал свою вину и решил дать обиженному Мануччи джентльменское удовлетворение. Первое время мысли его слишком раскидывались, он не в силах был обдумать положения с надлежащею зрелостью. Он решил сначала хорошенько выспаться, отдохнуть. Подкрепившись сном, он наконец обдумал и написал Мануччи письмо, длинное и задушевное. Он безусловно признавал свою вину перед ним и расписал эту вину и свое раскаяние, не щадя своего самолюбия. Он взывал к его добрым чувствам, к его благородству и, указывая ему на полную искренность своего раскаяния, высказывал уверенность, что это письмо должно бы послужить само по себе достаточным удовлетворением; если бы, против ожидания, Мануччи этим не удовольствовался, то Казанова просил его указать, чем и как он может искупить свою вину, и он сделает все, что будет совместимо с требованиями чести. Что же касается до отъезда из Мадрида, которого требовал Мануччи, то в этом пункте Казанова, по своему обыкновению, уперся как бык: «Уеду, дескать, когда найду нужным, хоть убей меня». Опасаясь, что Мануччи не захочет читать и этого письма, Казанова попросил кого-то другого написать адрес. Но напрасно ждал он ответа весь тот день и следующий.

На третий день Казанова решил наконец сделать визиты и поразузнать, не было ли чего-нибудь уже предпринято мстительным Мануччи. В первом же доме его не приняли, т. е. швейцар так-таки прямо объявил ему, что его не велено принимать. Он посетил еще кого-то и не застал дома; наконец отправился к Варньеру. Этот принял его; он уже знал всю историю с Мануччи и сообщил Казанове, что Мочениго рекомендовал его герцогу Медина-Сидония, от которого судьба Казановы сильно зависела, как человека опасного. Герцог внял предупреждению и уже распорядился не принимать Казановы.

Не было сомнения, что Мануччи деятельно хлопочет, чтобы перед носом у Казановы захлопнулись все двери. Наш герой вернулся домой и написал Мануччи новое письмо, в котором убеждал его приостановить свое недостойное мщение; иначе, дескать, я буду вынужден давать полное объяснение (со всеми подробностями) всем тем, кто будет меня позорить, чтобы доставить удовольствие венецианскому послу и его фавориту. Письмо это он отправил незапечатанным и притом не на имя Мануччи, а на имя секретаря посольства, который, прочтя его, разумеется, должен был передать его по назначению.

На следующий день Казанова посетил еще кое-кого и его не приняли. Тогда он увидел, что дело зашло далеко и едва ли поправимо. Ему оставалось только повидаться с графом Арандою. А тот как раз сам прислал за ним. У Казановы екнуло сердце; зачем зовет его всемогущий гранд?

Но как только он предстал перед графом, его опасения тотчас рассеялись. Аранда был любезен, усадил Казанову (раньше он всегда принимал его стоя) и с улыбкою спросил, что он такое сделал своему посланнику, чем его раздражил? Казанова в кратких, но метких словах, полных тонкой иронии, изложил суть дела. Его краснобайство, столь много раз его выручавшее, не изменило ему и на этот раз. Аранда пожалел о случившемся, потом откровенно сказал Казанове, что посланник очень просил выслать его из Испании, но Аранда в этом ему отказал, так как за нашим героем не числилось никакого преступления; если же он оклеветал Мануччи, то за клевету его можно преследовать законным порядком. Кончилось тем, что Мочениго просил, по крайности, приказать Казанове, чтобы он не смел ничего рассказывать о нем, Мочениго, венецианским гражданам, живущим в Мадриде. Казанова дал в этом честное слово Аранде. Тот совершенно этим удовлетворился и успокоил нашего героя, уверив его, что он может себе жить в Мадриде в полной безопасности, тем более, что Мочениго очень скоро должен уехать. Этим и кончилась вся история, но этим кончились и все надежды Казановы на получение места в Мадриде. Больше ему там нечего было делать, и месяца через полтора после ссоры с Мануччи он уехал из столицы Испании.

Глава XXVI

Приключения Казановы в Валенсии. — Актриса Нина и ее возлюбленный — губернатор Барселоны. — Казанова в Барселоне. — Ночное нападение на него. — Заточение его в тюрьму. — Отъезд из Испании и скитания по Италии. — Встреча в Ливорно с русским адмиралом Орловым. — Конец записок Казановы и его дальнейшая судьба по рассказу принца Де Линя.

Итак, Испания не оставляла в душе нашего героя ничего, кроме огорчений и обид. Он уезжал из нее без сожаления и, как кажется, думал опять пробраться в свою милую Францию. Но ему не было суждено дешево разделаться со страною гитар и кастаньет.

Он отправился в Барселону, не объясняя в своих Записках, почему, собственно, избран был этот маршрут. По дороге он приостановился в Валенсии. Шатаясь по городу, он, между прочим, забрел взглянуть на бой быков. Кстати, еще будучи в Мадриде, он часто видал это зрелище, но не описывал его, ссылаясь на его всесветную известность, не упоминал даже о своих личных впечатлениях от этого зрелища. Пробегая глазами По рядам зрителей, он вдруг увидал какую-то даму, поразившую его особым величием осанки. Он спросил у соседа, кто это такая. Тот отвечал, что это «знаменитая» Нина. А на вопрос, чем она знаменита, ему отвечали, что это длинная история, которую в двух словах не расскажешь.

Казанова, конечно, заинтересовался знаменитою дамою и долгое время упорно рассматривал ее. Дама тоже заметила его внимание; она подозвала какого-то субъекта подозрительного вида, пошепталась с ним; тот подошел к Казанове, заговорил с ним и сообщил ему, что заинтересовавшая его дама пожелала узнать его имя. Казанова был глупейшим образом польщен вниманием знаменитости и ответил, что после спектакля сам подойдет к ней. Вновь обратившись к прежнему своему собеседнику, он на этот раз получил от того необходимые предварительные сведения. Знаменитая Нина оказалась просто-напросто фавориткою барселонского губернатора, графа Рикла. Он временно удалил ее из Барселоны в Валенсию, потому что эта милая особа так себя вела, что местный епископ настоял на ее удалении из города. Граф был влюблен в эту балетную диву до безумия, в буквальном смысле этого слова, потому что из-за нее делал одну глупость за другою. Дальнейшая история этой, в своем роде замечательной, особы была поведана Казанове впоследствии ее старшею сестрою, с которой он познакомился в Марселе. Нина была — как это ни сверхъестественно — дочерью своей старшей сестры и их общего родителя-вдовца. Ей предстояла та же участь, что и старшей сестре, но на ее счастье отец умер, прежде чем успел осуществить свои намерения. Нет ничего удивительного, что яблочко упало недалеко от яблони. Нина вышла столь бойкою особою, что уже с 12 лет начала подвизаться в балете. Она посетила Испанию, Португалию, наконец появилась в Барселоне. Здесь в один прекрасный день она танцевала с таким жаром, что дирекция оштрафовала ее за неприличие; дело в том, что тогда в Испании были строжайше запрещены такие движения, при которых могли предстать перед глазами зрителей панталоны танцовщицы; Нина как раз в этом и провинилась. Но после того она выкинула штучку еще почище: протанцевала с такою же живостью, но вовсе без… Публика стонала от восторга, но, однако, выходка была уже ни с чем не сообразна, и бойкую жрицу Терпсихоры тут же потребовали к губернатору, который в тот вечер был в театре. Губернатор встретил ее чрезвычайно сурово.

— Да в чем я провинилась? — полюбопытствовала Нина. — Закон воспрещает делать движения, при которых видны панталоны; а так как на мне их вовсе не было, то и закон не мог быть нарушен.

Красота танцовщицы и ее бойкие речи пленили сердце губернатора. Он стал к ней внимателен, и скоро она овладела им, как вещью. Он тратил на нее безумные деньги, но она не этим, главным образом, упивалась; ей было всего отраднее видеть, что такой крупный сановник готов из любви к ней и из ревности на всякую глупость и на любое беззаконие. И она только и делала, что доставляла ему случаи совершать всевозможные глупости и подлости. Самым обыкновенным для этого приемом служило ей возбуждение ревности губернатора; для этого она начинала амурную историю с первым встречным. Таким путем попал к ней в переделку и наш герой. При первой же встрече на бое быков она пригласила его к себе. Он пошел к ней на другой день и был свидетелем столь отвратительной сцены, что у него сразу отшибло всякое желание к ухаживанию за этой бойкою дамою. Но она тотчас все это отлично поняла и так ловко сумела изгладить невыгодное первое впечатление, что Казанова провел в Валенсии целую неделю, ежедневно посещая эту особу. У него, впрочем, вырывается откровенное признание, что ему захотелось «наказать это чудовище»; но наказание, им придуманное, состояло в том, чтобы обыграть ее в карты; из-за этого, конечно, стоило некоторое время поухаживать за опасною авантюристкою.

Спустя неделю Нина порешила ехать обратно в Барселону; должно быть, Рикла как-нибудь уладил дело с возмущенным епископом и тот согласился на возвращение авантюристки. Она упросила и Казанову приехать туда одновременно с нею, хотя и отдельно от нее, и сказала ему, в какой гостинице он должен остановиться. Казанова прибыл в эту гостиницу, и тут его ждал большой сюрприз: ему было приготовлено роскошное помещение, ему подали отличный обед, у него оказался особый слуга, экипаж. Казанова призадумался. Такие расходы были ему не по карману. Он заговорил об этом с хозяином гостиницы, швейцарцем, но тот сейчас же его успокоил: «Все это, дескать, вам не будет стоить ни копейки, за все уже заплачено вперед». Казанова подпрыгнул от изумления. Как, кто заплатил? Оказалось, что плательщицею была Нина. Нравился ли ей Казанова больше, чем другие обожатели, шли она решила на этот раз как можно основательнее озлить несчастного графа Рикла, чтоб вполне насладиться его бешенством, — так или иначе она задумала придать своей связи с Казановою особую пышность, подчеркнуть ее.

Казанова раздражился такою заботливостью о нем со стороны особы, о нравственности которой он был весьма невысокого мнения, и решительно сказал хозяину, что будет за все платить сам. Добрый швейцарец возразил, что он не может взять двойной платы и что Казанова волен устроиться, как ему угодно, с самою Ниною. На этом и порешили. Казанова тотчас отправился делать визиты, посетил, между прочим, и губернатора. По одному приему этого сановника (тот нарочно встретил его стоя, чтобы не приглашать садиться) Казанова увидел, что его приключения с Ниною доподлинно известны графу. Он между прочим спросил у Казановы, долго ли тот намерен остаться в Барселоне, и, видимо, остался недоволен, когда услышал, что тот намерен пожить в городе некоторое время.

Вскоре в Барселону прибыла и Нина. Казанова знал, что губернатор посещает ее каждый вечер и сидит у нее до полуночи, и потому пришел попозже, после ухода графа. Так продолжалось несколько дней. Однажды во время загородной прогулки к Казанове подошел какой-то офицер и после вежливых извинений попросил позволения сказать нашему герою нечто, для него весьма существенное. Получив это позволение, офицер сообщил ему, что его ночные визиты к Нине стали известны всему городу, и, разумеется, прежде всего губернатору. «Нина уверяет вас, — говорил этот неожиданный доброжелатель, — что это ничего, что на ревность Риклы не надо обращать внимания. Это неправда; ревность испанца далеко не из тех вещей, на которые не надо обращать внимания; тут что-нибудь одно: либо она ошибается сама, либо обманывает вас. А граф очень следит за ее обожателями, и многие из них уже тяжело поплатились за свою смелость». И обязательный офицер рассказал Казанове много случаев из местной хроники в подтверждение своих предостережений. Казанова горячо благодарил этого господина, в добрых намерениях которого не имел причины сомневаться, но своих визитов к Нине решил не прекращать: пускай, дескать, либо она сама мне откажет, либо граф Рикла даст мне заметить, что мои посещения его фаворитки ему не нравятся.

Катастрофа, в которой никто во всей Барселоне, кроме самого Казановы, не сомневался, разразилась 15 ноября. В то время, как Казанова выходил позднею ночью из дома Нины, на него под воротами дома напали двое вооруженных людей. Казанова отскочил назад, крикнул на помощь и в то же время, выхватив шпагу, вонзил ее в одного из нападавших. Другой выстрелил в него, но впотьмах промахнулся. Казанова выскочил на улицу и пустился бежать во весь дух. Дорогой он упал, потерял свою шляпу, но не остановился до тех пор, пока не добежал до своей гостиницы. Он передал свою окровавленную шпагу хозяину гостиницы и просил его пойти завтра с ним в полицию, чтобы заявить о случившемся.

Выслушав рассказ Казановы, добрый старик выразил мнение, что Казанове было бы гораздо разумнее немедленно выехать из Барселоны, нежели ходить в полицию и искать правосудия. Вся эта история, по его твёрдому убеждению, исходила от губернатора, а при таких условиях смешно было мечтать о правосудии. Но, как всегда бывало в подобных случаях, Казанова заупрямился; он прав, ему бояться нечего, на него напали убийцы, и их должны найти и покарать.

И, порешив на этом, он улегся спать. На другой день, рано утром, к нему явился какой-то офицер и передал ему требование губернатора выдать все его бумаги, а самому одеться и следовать за ним. Офицер предупредил, что всякое сопротивление будет бесполезно, так как с ним имеются люди. Возражать нельзя было. Казанова открыл свой чемодан, передал свое белье и одежду на сохранение хозяину, а бумаги, которыми просторный чемодан был набит почти наполовину, предоставил офицеру. Тот спросил, нет ли у Казановы еще бумаг в карманах. Казанова сказал, что в кармане у него только паспорта. «Их-то нам и надо», — отвечал ему офицер. Пришлось отдать и паспорта; офицер, впрочем, выдал Казанове подробную расписку в их отобрании у него. Потом его отвели в цитадель и там заточили в просторной, чистой комнате, которая казалась ему раем в сравнении со смрадной камерой, в которой его содержали в Мадриде. Ему доставили превосходную постель. Вообще не притесняли.

Оставшись один, Казанова начал упорно думать, какую связь этот арест мог бы иметь с его ночным приключением, но ничего придумать не мог. У него отобрали бумаги, значит, надо думать, считают его прикосновенным к какой-нибудь противоправительственной или религиозной интриге; тогда ему нечего бояться, потому что по этой части он невинен как голубь. Бумаги его просмотрят, в невинности убедятся, а затем отпустят, пока же он жаловаться не мог; поместили его хорошо. Но тут ему вдруг вспомнились все эти бесконечные разговоры о беззакониях, учиняемых графом Рикла в пароксизмах ревности, вспомнилось предупреждение офицера, вспомнился вчерашний совет хозяина — удирать немедленно, — и ему стало жутко. Но делать было нечего, надлежало выжидать, чем все это кончится. Скверно было еще и то, что в Барселоне ему уже решительно не к кому было обратиться с просьбою о защите, да еще против кого? — против губернатора!

В ожидании дальнейшего хода дела Казанова, чтобы убить время, вздумал было писать, но ему сказали, что узникам не полагается ни чернил, ни перьев; однако бумагу и карандаш ему добыл подкупленный им солдат. На другое утро пришел караульный офицер и объявил Казанове неприятную новость: его велено было переместить в башню. Эта башня оказалась обширной круглой постройкой, с мощеным каменным полом и очень узенькими окнами. Помещение было сносное, просторное, но содержание полагалось строгое; надо было заказывать пищу один раз на весь день; ночью в тюрьму никто не входил; лампа полагалась, но чтение не разрешалось, книг в тюрьму не допускали. Вносимая пища тщательно разрезалась и осматривалась дежурным офицером. Не дозволялось ни получать, ни писать писем, не давали даже газет. Казанова попробовал пригласить офицера с собою обедать, но тот отвечал, что это строжайше запрещено. Бумагу и карандаш, однако, дали, и Казанова воспользовался этими письменными материалами, чтобы написать всю свою «Историю венецианского правления» с начала до конца. Так изо дня в день Казанова провел в этой тюрьме 6 недель, не имея ни малейшего понятия о причине своего ареста, ни о ходе его дела. Наконец, 28 декабря, за ним пришел караульный офицер; Казанова оделся и вышел в кордегардию, где его ожидал тот же офицер, который его арестовал. Он отвез Казанову в губернаторский дворец; там в канцелярии ему передали его чемодан с бумагами и паспорта, причем успокоили насчет их законности. Затем ему объявили, что он свободен, но обязан немедленно выехать из Барселоны и из Испании. Казанова попытался было заявить неудовольствие на такое правосудие, но ему на это сказали, что он волен отправиться в Мадрид и там принести жалобу. Но Казанова был и без того доволен своим пребыванием в Испании и решил выбраться из нее поскорее; к этому же всячески побуждал его и добрый швейцарец, его хозяин.

Казанова выехал из Барселоны 31 декабря. Его вез добрый малый, соотечественник, родом из Пьемонта. На одной станции этот возница вошел в комнату, где Казанова закусывал, и спросил его, не заметил ли он, что за ним все время следуют по пятам.

— Кто такие? — встревожился Казанова.

— Трое хорошо вооруженных людей. Я видел их еще в Барселоне. Сегодня ночью они спали в конюшне вместе с моими мулами. Сегодня они здесь пообедали и потом уехали вперед, по нашей дороге. Они мне кажутся подозрительными.

Обсудили дело сообща и решили выехать попозже, чтобы дать преследователям возможность дальше уйти вперед, а по дороге остановиться в одной стоявшей в стороне харчевне или корчме; дальше решено было тронуться окольным путем. Вечером остановились в той корчме. Казанова только что сел поужинать, как вдруг опять вошел его возница и сказал, что трое бандитов тут сидят в конюшне и пьют. Дело принимало скверный оборот. Бояться разбойников в гостинице не было причин, но на границе, до которой было уже недалеко, они, несомненно, могут уловить благоприятный момент, чтобы расправиться с путниками. Однако выручил тот же возница, который, по счастью, превосходно знал местность; он дал разбойникам опередить их, а сам пробрался окольною дорогою за границу; ночью Казанова благополучно прибыл в Перпиньян. Так закончились его испанские приключения.

Несмотря на королевское письмо за печатью, полученное Казановою год тому назад, он смело въехал во Францию и некоторое время кружил по югу страны, побывав в Монпелье, Марселе, Э. Ничего особо замечательного за это время в его записках мы не находим. Он по большей части описывает свои встречи со старыми знакомыми, кое-какие галантные приключения, картежную игру, в общем довольно удачную, потому что вслед за тем мы видим его разъезжающим по всей Италии и весьма широко кутящим. В Э, где Казанова провел всю масленицу, он простудился, расхворался, и его положение было до такой степени безнадежно, что его даже исповедовали и причастили. Однако он кое-как отлежался, поправился и уехал в Швейцарию, в Лугано, а оттуда в Турин.

Там он узнал, что в Ливорно пришла русская эскадра под командою графа Орлова, которая должна была идти в Константинополь и, как говорили, взять этот город с моря приступом. Казанова был лично известен Орлову; у него тотчас созрел план — явиться к русскому адмиралу и предложить ему свои услуги. В качестве кого? Этот вопрос никогда не затруднял нашего неунывающего героя. Орлов — адмирал, идущий с эскадрою на войну в незнакомые воды; ему нужен опытный лоцман, знаток этих вод. А чем же он не знаток, он, Казанова? Ведь он был в Константинополе, значит, Мраморное море ему известно как свои пять пальцев.

Орлов в то время квартировал в Ливорно, в доме английского консула. Казанова имел к консулу письмо, явился к нему, познакомился и был им представлен русскому адмиралу. Тот встретил его с радостью и сам первый сказал, что будет очень рад видеть его у себя на корабле. Он даже попросил Казанову не откладывать дела в долгий ящик, а тотчас доставить на судно весь свой багаж, потому что эскадра снимется с якоря при первом попутном ветре. Затем Орлов заторопился и куда-то отправился по делу.

Казанова был в первую минуту очень обрадован предложением, которое предупредило все его надежды и мечты. Но вслед за тем он призадумался. Адмирал, правда, пригласил его на свой корабль, но в качестве кого? Это надо было разъяснить. С этой целью он отправился к Орлову на другой же день утром. Адмирал был еще в постели, просил подождать. Пока Казанова ждал, вдруг вошел польский посланник при венецианском правительстве Да Лолио, хорошо знакомый с Казановою, и спросил его, что он тут делает.

— Жду, когда встанет адмирал; надо с ним повидаться.

— Он очень занят, — заметил Да Лолио и тотчас прошел в комнаты адмирала. Казанова обиделся; явная дерзость — этот Да Лолио хотел сказать, что адмирал для него, Казановы, занят, а для Лолио не занят! Однако вслед за Лолио вошел еще кто-то знакомый, тоже поговорил сначала с Казановою, а потом прошел к адмиралу. Наш обидчивый герой начинал сердиться. А между тем время шло, и Казанова высидел в приемной несколько часов, прежде чем адмирал вышел из внутренних комнат. Он был окружен целою толпою гостей. Он подошел к Казанове, извинился, что ему некогда, и предложил переговорить с ним за обедом или после обеда. Условились отложить беседу на после обеда.

За обедом Казанова сидел молча; он чувствовал себя не в своей тарелке; с ним что-то очень не церемонились, После обеда адмирал как-то случайно взглянул на него и вдруг как бы что-то вспомнил. Он подошел к Казанове, взял его под руку, отвел в сторону и сказал ему, чтобы он поторопился переезжать на корабль, потому что, если ветер не переменится, эскадра завтра же выйдет из Ливорно.

— Переехать недолго, — ответил Казанова, — но позвольте, граф, спросить вас, какую, собственно, должность вы мне назначаете, кем я буду у вас на эскадре?

— В настоящее время я не имею в виду для вас никакой должности; но со временем, может быть, что-нибудь и представится для вас подходящее. Поедемте с нами просто в качестве моего личного знакомого.

— Это для меня в высшей степени лестно, — отвечал Казанова. — Но, согласитесь, что такое звание не обеспечивает за мною ни малейшего служебного преимущества. Да и во время самой экспедиции, я боюсь, что только вы одни, граф, и будете оказывать мне внимание; остальных же ничто к этому не будет обязывать. На меня даже, быть может, будут смотреть, как на приживальщика, взятого скуки ради; пожалуй, дадут мне это заметить, а я не стерплю обиды и убью обидчика. Поэтому я желал бы получить какое-нибудь определенное место, должность. Я гожусь на все понемножку. Я знаю язык страны, куда вы направляетесь, знаю и саму страну; я здоров, силен, не отличаюсь недостатком мужества. Словом, я не хочу получить даром вашей дружбы, я хочу ее заслужить.

— Дорогой мой, я не могу предложить вам никакой должности.

— В таком случае, желаю вам счастливого пути, а я отправляюсь в Рим. Желаю также, чтоб вам никогда не пришлось раскаиваться в том, что вы меня не взяли с собою; говорю так потому, что без меня вам никогда не удастся пройти через Дарданеллы.

Орлов со своею экспедициею действительно не прошел через Дарданеллы, но прошел ли бы он через пролив, если бы взял Казанову, это, разумеется, дело темное.

Казанова направился в Рим. Дорогой он посетил Пизу, Сиенну и другие попутные города; из Рима съездил в Неаполь и вновь вернулся в Рим. Кошелек его был, судя по запискам, в довольно исправном состоянии. Правда, он имел особые случаи к его наполнению. Так, в Неаполе он нашел одну из своих дочерей (разумеется, натурального происхождения) замужем за чрезвычайно богатым аристократом. Когда-то, в дни большого благополучия, он дал этой особе в виде приданого пять тысяч экю; став теперь богатою, она вспомнила об этом и принудила Казанову взять эти деньги обратно. По временам также ему улыбалась Фортуна в картежной игре. Последние главы его Записок относятся к началу 70-х годов прошлого века; в это время ему было уже под пятьдесят лет, и он не раз вспоминает о том, что годы берут свое. Так, в Риме у него затеялась было очень занятная интрига с какими-то двумя девицами сразу, но оказалось, что эти юные особы дарили ему свое внимание только для того, чтобы с его помощью бежать со своими возлюбленными. История эта, надо полагать, окончилась неприятнейшим образом для нашего героя; он внезапно обрывает свой рассказ, так что в восьмом томе его записок недостает конца восьмой главы и всей девятой и десятой. Комментаторы тщетно ломали себе головы над вопросом, куда делись эти главы и что именно побудило Казанову скрыть эту часть своих приключений. Имеются, впрочем, кое-какие указания на то, что вся история с помянутыми двумя девицами была заранее подстроена, и, что всего обиднее для нашего самолюбивого героя, подстроена его друзьями-приятелями, и он, значит, был кругом одурачен самыми близкими людьми, и его горячее сердце не стерпело этой обиды. Подробности этой истории, должно быть, слишком уж обидны для его самолюбия, и именно это обстоятельство побудило уничтожить неприятные для него главы.

Таким образом, продолжение записок начинается прямо с 11-й главы, начинается внезапно свиданием Казановы с великим герцогом флорентийским, у которого наш герой просит гостеприимства в его государстве, обещая вести себя скромно, заниматься литературным трудом. Герцог охотно дает ему свое согласие, и Казанова в самом деле усидчиво работает с месяц. Потом он с кем-то знакомится, попадает, как это с ним уже бывало десятки раз, в какую-то историю, в которой играют роли женщины, участвует в какой-то драке, и его флорентийское тихое житье завершается тем, что герцог выгоняет его из Флоренции. Казанова едет в Болонью, оттуда в Анкону. Там у него начинается новый, последний из описанных им романов, с какою-то еврейкою, который Казанова описывает с величайшими, совершенно нецензурными подробностями; ему, должно быть, после неудачи римского романа, хотелось еще раз хвастнуть, показать, какой он молодец, несмотря на свои 50 лет! Потом Казанова попадает в Триест и здесь тщится обратить на себя милостивое внимание венецианского правительства; ему к старости, очевидно, страстно захотелось повидать еще раз свою родину. Казанове удалось помириться со своим правительством, но об этом он ничего не говорит в своих записках, и мы узнаем об этом из первого издания истории его бегства из Piombi, появившегося в 1788 году в Лейпциге, записки же его круто обрываются на январе 1774 года.

В упомянутой «Истории» рассказывается о том, что в бытность Казановы в Триесте в 1774 году венецианский консул Монти передал ему бумагу от инквизиции, в которой ему предписывалось через месяц явиться в Венецию к секретарю инквизиции Бузинелло. Казанова не стал ожидать, когда минет месяц, а тотчас отправился в родной город. Инквизиторы приняли его любезно, приглашали даже к себе на обед и заставляли рассказывать историю его бегства из тюрьмы. Казанова считает возврат в родной город прекраснейшим моментом своей жизни. Его простили прямо и просто, не наложив никакого покаяния, и это его особенно радовало, так как служило, по его мнению, лучшим оправданием в глазах всей Европы. В Венеции все поздравляли его от души и предсказывали ему, что он получит на государственной службе какое-нибудь почетное место. Но Казанова уверяет, что он этого и не ожидал, хотя очень в том нуждался, потому что средства его окончательно иссякали; инквизиция могла даровать ему прощение, но награждать его — это значило бы сознавать свою вину перед ним.

Но вот что загадочно. Почему, примирившись со своим правительством, будучи в возрасте, когда вечные странствования утомляют человека, когда его тянет на покой, Казанова все-таки не остался на родине, а покончил свои дни в далекой, чуждой и скучной Богемии? На это мы не находим у него прямого ответа, а встречаем лишь какие-то туманные намеки. «Либо я не создан для Венеции, — говорит он в той же „Истории“ своего бегства, — или Венеция не для меня создана; что-нибудь одно. К такому настроению моему присоединилась еще крупная неприятность, которая дала мне последний толчок. Я решился покинуть родину, как покидают дом, в котором очень приятно было бы жить, да не дает покоя неприятный сосед, которого выжить из дому нет возможности». Из этого можно заключить, что, должно быть, и в Венеции, как во множестве других мест, с Казановой опять случилась одна из тех «историй», многочисленные образцы которых мы передали в этом извлечении из его любопытных Записок.

О дальнейшей судьбе Казановы после 1774 года, на котором обрываются его записки, мы узнаем лишь стороною, из его краткой биографии, входящей в записки хорошо его знавшего принца де Линя, да кое-что из записок известного в те времена театрального импресарио Да Понте.

Надо думать, что из Венеции Казанова попал в Вену, откуда его несколько лет назад выгнали, но на этот раз, должно быть, оставили в покое; денег у него не было, и он беспрестанно занимал их у своих земляков. И вот, в один прекрасный день, очутившись совсем без гроша, он задумал грандиозный проект устройства в Вене каких-то необычайных народных увеселений, что-то вроде китайского праздника. Он немедленно засел за работу и написал громадный проект, который представил императору. Иосиф II никому не отказывал в аудиенции, и потому Казанове не стоило никакого труда лично подать свою чудовищную по объему записку прямо в руки императору. Тот развернул ее, взглянул на ее угрожающие размеры и не стал читать, а просил Казанову объяснить на словах, в чем дело. Казанова тотчас продекламировал ему обстоятельный словесный экстракт из своей записки. «Как вас зовут?» — спросил Иосиф, когда Казанова окончил свой доклад. Услыхав имя нашего героя, император несколько призадумался, как бы нечто припоминая, а потом сказал, что Вена не охотница до таких зрелищ, и повернулся к Казанове спиною.

После того Казанова попал еще раз в свой излюбленный Париж, но уже в последний раз. Дела его были до крайности плохи. Его, впрочем, все-таки всюду принимали по старой памяти. Однажды за обедом у венецианского посланника он познакомился с племянником принца де Линя, графом Вальдштейном. Они разговорились.

Граф был большим любителем тайных наук и заговорил на эту тему. Казанова тотчас оживился. Жизненный эликсир, Соломонова печать, философский камень — все это было по его части; и какие огромные услуги они оказали ему в его бурной жизни! Они сослужили ему верою и правдою и на этот раз. Граф Вальдштейн подружился со старым прожигателем жизни. Он знал, что Казанова совсем обнищал, что пришли к концу его денежные средства, странствования и приключения, что ему некуда деваться, и предложил жить у него в Богемии, в родовом замке Дукс, близ Теплица. Казанова с радостью ухватился за это предложение, тем более, что ему был придан благоприличный вид: наш герой получал в замке место библиотекаря с определенным жалованьем.

Де Линь говорит, что Казанова провел в этом замке последние четырнадцать лет своей жизни, а так как он, по свидетельству де Линя, умер в 1798 году, то, надо думать, что у Вальдштейна поселился в 1785 году. Можно было предполагать, что с этого момента жизнь Казановы будет протекать мирно, как и подобает в последней тихой пристани. Но это была не такая натура, чтобы жить тихо. Там, где не было ровнехонько никаких поводов для бурных вспышек, он сам с неподражаемым талантом создавал и возбуждал их. Надо только дивиться бесконечному терпению графа Вальдштейна, безропотно переносившего под своим кровом этого сварливого старичка, вечно терзаемого своим уязвленным самолюбием. Каждый день Казанова был чем-нибудь недоволен и брюзжал нестерпимо. Он ссорился за чашку кофе, за стакан молока; из-за блюда макарон поднимал целый содом. То он жаловался на повара, испортившего ему кушанье, то на конюшего, отпустившего с ним скверного кучера, то на собак, лаявших всю ночь и не дававших ему спать; то брюзжал, что его посадили за отдельный стол, так как по случаю большого съезда гостей за большим столом не хватило места. Утром его раздражал звук охотничьего рога, вечером сердил священник, пришедший обращать его в протестантскую веру. На другой день он поднимал историю из-за того, что утром граф не сказал ему первый «с добрым утром», из-за того, что ему подали слишком горячий суп «нарочно, чтобы он обжег рот». Попросил он пить, лакей замешкался немного — глядь, опять в доме гвалт! Он горько жаловался на то, что граф не познакомил его с каким-то важным гостем, сердился на то, что граф кому-то дал какую-то книгу из библиотеки, ничего не сказав Казанове, на то, что конюший не снял перед ним шапки. А всего больше раздражал Казанову вечный смех над ним, который он сам же возбуждал своими причудами. Так, например, вдруг ему вздумается разговаривать по-немецки, но его разговор выходит до такой степени комичным, что нет возможности не хохотать над ним, а он весь бурлит от злости, которая, в свою очередь, только усиливает смех. Иной раз он вздумает похвастать своими французскими стихами или начнет декламировать со смешными жестами итальянские стихи — и над ним опять-таки смеются. Иногда он при входе делал реверанс, как его учил шестьдесят лет тому назад знаменитый учитель танцев Марсель, либо являлся одетым в костюм, вышедший из моды полвека назад — и, конечно, возбуждал общее веселье. «Cospetto, — ругался он, — все вы сволочь, все вы якобинцы, вы относитесь с неуважением к графу, а граф выказывает неуважение ко мне тем, что оставляет вас ненаказанными!». Однажды он гордо сказал графу: «Я пробил пулею живот польскому генералу Я не дворянин по рождению, но сам из себя сделал дворянина!». Граф не мог не рассмеяться. Утомившись вечным брюзжанием старика, граф задумал попугать его и прикинулся оскорбленным; он вошел с серьезным видом к Казанове и подал ему пару пистолетов. Тот подумал, что ему предлагают дуэль, с жаром вскричал: «Мне поднимать руку на моего благодетеля!» — и расплакался от избытка чувств.

В последний год жизни Казанова стал заметно хиреть и падать силами; у него пропал его завидный аппетит; наконец, он слег и уже не вставал с кровати. Перед смертью он причастился, не утерпев и тут, чтобы не разразиться театральными словами и жестами. «Великий Боже, — воскликнул он, — и вы все свидетели моей смерти! Я жил, как подобает философу, и умираю, как подобает христианину!»

Жизнь и приключения графа Калиостро

Глава I

Встреча Казановы с таинственным богомольцем и его женою. — Джузеппе Бальзамо; данные для его жизнеописания. — Детство Бальзамо по его собственному рассказу. — Детство и воспитание по данным, добытым следственною комиссиею римской инквизиции. — Первые шаги Бальзамо на поприще искания приключений. — Проделка с ростовщиком Марано.

Джакомо Казанова, с приключениями которого мы только что покончили, описывает в последнем томе своих Записок одну довольно любопытную встречу. Мы с намерением исключили это место из его истории, так как оно прямо относится к биографии знаменитейшего из проходимцев прошедшего века, Джузеппе Бальзамо, именовавшего себя графом Калиостро (Cagliostro).

Казанова в это время вернулся из своего многострадального путешествия по Испании и жил в Южной Франции, в городке Э, недалеко от Марселя. Он жил в гостинице и обедал за общим столом. Однажды за обедом гости заговорили о каком-то странствующем богомольце, который только что прибыл в Э со своею женою. Эти загадочные пилигримы были итальянцы и пробирались пешком из Испании, куда ходили на поклонение знаменитому католическому святителю Иакову Компостельскому. По виду и поведению это были знатные люди; при входе в городок они щедрою рукою направо и налево раздавали милостыню. Говорили тогда за столом, что супруга богомольца чрезвычайно хороша собою и притом совсем молода, лет восемнадцати. Длинный путь, совершенный благочестия ради по пешему хождению, очень утомил красавицу, и она тотчас по прибытии предалась отдохновению. Остановились они в той же гостинице, где жил Казанова. Эта любопытная парочка благочестивых богомольцев очень занимала всех постояльцев, и они решили свести с нею знакомство. Казанова в качестве соотечественника пилигримов естественно выступил зачинателем в деле сближения публики с новыми гостями.

Выбрав удобный момент, вся любопытствующая компания с Казановою во главе ввалилась в номер богомольцев. Юная пилигримка сидела в кресле с видом глубоко утомленного путника. Она была в самом деле совсем молода и очень хороша собою; ее личико носило на себе отпечаток грусти, который еще усиливался и подчеркивался длинным латунным крестом, бывшим у нее в руках. При входе публики она положила крест на стол, встала с кресла и встретила вошедших весьма приветливо. Ее муж в это время с сосредоточенным вниманием возился над своим странническим хитоном, что-то в нем исправляя; он как бы хотел сказать, что ему не до посетителей, что он очень занят и что если кому нужно, пусть обращается к его спутнице. Ему было на вид лет двадцать пять; это был человек небольшого роста, довольно плотный; его красивая физиономия выражала смесь лукавства, смелости, бесцеремонности и плутовства; это была прямая противоположность с лицом его жены, которое дышало благородством, скромностью, наивностью и тем болтливым смущением, которое придает молодой женщине так много очарования. Оба они почти не говорили по-французски и заметно обрадовались, когда Казанова заговорил с ними по-итальянски. Молодая дама сообщила Казанове, что она римлянка, да в этом и надобности не было: ее родина сказывалась в ее красивом говоре. Что касается до пилигрима, то Казанова счел его за неаполитанца либо за сицилийца. Казанова справился потом о его паспорте; он был выдан в Риме, и в нем пилигрим был обозначен под именем Бальзамо. Она же называлась Серафима Феличьяни и осталась всегда при этом имени, сам же Бальзамо впоследствии превратился в Калиостро, да еще вдобавок в графа.

Серафима принялась рассказывать о своих странствованиях. Они побывали у св. Иакова Компостельского и у Пресвятой Девы Пиларской; теперь они возвращаются в Рим. Всю дорогу шли пешком без денег, выпрашивая милостыню. Это было покаянное богомолье, добровольно наложенное на себя супругами за какие-то прегрешения. Красавица просила милостыню, в расчете, что ей подадут грошик, но ей, по ее словам, всегда подавали серебро и даже золото, так что странники имели возможность в каждом городе, куда прибывали, раздавать накопившиеся излишки неимущей братии. Муж, человек крепкий и сильный, выносил путешествие с большою легкостью, но молодая женщина много страдала от постоянного хождения пешком, скудной пищи и ночлегов на соломе или на голой земле, «никогда не снимая одежды, — добавила красавица, — чтобы не заразиться какою-нибудь болезнью». Это добавление, по догадке Казановы, юная богомолка сделала с целью обратить внимание публики на замечательную опрятность и белизну своего тела, в чем все могли убедиться при взгляде на ее прелестные ручки. На вопрос — долго ли они намерены остаться в Э, молодая дама отвечала, что она чувствует большое утомление и потому рассчитывает отдохнуть три дня, затем они отправятся в Турин, где совершат поклонение нерукотворному образу, а оттуда пойдут в Рим.

Гости распростились с прекрасною пилигримкою и ее супругом, унося с собою весьма слабую веру в их благочестие; таково по крайней мере было настроение Казановы. На другой день супруг пилигрим зашел к Казанове и попросил позволения позавтракать в компании с ним, приглашая его к себе или намереваясь прийти к нему. Казанова пригласил их к себе. За завтраком Казанова спросил своего гостя о его профессии, и тот объявил себя рисовальщиком. Он был, собственно, копировщик пером и достиг в этом искусстве, по словам Казановы, замечательнейшего совершенства; ему удавалось срисовать, например, гравюру с таким сходством, что его копии не было возможности отличить от подлинника. Казанова поздравил его с таким талантом и сказал, что с ним он нигде не пропадет. Пилигрим отвечал, что все его в этом уверяют, а между тем он убедился на практике, что это искусство ничего не сулит ему, кроме голодной смерти, что в Риме и Неаполе он работал целые дни и едва лишь зарабатывал себе дневное пропитание. Он показал Казанове расписанные им веера бесподобного рисунка, напоминавшего самую тончайшую гравюру. Между прочим, он сделал копию с гравюры Рембрандта, которую Казанова нашел более совершенной по исполнению, чем оригинал. Плохо верилось, чтобы такое искусство не прокормило его обладателя; можно было скорее думать, что этот человек просто-напросто ленивец, который бродяжничает по белому свету вместо того, чтобы сидеть на месте и работать. Казанова предложил ему луидор за один из его вееров, но тот отказался от платы; он просил взять веер даром, а взамен — сделать сбор в его пользу, т. е. для его дальнейших странствований по святым местам. За следующим же обедом Казанова насбирал богомольцам двести франков. Случилось, что молодую дамочку попросили что-то написать; она скромно отказалась, объяснив, что у них в Риме молодые девушки хороших семей не обучаются грамоте. Казанова знал, что это вздор и что неграмотными оставались в то время только римлянки из простонародья, но смолчал из вежливости; зато он понял, что хорошенькая пилигримка — невысокого полета птица. На другой день дамочка пришла к Казанове и просила его дать им рекомендательные письма в Авиньон; тот немедленно написал два письма. Через несколько времени дама возвратила одно из писем: ее муж сказал, что оно будет бесполезно для них; при этом она попросила внимательно всмотреться в это письмо — точно ли оно то самое, которое писал Казанова. Тот не без удивления посмотрел на свое письмо, потом на нее и сказал, что это то самое письмо. Она расхохоталась и сказала, что это вовсе не его письмо, а копия с него, сделанная ее мужем:

— Быть не может! — воскликнул изумленный Казанова. Но в это время вошел сам Бальзамо и подал Казанове его подлинное письмо. Тогда Казанова сказал ему, что его искусство изумительно, что если употреблять его в дело, не уклоняясь от стези закона, то можно извлечь из него немалую пользу, но что, с другой стороны, если поддаться искушению, то такое искусство легко может довести его обладателя и до виселицы.

Интересная парочка выбыла из Э на другой день. «Я расскажу в своем месте, — заканчивает Казанова, — где и как встретил я через десять лет этого же человека под именем Пеллегрини вместе с доброю Серафимою, его женою и преданною соучастницею». Но Казанова прерывает свои записки гораздо ранее этой встречи, и мы не можем сказать, при каких обстоятельствах эта встреча произошла.

Мы привели это место из Записок Казановы потому, что оно любопытно как свидетельство очевидца, встретившегося со знаменитым кудесником в самой ранней его молодости, перед началом или в самом начале его карьеры. Калиостро, можно сказать, выдается целою головою над сонмом других авантюристов-шарлатанов, удручавших европейское общество в течение XVIII столетия. Перед ним пасует даже знаменитый граф Сен-Жермен, который берет некоторый верх разве только в размерах таинственности, которою ему удалось окутать свою личность. Редко человеку незнатного, даже темного происхождения приходилось с таким изумительным успехом выдвинуться вперед, создав себе такую громкую славу, так очаровать своею личностью современников, как это удалось Калиостро. Правда, он лучше, чем кто-либо другой, сумел попасть в тон своему суеверному времени.

Что можем мы сообщить о происхождении и первых годах жизни Калиостро? Ровнехонько ничего достоверного! Когда он в конце жизни попал в когти римской инквизиции, она таки добилась полнейшей правды. Она все узнала, кто он, откуда, как жил, что и когда творил. Все эти данные, может быть, и доныне хранятся в бездонных архивах Ватикана, а может быть, и уничтожены. Правда, какому-то монаху, современнику Калиостро, удалось кое-что урвать из этих материалов, собранных инквизициею; он составил по этим материалам книжечку, и она считается единственным источником достоверных сведений о первой половине жизни великого шарлатана. Другой источник по этой части исходит уже от самого Калиостро. Здесь невольно приходит в голову одно сопоставление. Про Казанову, с приключениями которого мы только что покончили, все исследователи единогласно свидетельствуют, что он человек правдивый и намеренно никогда не лжет; про Калиостро было бы чересчур смело утверждать то же самое; наоборот, все, что он пишет о себе, наверное сочинено. Но тем не менее мы начнем его биографию, руководясь его собственною запискою; он составил эту записку в виде оправдательного документа, когда его притянули по известнейшему делу об ожерелье, проданном королеве Марии-Антуанетте. Пусть эти сведения ложны, но они все же любопытны для нас, потому что характеризуют личность. Ведь любопытно знать, как и что именно сочиняет о себе человек.

«Ни место моего рождения, ни родители мои мне неизвестны», — так начинает Калиостро свою автобиографию. Далее он подпускает тонкий намек, что, мол, «различные обстоятельства моей жизни родили во мне сомнения и догадки», но сколь он ни вникал в дело, добился только того вывода, что приобрел о своем происхождении самое высокое мнение, но весьма неопределенное. Затем, как водится, он обращается к первым воспоминаниям своего детства. Он помнит себя… в Медине, в Аравии. Он жил в «чертогах» какого-то муфти Ялахаима; самого же его звали в то время Ахаратом. В этих чертогах муфти к младенцу Ахарату было приставлено четверо телохранителей. Старший из них был почтеннейший старец 60 лет, по имени Альтотас. Это и был наставник чудесного младенца. Он изредка, но весьма малыми порциями сообщал кое-что нашему герою о его происхождении, открывая ему лишь краешек той таинственной завесы, которою судьбе угодно было закрыть это происхождение. Эта-то таинственность и дала Калиостро повод составить необычайные понятия о его роде и племени, и на публику, зачитывавшуюся его откровениями, она тоже, конечно, производила впечатление тайны. Великий Альтотас сообщил младенцу, что он осиротел на третьем месяце жизни; родители же его были христиане благородного происхождения; но об их имени, о месте рождения Альтотас, видимо, боялся и заикнуться Калиостро. Как водится, однако, у воспитателя вырывались иногда «неосторожные» слова; из этих драгоценных словечек Калиостро должен был заключить, что он родился на острове Мальте. Кроме Альтотаса около Калиостро всегда безотлучно состояли еще трое служителей, из которых один, его камердинер или дядька, был белый, а двое других — черные, должно полагать, негра или арабы.

Альтотас был воспитателем и духовным отцом этого чада, осуществившего собою впоследствии как бы своего рода идеал и мечту самого отъявленного шарлатанства. Он тщательно развивал врожденный ум и способности вверенного ему таинственными родителями младенца. По словам Калиостро, Альтотас имел глубокие познания решительно по всем областям человеческого ведения, начиная от самых отвлеченнейших и кончая такими, которые служат лишь забавою. Калиостро особенно налегал на физику, ботанику и медицину; впоследствии, в самый разгар его шарлатанской карьеры, он выдавал себя за врача, постигшего все тайны восточной медицины. Сверх того Альтотас неустанно поучал питомца о необходимости твердой веры, любви к ближнему и почитанию веры и законов тех стран, где судьба заставит его жить. Это напоминание о глубоком почитании чужих законов, внедренном с детства, было, конечно, не излишне в устах человека, которого засадили в Бастилию.

Оба они, Альтотас и младенец Ахарат, носили мусульманскую одежду и по наружности исповедовали веру Магометову, но «истинная вера была запечатлена в сердцах наших». Сам муфти Ялахаим нередко видался с младенцем, обходился с ним милостиво и выказывал большое уважение к Альтотасу. От того же Альтотаса Калиостро выучился и большей части восточных языков. В своих беседах с питомцем наставник очень часто возвращался к Египту, рассказывал о его пирамидах и глубоких пещерах, в которых скрыто драгоценное золото древнеегипетской мудрости. И это словечко об египетской мудрости тоже закинуто было недаром: Калиостро долго и весьма успешно выдавал себя за великого кофта, главу какого-то, кажется, им самим и придуманного египетского масонства.

Между тем младенец достиг двенадцатилетнего возраста. Им вдруг начала овладевать страстная охота путешествовать, видеть все те чудеса, о которых повествовал ему Альтотас. Тогда наставник возвестил ему, что настало время покинуть Медину и гостеприимный кров муфти Ялахаима и начать странствовать; он словно угадал волновавшую питомца страсть. Приготовились в путь и скоро распростились с муфти. Из Медины прежде всего прибыли в Мекку и направились прямо во дворец шерифа. Здесь начали с того, что переодели отрока в одежды, несравненно великолепнейшие тех, какие он носил раньше. На третий день пребывания в Мекке Альтотас представил отрока шерифу, который оказал ему нежнейшие ласки. «При взгляде на этого властителя, — пишет Калиостро, — несказанное смятение овладело всеми моими чувствами; глаза мои наполнились благодатными слезами. Я ясно видел те усилия, какие он должен был над собою делать, чтобы удержать слезы. Об этой минуте я никогда не мог вспомнить без сладчайшего душевного умиления». Калиостро ничего не говорит прямо, да это было бы и нехорошо — рассеялась бы вся дымка тайны; он только старается навести читателя на соображение, не был ли сей меккский шериф виновником дней его?.. Он говорит, что любовь к нему шерифа со дня на день возрастала; взглянув на него нечаянно, он постоянно убеждался в том, что шериф упорно и с нежностью смотрит на него, а потом воздымает глаза к небу, и его лицо выражает скорбь и умиление; младенец со смущением отвращал лицо и терзался любопытством. Альтотаса он не смел расспрашивать; тот со строгостью обрывал всякие даже отдаленные вопросы. Пытался мальчик повыведать что-нибудь от приставленного к нему чернокожего служителя; но тот молчал, как чугунная тумба. Но однажды Калиостро пристал к нему неотступно; тогда араб наконец разомкнул уста, но изрек, однако, не Бог весть как много; он сказал только, что если мальчик когда-нибудь покинет Мекку, то ему будет худо, а больше всего должен он опасаться города Трапезунда.

Но склонность к путешествиям, ставшая неодолимою, победила благожелательные предупреждения араба. Калиостро пробыл в Мекке три года; ему, стало быть, исполнилось уже пятнадцать лет, когда в один прекрасный день к нему в комнату вошел сам шериф и, с великою нежностью обняв его, начал увещевать всегда хранить веру в Предвечного и ручался, что если мальчик верно выполнит его завет, то сделается счастливым и «познает свой жребий». Затем на прощанье он оросил отрока слезами и с чувством воскликнул: «Прости, несчастный сын природы!».

Для юного путешественника и его приставника изготовили особый караван. Направились прежде всего в Египет; здесь Калиостро посетил пирамиды и познакомился со жрецами разных храмов… Загадочное словцо! Каких храмов, какие жрецы? Не хочет ли Калиостро намекнуть, что он путешествовал по Египту еще во времена глубокой древности? Он, кажется, подобно Сен-Жермену, иногда намекал на то, что живет уже не одно столетие, и даже брался сообщить такую долговечность другим. Египетские жрецы почему-то сочли нужным водить юного путешественника по таким местам, куда обыкновенный странник никогда проникнуть не может. Из Египта тронулись дальше, посетили главнейшие азиатские и африканские государства. Во время этих странствований с ними случались бесчисленные «чрезвычайные» приключения, но о них он только упоминает, не передавая их в подробностях. Наконец прибыли на остров Мальту. Судно, на котором плыл Калиостро, вопреки установленному правилу, не было подвергнуто карантину. Вообще, через все описание проходит указание на то, что путешествует не обыкновенный смертный, а человек совсем особенный, отмеченный печатью тайны и величия. На Мальте путники были приняты с великою честью гроссмейстером местного ордена; им было отведено какое-то особое помещение около какой-то лаборатории. Гроссмейстер поручил Калиостро попечениям кавалера д’Аквино; он должен был всюду сопровождать юношу и наблюдать за тем, чтобы ему оказывались подобающие почести: «Тогда-то, — говорит Калиостро в своей записке, — я вместе с европейскою одеждою принял и европейское имя графа Калиостро». Вместе с тем внезапно преобразился и премудрый Альтотас; он оказался мальтийским рыцарем с известным крестом этого ордена на груди. Тогдашний гроссмейстер, граф Пинто, был уведомлен о происхождении Калиостро; он беседовал с ним и о шерифе, и о Трапезунде; но, увы, никогда не давал никаких окончательных разъяснений, так что тайна происхождения нашего героя не только не выяснилась, но становилась только еще интереснее в своей заманчивой темноте. Гроссмейстер все убеждал юношу посвятиться в рыцари ордена, обещая ему быстрое повышение; но склонность к путешествиям и страсть к врачебной науке вновь побудили Калиостро отречься от столь лестного предложения. Во время пребывания на Мальте Калиостро лишился своего духовного отца Альтотаса. Умирая, сей почтенный муж, очевидно, коротко знакомый с родословным древом Калиостро, все-таки заупрямился и ничего ему не открыл. Да и что он ему мог бы сказать? Что Калиостро сын могущественного вельможи, князя, короля, самого папы?.. Но ведь если бы это открыть, то тут был бы и конец всем секретам. Какой интерес в загадке, когда вам подсказали ее разгадку? Загадка дорога, пока она загадка. Поэтому умирающий Альтотас в повествовании Калиостро и ограничивается в своем предсмертном напутствии питомцу лишь одними прописными пошлостями: «Сын мой, имей всегда перед очами своими страх к Предвечному и любовь к своему ближнему, и скоро ты познаешь истину всех моих поучений». И только. После смерти Альтотаса Калиостро в сопровождении кавалера д’Аквино посетил Сицилию, где был представлен всему местному дворянству; потом объехали Архипелаг, вступили в Средиземное море и, наконец, прибыли в Неаполь. Здесь д’Аквино остался, а Калиостро один поехал в Рим, принимая все меры к тому, чтобы его никто не видал и не знал; но возможно ли ему было укрыться от всеобщего любопытства? Не успел он водвориться в Риме и приняться за изучение итальянского языка, как к нему явился секретарь кардинала Орсини и просил его пожаловать к его преосвященству. Кардинал принимает его с великою честью, представляет всей римской знати и, наконец, самому папе, который ведет с ним продолжительные беседы, притом опять-таки «особливые», а не простые разговоры.

Далее Калиостро упоминает о своей женитьбе на Серафиме Феличьяни, а затем с чувством распространяется о своих странствиях по Европе, о благодеяниях, оказываемых им повсюду бедствующему человечеству, о тысячах больных, которые стекались к нему со всех сторон, о их бесплатном лечении, о безвозмездной раздаче им лекарств, приводит десятки письменных свидетельств более или менее известных лиц, подтверждающих содеянные им чудеса, и т. д.

Этих отрывков из собственных записок достаточно, чтобы характеризовать нашего героя. Теперь мы приступим к его подлинной и достоверной биографии, руководясь, главным образом, данными, тщательно собранными в известном многотомном и обстоятельном труде Бюлау о таинственных историях и загадочных людях («Geheime Geschichten und räthselhafte Menschen»).

Калиостро очень охотно говорил о своем родстве по женской линии, но еще охотнее умалчивал о своем восходящем родстве по мужской линии; причиною тому можно считать иудейское происхождение этой последней линии. Что же касается до женской, то она упирается в некоего Маттео Мартелло, имя соблазнительное, ибо напоминает Карла Мартелла; Калиостро что-то такое толковал о связи своего рода с потомством знаменитого короля-молота. У этого Мартелло было две дочери, и одна из них вышла за Джузеппе Калиостро; другая же дочь вышла за Джузеппе Браконьера, а одна из дочерей этого последнего, Феличита, была выдана за Пьетро Бальзамо. Эти Бальзамо были купцы, торговавшие лентами в Палермо. От этого брака, как удалось впоследствии выяснить инквизиции во время процесса Калиостро, и произошел наш герой.

Он родился в конце мая 1743 года в Палермо. Когда он подрос, его отдали в местную семинарию св. Рокка; оттуда он на тринадцатом году перешел в монастырь Картаджироне, близ Палермо. Тут он скоро подружился с монахом, заведовавшим аптекой; монах был человек со сведениями, знаток ботаники, химии, медицины. Нет сомнения, что ему Калиостро и обязан, по крайней мере, основою своих сведений в этих науках и во врачебном искусстве. Вообще же он вел себя в монастыре прескверно и доставлял добрым монахам немало хлопот. Проделки его были, правда, больше глупенькие, мальчишеские, но неуместные именно в благочестивом монастыре; так, например, когда за ужином ему доводилось читать Житие святых, он вместо их имен подставлял имена известных воров, разбойников либо веселых женщин. Монахи всеми мерами старались направить блудное чадо на путь истинный; жезл не переставал действовать в их карающих десницах, и Калиостро пришлось наконец солоно; он решил бежать из монастыря.

Он вернулся в Палермо и жил там, предоставленный собственному усмотрению, самолично промышляя себе пропитание. У него обнаружился крупный талант к рисованию и фехтованию. Последний, правда, способствовал только частым схваткам да сделал мальчугана хорошо известным полиции; но и первый талант, художественный, о котором, как мы видели, упоминает и Казанова, не принес ему ничего хорошего. Он отлично наловчился подделывать чужую руку и стремился извлечь из этого как можно больше пользы; говоря попросту, он занялся подделками. На помощь к этому занятию он присоединил еще всяческие способы эксплуатации людского суеверия. Он изготовлял приворотные зелья, давал записки о кладах и наставлениях к их добыванию, подделывал театральные билеты, официальные документы, паспорта, квитанции и т. п. К этому времени относится его знаменитое приключение с золотых дел мастером и ростовщиком Мурано или Марано. Дело происходило еще в бытность Калиостро в Палермо.

Марано, человек, надо полагать, восточного происхождения, любил деньги до алчности. Но он был осторожен и недоверчив; провести такого человека представлялось даже заманчивым с точки зрения чистого искусства. Его уже, впрочем, и раньше надували разные мастера по части добывания золота, которым удавалось выманивать у него деньги. Марано сам первый услыхал о Бальзамо и очень им заинтересовался; про юношу рассказывали чудеса; он давал приворотные зелья и чуть ли не состоял в дружелюбных сношениях с самим сатаною. Долго слушал эти россказни старый ростовщик и наконец решил свести знакомство с Бальзамо. Последний охотно отозвался на приглашение старика и посетил его. Они сразу переговорили о деле и условились работать вместе. Бальзамо брался указать ему несметный клад в одной из множества пещер в окружающих Палермо горах. Бальзамо привел старика к этой пещере, и здесь, пред входом в таинственное подземелье, объяснил ему, что там хранится груда драгоценных каменьев, охраняемая нечистым духом. Бальзамо знает этот клад и давно бы, конечно, овладел им сам, но, увы, он не может даже к нему прикоснуться руками, потому что от одного этого прикосновения он утратил бы всю свою таинственную и чудесную силу; поэтому он может только передать клад другому лицу. Но это лицо должно согласиться на известные условия. Само собою разумеется, что ростовщик был готов на все. Бальзамо объявил ему, что он сам не может даже сказать ему условий кладодобывания, но может устроить, что ему сообщат духи, сторожа клада. И вслед за тем из глубины пещеры послышался голос; он возвещал, на каких условиях и кому именно, т. е. какому человеку клад может быть выдан. Само собою разумеется, что этим условиям в точности удовлетворял старик Марано. Существеннейшее из этих условий состояло в том, чтобы кладодобыватель перед входом в пещеру положил 60 унций золота. Марано сначала было уперся перед издержкою такой суммы. Бальзамо равнодушно побрел обратно в город, с видом человека, которому больше нечего делать. Старик кинулся за ним, начал торговаться, но сам же понял, что сумма назначена духами, сторожащими клад, и что Бальзамо тут ни при чем. В конце концов порешили идти на добычу на другой день, захватив с собою деньги. Старик был очень осторожен. Он углубился в пещеру, но потихоньку вернулся и стал подсматривать; ему думалось, как бы Бальзамо не стянул его деньги и не убежал с ними; но юноша сидел на камне с самым равнодушным и скучающим видом. Наконец старик решился, вошел в пещеру и углубился дальше. Вдруг из темного закоулка пещеры на него накинулись четыре черных демона; они принялись тормошить и кружить его в адской пляске; старик понял это как необходимое мытарство, без которого клад не дастся в руки, и решился все перетерпеть, лишь бы добраться до сокровища. Между тем нечистые подхватили его и увлекли в темный закоулок пещеры и там исколотили самым бесчеловечным образом; старый ростовщик лежал на дне пещеры полуживой. Тогда раздался громовой голос, который повелевал ему лежать неподвижно целый час; если пролежит, то ему будет указан клад, если встанет — тут ему и капут. Само собою разумеется, что старик лежал и ждал, да и трудно было ему, избитому, подняться с места. Но время шло, никто за ним не являлся, чтобы показать клад; старик наконец уразумел, что его еще раз одурачили, выполз из пещеры и кое-как добрался до города. А Бальзамо, разумеется, тотчас скрылся из Палермо с его золотом.

Глава II

Бегство из Палермо и окончательное вступление на путь приключений. — Истинный Альтотас выступает на сцену. — Путешествие в Египет, на Родос. — Пребывание на Мальте; знакомство с гроссмейстером Мальтийского ордена, Пинто. — Переезд в Неаполь, а оттуда в Рим. — Женитьба на Лоренце Феличьяни. — Приключения в Испании, Англии и Франции. — Основание древнеегипетского масонства.

В последующие годы жизни Бальзамо успел облететь всю Италию, продолжая с успехом пользоваться своими жульническими талантами. Имя свое он за это время переменил раз двадцать. Он являлся под именем графа Хара, графа Дель-Фениче, маркиза Пеллегрини, Мелисса, Бельмонте и т. д. Тогда из Палермо он направился в Мессину. Здесь, а может быть, еще раньше — в Палермо, он явил замечательный образчик своего каллиграфического художества — великолепно подделал духовное завещание в пользу некоего маркиза Мауриджи. Но это между прочим; самое же существенное то, что Бальзамо повстречался в Мессине с тем самым Альтотасом, который, по его автобиографии, был его воспитателем и руководителем в первые годы жизни. Кто был этот Альтотас, этого не дозналась, кажется, даже всеведущая инквизиция. Одни думают, что он грек, другие считают его испанцем, третьи — армянином или вообще восточным человеком; одевался он на армянский манер. Бальзамо очень быстро оценил этого человека и почувствовал к нему живейшую симпатию; Альтотас, со своей стороны, быстро оценил даровитого юношу и взял его под свое покровительство. Этот человек несомненно много знал; он был врач, химик и натуралист, почти во всеоружии знаний своего времени, размерами которых не трудно было поражать в то время публику, косневшую в невежестве. Сохранился рассказ о том, что при первой же встрече Альтотас страшно поразил Бальзамо, рассказав ему все таинственнейшие события его жизни, ровно никому неведомые, кроме самого Бальзамо. Удивил он его еще будто бы тем, что в первую же встречу к концу беседы начал торопить юношу, чтобы он бежал скорее домой, потому что к нему забрался вор. Бальзамо побежал и в самом деле накрыл вора. Все эти россказни указывают на то, что Альтотас в тогдашней публике считался в самом деле каким-то сверхъестественным существом. Сам Альтотас утверждал, что живет чуть ли не от сотворения мира, обладает искусством делать золото и вообще располагает чуть ли не безграничным могуществом. Впрочем, он был далеко не щедр на лишние откровенности и даже своему наперснику Бальзамо не сообщил ровно ничего, например, о своем происхождении. Скоро после заключения дружбы Альтотас с Бальзамо отправились путешествовать по Востоку; но перед отъездом Бальзамо вздумал посетить свою тетку, жившую в Мессине, старушку Калиостро, Винченцу, дочь Маттео Мартелло. Он узнал, что она уже умерла и что наследством после нее ему не удастся поживиться, так как им завладели уже другие родственники. Бальзамо пришлось удовольствоваться унаследованием ее имени; с этого времени он и стал называться графом Калиостро.

Наши путники побывали в Египте и там выделывали какие-то ярко, под золото окрашенные ткани, имевшие большой сбыт; Альтотас, видимо, обладал какими-то секретами из области химической технологии. Из Египта они перебрались на остров Родос; отсюда попали на Мальту, где случай послал им добрую добычу — они познакомились с гроссмейстером Мальтийского ордена, Пинто. Дело в том, что этот рыцарь был преданнейший старатель на поприще тайных наук. Он не только искал философский камень и варил золото, но и охотно верил в колдовство и всякие таинственные силы. Он целые дни проводил в своей алхимической лаборатории. Стоило Альтотасу выдать себя за алхимика, как Пинто широко открыл перед ним свои объятия и свой объемистый кошелек. Альтотас и Бальзамо немедленно водворились во дворце гроссмейстера, и пошла у них деятельная стряпня эликсира вечной юности и философского камня. Не подлежит сомнению, что злополучный гроссмейстер истратил на эти опыты громадные суммы и нечто из этого расхода попало в карманы Альтотаса и его ученика. Долго ли, коротко ли шли эти опыты, кончились они тем, что Альтотас вдруг исчез. Об его исчезновении осталось два предания; по одному — он будто бы внезапно растаял в воздухе на глазах самого гроссмейстера, и тот его только и видел. По другому же, более вероятному сказанию, гроссмейстер, убедившись, что проходимец водит его за нос, распорядился… уволить его от жизни. Но и это сказание не хорошо вяжется с тем фактом, что Калиостро не только остался цел и невредим, но даже был отпущен с Мальты с честью и получил рекомендательные письма от гроссмейстера к разным лицам. В одно время с Калиостро отбыл с Мальты кавалер д’Аквино, и гроссмейстер рекомендовал молодого путешественника его особливому вниманию. Прибыли в Неаполь. Здесь Калиостро сумел весьма успешно поддержать свое графское достоинство, и у него были хорошие деньги — очевидно, плоды его алхимических работ у Пинто, а покровительство аристократа д’Аквино открыло ему доступ в высший свет. Скоро случай опять послал ему такую же поживу, как и на Мальте. Он встретил какого-то графа — опять-таки любителя тайных наук, который, прельстившись обширными познаниями Калиостро в алхимии, уговорил его поехать с ним в Сицилию, и тот согласился. Между тем это было не совсем для него безопасно, потому что в Сицилии его уже знали. Тотчас по прибытии туда он повстречался с одним из своих старых приятелей, отъявленным мошенником. Тот начал его расспрашивать, куда он едет. Калиостро отвечал, что едет делать золото к сицилийскому графу. «Брось, не стоит, — уговаривал его приятель, — давай лучше добывать золото на другой манер, — откроем в компании игорный дом». Это предложение соблазнило Калиостро. Но едва они приступили к своему артистическому путешествию, как нарвались на скверную историю: их арестовали по подозрению в увозе какой-то девицы. Так как они в этом были неповинны, то им удалось отделаться очень скоро; но возня с полициею очень не понравилась Калиостро, и он поспешил направиться в Рим. Здесь ему захотелось прежде всего немножечко пообелиться во мнении публики. Деньги у него были, и потому он мог жить даже долгое время тихо и благородно; он ходил ежедневно в церковь и укрепил за собою репутацию образцового молодого человека. О нем случайно услыхал тогдашний посланник от Мальтийского ордена при папском дворе и, узнав, что ему покровительствовал граф д’Аквино, сам принялся ему покровительствовать и ввел его в аристократические дома. Калиостро очаровывал всех своих новых знакомых россказнями о своих чудесных приключениях; иногда, под рукою, он снабжал нуждающихся разными эликсирами, за которые получал хорошую мзду. Дела его шли вообще хорошо. Он был почтителен, скромен, на него можно было положиться; в его громадных сведениях по части тайных наук ни у кого не было сомнения.

К этому времени относится и женитьба Калиостро. Лоренца Феличьяни (или Серафима, впоследствии) была девушка простого звания, даже, кажется, неграмотная, дочь какого-то слесаря. Она прельстила авантюриста своею замечательною красотою. Он тотчас сообразил, что с такою супругою, если ее как следует обтесать, умный человек никогда не пропадет. Что касается до самой девушки и ее родителей, то с их стороны не могло быть препятствий. Жених был молод, недурен собою, граф, богач; партия во всех отношениях блестящая. Свадьба состоялась.

Вскоре после женитьбы Калиостро приступил к обработке ума и сердца своей юной супруги, сообразно со своими видами и соображениями. Он начал толковать ей об относительности понятий добродетели и супружеской чести, о том, что надо прежде всего уметь пользоваться своими природными дарами и талантами и что такая вещь, как измена, буде она предпринимается с ведома супруга и в его несомненном интересе, отнюдь не может быть поставлена супруге в осуждение. Такие правила представляли для молоденькой женщины ужас новизны, и она поспешила сообщить родителям о своих беседах с мужем. Старики Феличьяни были страшно взбешены и хотели расторгнуть брак, но Лоренца уже успела привязаться к мужу, и ее трудно было уговорить. Кончилось тем, что молодые окончательно рассорились с родителями жены и стали жить отдельно.

В это время Калиостро подружился с какими-то двумя проходимцами (один из них вскоре был даже повешен) и занялся деятельною фабрикациею фальшивых документов. Проделки их, конечно, обнаружились. Они все бежали в Венецию, но их перехватили по дороге в Бергамо. Калиостро с женою были освобождены, потому что умели как-то спрятать концы в воду и их ни в чем нельзя было изобличить. Но когда их выпустили, оказалось, что их общая касса расхищена одним из компаньонов, скрывшимся неведомо куда. Супруги остались в чужом городе буквально без гроша. Вот тогда-то и было ими затеяно путешествие по святым местам в одежде богомольцев, во время которого их встретил Казанова; эта встреча уже описана в начале первой главы.

Положение богомольцев-странников доставляло известные преимущества, которыми можно было воспользоваться. Богомолец — человек Божий; ему дается даром одежда, кров, пища; в качестве странника можно некоторое время благополучно перекочевывать с места на место, во-первых, без гроша в кармане, а во-вторых, под покровительством общего уважения. А там мало ли чего сулят многочисленные дорожные встречи и приключения! И они пошли и не ошиблись в расчете; хорошенькой богомолке подавали на дорожку щедрою рукою очень часто серебряные и золотые монетки; мы видели, что в Э за обедом в гостинице супруги собрали около двухсот франков. Они тогда уверяли всех встречных, что пробираются в Компостелло, к св. Иакову, или что идут уже обратно оттуда. На самом же деле они там не были, а добрались только до Барселоны. В этом городе они застряли — трудно понять из-за чего — на целые полгода. Средства их истощились, и пришлось вновь подниматься на выдумки. Калиостро выдал себя за знатного римлянина, вступившего в тайный брак и принужденного временно скрываться от родных. Этим объяснялось и его пилигримство, и его безденежность. Нашлись люди, которые этому поверили, начали величать его «превосходительством» и даже дали денег; но официальные лица возымели какие-то подозрения и потребовали бумаги, а бумаг никаких не было. Но тут их обоих выручила та покладистая супружеская мораль, которую Калиостро внушил своей супруге; она обратилась к защите какого-то знатного богача и так обернула дело, что они живо выпутались из всяких затруднений, да еще добыли себе крупную сумму на дорогу. Теперь можно было тронуться далее. Побывали в Мадриде и Лиссабоне. Здесь Калиостро встретился с какой-то англичанкою, и от нее позаимствовался сведениями в английском языке. Это было новое орудие в добрых руках; зная язык, можно было наведаться и в Англию. Поехали в Англию. Здесь Лоренца начала с того, что вскружила голову какому-то богатому ценителю дамских прелестей; она назначила ему свидание, конечно, предупредив обо всем мужа, который в надлежаще избранный момент и накрыл парочку. Любителю пришлось откупиться от неприятностей сотнею фунтов стерлингов; это было недурно для начала. А потом все пошло как по маслу: во все время этого первого визита в Англию Калиостро пропитывался разными проделками, в которых главную роль играла его супруга. Однако англичане туго поддавались на прелести хорошенькой итальянской графини; бывали у супругов и совсем голодные дни, задолжали они и за квартиру; дошло до того, что наш герой попал за долги в тюрьму; выручила все-таки Лоренца, если не своими прелестями, то своею трогательною беспомощностью на чужой стороне; она разжалобила какого-то богача, и тот выкупил Калиостро.

Они решили уехать из негостеприимной Англии во Францию — широкое поле деятельности авантюристов и шарлатанов. Еще по дороге, в Дувре, познакомились они с каким-то богатым французом, который, посмотрев взором знатока и ценителя на прелестную графиню, решил принять участие в издержках по путешествию супругов. У француза с Лоренцою дело сладилось очень прочно. Долгое время этот француз просто-напросто содержал обоих супругов, так что они катались как сыр в масле, потом француз, надо полагать, постепенно внушил молодой женщине, что не в пример благоразумнее ей бросить своего проходимца мужа, с которым ей ничего, кроме голода и тюрьмы, не улыбается, и жить с ним, человеком богатым и ведущим себя хорошо. Лоренца, подготовленная к такой перемене судьбы усердными наставлениями мужа, рассудила, что ее обожатель вполне прав, и скоро переехала на отдельную квартиру. Но тут Калиостро вдруг стал строгим мужем; он подал жалобу на свою жену и добился-таки, что ее посадили в тюрьму, и там она просидела несколько месяцев, пока обиженный муж не простил ее. После того супруги помирились и стали опять жить совместно, как ни в чем не бывало. Эта история в свое время разгласилась в Париже; ее припоминали во время второго нашествия Калиостро на Париж; но Калиостро упорно отрицал ее, он утверждал даже, что совсем никогда прежде не бывал в столице Франции. Но от первого визита, к сожалению, остались следы в виде долгов, которые супругами не были тогда уплачены и даже принудили их бежать из Франции.

В то время Калиостро умчался в Брюссель, а оттуда двинулся в Германию. Объехав эту страну, он вновь появился на родине и добрался даже до Палермо. Но это была неосторожность; в Палермо он как раз нарвался на своего лютого врага, ростовщика Марано, которого наказал на 60 унций золота. Ростовщик подал на него жалобу и заточил в темницу; но Калиостро живо выпутался с помощью какого-то знатного богача, к которому запасся рекомендательным письмом. Освободившись от уз, Калиостро уехал в Неаполь; там некоторое время он жил уроками, но скоро соскучился и перебрался в Марсель. По пословице — на ловца и зверь бежит, Калиостро тотчас повстречал какую-то богатую старушку, преданную изучению тайных наук; у старушки был давнишний друг-приятель, тоже богач и алхимик; оба, что называется, так и вцепились в Калиостро, и он весьма долгое время упражнялся с ними в варке жизненного эликсира. Наконец оба они надоели ему до смерти, и, чтоб от них отделаться, он уверил их, что ему для варки снадобья нужно добыть что-то, какую-то траву, за которою надо самому съездить куда-то за тридевять земель. Старички дали ему на дорогу каждый по туго набитому мешочку золота.

Объехав юг Испании и мимоходом обобрав в Кадиксе какого-то любителя алхимии, Калиостро вновь появился в Лондоне. Здесь случай свел его с какими-то чудаками, всю свою жизнь посвятившими открытию способа безошибочно угадывать выигрышные номера лотерейных билетов. Калиостро тотчас поведал им, что ему известны такие способы астрономических изъяснений, посредством которых можно угадывать эти номера безошибочно. И как нарочно, первый же указанный им номер случайно выиграл крупную сумму. Конечно, после этого ему невозможно было не верить, и когда он вслед за тем объявил своим чудакам, что умеет делать бриллианты и золото, то они тотчас беспрекословно выдали ему крупную сумму денег на опыты. Не лишена интереса развязка этого дела. Кончилось оно тем, что золотоискатели, поняв, что их одурачивают, подали на кудесника жалобу. Его притянули к суду, но он очень развязно ото всего отперся: никаких он денег не брал, а кабалистикою, точно, занимается, но только лишь для собственного удовольствия и никогда ни с кого за это денег не берет. Билеты с выигрышем угадывать умеет и даже предложил судьям указать номер, который возьмет главный выигрыш в ближайший розыгрыш. Из дела он выпутался благополучно и на этом, кажется, и покончил свой первый период жизни — период мелкого жульничества.

Калиостро, без сомнения, давно уже знал о франкмасонах, но до сих пор как-то не находил нужным остановить на них своего внимания. Теперь же, в Лондоне, он столкнулся с кем-то, принадлежащим к этой секте, и решил сам примкнуть к ней. Он видел Восток сам, вероятно, наслушался о нем немало от Альтотаса и знал, какое обаяние это слово «Восток» производит на любителей чудесного и таинственного в Европе. Его осенила новая мысль; он задумал эксплуатировать человеческую глупость гораздо глубже, по более широкой программе, нежели делал это раньше путем мелких жульнических проделок. Раньше он был чуть не карманником, которому на каждом шагу грозила тюрьма и виселица; теперь он задумал стать тузом, знаменитостью, перед которою склонятся самые гордые и властные головы.

Обдумав дело, он порешил, что на обыкновенном, европейском масонстве далеко не уедешь. Масоны — народ осторожный и, главное, неторопливый; приняв нового члена, они чрезвычайно долго и внимательно испытывают его, пока дадут ему сделать шаг вперед по лестнице масонского чиноначалия. Пришлось бы слишком долго ждать, чтобы добиться от масонства чего-либо существенного. Поэтому Калиостро придумал свое собственное масонство, египетское; и не успели его единомышленники, что называется, оглянуться, как наш герой уже оказался на самой вершине этого масонства, его верховным главою, великим кофтом, как называл он сам себя. Но что, собственно, он проповедовал?

Масоны того времени представляли собою мистиков, стремившихся к разгадке каких-то необычайных таинств, пропитывающих собою все существующее. Они представляли себе мир как игралище бесплотных сил. Сонмы этих сил, духов или гениев, с целою лестницею степеней и чинов, управляют всем сущим; но их два лагеря — духи злые и добрые, и, конечно, оба лагеря пребывают в вечной борьбе, главным образом, разумеется, из-за душ человеческих. Задача масонства заключалась в том, чтобы заполучить в свое распоряжение власть над этими духами; человек, вооруженный этою властью, может творить что ему угодно: лечить болезни, превращать старца в юношу, делать серебро и золото, и т. д. Конечно, для того чтобы творить эти чудеса, надо достигнуть сначала высших степеней духовного совершенства. Калиостро, как человек сметливый, прямо с того и начал, что поместился на самой высшей ступени, объявил себя великим главою настоящего, самого древнего, основанного ветхозаветными патриархами египетского масонства.

Казалось бы, наш герой затеял ересь, раскол в среде масонства, и должен был бы нажить себе врагов в лице чистых масонов. Ничуть не бывало. Они поняли, что враждою с ним только ослабят себя, а главное — выдадут себя, раскроют часть своей таинственности, которою они всегда дорожат более, чем всеми другими статьями своего вероучения. Ловкость и пронырливость Калиостро была у них на виду; нажить себе в такой личности врага было неблагоразумно, гораздо умнее было сделать из него друга и союзника. Пусть он проповедует свое особое масонство. По существу его масонство почти ни в чем не отступает от настоящего, и, таким образом, привлекая сторонников к своему египетскому масонству, Калиостро в сущности работает на пользу общего дела. И вышло в конце концов, что масоны не только не враждовали с Калиостро, а, напротив, щедрейшим образом ему помогали; об этом надо заключить по внезапно появившимся в его руках громадным средствам. Он вдруг превратился в большого барина, имеющего возможность бросать деньги горстями направо и налево. Он разъезжал с места на место целым поездом в несколько экипажей, окруженный толпою слуг, одетых в богатейшие ливреи; в Париже, например, он платил за одежду своих лакеев по 100 рублей — расход неимоверный по тому времени.

Калиостро обладал в совершенстве искусством одурачиванья. Помимо роскошной внешней обстановки, которая уже сама по себе много значила, он умел еще поговорить и блеснуть своими знаниями и очаровать заманчивыми тайнами своего нового учения и сложною обрядностью посвящения в свое масонство. Охотники до чудесного валили к нему толпою, и всего любопытнее то обстоятельство, что в числе охотников пристать к новому масонству оказалось множество усердных членов старого; они изменяли старой вере и перекрещивались в новую.

Привлекая новообращенных, Калиостро, конечно, должен же был чем-нибудь прельщать их. Он сулил им прежде всего полное духовное и физическое совершенство — здоровье, долговечность и высшую душевную красоту. Предельным низшим возрастом для достижения этих благ полагался возраст: для кавалеров — 50 лет, для дам — 36. Черта благоразумная. Калиостро не хотел привлекать к себе легкомысленную молодежь. Новопосвящавшиеся выдерживали строгий и продолжительный искус; надо было занять их время и поразить воображение. В самом деле, нельзя же было ограничить процедуру всеобщего перерождения человека выдачею ему простой квитанции в том, что он сопричислен к лику перерожденных! Кандидат в блаженные прежде всего подвергался сорокадневному строгому посту и уединению, с предписанием множества мелких правил, соблюдение которых с пользою заполняло его досуги и распаляло воображение. Сверх того — это тоже надо заметить — всякий неуспех в обетованном перерождении можно было потом с большим успехом объяснить отступлениями от этих предписаний, человек не достиг совершенства, потому что не исполнил как следует всего, что от него требовалось. Во все время поста обращаемый принимал какие-то эликсиры, пилюли и капли, данные ему кудесником. Пост надо было начинать не когда вздумается, а непременно с весеннего новолуния. В известный день поста новичок подвергался кровопусканию и брал ванну с каким-то, должно полагать, весьма крепким металлическим ядом, вроде сулемы, потому что у него появлялись признаки настоящего отравления: судороги, лихорадка, дурнота и сверх того выпадали волосы и зубы, — признаки подозрительные, напоминающие ртутное отравление. Калиостро, как показало расследование его врачебной деятельности, вообще не церемонился с сильнодействующими средствами. Выдержавшим полный искус и повторившим его через полстолетия после посвящения Калиостро гарантировал пятерной мафусаилов век — 5557 лет жизни. В это время Калиостро, как Сен-Жермен и многие другие изобретатели жизненного эликсира, утверждал, что сам он живет чуть не от сотворения мира; он выдавал себя за современника Но я и утверждал, что вместе с ним спасся от всемирного потопа. Это очень смешно, конечно, но вместе с тем и многозначительно, так как дает ключ к уразумению умственного уровня среды, где Калиостро набирал своих приверженцев. Калиостро некоторое время упражнялся в Англии, потом во Франции, а к концу 70-х годов прошлого века попал в Германию. Вся эта страна в то время бредила высшими и тайными науками; везде процветали клубы разных иллюминатов, масонов, розенкрейцеров; целые клубы и общества гуртом и скопом варили жизненные эликсиры и готовили философский камень и золото. Тут нашему герою было полное раздолье. Не подлежит сомнению, что он обладал высшим талантом одурачивания публики, иначе нечем было бы объяснить ту славу, которой он сумел окружить свое имя. В особой брошюре, изданной в Страсбурге на французском языке в 1786 году, рассказывается целый ряд настоящих чудес, сотворенных им в Германии. Здесь мы, кстати, должны упомянуть о том, что этих брошюрок, специально прославлявших кудесничество Калиостро, вышла целая куча, и многие из них немедленно переводились на иностранные языки. Знаменитое его оправдание по делу об ожерелье королевы было одновременно в двух изданиях — петербургском и московском. Из этого можно судить, до какой степени вся Европа была наполнена славою этого проходимца, если при жалкой скудости нашей тогдашней литературы и при ограниченном круге читающей публики издатели все-таки смело рассчитывали на сбыт книжек.

Существует — в одной из этих бесчисленных брошюрок о Калиостро — рассказ о том, что в Голштинии он повстречался с еще более таинственным шарлатаном, чем он сам, с графом Сен-Жерменом, о котором мы уже упоминали по запискам Казановы и которому потом посвятим отдельный очерк. Здесь мы не будем входить в подробности, а упомянем только, что, судя по этой книжке, Калиостро отнесся к Сен-Жермену с величайшим подобострастным почтением и молил посвятить его во все таинства, которыми обладал граф-чудодей. Сен-Жермен снизошел на его просьбу и проделал будто бы над ним и его женою какую-то сложную и довольно мучительную процедуру обращения. Но вот что собственно, в какую веру или какую секту были обращены или посвящены супруги — это весьма затруднительно уразуметь. Это было что-то вроде духовного возрождения или перерождения. Но неужели такой опытный жулик, как Калиостро, мог верить в это перерождение? Конечно, нет, и вся эта история, быть может, не без ведома и даже не без внушения со стороны самого героя, сочинена кем-нибудь из его усердных почитателей.

Теперь мы подошли к самой интересной для нас полосе деятельности Калиостро — к его пребыванию у нас в России. Как ни гремела его слава в Германии, он как человек неглупый все же понимал, что при его образе жизни и деятельности подолгу засиживаться на месте не годится; самая профессия побуждала его вести странствующую жизнь. Притом же, сколь ни легковерно было общество, в котором он пожинал лавры, все же и среди него находились люди с достаточно здравым суждением, чтобы проникнуть в истинную, т. е. чисто шарлатанскую суть его деятельности. Так, в Кенигсберге его встретили далеко не приветливо. Там в то время жил умный и серьезно образованный епископ Боровский, который успел настроить против шарлатана местное общество. Надо было заблаговременно, прежде чем успела образоваться хорошо сплотившаяся враждебная партия, перекочевать на другое место, предоставив немцам время предать его некоторому забвению. Слава его не сгинет, ибо из новых мест деятельности будут долетать до прежних известия о его новых чудесах, притом известия, преувеличенные расстоянием, значит, особо выгодные для нашего героя. Перед ним лежала громадная полудикая страна, едва лишь тронутая европейским образованием, — наша матушка Россия. Он решился попытать там свое счастье.

В 1779 году Калиостро появился в Митаве. Надо заметить, что здесь его уже ожидала важная пособница, одна из наивнейших и преданнейших его почитательниц, Элиза фон-дер-Рекке, урожденная графиня Медем. Эта дама внесла свою скромную лепту в сокровищницу калиостровской литературы в виде брошюры под заголовком: «Nachricht von der berüchtigten Cagliostro Aufenthalt in Mitau im Jahre 1779» («Известие о пребывании славного Калиостро в Митаве в 1779 г.»). К приверженцам Калиостро принадлежала не только сама эта дама, ко и ее родственники, графы Медемы, которые были масонами и усердными алхимиками.

Нечего и говорить о том почтительном восторге, с каким г-жа Рекке и ее родня приняли Калиостро. Они поспешили ввести его в лучшие дома города, перезнакомили со всею местною знатью. Все были сильно возбуждены, все ждали от волшебника чудес, и пришлось, конечно, показывать чудеса. Но сначала скажем два слова о впечатлении, которое производил в то время Калиостро своею личностью. Он был на вид похож на разряженного лакея; его необразованность бросалась в глаза с первого взгляда, он даже писать не мог без грубых ошибок. По-французски он говорил плохо, употреблял много грубых, простонародных выражений; даже на родном итальянском языке он, строго говоря, не умел объясняться; им не был усвоен литературный итальянский язык (тосканское наречие), и говорил он на угловатом и шипящем сицилийском наречии. Казалось, было чем смутиться каждому, кто сталкивался с такою неуклюжею фигурою, но почитателей это нисколько не смущало: они объясняли его огрубение долговременным пребыванием на Востоке. Вел он себя, надо правду сказать, безукоризненно, не предавался ни обжорству, ни пьянству, никаким вообще излишествам; он проповедовал воздержание и чистоту нравов и первый подавал тому пример. На вопросы о цели его прибытия в Россию он отвечал, что, будучи главою египетского масонства, он возымел намерение распространить свое учение на дальнем северо-востоке Европы и с этою целью будет стараться основать в России масонскую ложу, в которую будут приниматься и женщины. Первая ложа очень быстро сформировалась в Митаве, и в нее попало много знатных людей обоего пола. Через несколько времени он уступил настойчивым просьбам своих митавских почитателей и устроил для них волшебный сеанс. Для этого ему требовался мальчик; он избрал его из семейства Медем. Бедный мальчуган был прежде всего вымазан каким-то «елеем премудрости», от которого его ударило в обильный пот; затем Калиостро проговорил над ним какое-то заклинание. После того на голове и руках ребенка он начертал таинственные фигуры и велел мальчику смотреть себе на руку. Мальчик был надлежаще подготовлен, приобрел дар ясновидения. Тогда Калиостро вопросил отца этого мальчика, что желает он, чтобы его сын увидал? Отец выразил желание, чтобы дитя увидело свою мать и сестру, которые оставались дома. Калиостро вновь пробормотал заклинание и спросил мальчика, что он видит. Тот отвечал, что видит мать и сестру. «А что делает твоя сестра?» — «Она держит руку у сердца, словно оно у ней болит… а теперь пришел домой брат, и она его целует». Опыт чародейства был не из очень убедительных, но он был достаточно убедителен для окружавшей Калиостро публики, которая и без того слепо уверовала в шарлатана.

В другой раз он во время сеанса в доме графа Медем попросил сказать ему имена двух уже умерших людей из семьи Медем. Он написал эти имена на бумажке, окружив их разными чертежами, потом сжег эту бумажку и ее золою натер голову того же самого мальчика, который помогал ему при прежнем сеансе. После этой подготовки он увел мальчика в соседнюю комнату и там запер, предварив присутствовавших, что ребенок увидит в той комнате великие чудеса. Зрителей он усадил перед дверью и приказал им хранить полное молчание и неподвижность, пристращав, что малейшее нарушение этого приказания может повлечь за собою большую беду. Усадив свою публику, он сам вооружился шпагою и начал размахивать ею, гримасничать и ломаться, произнося при этом разные дикие слова. Случилось, что кто-то из публики шевельнулся, и Калиостро в страшном волнении в гневе кинулся к провинившемуся и закричал, что если кто-нибудь хоть пикнет или шевельнется, то все присутствующие сгинут тут же на месте. Накривлявшись вдоволь, он крикнул мальчику сквозь дверь, чтобы тот стал на колени и говорил, что он видит. Оказалось, что мальчик видит какого-то юношу. Калиостро стал ему задавать вопросы или, вернее, подсказывать, что он должен еще увидеть, и мальчуган все это видел, описывал наружный вид виденных лиц, целовал их, и т. д. В конце концов мальчугану якобы показался какой-то высокий мужчина в белом одеянии с красным крестом на груди. Калиостро велел мальчику поцеловать ему руку, а затем стал просить невидимого крестоносца, чтобы он взял этого ребенка под свое покровительство. Потом он быстро распахнул дверь, вывел мальчика и сам тут же упал без чувств! Вся сцена, конечно, произвела значительный эффект. К кудеснику кинулись на помощь, привели его в чувство; он просил всех опять притихнуть по-прежнему и вышел в ту комнату, где был заперт ребенок. Дверь он запер. Скоро мертвое безмолвие той комнаты нарушилось какими-то невнятными звуками; потом послышался шум, наконец настоящий грохот, и скоро оттуда вышел сам кудесник с весьма довольным выражением лица. Он объявил присутствовавшим, что один из персонажей, являвшихся мальчику, чем-то провинился перед ним и он сейчас покарал его за это; затем он предсказал, что на другой день мальчуган, жертва его заклинаний, будет хворать. Это оправдалось, но сама Рекке припоминает, что за день перед тем мальчик обедал наедине с Калиостро и что тот ему давал внутрь какое-то лекарство.

Был еще опыт с отысканием клада. На этот раз клад состоял не из вещественных, а из духовных сокровищ — книг и рукописей магического содержания, зарытых будто бы 600 лет тому назад на земле графа Медем, жившим в то время в тех местах великим волшебником. Клад, конечно, стерегут злые духи, но Калиостро, сумевший узнать о самом кладе, брался, разумеется, и добыть его, хотя предупредил, что это предприятие сопряжено с ужасными опасностями. Но делать нечего, надо рискнуть, потому что если этот клад достанется в руки приверженцев черной магии, то мир ожидают бесчисленные бедствия, и, наоборот, если поспешат и овладеют добычею белые маги, то могут осчастливить все человечество. Значит, было из-за чего постараться. Калиостро начал с того, что рекомендовал всей семье и домочадцам Медем соединить их молитвы с его молитвами, чтобы небо даровало им успех. Затем он указал в точности ту местность, где следует искать клад. Для большей убедительности он вновь заколдовал того же мальчика Медем, и тот оповестил, что видит недра земли и в них груды золота и бумаги. Теперь надо было сначала одолеть злого духа, стерегущего клад; эта операция, подробности которой маг хранил в секрете, продолжалась несколько дней подряд. Наконец он объявил, что враг побежден и что можно приступить к открытию клада. Но дело как-то было отложено еще на некоторое время, а потом наш кудесник умчался в Петербург.

В Митаве его дела дали в общем выводе превосходный итог. Все были им успешно одурачены, ни одного протестующего голоса не поднялось. Ему дали рекомендательные письма в Петербург, которые сразу открывали ему доступ в высший круг столичной аристократии. Он мечтал распространить там свое масонство. Для того чтобы окончательно упрочить за собою успех, он уговорил ехать с собою в Петербург г-жу Рекке, которая окончательно уверилась в его сверхъестественном могуществе и стала слепым орудием в его руках. Столица сулила ему богатую добычу; он, впрочем, и в Митаве хорошо поживился: многие из новообращенных масонов почтили его щедрыми подарками, деньгами и вещами, и он принимал их без церемонии. К сожалению, расчеты его на г-жу Рекке провалились по его же собственной вине. Мы уже упомянули о том, что в сущности этот граф-кудесник был грубое животное, неотесанный сицилийский мужик. Однажды в кругу семьи Медем его внезапно обуял дух бахвальства самого дурного тона: он начал хвастать, что ни одна женщина не устоит перед ним, ибо ему известен секрет, как их покорять немедленно и наверняка. Мало-помалу, войдя во вкус, он углубился в такие подробности процедуры покорения, что присутствовавшие нашли себя вынужденными насильно заткнуть этот прорвавшийся фонтан грязного красноречия. На этой беседе присутствовала и г-жа Рекке. Особа в высшей степени скромная и глубоконравственная, она была не только возмущена, но и испугана выходкою своего идола. Правда, она объяснила этот припадок Калиостро тем, что им по временам овладевают духи тьмы, с которыми он ведет вечную борьбу; но тем не менее ехать с ним в Петербург наотрез отказалась. Наш герой отправился один.

В Петербурге Калиостро сохранил свое имя, но выдал себя почему-то за полковника испанской армии и вместе с тем врача. Как полковник он, конечно, никого не мог к себе привлекать, но как врач заинтересовал публику; к нему потянулись разные недужные люди. Он осматривал больных, давал лекарства; денег не брал, но даже раздавал бедным свои деньги. Это тотчас принесло свои плоды; о бескорыстном враче заговорили по всему городу, о нем узнали при дворе. Услыхал о нем, разумеется, в числе прочих, и испанский посланник и заинтересовался своим земляком. Что это за полковник испанской армии Калиостро? Испанская знать вся была известна посланнику; такого имени среди грандов он не помнил. Он навел справку в своем генеральном штабе, и оттуда ему ответили, что в списках испанского войска такого полковника не числилось и не числится. Посланник на всякий случай тотчас опубликовал об этом в петербургских газетах. Но это уже не могло принести нашему герою большого вреда; он успел упрочить свою врачебную славу, его нарасхват звали в самые знатные петербургские дома. Сумел он проникнуть и к всемогущему князю Тавриды; говорят даже, что Потемкин посещал его.

Вскоре, однако, Калиостро пришлось оставить Петербург. Вот как происходило дело. У какого-то богатого аристократа, князя и приближенного человека Екатерины, сильно захворал грудной ребенок, его единственное детище. Родители обращались к помощи всех известнейших врачей, но ребенок чах и таял, и надо было с часу на час ждать его смерти. В этой крайности обезумевшие от горя родители вспомнили о Калиостро и кинулись к нему. Он осмотрел маленького больного и сказал, что вылечить его — пустяковое дело, только для этого необходимо, чтобы ребенок был передан ему; он увезет его к себе домой и будет лечить сам, родители же некоторое время не должны даже и навещать его. Нечего делать, согласились и на такие условия. Калиостро продержал у себя ребенка с месяц и потом возвратил его родителям в самом деле вполне поправившимся. Но через несколько времени мать с ужасом распознала, что это не ее ребенок. Все «лечение» Калиостро состояло в том, что он подыскал где-нибудь у чухонцев ребенка такого же возраста и вида, как врученный ему на излечение, и передал его родителям своего пациента. Конечно, на такое врачевание была принесена жалоба императрице, и она распорядилась немедленно выслать Калиостро из России. Говорят, что толпа чуть было не устроила разгрома квартиры кудесника. Рассказывают еще о том, что петербургские врачи подали императрице прошение, чтобы Калиостро было запрещено лечить народ, потому что он, продавая разные эликсиры вечной юности и приворотные зелья, подрывает авторитет научной медицины и может нанести вред своими снадобьями. Калиостро же, будто бы, чтоб поддержать свое обаяние, предложил врачам интересное состязание: составить микстуру из ядовитых веществ и принять ее поровну ему, Калиостро, и врачам, его противникам; кто выдержит в этом искусе, тот и прав. Конечно, это состязание не состоялось.

Глава III

Калиостро в Варшаве. — Брошюра о его пребывании здесь, написанная графом Мошчинским. — Его фокусы с помощью малолетков и разоблачение этих фокусов. — Процедура изготовления серебра и золота. — Бегство из Варшавы. — Торжественный прием Калиостро в Страсбурге и чудеса, совершенные в этом городе. — Переезд в Париж.

Распростившись с негостеприимною северною Пальмирою, Калиостро перебрался в Варшаву. В Митаву он, вопреки своему обещанию, уже не заезжал, опасаясь, что туда дошли слухи о его петербургских подвигах. В Варшаве он появился в мае 1780 года. У него были рекомендательные письма к польским магнатам, между прочим, к графу Мошчинскому. Калиостро прямо отрекомендовался главою египетского масонства и мастером по части вызывания духов и прочих тайных наук. О нем, конечно, уже слыхали и в Варшаве, и граф Мошчинский как раз оказался его ярым противником, глубоко сомневавшимся в его магических талантах, но зато нимало не сомневавшимся в его шарлатанстве. Этот умный и положительного склада магнат оставил нам интересный свой дневник, в котором варшавские приключения Калиостро изложены шаг за шагом. Его брошюрка озаглавлена: «Cagliostro demasque a Varsovie ou relation auttrentique de ses operations alchimiques» (Калиостро, разоблаченный в Варшаве, или достоверное сообщение о его алхимических операциях). Считаем небезынтересным привести здесь кое-какие отрывки из этой брошюры. Заметим только мимоходом, что и эта брошюрка тоже была переведена тогда же (1788 г.) на русский язык — новое доказательство того необычайного интереса, которым сумел окружить себя дошлый сицилиец.

Калиостро прожил несколько дней в Варшаве, знакомясь с окружающими и ощупывая почву, на которой приходилось работать. Его приютил у себя в доме князь П… (Понинский, Понятовский?). Калиостро тотчас устроил в своем помещении лабораторию и некоторое время секретничал в ней, никого к себе не допуская. Наконец он объявил своим хозяевам и всему любопытствующему кругу их знакомых, что согласен поделиться с ними своими теоретическими и практическими сведениями. Назначено было общее собрание всех желающих просветиться. В комнате, где происходила эта лекция, слушатели видели только большой черный ковер, повешенный на дверях. Явился Калиостро, потребовал внимания и начал разглагольствовать. Он повел речь о каких-то основах чего-то, о «главных предметах», имеющих отношение к «самой сущности». Не знаем, Калиостро ли выражался столь неопределенно, или автор брошюры так неясно резюмировал его лекцию, только мы не в состоянии о ней больше ничего сообщить. По окончании теоретической части заседания Калиостро приступил к наглядному доказательству своей сверхъестественной мощи. На сцене появилась дворовая девочка лет восьми; она была избрана заранее, и супруги Калиостро очень долгое время всячески ее ласкали и наставляли, как вести себя во время предстоявших волшебных представлений. Надлежаще подготовленная девочка была заперта в отдельную комнату: Калиостро стал у двери этой комнаты и проделал почти то же самое, что им было устроено в Митаве с мальчиком Медем. Опять начались намазывание маслом, кривляния, размахивания шпагою; потом разговоры с девочкою сквозь дверь: «Видишь ли ты ангела? — Видишь ли двух ангелов?.. — Целуй ангела!» и т. д. На Мошчинского эта сцена производила такое впечатление, как будто Калиостро, размахивая шпагою и топая ногами, кричал на девочку и самим вопросом, заданным таким грозным тоном, подсказывал ей ответ, заставляя ее говорить: «да», «вижу» и чмокать себя в руку. Потом Калиостро взял бумажку, на которой все его зрители заранее написали свои имена. Он при них сжег эту бумажку, а затем велел девочке поднять пакетик, который лежал у ее ног на полу. Потом он просунул руку в дверь, как бы принимая из рук девочки этот пакетик, и показал его публике Он был запечатан масонскою печатью; печать была оттиснута очень неясно, но это обстоятельство почему-то очень обрадовало Калиостро; он объяснил, что это служит знаком доброго расположения к нему бесплотных сил, действиями которых он, разумеется, объяснял все свои проделки. Вскрыли конверт, и в нем оказалась та самая бумажка, на которой расписались присутствовавшие и которую он только что сжег перед всеми. Фокус был весьма убедителен, но мы уже говорили о неподражаемом искусстве копирования чужих почерков, которое выработал Калиостро путем долговременной практики.

Между тем под влиянием волновавших его подозрений Мошчинский побудил отца девочки, служившей Калиостро при его фокусах, расспросить ее хорошенько. Девочка совершенно откровенно сказала, что не видала никаких ангелов. Калиостро узнал об этом и тотчас избрал себе в подручные другую, уже взрослую девушку. С этой ему удалось гораздо лучше столковаться; опыты ясновидения пошли так удачно, что даже неверующий Мошчинский стал колебаться. Калиостро, может быть, удалось бы убедить всю публику в подлинности своего волшебства, если бы он опять сам себе не подгадил; слишком уж часто прорывался у него из-под оболочки великого кофта и графа простой сицилийский мещанин. Не довольствуясь добрыми услугами девицы по волшебной части, он потребовал от нее еще каких-то услуг, не имевших ничего общего с белою магиею; та обиделась и в раздражении все выболтала Мошчинскому. Калиостро насулил ей золотые горы, обещал выдать замуж, наградить, если она будет послушна. Он репетировал с нею свои представления, говорил, какие будет задавать вопросы и что надо на них отвечать, условился в разных сигналах и знаках и т. д., — словом, заранее подделал все свое волшебство, превращавшееся после разоблачений сообщницы в самое грубое надувательство публики.

Мошчинский был теперь совершенно спокоен; у него не оставалось уже ни малейшего сомнения в том, что он имеет перед собою наглого шарлатана. Но что было делать с остальною публикою? Князь П., давший у себя приют Калиостро, ничего не видел и ничем не хотел убеждаться. Он верил в Калиостро. А тот, заметив враждебное настроение Мошчинского, говорил ему самые откровенные дерзости, называл его чуть ли не в глаза чудовищем, клялся всеми своими богами, что он сделает золото у всех на глазах, даже при содействии своего врага Мошчинского, его собственными руками, и что тогда все будут завалены золотом и осчастливлены так, как они и не заслуживают по их маловерию. Мошчинский решил сдержать себя и претерпеть до конца. Он надеялся изобличить шарлатана блистательно и решительно, так, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, а затем выпороть его хорошенько и отпустить с миром. Но пока в ожидании этой экзекуции приходилось вести себя с большою осторожностью. Калиостро сумел так настроить всю публику, что на Мошчинского косились, даже ссорились с ним; великий маг, в числе других даров природы, обладал неподражаемым искусством наговаривать людям друг на друга и ссорить их; надо полагать, он прочел как-нибудь на досуге Макиавелли и принял его поучения к сведению.

В начале июля приступили наконец к варке золота. Все операции производил собственноручно Мошчинский; Калиостро только распоряжался и отдавал приказания: взять того-то столько-то, обработать, нагреть и т. д. Ему, очевидно, хотелось показать, что он не имеет ни малейшего желания возбуждать дальнейшие подозрения. Делайте, дескать, все сами, своими руками, и вы убедитесь воочию в моем всемогуществе. Проследить всей процедуры златоварения, как ее описывает Мошчинский, нет возможности. Он сам считался опытным химиком, но химия конца прошлого века и химия наша, современная, это две несравнимые вещи; иной раз трудно даже понять, о каком веществе и о какой операции говорит Мошчинский; пришлось бы наводить справки в специальных историях алхимии, чтобы в точности понять, в чем состояла операция.

Дело началось с того, что Калиостро велел Мошчинскому отвесить фунт ртути. Это вещество, с его удивительными свойствами, всегда привлекало алхимиков и казалось им каким-то посредствующим и переходным звеном между жидкостями и металлами; они упорно считали его первоисточником, из которого наверное получится золото, лишь бы только (за малым дело стало!) найти средства и способы для его превращения. Искатели золота подвергали ртуть всем мытарствам химической обработки, какие только могли придумать. И платились же они, несчастные, за эту возню с ядовитою металлическою жижею! Едва ли хоть один из них не растерял преждевременно зубов и волос и не впал в характеристическое ртутное худосочие. Итак, взяли фунт ртути; но предварительно надо было ее очистить, освободить от воды и в этой воде сыскать и выделить из нее какую-то «сущность», или «вторую материю». Что это такое было, Мошчинский не объясняет, и мы можем только догадываться, что дело шло о случайных нечистотах, которые часто бывают примешаны ко ртути, да об ее окислах, если она перед тем была подвергаема кипячению, что весьма вероятно. Мошчинский, очевидно, знал, о чем идет речь, потому что упоминает в своей брошюре, что он выделил это загадочное вещество, и даже с точностью указывает, сколько именно его удалось извлечь — 16 гранов. Потом, по указанию Калиостро, Мошчинский изготовил какое-то свинцовое соединение — свинцовый экстракт. Вооружившись этими материалами, самую операцию повели таким путем. В сосуд была положена прежде всего выделенная из ртути «сущность», на нее вылили часть ртути, прибавили 30 капель свинцового экстракта и все это тщательно размешали. После того Калиостро вынул какие-то порошки — светлый и красный; их было очень немного, с десяток гранов; это, очевидно, были те самые таинственные бродила, которые обладали силою превращения ртути в благородные металлы. После того сделали болтушку из гипса и горячей воды и залили ею всю смесь; Калиостро собственноручно прибавил в сосуд еще гипса и разровнял его рукою. Затем смесь поставили сначала на горячие угли, чтобы она высохла, и, наконец, водрузили сосуд в горячий песок, где он грелся с полчаса. Этого ничтожного времени оказалось достаточным для превращения ртути. Когда сосуд был снят с песка и разломан, то внутри его, в массе гипса, оказался слиток серебра весом около фунта. Откуда взялось это серебро?

Мошчинский тщательно обсуждает весь ход опыта, припоминает все его подробности. Слиток серебра, когда он его вынул из разбитого сосуда, не был даже горяч; он, значит, за получасовое нагревание в горячем песке успел образоваться из ртути, сплавиться и остыть. Это было ни с чем не сообразно. Затем он припомнил, что Калиостро сам добавил в сосуд гипсу и тщательно его разравнивал рукою; в это время он, очевидно, и успел всунуть слиток в смесь. Сверх того Мошчинский обнаружил в квартире Калиостро, в его пресловутой лаборатории, явные следы плавления; все это время, надо заметить, Калиостро запрещал публике посещать лабораторию. Он там совершал нечто такое, что посторонний человек при одном виде фигур, начертанных им на полу, должен был, по его уверению, убежать без оглядки от ужаса. Верующая часть публики, конечно, и не ходила, но Мошчинский заглянул туда, страшного ничего не видел, а следы плавильной работы нашел.

Калиостро с торжеством представил этот слиток своей публике, по-видимому, все еще веровавшей в него (кроме скептика Мошчинского). Он объявил, что это не серебро и не золото, а нечто среднее, чему он давал название мнимого философского золота. Предстояло превратить его в настоящее золото. С этою целью он облил измельченное в порошок серебро азотной кислой и выпалил ее; эту операцию он называл первым возгоном; потом остаток вновь был облит тою же кислотою, и последовал второй возгон; затем в таком же порядке должно было произвести еще шесть обработок, а всего — восемь. После седьмой парки с кислотою, по словам Калиостро, должно было получиться красное вещество, способное превращать ртуть в философское серебро, а после восьмой — чистое золото. Оставалось только все это проделать, и верующие ученики терпеливо ждали конца операций. Но Калиостро не спешил, он все старался держать публику на первых возгонах, приводя совершенно достаточные доводы, объяснявшие задержку в ходе операции. Надо полагать, что публика скучала в ожидании первой порции золота, и, чтобы ее развлечь, Калиостро предложил показать ей самого великого кофта, главу древнеегипетского масонства, который должен был явиться перед публикою по его вызову. Для этого был назначен особый сеанс. Перед зрителями в самом деле внезапно предстала какая-то плотная фигура с совершенно белыми длинными волосами, с чалмою на голове, разумеется, в древнем восточном костюме — длинной белой хламиде. Эта фигура задала присутствовавшим вопрос, кого они видят перед собою. Мошчинский тотчас ответил, что видит перед собою переодетого Калиостро; он ясно различил переодетого шарлатана рассмотрел на нем и парик, и привязную бороду, и только дивился безграничной наглости самозванного графа, решившегося надувать публику столь наивными штуками. Услыхав свое имя, кофт немедленно погасил две свечи, слабо освещавшие его фигуру; в комнате воцарилась тьма, и в этой тьме зрители могли слышать, как он снимал с себя свою мантию и другие принадлежности переодеванья.

Между тем золото все варилось да варилось и все никак не сваривалось. Калиостро, очевидно, с большими усилиями придумывал всевозможные предлоги для объяснения этого замедления. Глазною препоною служили, конечно, козни дьявола; кудесник даже предупреждал ожидавших, что враг рода человеческого может явиться перед ними в образе черной собаки или кошки; он даже принимал особые меры, чтобы эта кошка не проникла в печь, где шла варка золота, загораживая ее магическими заслонками.

Но, наконец, все ухищрения были истощены, и надо было просто-напросто удалиться подобру-поздорову. В один прекрасный день он объявил, что ему надо куда-то съездить, дал тщательные наставления, как следить за посудиною с варящимся золотом, и уехал, и больше, конечно, не возвращался. Так рассказывается конец его похождений в брошюре Мошчинского. Несколько иное повествуется в других источниках. Утверждают именно, что приютивший у себя Калиостро граф П. (Понинский?), человек суеверный, слепо веривший в чародейство, прельстился обещанием Калиостро — дать ему приворотное зелье и вообще устроить так, что граф завоюет сердце какой-то красавицы, за которою он долго и тщетно ухаживал. Калиостро долгое время водил влюбленного магната, пока не вывел его из терпения; тогда тот выгнал его из своего дома, а затем настоял и на его изгнании из пределов Польши.

Из Варшавы Калиостро отправился вновь на запад Европы. Он устремлялся, собственно, во Францию; наверное, он осведомился о том, что там в это время свирепствовала мода на животный магнетизм, и хотел воспользоваться таким общественным настроением, т. е. повышенным стремлением публики к чудесному. Между тем он, быть может, еще и не знал, какая ему предшествовала повсюду слава. Его путешествие, сравнительно скромное в пределах Германии, по мере приближения к Франции превращалось в настоящее триумфальное шествие. В Страсбурге, например, население устроило ему чуть не царскую встречу, так что он расчувствовался и даже прожил некоторое время в этом городе, найдя небесполезным упрочить свою популярность и будучи уверен, что из Страсбурга вести о нем живо перенесутся в Париж и подготовят ему там такую же восторженную встречу. Но въезд его в Страсбург ознаменовался сценою, которая могла бы сразу подорвать добрую часть его славы, если бы он не нашелся в самый драматический момент и не отклонил грозу.

Современные летописцы утверждают, что о дне въезда Калиостро тоже, должно быть, знал, что его ждут и что громадная толпа вышла ему навстречу за город. Калиостро тоже, должно быть, знал, что его ждут и нашел нужным не охлаждать общих ожиданий и предстать перед страсбуржцами в особом великолепии. Он двигался к городу целым поездом — видно, что он все же хорошо поживился в Варшаве, а может быть, и раньше в России. Граф и его супруга восседали в роскошнейшем открытом экипаже, а за их каретою двигался целый обоз — свита людей в блестящих и дорогих ливреях. И вот, при самом въезде какой-то весьма невзрачный старичонка, на вид еврей, кинулся к экипажу, остановил лошадей и во все горло закричал на графа: «Наконец-то, ты попался мне, бездельник! Стой и давай мои деньги!».

Калиостро с ужасом узнал в этом еврее ростовщика Марано, приключение с которым мы в своем месте уже рассказали. Было отчего смутиться всякому, но Калиостро не потерялся. Мы, кажется, забыли упомянуть об одном из его талантов, а именно об искусстве чревовещания, которым он владел в совершенстве. И вот, в то время, когда взбешенный Марано кричал толпе — кричал, увы, великие слова правды, которую этой толпе не суждено было оценить по достоинству — кричал о том, что это вовсе не граф, что это Бальзамо, известный в Сицилии мазурик, — в это время Калиостро только смотрел на него со спокойным изумлением. И вот, в тот момент, когда еврей переводил дух, накричавшись вволю, внезапно раздался сверху, с небес (в этом никто из присутствовавших не мог сомневаться), голос: «Это безумец, им овладел злой дух, удалите его!». Эта сцена, говорят, до того потрясла публику, что многих глас с небес поверг в ужасе на землю.

Мы уже заметили, что Калиостро знал, с каким интересом население Страсбурга ожидает его. Он, надо думать, заранее озаботился послать туда деятельных и ловких агентов, которые, быть может, и подготовили ему встречу, распалив своими россказнями воображение народа. Эти же агенты согнали со всего города толпу больных, жаждавших исцеления. Вся эта в высшей степени разношерстная толпа, стенающая, охающая, хромая, кривая, кровоточивая, собралась в особо нанятом большом зале. Конечно, впускали сюда не всех желавших видеть великого врачевателя, а отобрали, по возможности, не особенно тяжко больных; позволительно думать, что среди них было немало и притворщиков. Все собранные в зале больные были мгновенно вылечены — таков был тогда общий голос. Одних Калиостро исцелял простым наложением рук, других — какими-то «словами», третьих — лекарствами, которые тут же давал принимать. Денег он ни с кого не брал; наоборот, роздал немало своих денег, так как для излечения собрались преимущественно бедняки. Здесь, кажется, впервые выступила на сцену так называемая универсальная целебная жидкость Калиостро, его жизненный эликсир, излечивавший все болезни. О составе ее в свое время очень много спорили, хотя она едва ли заслуживала и тысячной доли такого внимания, да и то разве лишь со стороны содержания в ней сильнодействующих веществ.

Само собою разумеется, что сотни излеченных им больных мгновенно в устах публики превратились в тысячи, и Страсбург в мгновение ока озарился лучами славы великого целителя. Все поздравляли друг друга с прибытием кудесника в город, словно с праздником. Калиостро понял, что его дело тут сразу стало прочно и что зевать не подобает. Он начал с того, что пригласил всю страсбургскую знать на великолепный заданный им ужин. Калиостро озаботился осветить зал особым способом, придававшим ему фантастический вид. Когда ужин окончился, в зал вошли несколько маленьких мальчиков и девочек; наш герой уже запасся ими и, конечно, подготовил их надлежащим образом. Калиостро выбрал из них одного мальчика и одну девочку. Серафима увела их, одела в белые платья, надушила и дала им выпить какого-то эликсира, потом ввела их обратно в зал, к гостям. Калиостро облачился в пышный костюм генерала от древнеегипетской магии — в шелковый черный балахон, расшитый какими-то знаками вроде иероглифов; одежда, в общем, напоминала ту, которую мы видим на египетских памятниках; она дополнялась только роскошным мечом, сравнительно более нового фасона, чем древнеегипетские. Его вид, осанка приобрели что-то особо внушительное, от чего надо было либо прыснуть со смеху, либо повергнуться во прах от избытка благоговения. Но смеяться тогда в той толпе не нашлось охотников. Все прониклись если не страхом, то по крайней мере почтительным изумлением; все молчали и ждали, что будет дальше.

Среди зала, на черном круглом столике, явился графин. Какие-то прислужники, вроде египтян, как их обычно все себе представляют, подвели к этому столику избранных мальчика и девочку и загородили их ширмою. Калиостро возложил на них руки, как-то особенно кривляясь, описывая по воздуху руками что-то вроде иероглифических знаков. Дети должны были смотреть в графин, и там им появлялись разные видения. Под дном графина в столе было отверстие, и под него подводились разные чертежи и рисунки.

Калиостро спрашивал, например, что делает в эту минуту человек, который оскорбил его при въезде в город, и выставлял под графином незаметным движением фигуру спящего. Ребенок, конечно, отвечал: «Он спит». Если случалось, что дети затруднялись с ответом, то должны были молчать; за них отвечал сам Калиостро, пользуясь своим чревовещательным даром. Калиостро предложил самим присутствовавшим задавать вопросы. Некоторые ответы поражали воображение непостижимою верностью. Спрашивает, например, незамужняя девица, сколько лет ее мужу; дети молчат, и это молчание истолковывается толпою гостей в сторону их прозорливости; они знают, что мужа никакого нет. Другая дама подает запечатанный пакет с запискою. Мальчик отвечает: «Не получит». Вскрывают пакет, оказывается, что дама спрашивает в записке, получит ли се родственник повышение по службе. Старый и почтенный человек, местный администратор, спрашивает, что делает его жена, бывшая в то время дома. Предварительно Калиостро послал узнать, дома ли жена и чем именно она занята. Дети в графине ничего не видали и молчали на этот вопрос. Но вдруг раздался какой-то таинственный голос, который возвестил, что жена вопрошавшего играет в карты с двумя знакомыми, и это было верно.

Каким образом устраивались эти фокусы — мы не можем сообщить. Шарлатанство Бальзамо столь положительно засвидетельствовано, что нельзя думать, чтобы в этом случае применялось чтение мыслей в том виде, как оно часто применяется теперь. Сверх того не надо забывать, что все эти бесчисленные брошюрки, преимущественно французского происхождения, в которых исчислялись необычайные подвиги Калиостро, наверное, были писаны или при его внушении, или его чересчур слепыми приверженцами, принимавшими на веру все, что бы им ни рассказали о нем.

Знаменитый физиономист Лафатер, как гласит предание, очень заинтересовался Калиостро и в бытность его в Страсбурге нарочно ездил туда, чтобы повидаться с ним. Калиостро принял его неприветливо. Он слыхал о необыкновенной (хотя и преувеличенной) проницательности Лафатера, о его уменья чуть не мгновенно, с одного взгляда, определять натуру человека, и, быть может, опасался его прозорливости. Видали в это время нашего кудесника и другие выдающиеся люди, упоминающие о нем в своих записках; большею частью они поняли его как ловкого фокусника, хотя, кажется, и это было не совсем справедливо. Калиостро был, конечно, фокусником, но его фокусы были ужасно грубы. Недаром же Мошчинский изумлялся легковерию людей, поддающихся на такие грубые проделки, какие не стеснялся творить Калиостро.

Он пробыл в Страсбурге целых три года; редко он так долго засиживался на одном месте. Но и тут в конце концов опять-таки нашлись враги, которые нападали на него и в разговорах, и в печати. Надо полагать, что немало поработал против него озлобленный Марано, и его слова не могли не иметь никакого действия; затем невозможно предположить, чтобы в большом европейском городе не нашлось людей, сумевших отстоять независимость своего здравого суждения от всеобщей заразы легковерия, подобно Мошчинскому в Варшаве. Так или иначе эти «враги» и «преследования», на которые Калиостро глухо жалуется в своей объяснительной записке по делу об ожерелье королевы Марии-Антуанетты, заставили его покинуть Страсбург.

Глава IV

Калиостро в Париже на вершине своей славы. — Вызывание теней усопших. — Ужин Калиостро и беседы его застольников с тенями великих людей. — Распространение египетского масонства. — Обряды посвящения в это масонство.

Калиостро съездил в Италию, потом побывал в разных городах на юге Франции, между прочим, в Бордо и Лионе и, наконец, в самом начале 1785 года появился в Париже, этом центре всех проходимцев прошлого века. Явился он сюда тихо и скромно, словно крадучись. Ему надо было сначала осмотреться, сообразиться. Париж тогда буквально бредил животным магнетизмом; слава знаменитого Месмера достигала высшей точки. Кроме магнетизма, люди почти ничем иным и не лечились. Выступать при таком настроении общества в качестве целителя посредством жизненного эликсира было неблагоразумно. Надо было подниматься на другие фокусы. Он решил заняться вызыванием духов. Этому не мог помешать никакой Месмер и никакой магнетизм; тут успех был обеспечен. И надо отдать справедливость, он так ловко повел дело, что падкие до новизны парижане скоро бросили все свои другие увлечения и не хотели ни о чем слышать, кроме «божественного» Калиостро. Мы не шутим и не насмехаемся: такое прилагательное к имени знаменитого шарлатана действительно утвердилось за ним в то время в Париже. Слава его здесь создалась с какою-то непостижимою быстротою; не подлежит сомнению, что ему ужасно много помогли его страсбургские друзья; все-таки это был очень видный и влиятельный народ, у всех были крупные связи в столице. Таким образом, часть этой славы предшествовала Калиостро, но остальное он все-таки завоевал самолично, своими волшебными сеансами с вызыванием духов. Дошло, говорят, до того, что сам король Людовик XVI был вовлечен в общий поток и будто бы объявил, что всякое оскорбление великого кудесника он будет карать как оскорбление величества — случай единственный в своем роде, если только он верен.

Обыкновенно вызывание теней умерших производилось за ужинами, которые Калиостро устраивал у себя на дому; в других местах он, кажется, не волхвовал, потому что, разумеется, для такой операции надо было устроить известную обстановку, которую трудно было воздвигнуть на скорую руку в чужом доме. Выбор вызываемых теней предоставлялся гостям. Само собою разумеется, что о пребывании Калиостро в Париже написаны особые книги его современниками. В одной из них подробно описываются эти вечера с вызываниями.

Калиостро приглашал известное, большею частью незначительное, число гостей, рассаживал их за столом с двойным против числа гостей числом приборов и объявлял им, что пустые приборы будут заняты теми особами, души которых гости пожелают вызвать. Когда гости усаживались за стол, прислуга вносила кушанья, и затем все лишние люди удалялись и никому не позволялось больше входить в зал под угрозою смерти. Тогда гости называли собеседников с того света, которых желали видеть, и Калиостро объявлял, что все назначенные лица тотчас явятся, как живые, вполне воплощенными фигурами и займут свои места за столом. На одном из таких вечеров гости вздумали вызвать недавно скончавшихся энциклопедистов: Дидро, Вольтера, д’Аламбера, Монтескье. Калиостро громким и внушительным голосом произнес эти имена посреди всеобщего гробового молчания. Прошло несколько мгновений, в течение которых души присутствовавших совершали переселение в их пятки. И вот вдруг все вызванные покойники откуда-то появились в зале, подошли к столу и уселись за приборы. Похожи ли они были на живых Дидро, Монтескье и прочих, об этом история умалчивает; но гости, очевидно, нимало не сомневались в том, что им доставлено удовольствие созерцать подлинных знаменитостей. Гости живые и гости-тени некоторое время молчали, потом живые, приободрившись, начинали понемногу заговаривать с тенями. Раздавался робкий вопрос о том, как, мол, идут дела на том свете? И какой-нибудь «философ Дидерот», как его называли у нас при Екатерине, нимало не медля, со всем своим общеизвестным безбожием, отвечал, что никакого «того» света нет, что смерть есть только прекращение нашей телесной жизни, что после смерти человеческое существо превращается в безразличную духовную сущность, не ведающую ни наслаждений, ни страданий, и т. д. Как и все вообще вызванные духи, эти гости Калиостро редко говорили что-нибудь очень умное, и в тенях великих людей не всегда можно было с легкостью распознать живых их предшественников; со смертью самые великие умы очень слабнут. Иногда сами бывшие философы даже откровенно в этом признавались в своих загробных беседах за гостеприимным столом Калиостро. Однажды кто-то спросил вызванного и спокойно заседавшего за ужином Дидро, что сталось на том свете с его громадными познаниями, и тот отвечал, что никакими особенными знаниями он не обладал, что пользовался всегда источниками, брал из книг то, что ему было нужно. Тут в его речь вставляет свое слово и великий Вольтер. Он горячо одобряет мысль издания Энциклопедии, которая способствовала распространению его философских воззрений; на него тут же нападает припадок страшной откровенности; он выражает сомнение, прав ли он был в этих воззрениях, хотя и воздерживается произнести окончательное суждение о своей философии. Тот же Вольтер вдруг заявляет, что после кончины, уже на том свете, ему случалось беседовать с разными усопшими римскими папами, которых он при жизни вообще не жаловал, и он убедился в том, что между ними были преумные люди, чего он при жизни никогда бы не подумал. Иногда во время ужина мертвые очень оживлялись (быть может, под влиянием тленных земных напитков) и вступали уже сами от себя в шумливые беседы, даже в споры между собою и с живыми, так что ужин проходил нескучно. Часто подробности этих застольных бесед попадали в газеты, но при этом никак нельзя было добиться, кто же именно из живых присутствовал за описываемым ужином. Это было странно: мертвые гости поименовывались наперечет, а о живых — ни слова. Таким образом ловко устранялась всякая попытка проверить сообщенное в газете опросом очевидца, участника застольной беседы с выходцами загробного мира; они хранили упорное молчание, не давали ни подтверждений, ни опровержений.

Ужины вошли в страшную, необычайную славу. Но Калиостро понимал, что на одном духоведении далеко не уедешь и что оно, пожалуй, скоро надоест. Он все стремился пустить в ход свое египетское масонство; это была гораздо более солидная доходная статья. В секту можно было привлечь толпу богачей и под видом сбора средств на проповедь новой веры добыть громаднейшие средства, а потом, пожалуй, можно было бы и почить на лаврах. Калиостро, постоянно вращаясь среди богатой знати, не переставал твердить, что он явился с Востока, что постиг там всю мудрость седой древности, что посвящен во все таинства Изиды и Анубиса. Так как культы этих древнеегипетских богов дышали распущенностью, то, разумеется, для тогдашней распущенной французской знати они представлялись в высшей степени заманчивыми. Охотников до посвящения в такую веру можно было найти сотни, надо было только делать хороший выбор из массы жаждущих обращения. Масонство в Париже тогда было сильно распространено: в нем насчитывалось свыше семидесяти лож; нужно было только превратить это обычное масонство в ту разновидность, которую придумал Калиостро.

К разговорам Калиостро о его масонстве многие внимательно прислушивались. Мало-помалу около него образовался кружок лиц, жаждавших ознакомиться с делом поближе. Калиостро тотчас выступил навстречу этому желанию. Он, надо полагать, прямо заявил жаждавшим, что посвящение в провозглашенные им таинства веры Анубисовой стоит денег, и золото полилось к нему потоками. Сначала в секту шли только кавалеры. Но мало-помалу, конечно, не без содействия умной и ловкой сообщницы Лоренцы, все еще блиставшей своею обворожительною красотою, о новом масонстве начали распространяться в высшей степени заманчивые слухи среди светских дам. «Но ведь дамам нельзя поступать в масоны», — думали огорченные представительницы прекрасной половины. Калиостро давно уже предусмотрел это затруднение, еще в Митаве. Он первым долгом исключил из своего устава этот затруднительный пункт; в его масонство свободно и беспрепятственно принимались дамы. Впрочем, дамы даже поспешили и упредили Калиостро: они тайно от своих мужей составили особое общество с целью изучения магии и обратились, конечно, к жене великого кофта с просьбою посвятить их в секреты тайных знаний. Та переговорила с супругом, и оба сообразили, что глупо будет упускать из рук такую благодать, коли она сама идет в руки. Лоренца объявила просительницам, что она самолично, но под надзором и руководством мужа прочтет ряд лекций по магии, но только избранному, ограниченному кружку дам, в числе не более трех дюжин слушательниц, каждая из которых обязывалась сделать взнос в сотню луидоров (500 рублей). Началась подписка, и весь комплект учениц, равно как и плата за курс учения были собраны в течение одного дня. Графиня Калиостро стала сама чем-то вроде кофтши, как бы второю главою египетского масонства. Слушательницы обязывались вести себя постницами, в строжайшем воздержании и в полнейшем повиновении распоряжениям своей руководительницы. Для этих своего рода высших женских курсов наняли особое помещение, которое быстро было приведено в надлежащий вид. Скоро начались и занятия на курсах.

Первое заседание было назначено на 7 августа, поздно вечером. Дамы прибыли в помещение курсов в полном числе и в великом секрете. Впрочем, впоследствии все эти секреты были каким-то путем разоблачены, потому что мы находим в особой современной брошюре весьма обстоятельное описание их. Лоренца или, вернее, сам Калиостро, придумал для посвящения сложный обряд, — надо же было что-нибудь дать за взысканную довольно высокую плату. Прежде всего всех участниц поделили на шесть групп, по шести в каждой. Всех их переодевали в особую одежду, цвет которой менялся по группам. Каждая ученица получила длинную мантию или накидку. После переодевания дамы были введены в обширный зал, освещенный с потолка; это был храм, место посвящения и совершения таинств. В нем стояло 36 кресел, по числу учениц; сама Лоренца, тоже особенным образом костюмированная, заседала на настоящем троне, а около нее, с обеих сторон, помещались какие-то две уже совсем непостижимые фигуры, неопределенного и неразгаданного вида, пола и назначения — фигуры, впрочем, декоративного свойства. Уселись, качалось посвящение. Свет начал постепенно бледнеть, угасать, наконец почти совсем стемнело. Лоренца приказала посвящаемым встать с мест, опереться правыми руками о колонны и обнажить левые бедра. По исполнении этого движения вошли две девы с мечами в руках; они принесли шелковые веревки, которыми особенным образом связали всех посвящавшихся. Тогда Лоренца начала свой спич, надо полагать, заготовленный для нее супругом, ибо, сколько нам известно, бедная хорошенькая графиня сама по себе не умела хватать звезд с неба. Она сравнила положение женщин в обществе и семье с их связанным положением в тот торжественный момент. Вы, дескать, рабы, вы в оковах, в цепях, мужчины владычествуют над вами. В дальнейшем развитии речи, однако, не оказалось программы открытой борьбы с мужским полом, вообще ничего похожего на программу современного женского движения. Лоренца свела на то, что женщина может овладеть всем миром, что она может очищать нравы, направлять по своему произволу общественное мнение, распространять кругом деликатные чувства и вообще уничтожать зло и житейские бедствия. Все это было выражено очень неопределенно, но зато чрезвычайно заманчиво, и аудитория по окончании речи наградила ораторшу громом рукоплесканий. Дам развязали. Тогда Лоренца предупредила их, что их ждут великие и трудные испытания. Все ли сильны духом, все ли готовы подвергнуться искусу и надеются его выдержать? И когда все твердо изъявили готовность свою на всякие испытания, их разделили на группы по шести в каждой и развели шестерки по отдельным комнатам. Искусителями новопосвященных явились не кто иные, как кавалеры. Они откуда-то являлись толпами перед дамами; одни из них грубо насмехались над ними за их затею постигнуть таинства и избавиться от обычного их рабства; другие старались отклонить их от опасных намерений нежнейшими ухаживаниями. Почти все посвящавшиеся были убеждены, что перед ними явились не живые люди, а призраки. Искушаемые вооружились мужеством и твердостью и не поддавались ни насмешкам и оскорблениям, ни нежным ухаживаниям; ни одна не выбыла из рядов. Долго ли, коротко ли — искус этот кончился, кавалеры куда-то провалились, и искушаемых пригласили вернуться в храм. Здесь их встретила их руководительница горячими поздравлениями с победою над соблазном. Некоторое время все посидели в безмолвии, отдыхая и собираясь с силами. Вдруг потолок храма разверзся, и сверху стал медленно спускаться в зал какой-то человек, восседавший на громадном золотом шаре. В руке он держал змею, а на голове у него сверкало пламя. Лоренца тотчас отрекомендовала это новое действующее лицо своим ученицам. «Это дух истины, — сказала она, — который из собственных уст сообщит вам все, что до сих пор оставалось от вас скрытым. Это сам божественный и бессмертный Калиостро, носитель и хранитель знаний на земле в прошедшем, настоящем и будущем». Более пышной рекомендации супруги, должно быть, не в силах были составить. Между тем египетский маг, спустившийся вниз, держал речь к новообращенным. Он начал толковать им о великом значении магии, о том, что в добрых руках она служит средством делать добро, что она проникает в тайны природы, овладевает этими тайнами и обращает их на служение добру и истине. Он обещал им открыть все эти тайны, но, конечно, не сейчас и не сразу, а постепенно. Теперь же, на первый раз, он изъяснил только, что высшая цель египетского масонства, которое он, Калиостро, вывез с Востока в Европу, состоит именно в устроении счастья всего человечества, для достижения же этой цели и служит магия. «Живите счастливо, — заключил свое поучение (по правде сказать, очень краткое) великий кудесник, — любите, делайте добро, а все прочее — пустяки». Проговорив свой поучительный спич, египетский масон опять сел на шар и улетел из зала туда, откуда явился. Но этим фокусы не кончились. В тот момент, когда за вознесшимся кофтом закрылся потолок, разверзся пол храма, и из-под него поднялся роскошно сервированный стол, уставленный хрусталем, фарфором, золотом, цветами и самыми изысканными блюдами и напитками; неведомо откуда в зал ворвались волны света. Восхищенные масонки стали усаживаться за стол, а тем временем на них уже сваливался новый сюрприз: в зал вдруг вошла толпа кавалеров, и все знакомых, друзей сердца обращаемых дам. Начался пир горой, а после него танцы до трех часов утра. Таким образом, супруги Калиостро взяли деньги недаром; они устроили плательщицам чудную, фантастическую ночь. За ужином Лоренца явилась в простом платье и поспешила успокоить своих учениц, что этот вечер был простым развлечением, а что серьезный курс магии еще предстоит впереди; никто, впрочем, и не думал претендовать на ловкую даму.

Калиостро почти совсем бросил медицину; ему гораздо была выгоднее специальность вызывателя духов. Впрочем, так как все знали по его страсбургским подвигам, что он обладает чудодейственными врачебными знаниями, то все-таки к нему шло множество больных. Он с ними держался прежней системы и бедных лечил даром и иногда еще оделял деньгами, но к богатым ездил неохотно и брал с них за визиты без всякой церемонии. Официальные врачи роптали на него, но слегка, не очень настойчиво, не поднимая истории.

Случилось, что занемог принц Субиз, близкий родственник того самого кардинала Рогана, который так глупо влетел в известное дело об ожерелье королевы. Калиостро познакомился с ним в Страсбурге и приобрел в нем одного из самых преданных своих почитателей. Субиз заболел опасно, врачи не надеялись на его выздоровление. Роган бросился к Калиостро и умолял его помочь родственнику. Калиостро ухватился за этот случай, понимая, что тут он ничем не рискует: больной приговорен к смерти и если умрет, то это никого не удивит, зато если выздоровеет, то это будет очень хорошо. Сообразив это дело, Калиостро принял меры, чтобы пока, до поры до времени, никто не знал, что больного пользует он, Калиостро: пусть думают, что его посещает какой-то врач, и только. Между тем случаю было угодно, чтобы больной поправился; чем его лечил Калиостро — это его секрет. Но когда стало несомненно, что Субиз выздоровел, тогда вдруг торжественно объявили имя его врачевателя. Это было чрезвычайно крупное торжество. Все парижские врачи, весь факультет роптал уже исподтишка на Калиостро и аттестовал его как шарлатана. И вдруг этот шарлатан излечивает больного, от которого официальные представители врачебной науки все отказались. Весть с быстротою молнии разнеслась по городу; у дома Калиостро стояли целые ряды экипажей знати, поздравлявшей его с успехом; даже королевская чета нашла нужным поздравить Субиза с выздоровлением. Тогда и без того уже громадная слава Калиостро достигла своей вершины. Он сделался настоящим идолом Парижа. Повсюду продавались его портреты, бюсты, и весь Париж только и делал, что говорил о нем и его чудесном искусстве.

Теперь, наконец, можно было приступить к осуществлению широкого плана, по-видимому, давно уже задуманного Калиостро; он, судя по дошедшим до нас сведениям, уже не раз делал попытки пустить в ход эту затею, но обстоятельства никогда еще так ей не благоприятствовали, как теперь, после блестящего оправдания его врачебной репутации в деле Субиза. Корень задуманной им штуки исходил все из того же египетского масонства, которое уже успело оказать ему столько добрых услуг. Он составил смелый план — навербовать среди парижской знати и богачей особую ложу избранных масонов, строго ограничив число ее членов. Но надо же было чем-нибудь особенным заманить людей в эту затею. Калиостро этот пункт нисколько не затруднял: он просто-напросто, как мы уже сообщали выше, гарантировал всем членам таинственной ложи ни более ни менее, как 5557 лет жизни! Однако с такими обещаниями необходимо было держаться поосмотрительнее. Исполнить их даже в сотой доле общего объема, совершенно невозможно, а посему здравый смысл обязывал принять свои меры, поставить такие условия и оговорки, за которыми всегда можно спрятаться. Калиостро обставил достижение долголетия такими оговорками и условиями, которым едва ли кто мог удовлетворить бесспорно. Принимаемый в ложу должен был обладать самое меньшее 50 тысячами франков годового дохода, а главное, должен был от рождения и до посвящения оставаться и пребывать чистым и непорочным до такой степени, чтобы его не могло коснуться даже самое ядовитое и бесцеремонное злословие; в то же время все поступавшие должны были быть холостыми, бездетными и целомудренными! Общее число членов никак не могло превышать тринадцати. С таким сочетанием условий, разумеется, можно было смело приступить к делу, не боясь никаких нареканий; слишком хорош был запас причин, на которые можно было сваливать возможный неуспех. Долголетие — это была, конечно, самая существенная приманка, но ей одной нельзя было еще ограничиться. Оно только закрепляло новообращенного, ко надо было еще занять его воображение и время. С этой целью Калиостро и придумал целый ряд сложных обрядностей — постов, ванн, диет, кровопусканий и т. д., о которых мы уже говорили. Эти обрядности повторяются однажды в каждое полустолетие, продолжаются сорок дней, и после них человек вновь возрождается, молодеет и начинает жизнь сызнова.

Само собою разумеется, что кудесник, раздававший мафусаиловы годы всем желающим, должен был ожидать вопроса — воспользовался ли он сам своим чудным рецептом? Калиостро сотни раз приходилось отвечать на этот щекотливый вопрос, и он очень спокойно удовлетворял любопытствующих. «Я родился через двести лет после всемирного потопа», — обыкновенно отвечал он. Таким образом, он оказывался «своим человеком» с Моисеем и Аароном, участвовал в оргиях Нерона и Гелиогабала, брал Иерусалим с Готфридом Бульонским, — словом, без него не обходилось ни одно сколько-нибудь замечательное историческое событие. Он открыто говорил об этом. Перечитывая сказания о подвигах Калиостро, нет возможности побороть своего изумления перед тою бездною людского легковерия, на почве которого мог возрасти этот пышный цветок шарлатанства.

Увлечение ловким пройдохою среди французской знати было до такой степени повальным, что когда он сделал призыв в свою ложу, то вместо тринадцати вызываемых сразу нахлынули сотни соискателей. Его умоляли увеличить число членов ложи; но он начал ломаться; надо было строго держаться заранее объявленной цифры и непременно связать с нею какой-нибудь таинственный и роковой смысл. Но, увы, пока он тратил время на праздные разговоры и спорил о числе членов ложи блаженных, над его головою собиралась грозная туча: на сцену выступало знаменитое дело об ожерелье королевы, в котором он оказался замешанным столь серьезно, что его пришлось засадить в Бастилию, невзирая на всю славу, которая его в то время окружала, делая его чуть не полубогом.

Дело об ожерелье мы подробно изложили в статье «Королева Мария-Антуанетта», напечатанной в мартовской книжке этого года [15]. Напомним здесь только суть дела. Некая искательница приключений, Ламотт, уверила простоватого духовника короля, кардинала Рогана, что королева желает приобрести от известного ювелира Бемера бриллиантовое колье громадной ценности. Состояние казны в то время было плачевное, и королева не могла сразу уплатить всю сумму (1 600 000 франков), которую ювелир просил за эту вещь; вместе с тем королеве нежелательно было самой торговаться с купцом, и она, по словам Ламотт, подыскивала человека, который повел бы это дело от ее имени, но с соблюдением полной тайны. Выбор ее пал на кардинала Рогана; ему королева и намеревалась доверить переговоры с Бемером. Легкомысленный духовник поверил пройдохе, переговорил с Бемером и выдал ему векселя от имени королевы; Бемер, видя подпись королевы на письме, которое ему предъявили, поверил всему, что ему сообщили, и выдал драгоценное ожерелье, а Роган передал его Ламотт. Когда же наступил срок уплаты первого взноса, у Рогана денег не оказалось; он начал тянуть, а Бемер вышел из терпения и обратился прямо к королеве. Дело все объяснилось, главные преступники тотчас обнаружились и были арестованы. Но каким образом замешался в историю Калиостро?

Дело в том, что кардинал Роган был одним из самых наивных (он был вообще человеком весьма недальнего ума) и восторженных почитателей великого египетского мага. Когда хитрая Ламотт сделала ему предложение от имени якобы королевы, Роган, как он ни был прост и как ни соблазняло его лестное предложение, все же призадумался, не сразу решился. Он был погружен в мучительное сомнение. Кто мог вывести его из этого сомнения, кроме его преданного могучего друга Калиостро? Он один мог вопросить будущее и поведать всю судьбу заманчивого предприятия. Калиостро, когда кардинал обратился к нему, вероятно, тотчас уразумел, что тут что-то неладно; ему не хотелось вмешиваться в историю, которая не могла особенно соблазнять его барышами, потому что деньги и без того лились к нему рекою. Он сначала всячески уклонялся, но его сбила с юлку Лоренца. Она, надо полагать, была дружна с Ламотт, и та, быть может, откровенно посвятила ее в свою затею, суля ей хорошую поживу. Она с жаром убеждала мужа, и тот наконец решился. Правда, он ничем особенным не рисковал; от него требовали только, чтобы он поворожил, вопросил подвластных ему гениев, стоит ли кардиналу браться за это дело, увенчается ли оно добрым успехом. Оракул дал на этот мучительный вопрос самый ободряющий ответ: «Да, за дело стоит взяться, оно совершится благополучно, увенчается полным успехом».

По-видимому, руководители дела, т. е. Ламотт и ее муж, рассчитывали одурачить Рогана, обобрать его и выйти сухими из воды. Легковерный кардинал читал письма, доставляемые ему Ламотт, письма самой королевы с ее подписью, которые приводили его в слезный восторг, потому что, увы, он давно уже вздыхал по красавице-королеве. Но его смущало, что королева не надевает ожерелья, которое ей уже давно было доставлено, и, кроме того, не выказывает ему, Рогану, никаких внешних знаков внимания. Умная Ламотт давала всему этому очень резонные объяснения, которые успокаивали кардинала и делали его положение все более и более глупым. Очевидно, опутавшие его ловкачи собирались довести несчастного человека до геркулесовых столбов нелепости, а затем беспощадно рассказать ему всю истину. Тогда, увидев воочию, как он дурацки попался, кардинал сам не захочет поднимать историю и уплатит долг Бемеру из собственных карманов. Ожерелье же давно было сплавлено в Англию, там разобрано и продано по частям. Расчет был верен со стороны психологической, но проходимцы весьма легкомысленно упустили из вида денежное положение своей жертвы. Кардинал был человек промотавшийся, и ему решительно неоткуда было взять полтора миллиона. Он запутался на первых порах, не сделал вовремя срочного платежа Бемеру и заставил того обратиться прямо к королеве.

Калиостро, быть может, избежал бы всякого беспокойства по этому делу, ибо его участие, по-видимому, ограничивалось только тем, что он ворожил кардиналу об успехе предприятия, а так как ворожба происходила почти без свидетелей, то его трудно было и изобличить. Но ему сильно повредила Лоренца. Она все время вела непрерывные сношения с Ламотт, и этого, к сожалению, нельзя было скрыть. Однажды, когда злополучный кардинал особенно серьезно задумался и усомнился, Ламотт сочла полезным устроить ему поддельное свидание с королевою. У Лоренцы постоянно бывала некая баронесса Олива, по наружности очень похожая на Марию-Антуанетту; вот эта-то особа и разыграла при свидании роль королевы. Это обстоятельство всплыло наружу и бросило весьма подозрительную тень не только на супругу великого чародея, но и на него самого. Вдобавок, как только начались аресты после обнаружения мошенничества, Лоренца немедленно бежала из Парижа, и таким образом все подозрения пали на одного Калиостро. Почему он не бежал, это трудно объяснить. Быть может, вследствие самонадеянности, уверенности, «что против него нет серьезных улик и что, когда его оправдают, то слава его еще ярче воссияет». Он в этом и не ошибся. На суде он благополучно выпутался, потому что концы в воду сумел спрятать безукоризненно ловко; может быть, впрочем, он и в самом деле был в стороне, а орудовала его супруга на свой риск и страх. Так или иначе, пришлось его оправдать, и он отделался только предварительным заключением в Бастилии.

Его оправдание вызвало в Париже целую бурю восторга. Говорят даже, что в его честь звонили в колокола! Однако при дворе, должно быть, не особенно верили в его невиновность. Как ни был расположен к нему ранее сам король, все же он нашел нужным немедленно после суда удалить его из Парижа. Он переехал в Пасси и здесь прожил некоторое время. К нему приезжали целые толпы почитателей, и он усердно вербовал среди них новых членов своего масонства. Но ему, вероятно, было несколько жутко оставаться во Франции. Восторги легковерных почитателей не могли спасти его от преследований судебной власти; а за ним, наверное, было кое-что, заставлявшее его опасаться нового заточения в Бастилии. Всего благоразумнее было удалиться из Франции. Сохранилось сказание, что, когда он садился на корабль, увозивший его в Англию, то перед ним преклонила колени целая толпа в несколько тысяч человек, просившая его благословения! Многие из приверженцев последовали за ним в Лондон и здесь способствовали его торжествам.

Живя в Лондоне, Калиостро разразился замечательным документом, который тогда был переведен на все европейские языки. К сожалению, мы не имеем под руками подлинника этого документа. Он носит заголовок: «Lettre au peuple français» — письмо к французскому народу, и помечен 1786 годом. По существу содержания — это ряд злых и обличительных выходок против существовавшего тогда во Франции порядка, против правительственных лиц, суда, двора, даже самого короля. Всего замечательнее в этой брошюрке то, что в ней предсказана была французская революция. Там же в Лондоне он продолжал свою масонскую проповедь. Приверженцы у него нашлись, хотя, быть может, и не такие беззаветные, как во Франции; но тут, вероятно, обнаружилась только разница в народных темпераментах. В сущности же, в Англии ему было не худо. Он мог пожить там некоторое время, потом объехать Германию, Австрию и так, передвигаясь с места на место, очень благополучно дожить свой век в богатстве и славе. Но какой-то злой рок тянул его на родину, в Италию; тут опять-таки надо искать ключ к разгадке событий не в нем самом, а в его жене. Она тосковала по родине и неустанно звала туда мужа. Очень вероятно, что осторожная женщина хотела наконец успокоиться, угомониться, положить конец этой блестящей, но очень тревожной и исполненной опасностей жизни шарлатанов. Средства Калиостро в это время были, вероятно, весьма солидны. Он мог отлично устроиться у себя на родине и дожить свой век большим барином.

Как бы то ни было, кончилось тем, что стремление к родине взяло верх, и супруги Калиостро очутились в Риме. Лоренца настаивала на том, что пора бросить все эти масонства и чародейства и превратиться из чародеев в простых обывателей, по возможности ничем не привлекающих на себя внимание всевидящей инквизиции. Совет этот был полон мудрости, но Калиостро не внял ему и — погиб. Пожив некоторое время в Раме на покое, он соскучился, ему надо было, по усвоенной многолетней привычке, кого-нибудь дурачить, что-нибудь проповедовать, играть роль, привлечь к себе всеобщее внимание, и он опять взялся за свое масонство. Это было чрезвычайно опасно. В Риме масонство было признано папскою буллою делом богопротивным и изобличенные в нем карались смертною казнью. Не успел Калиостро привлечь и трех приверженцев, как один из них оказался изменником. Он донес на Калиостро инквизиции, и наш герой был тотчас схвачен. Это было в сентябре 1789 года; с этого момента Калиостро и покончил все свои мирские дела; он уже не вышел на свет Божий из мрачных казематов инквизиции. Его судили, восстановили до мелочей всю его прошлую жизнь, всю его биографию, разрушив при этом всю прекрасную легенду, которою он окружал свое детство и отрочество. Он был осужден и, по всей вероятности, казнен в тюрьме. Когда Рим был взят французами в 1798 году и они выпустили на волю всех узников инквизиции, среди них уже не оказалось Калиостро, к великому огорчению его друзей, которых было немало в республиканской армии, овладевшей Римом.

Граф Сен-Жермен

Таинственность, окружающая происхождение Сен-Жермена. — Различные догадки и предположения по этому предмету. — Появление его во Франции, близкие отношения к Шуазелю и Людовику XV. — Что известно о его жизни? — Общая характеристика его по отзывам современников.

Перед нами прошли два типа авантюристов — Казанова и Калиостро. Первый — это яркий образчик прожигателя жизни, деятельность которого лишь в легкой степени запечатлена шарлатанством. Второй, наоборот — чистый, настоящий шарлатан, король шарлатанов и проходимцев. Теперь мы познакомим читателей с третьим искателем приключений, Сен-Жерменом, являющим опять-таки свои особенности. По общему обличию он ближе примыкает к Калиостро. Сен-Жермен был шарлатан — делатель золота и эликсира долголетия; этим он главным образом и приобрел известность. Но за ним всегда останется громадное преимущество перед Калиостро и именно в его таинственности. Как ни морочил публику Бальзамо своим чуть не сверхъестественным происхождением, кончилось тем, что римская инквизиция разузнала всю его подноготную. Сен-Жермен же как был в свое время, так остался по настоящее время под спудом непроницаемой тайны; кто он, откуда, когда появился на сцене — об этом можно только догадываться, делать предположения, достоверно же ничего никому и никогда не было о нем известно.

Впервые таинственный Сен-Жермен обратил на себя внимание около 1750 года, когда появился в Италии. Сначала он был известен в разных городах под именем графа Де Монферра. Вслед за тем, в Венеции, он выступил уже под другим именем — графа Белламаре; в Пизе он назвал себя кавалером Шенингом, в Милане — кавалером Уэльфоном (англичанином), в Генуе — графом Салтыковым, в Швабах — графом Царочи и Ракочи и, наконец, в Париже, куда постепенно перебрался, — графом Сен-Жерменом. Это имя потом так и осталось за ним. Надо полагать, что с некоторыми из лиц, носивших эти имена, он сталкивался случайно и потом либо выдавал себя за них, либо просто заимствовал их имена как известные публике. Например, один из Салтыковых долго жил за границею и приобрел известность как один из деятелей масонства. Граф Сен-Жермен (т. е. настоящий) тоже существовал и был в свое время заметною личностью; он был сначала иезуитом, затем служил офицером во Франции, Германии и Австрии, потом был в Дании при Струензэ военным министром и, наконец, во Франции при Людовике XVI — также военным министром: умер он в 1778 году. С нашим авантюристом он не имел ровно никакого родства и вообще ничего общего.

О происхождении Сен-Жермена не осталось ни малейших сколько-нибудь достоверных известий. Сам он о себе никогда не обмолвился ни единым словом. Он не скрывал, что его имя — заимствованное, а о своем происхождении лишь смутно давал понять, что существует чуть ли не от сотворения мира. Когда его спрашивали, он не молчал, а принимался рассказывать о себе, о своем детстве, но рассказывал нечто вроде того, что сообщал о себе Калиостро. Родился он, по его словам, где-то в стране с блаженнейшим приморским климатом; вспоминал какие-то неслыханного великолепия дворцы, террасы, по которым он бегал, будучи ребенком. Иногда упоминал о том, что он был сыном и наследником мавританского короля, царствовавшего в Испании, в Гренаде, еще во времена арабского владычества. Но так как в то же время Сен-Жермен намекал на свое знакомство с Моисеем и Авраамом, то приходилось заключить, что он несколько раз в жизни перерождался. В такое перерождение многие в XVIII столетии свято верили; мы уже знаем из записок Казановы, что он самолично совершал процедуру перерождения бедной полоумной старушки, маркизы Дюрфэ.

Барон Стош упоминает в своих записках о некоем маркизе Монферра, которого он знал. Этот маркиз был незаконный сын вдовы испанского короля Карла II и одного мадридского банкира; Стош встречал его в Байонне во времена Регентства, т. е. с 1715 по 1723 год. Не этот ли маркиз и превратился потом в Сен-Жермена? Но таких догадок, совершенно ничем не подтвержденных, было высказано множество. Сен-Жермена принимали за португальского маркиза Ветмара, за испанского иезуита Аймара, за эльзасского еврея Симона Вольфа, за сына савойского сборщика податей, носившего имя Ротондо. Герцог Шуазель, первый министр при Людовике XV, как и сам король, хорошо знал Сен-Жермена, даже пользовался его услугами по дипломатической части, и утверждал, что Сен-Жермен — просто-напросто португальский еврей. Догадок и предложений, как можно видеть, сколько угодно, достоверного же — ничего.

Равным образом, нет никакой возможности представить биографию Сен-Жермена после его появления на сцене в сколько-нибудь связном виде. Он то появляется и играет громадную роль, то вдруг канет в неизвестность, а потом вновь заявится. Мы уже упоминали о его тесной дружбе с Шуазелем и о благоволении к нему Людовика XV. Шуазель, как известно, особенно лелеял план союза Франции с Австриею, к этому были направлены все усилия его политики. Но у него был деятельный и ловкий противник, большой ненавистник Австрии, маршал граф Бель-Иль. Людовик XV и маркиза Помпадур очень скучали, пока шла бесконечная война с австрийцами и хотели мира; Шуазель тоже был сторонником мира. В это время Сен-Жермен и предложил свои услуги; он объявил себя другом князя Людвига Брауншвейгского; этот принц был в то время в Гааге, и Сен-Жермен брался съездить туда к нему и расположить его к миру. Король Людовик XV и Шуазель согласились дать ему это поручение, и он отправился в Гаагу. В Гааге в то время французским посланником был граф Д’Афри. От него почему-то скрыли командировку Сен-Жермена. Когда же Д’Афри узнал о ней, то очень обиделся и написал Шуазелю, что с ним очень бесцеремонно поступают, предоставляя вести переговоры о мире помимо него какому-то неизвестному человеку. Ответ на эту жалобу пришел весьма скоро и поразил Д’Афри своею неожиданностью. Шуазель предписывал посланнику немедленно потребовать от голландского правительства выдачи Сен-Жермена, затем арестовать его и немедленно препроводить во Францию, прямо в Бастилию. Причину такого внезапного оборота дела почти невозможно понять. Казанова в своих записках (мы в своем месте говорили об этом эпизоде) объясняет дело тем, что Сен-Жермен старался продать в Гааге громадный бриллиант, принадлежащий будто бы королю Людовику, по его личному поручению. Между тем такого поручения король ему не давал, да и бриллиант потом оказался фальшивым. Можно думать, что эту историю узнали в Париже и из-за нее требовали выдачи Сен-Жермена. Так или иначе арест не удался: Сен-Жермен вовремя проведал об опасности, бежал и на некоторое время канул в воду. Это происшествие было в 1760 году. Надо полагать, что Сен-Жермен бежал сначала в Англию; по крайней мере — там он был бы в безопасности, так как при тогдашних враждебных отношениях между Францией и Англиею последняя не выдала бы его по требованию короля Людовика. После того он, кажется, был в России и принимал участие в событиях при воцарении Екатерины II. Об этом можно заключить из слов графа Григория Орлова, сказанных им маркграфу Аншпрах в Нюрнберге в 1772 г. Орлов относился к Сен-Жермену чрезвычайно дружески, оказал ему очень значительную денежную помощь и в разговоре о нем с маркграфом прямо выразился, что «этот человек играл большую роль» в упомянутых событиях. Но странно, что о нем не упоминает ни один из современников, описывавших эти события.

Из России, если только он был в ней, Сен-Жермен направился в Германию. Он долго кружил по Германии и Италии. Тут он и свел знакомство с помянутым маркграфом Аншпрахским, которого сопровождал в его путешествии по Италии. После того он познакомился с ландграфом Карлом Гессенским. Этот принц был известным в свое время знатоком и страстным любителем алхимии и вообще всяких тайных наук, а Сен-Жермен твердо упрочил за собою репутацию первейшего мастера по этой части, проникшего в самую глубь всех алхимических секретов. Граф долгое время пользовался услугами Сен-Жермена; около него вообще удалось поживиться многим шарлатанам; человек он был, надо полагать, весьма легковерный. Сен-Жермен жил при нем до самой своей смерти. Умер он в 1780 году; это чуть ли не единственная достоверная дата во всей биографии Сен-Жермена. После него, говорят, остались бумаги, которыми и завладел его покровитель ландграф Карл. Но что прочел он в этих бумагах о Сен-Жермене, этого он никому не сообщил. Таким образом и этот единственный источник сведений о Сен-Жермене ускользнул из рук пытливых историографов, и наш герой как был, так и остался окутанным мраком совершенно непроницаемой тайны.

Судя по всем дошедшим до нас отзывам современников, лично знавших Сен-Жермена, это был человек во многих отношениях замечательный. Прежде всего это был настоящий оратор, умевший буквально очаровывать слушателей, заставлявший слушать себя, что называется, раскрыв рот. Мы уже упоминали о впечатлении, произведенном Сен-Жерменом на Казанову, который встретился с ним за обедом у маркизы Дюрфэ. Он говорил до такой степени увлекательно, что Казанова, сам великий краснобай, забыл даже еду и слушал его, не спуская с него глаз. Он признается, что ему в первый и единственный раз в жизни доводилось встретить человека, который до такой степени пленил его своим разговором. Уже одного этого необычайного дарования было достаточно, чтобы подчинять себе людей и пленять их. С этой стороны Сен-Жермен имеет громадное преимущество перед Калиостро, который почти вовсе не умел говорить даже на своем родном итальянском языке, литературное наречие которого, тосканское, не давалось этому сыну Сицилии. Сен-Жермен же с одинаковою легкостью объяснялся и ораторствовал на всех главных европейских языках. Другое громадное преимущество Сен-Жермена была его образованность, которой он поражал даже ученых. Алхимию он действительно знал, т. е. в самом деле прочел массу этих темных фолиантов, в которых старые средневековые кудесники записывали свои опыты и исследования; мало того: он не только все это прочел, но, как можно думать, все это и проделал сам; у него был явный навык в обращении с химическими веществами и основательное знание их свойств. Очень возможно, что он знал кое-что, еще не успевшее в его время стать достоянием школьной науки. Исторические познания Сен-Жермена были необычайно глубоки и при его искусстве рассказывать производили в его устах чрезвычайно странную иллюзию: слушателям казалось, что они слушают очевидца рассказываемого события. Иногда он как бы заговаривался, делал вид, что забывается, и вставлял в рассказ самого себя. Рассказывая, положим, о Генрихе IV, он вдруг нечаянно ронял слова: «тогда король обратился ко мне и сказал»… но тут он вдруг как бы спохватывался и поправлял свою ошибку: «король обратился к герцогу такому-то…». Эти нечаянные оговорки в соединении с массою мельчайших подробностей события, подробностей всегда достоверных (он никогда не выдумывал главных подробностей, а действительно знал их) оставляли в легковерном слушателе впечатление, что подобный рассказ может вести только очевидец события. А Сен-Жермену этого и нужно было; он хотел выставить себя старожилом земного шара, свидетелем-очевидцем и участником всех исторических событий чуть не от сотворения мира. У него был верный взгляд и уменье сразу точно распознавать людей, схватывать на лету, с первого натиска, их слабые стороны. «Для того чтобы познавать людей, — сказал он как-то раз Людовику XV, — не надо быть ни исповедником, ни министром, ни полицейским приставом». Он никогда ни перед кем не робел и не смущался. На всей его фигуре лежал отпечаток самой высшей порядочности, огромной привычки к самому утонченному блеску светской жизни. Он свободно и легко заговаривал с министром, епископом, королем, со светскою львицею и говорил с каждым из них, как свой человек, который только и делал всю жизнь, что разговаривал с графинями да королями. Очень часто в его отношении к собеседникам сквозила нота явного превосходства; он словно хотел показать, что снисходит к человеку, беседуя с ним; но никогда не проявлял он той мужицкой грубости, которую многие отметили в Калиостро.

Во Франции его привлек маршал Бель-Иль, встретивший его в Германии. Этот Бель-Иль был один из многих тогдашних аристократов, великих поклонников тайных наук. Бель-Иль представил его маркизе Помпадур, а та была им так очарована сразу, что немедленно представила его королю, который, в свою очередь, поддался его очарованию. Скоро Сен-Жермен стал для него необходимым человеком. Людовик целые вечера проводил в разговорах с ним; король был сам охотник до алхимии и, обзаведясь таким знатоком, как Сен-Жермен, хотел извлечь из него пользу и поселил его в одном из своих замков, где была устроена обширная лаборатория. Сен-Жермен, вероятно, обладал искусством выделывать превосходные искусственные драгоценные каменья, т. е. окрашенное стекло. Однажды он показал маркизе Помпадур буквально целую груду различных каменьев, им самим приготовленных; несомненно, что это были искусно окрашенные стеклышки. Людовик XV утверждал, что Сен-Жермен научил его сплавлять алмазы, т. е. из нескольких мелких делать один крупный; король однажды показывал большой бриллиант, который он будто бы сам изготовил.

Сен-Жермен, при его мастерстве в определении людей, всегда отлично различал, с кем имеет дело и как ему держаться с собеседником. С иными он не церемонился и, рассказывая какой-нибудь факт из жизни Карла Великого или Генриха II, преспокойно упоминал о том, что был сам очевидцем события. С людьми же более тонкого склада ума он прибегал к упомянутой нами выше уловке: ошибался, делал обмолвку и вставлял ее в рассказ. Вольтер был один из тех немногих, которые не поддались его обаянию. Старый философ едко трунил над шарлатаном; он называл его вместо comte Saint-Germain — conte pour rire (граф Сен-Жермен — сказка для смеха) и утверждал, будто он ему рассказывал о том, как он ужинал с отцами вселенского собора. Иногда Сен-Жермен в беседе с умными людьми сам охотно разоблачал себя, конечно, до известной степени. Так, барону Глейхену он однажды говорил: «Эти дурачье парижане верят, что я живу 500 лет; я их не думаю разубеждать, потому что вижу, какое это доставляет им удовольствие; притом я и в самом деле гораздо старше, нежели выгляжу». Впрочем, 500 лет — это цифра очень умеренная; многие были твердо убеждены, что Сен-Жермен был современником Спасителя, что ему более 2000 лет. Однажды какие-то шутники в Париже вздумали сыграть шутку с какими-то простаками; они привели к ним одного известного тогдашнего враля, тот выдал себя за графа Сен-Жермена, начал болтать всякий вздор и, между прочим, упомянул о том, что он лично знал всех евангельских лиц. С этого случая, главным образом, и укрепилась во всем парижском населении слава о долголетии Сен-Жермена; сам же он избегал много говорить об этом, потому что был человек умный и осторожный; он знал, когда, кому и что можно приврать по этой части.

Сен-Жермен редко нуждался в деньгах, они у него всегда были. Современников мало удивляло это обилие средств у таинственного графа; он умел делать золото и драгоценные каменья, все это знали, все были в этом уверены, следовательно, что же удивительного в том, что у такого кудесника были всегда деньги? На самом же деле надо предположить два главных источника, из которых Сен-Жермен черпал свои средства. Первый источник — это касса благоволившего к нему короля Людовика XV, который поселил его в своем замке Шамборе и дал ему возможность заниматься алхимическими работами, требовавшими тогда больших средств. Несомненно, что с этой стороны Сен-Жермен хорошо поживился.

Другим источником его богатства надо считать его дипломатические подвиги. Можно думать, что этот господин был просто-напросто искуснейшим шпионом и что его услугами пользовались в то время все заправилы дел и вершители судеб Европы — Шуазель, Кауниц, Питт. Ловкий, вкрадчивый, обходительный, чрезвычайно красноречивый, владевший всеми европейскими языками, посвященный во всю подноготную тогдашней политики, он, конечно, лучше чем кто-нибудь другой соответствовал для роли международного тайного политического агента.

Барон Тренк

Глава I

Биография-роман. — Два Тренка. — Старший Тренк как одна из свирепейших фигур прошедшего века. — Фридрих Тренк, его происхождение, воспитание, первые годы службы. — Его роман с принцессою Амалиею.

Вслед за авантюристом — прожигателем жизни перед нами прошли два авантюриста-шарлатана. Теперь мы займемся историею четвертого авантюриста, удивительного по разнообразию приключений, — барона Фридриха Тренка.

Не думаем, что в истории Европы прошедшего и нынешнего столетия нашелся кто-нибудь другой, чья жизнь была бы исполнена таких превратностей и треволнений, таких трагических несчастий, как этого знаменитого барона Тренка. Его жизнь — настоящий бульварный роман во французском вкусе, но только роман отнюдь не вымышленный, потому что до сих пор никто еще не заподозрил Тренка в искажении действительности; его записки считаются точным рассказом о его бурной жизни. Эти записки изданы по-немецки и по-французски; в последнем издании они образуют три довольно объемистых тома.

Прежде всего заметим, что это имя, Тренк, сделано знаменитыми двумя совершенно различными личностями, двумя двоюродными братьями, Францем и Фридрихом. Мы имеем здесь в виду собственно приключения второго из них, но и первый до такой степени замечателен, что и о нем считаем нелишним привести краткие биографические подробности, тем более, что судьбы обоих братьев часто приходили в весьма бурное соприкосновение.

Старший барон Тренк, Франц, прославил себя как одна из самых жестоких и свирепых личностей прошедшего века. Он был немец, но родился в Италии, в Калабрии, в 1711 году. Его отец был одним из богатейших помещиков в Славонии. Он привез своего сына из Италии в Вену и поместил его в тамошнюю гимназию. Лютый нрав Франца быстро обозначился даже в этом юном школьном возрасте: он был драчун, забияка, грубиян, мучил и тиранил всех, кто только ему был под силу; и товарищи и начальство одинаково ненавидели его от всей души. На семнадцатом году он вышел из гимназии и поступил в офицеры. Из него вышел детина громадного роста, необычайной силы; он свободно объяснялся на нескольких языках, был хорошим музыкантом. Едва поступив на службу, он тотчас рассорился с несколькими товарищами и затеял несколько дуэлей. Ему нужны были деньги на кутежи, и он требовал их без церемонии, чуть не от первого встречного; какой-то фермер отказал ему, не дал денег, и Франц немедленно разрубил ему голову саблей. После целого ряда подобных подвигов, свидетельствовавших о безгранично жестоком и необузданном нраве, Францу стало невозможно служить в Австрии, и он перебрался в Россию; он явился в наше отечество в 1738 году; его приняли на службу капитаном. Он участвовал в войне с турками и при своей гигантской силе и свирепости, конечно, не замедлил отличиться. На него обратил внимание знаменитый Миних, взявший молодого капитана под свое покровительство; но это могучее покровительство не спасло его от тюрьмы. Он повздорил со своим непосредственным начальником и, не будучи в силах сдержать своей свирепости, прибил своего командира, и хотя, благодаря Миниху, был избавлен от смерти, но все же попал в крепость. Отбыв наказание, он был признан неудобным в нашей армии и уехал снова к себе на родину. В то время в Австрии пограничное с Турциею население сильно терпело от разбойников. Жители пограничной деревни Пандур славились как великие мастера в преследовании и поимке этих грабителей. А имение Тренков как раз находилось в тех местах. Франц, вернувшись на родину, вздумал составить из пандурцев особые отряды для борьбы с разбойничеством. С этими отрядами он так энергически взялся за преследование разбойников, так неслыханно жестоко расправлялся с ними, что скоро от их подвигов осталось одно воспоминание. Эта кампания, без сомнения, может быть поставлена в большую заслугу Тренку, хотя население, избавленное от разбойников, все же не без трепета смотрело на своего избавителя, видя, с какою яростью он расправлялся с грабителями. В 1740 г. он набрал целый полк пандурцев и предложил его, под собственным предводительством, к услугам Марии-Терезии. В этот полк он мимоходом завербовал и до трех сотен бывших разбойников, с которыми воевал. Держать такую силу в строгой дисциплине обычными средствами не представлялось возможности; но люди Тренка очень хорошо знали своего главаря, изведали его безграничную жестокость и свирепость и вели себя хорошо. Его полк принял участие в войне начала 40-х годов прошлого столетия с Баварией и Франциею. Тренк постепенно осаждал и брал приступом один за другим вражеские города. В одном из них, Хаме (в Баварии), он так обошелся с населением, проявил такую необузданную жестокость, что привел в трепет даже свое собственное правительство, которое нашло нужным вызвать его в Вену для объяснений; ему удалось отделаться только тем, что наряду со зверствами пришлось поставить и его весьма существенные военные заслуги; а время стояло такое, что эти услуги приходилось ценить дорого. Впоследствии он учинил бесчисленные новые жестокости и вдобавок оскорбил Марию-Терезию; его снова судили, и тут кстати припомнили все его зверства, которые даже в те суровые времена решительно невозможно было оставить безнаказанными; они во многих отношениях превышали даже подвиги башибузуков. Тренк понял, что на этот раз ему несдобровать, подкупил своих стражей и бежал в Голландию. Но его там накрыли, арестовали, осудили и заточили в брюннскую крепость, где он, как полагают, отравился в 1749 году. Личность, как можно видеть из этого краткого очерка, в своем роде замечательная, настоящий царь башибузуков.

Фридрих Тренк, герой нашего рассказа, как уже сказано, приходился двоюродным братом этому башибузуку, но по своему нраву резко отличался от него. Он был храбр не менее Франца, но его нельзя упрекнуть в жестокости и зверстве; если его жизнь и вышла трагедиею, то в этом виновата судьба.

Фридрих Тренк родился в Кенигсберге в 1726 году. Мы не будем здесь описывать его жизнь шаг за шагом; хотя вся она полна драматического интереса, но его приключения поражают только своим скоплением в судьбе одной и той же личности, сами же по себе в отдельности не представляют ничего необычайного. Но что особенно отличает Тренка, выдвигает его из ряда других героев бурной жизни, это его приключения в тюрьмах, попытки бегства из них; а так как Тренк провел в тюремном заключении весьма значительную долю своей жизни, то эти эпизоды его житейского романа и сосредоточивают в себе главный интерес. Поэтому промежутки между тюремными сидениями мы сократим, самые же сидения изложим прямо по его запискам, со всеми их главными интересными подробностями.

Барон Фридрих Тренк родился в Кенигсберге в 1726 году. Еще будучи ребенком, он проявил большие умственные способности и склонность к занятиям. На тринадцатом году он уже изучил несколько языков, усердно читал, много знал. На семнадцатом году он поступил студентом в Кенигсбергский университет и тотчас обратил на себя внимание своими выдающимися способностями, так что его даже представили королю Фридриху II как лучшего ученика университета. Король был к нему очень внимателен и милостив, беседовал с ним и предложил ему оставить науки и поступить в военную службу. Молодой человек соблазнился предложением короля; он вышел из университета, поступил в военную службу и не имел причин в этом раскаиваться. Его служба пошла чрезвычайно успешно; он быстро прошел всю лестницу первых офицерских чинов; он был отличен самим королем как один из образованнейших и деятельных офицеров. В это время был в Пруссии издан новый устав кавалерийской службы, и на Тренка было возложено поручение ввести этот устав в Силезии. Король был лично расположен к молодому офицеру и удостоил его, восемнадцатилетнего юношу, небывалой чести, которая не снилась ни одному тогдашнему прусскому поручику: он ввел его в свой интимный круг, где он имел случай беседовать с Вольтером, Мопертюи [16], Иорданом [17] и другими знаменитостями, которыми окружал себя король. Правда, молодой офицер был не таков, чтобы ударить лицом в грязь в этом избранном кружке светил. Он был богато одарен от природы и превосходно образован и воспитан; вдобавок он был силен, как Геркулес, и красавец. Но, увы, эти же блестящие качества, дав ему необычайно пышную удачу на первых шагах его бурной жизни, впоследствии послужили источником всех его бед и напастей.

В 1743 году при дворе происходил ряд блестящих праздников и балов по случаю выдачи замуж принцессы Ульрики за шведского короля. Само собою разумеется, что наш юный красавец был одним из самых видных кавалеров на всех этих празднествах; тут-то он и был впервые отличен сестрою короля, принцессою Амалией. Молодой офицер, смелый и самонадеянный, заметил внимание, которое выказывала ему принцесса, и скоро убедился, что это внимание быстро расширяется и принимает размеры серьезного увлечения. Его нисколько не испугала сложная, опасная и беспокойная завязка любовной интриги с сестрою короля, и он смело бросился навстречу выпавшему на его долю счастью. Интрига быстро развилась и дошла до пределов, до которых немногие на месте Тренка решились бы довести ее. Скоро он стал «счастливейшим во всем Берлине смертным», как выражается он сам в своих записках. Надо отдать справедливость влюбленным: оба они оказались, как говорится, на высоте своей хитрой и трудной задачи; об их настоящих отношениях долго никто и не догадывался. Об этом надо было прежде всего заключить по поведению короля; он продолжал осыпать Тренка знаками своего милостивейшего отменного внимания. Король не только высоко ценил Тренка как образцового офицера, талантливого и верного своего слугу, но и любил его, обращаясь с ним скорее как с сыном, чем как с хорошим служакою.

Между тем в следующем, 1744 году началась война с Австрией. Тренк, конечно, попал в действующую армию. Его громадная сила, молодость, отвага, самонадеянность живо выдвинули его на первый план. Он оказался одним из самых лучших боевых офицеров. Фридрих, уже испытавший его в мирное время и высоко ценивший его служебный успех, был окончательно очарован молодым воином, показавшим себя с новой блестящей стороны. Перед ним открывалась самая блестящая будущность. Он был еще почти юноша, а уже успел занять прочное служебное положение; его любил государь, ему на долю досталось совершенно исключительное внимание принцессы, сестры государя. Нет ничего мудреного, что такой головокружительный успех сбил с толку счастливого юношу и побудил его сделать немало неосторожностей, роковые последствия которых тотчас же и обнаружились. Целая толпа завистников, несомненно, давно уж подкарауливала Тренка, следила за его неслыханными успехами и терпеливо изучала его слабые стороны. Достаточно было малейшей оплошности, чтобы тайна его сердечных уз с принцессою Амалией разоблачилась; о ней немедленно же поспешили довести до сведения короля, который, разумеется, не мог оставаться равнодушным к такому важному известию. Это была, несомненно, первая и главная причина немилости короля к своему любимцу. Для того чтобы эта немилость вспыхнула ярким огнем, надо было только дождаться искры; она и не заставила себя долго ждать.

Военные действия были в полном разгаре. Юный Тренк ничего не подозревал, ему и в голову не приходило, что королю уже стало известно об его амурах с принцессою; да, быть может, если бы он и знал об этом, то по своей юной беззаботности, по безграничной вере в свою счастливую звезду, не очень этим и обеспокоился: он тогда рассчитывал на расположение к нему короля, как на каменную стену. Между тем разыгралась одна история, которою его враги и воспользовались, чтобы сразу окончательно погубить его. Дело в том, что в рядах австрийского войска в это время ратоборствовал его интересный двоюродный брат, свирепый вербовщик и предводитель пандуров, с краткой биографии которого мы начали этот очерк. В это время оба Тренка еще были в хороших родственных отношениях между собою. Но они служили в разных государствах — один в Австрии, другой в Пруссии — и теперь волей-неволей сошлись на полях битв как враги. Случилось однажды, что кучка пандуров сделала набег на пруссаков и между прочими захватила в плен двух боевых коней Тренка и его денщика. Король Фридрих в это время еще был, вероятно, в недостаточной мере вооружен против своего любимца; ему, несомненно, путем искусных намеков, дали понятие об отношениях Тренка к принцессе Амалии, но для посвящения его во всю суть этой неприятной новости выжидали случая. Узнав о приключении своего любимца, король тотчас распорядился, чтобы ему доставили пару верховых коней с королевской конюшни. Но едва было сделано это распоряжение, как уведенные пандурами кони и денщик неожиданно появились в прусском лагере. Их сопровождал солдат из неприятельского лагеря, который, передавая Тренку коней, вручил ему записку. Она была от его двоюродного брата Франца, предводителя пандуров. «Тренк-австриец, — писал свирепый полковник, — не воюет со своим двоюродным братом, Тренком-пруссаком; он очень рад, что ему удалось спасти из рук своих гусаров двух коней, которых они увели у его брата, и возвращает их ему».

Тренк, получив это послание, немедленно пошел к Фридриху и ему отдал подробный отчет об этом любопытном происшествии. Король выслушал его рассказ довольно мрачно и ограничился тем, что сказал ему, все с тою же мрачностью:

— Коли вам ваш брат возвратил коней, значит, мои вам не нужны.

И только. Тренк, очевидно, понял всю эту историю лишь в том смысле, что королю не понравились такие дружеские сношения его любимца с неприятелем, что он только временно рассердился. Эта догадка отчасти и оправдалась дальнейшим поведением короля. Он, видимо, начал смягчаться и вновь стал внимателен к Тренку. Молодой офицер не знал и не подозревал, что против него давно уже весьма искусною рукою ведется хитрая и осторожная интрига. Еще раньше, чуть ли не до войны, один из его начальников разговорился с ним как-то о его домашних делах и отношениях к Францу Тренку и убедил его написать тому письмо. Тренк послушался и написал. Это письмо не заключало в себе ничего предосудительного, касалось семейных дел. На него должен был прийти ответ, но ответа почему-то все не получалось. Этот ответ вдруг и совершенно неожиданно пришел уже во время войны, и притом после происшествия с конями. Таким образом, дело приняло такой вид, что Тренк поддерживает постоянную переписку с одним из офицеров неприятеля. Король был этим раздражен и распорядился немедленно арестовать Тренка и заключить его в крепость Глац, близ границы Богемии.

Глава II

Содержание Тренка в Глаце. — Первая неудачная попытка бегства. — Вторая попытка: прыжок со стены крепости; Тренк застревает в яме с нечистотами. — Третья попытка: Тренк вырывает шпагу у офицера и прокладывает себе путь сквозь ряды солдат. — Четвертая удачная попытка: Тренк бежит из Глаца с Шеллем.

Весь узел интриги Тренк узнал только впоследствии. Всю ее вел тот же самый его командир, который так сердечно беседовал с ним о его семейных делах и давал советы насчет письма к Францу. Этот же командир озаботился поставить короля в известность о дружбе Тренка с принцессою Амалией, и он же, вероятно, сфабриковал ответ Франца Тренка и устроил его доставку в прусский лагерь таким образом, чтобы переписка получила огласку.

Как стало известно Тренку впоследствии, король, в сущности, не был окончательно разгневан на своего любимца и хотел продержать его в крепости не больше года, для острастки. Его держали в крепости вовсе не тесно; он жил в общей офицерской комнате, мог ходить внутри крепости, вообще пользоваться некоторою свободою. Но ему почему-то показалось, что король считает его за настоящего изменника; может быть, это ему было нарочно внушено друзьями-приятелями, подставлявшими ему ножку. Так или иначе, он скоро пришел в весьма решительное и мрачное настроение и написал королю довольно резкое письмо, в котором гордо требовал, чтобы его предали военному суду, коли считают его виновным в измене. Прошло пять месяцев со дня подачи этого письма; мир был заключен, место Тренка в гвардии занял другой. Тогда ему показалось, что о нем забыли, что его больше не хотят знать и что ему остается только одно — бежать.

Во время своего заточения Тренк, малый веселый, образованный и общительный, приобрел себе кучу друзей среди офицеров гарнизона, своих стражей. Кроме личных располагающих качеств, он, впрочем, привлекал к себе все сердца и еще кое-чем, более существенным; он был человек не бедный и в деньгах никогда не стеснялся; около него всегда широко пользовались всеми благами друзья-приятели. Когда он завел в дружеской компании разговоры о бегстве, у него тотчас нашлись помощники и даже участники; с ним задумали бежать двое других офицеров. План, быть может, и удался бы, но заговорщики задумали по пути освободить еще четвертого приятеля; это был какой-то жалкий офицерик, засаженный в крепость на десять лет. Они сообщили ему свои планы и приглашали бежать с собою. Он внимательнейшим образом выслушал их, выспросил все подробности плана бегства, а потом донес на них, надеясь этим предательством купить свое освобождение. Одному из трех заговорщиков удалось бежать, другого удалось до некоторой степени выгородить из дела путем подкупа на деньги Тренка. Самого же Тренка с тех пор подвергли более строгому заключению. Тренк потом встретил этого предателя в Варшаве и убил его на дуэли.

Во время содержания Тренка в крепости, еще до его заговора, его мать обращалась к королю Фридриху с просьбою о помиловании сына, и король подал ей надежду, что ее сын будет продержан в крепости не более года. Когда же Фридрих узнал о замышлявшемся бегстве, он разгневался и приказал держать Тренка строго, отложив его помилование на неопределенное время. Тренк ничего об этом не знал, он знал только, что к нему стали строже, и еще более укрепился в мысли непременно бежать во что бы то ни стало. С этих пор начались его многочисленные тюремные приключения, его вечные попытки к бегству, из которых только одна была удачной, все же остальные, стоившие ему всегда громадных усилий, преисполненные высоко драматических подробностей, судьба безжалостно проваливала. В общей сложности Тренк провел в прусских тюрьмах более 11 лет. Мы опишем его приключения, придерживаясь его записок.

Скоро после обнаружения первого покушения на бегство Тренка заточили в башню крепости, выходившую в сторону города Глаца. Его окошко возвышалось саженей на пять над землею. Он прежде всего порешил бежать, просто-напросто спустившись из этого окна. Надо было, значит, спустившись из крепости, пройти потом через весь город и притом заранее обеспечить за собою какое-нибудь надежное убежище. Друзей у него оставалось еще немало. Один из них, офицер крепостного гарнизона, подыскал в городе какого-то ремесленника, который согласился приютить беглеца у себя. Тогда Тренк приступил к работе. Надо было, конечно, прежде всего выпилить решетку окна. Тренк вооружился перочинным ножичком, который он зазубрил на манер пилы, и этим-то орудием, работая целые дни, он перепилил железные полосы решетки; скоро ножик совсем извелся, но ему добыли подпилок. Надо было работать с большою осторожностью, потому что часовой мог легко заметить работу. Но все шло благополучно; долго ли, коротко ли, решетка была вся перепилена. У него была с собою большая кожаная сумка. Он разрезал ее на ремни, скрепил их концами, и у него вышла длинная ременная веревка; он навязал к ней еще полос, нарезанных из простынь. Выбрав удобную минуту, он смело спустился по этой хрупкой лестнице на землю. Дело было ночью, шел дождь, стояла тьма и, по-видимому, все благоприятствовало беглецу. Он направился в город, но дорогою неожиданно попал в громадную яму, в которую стекали все городские нечистоты. Он как не местный житель ничего не знал об этой ужасной яме, не знал, что она лежит у него как раз на дороге. Он мгновенно увяз в отвратительной, густой и смрадной грязи. Он делал отчаянные усилия, чтобы выбраться из нее, но от каждого движения только хуже вязнул. Убедившись наконец, что без посторонней помощи неминуемо погибнет в этом море нечистот, он во весь голос завопил. Его вопли услыхал часовой у крепости. Тот подбежал, рассмотрел или узнал по голосу погибающего и немедленно дал знать коменданту крепости. К довершению несчастья, комендантом в то время был генерал Фуке (вероятно, француз), человек суровый, бурбон, проповедник слепого повиновения; у него когда-то была дуэль с отцом Тренка, который его ранил, вдобавок австрийский Тренк, командир пандуров, тоже чем-то досадил ему во время войны, так что в конце концов он не мог равнодушно слышать даже имени Тренк. Можно себе представить, как он обрадовался, когда ему доложили о бегстве Тренка, о постигшем его несчастье! Он тотчас распорядился прежде всего, чтобы Тренка оставили в этой гнусной яме до полудня, так, чтобы на него мог досыта налюбоваться весь гарнизон крепости. Когда же его наконец извлекли из этой гадости и заточили вновь в башню, ему нарочно целый день не давали воды, в которой ему предстояла крайняя надобность, чтобы обмыться. О положении Тренка в то время легко судить: он весь, буквально с ног до головы, был покрыт всякою мерзостью и был вынужден оставаться в таком виде целый день! Только к ночи ему прислали двух людей, которые помогли ему вычиститься.

С этого времени надзор за Тренком принял чрезвычайные размеры. Решено было, что называется, не спускать с него глаз. В это время у него еще оставались деньги, около двух тысяч рублей. Они ему скоро очень пригодились. Он ужасно радовался, что эти деньги не были у него отобраны.

Не далее как через неделю после несчастной попытки бегства Тренк уловил новый случай для новой отчаянной попытки. Началось с того, что к нему зашел майор Доо в сопровождении своего адъютанта, чтобы произвести осмотр его каземата; боялись все, что он опять начнет перепиливать окно или вести подкоп. После осмотра Доо разговорился с арестантом, начал читать ему наставления о том, что он отягчил свое преступление попытками бегства и что король очень на него разгневан. Тренк, не знавший за собою никакого преступления, был взбешен этим словом и наговорил майору дерзостей. Тот оказался, по счастью, человеком благоразумным, понял, что он сам раздразнил узника, и постарался его успокоить. Пока они беседовали так, Тренк все поглядывал на шпагу майора. Он был человек внезапных решений и порывов. Неожиданная мысль вдруг осенила его и овладела им. Он кинулся на майора, во мгновение ока выхватил у него шпагу и бросился вон из каземата. Часовой не успел опомниться, как был уже свален с ног и отброшен далеко в сторону богатырскою рукою Тренка. Но внизу услыхали шум солдаты. Все они бросились к лестнице и загородили Тренку дорогу; он уже, очевидно, не помня себя, начал махать шпагою с таким зверским отчаянием, что перед ним невольно расступились; четверо солдат были довольно серьезно ранены им.

Проскочив сквозь эту кучу солдат, он бросился к краю крепостной стены и, не дав себе времени подумать о том, что он делает, спрыгнул с нее прямо в ров. Прыжок с огромной высоты обошелся, по непостижимому счастью, благополучно; Тренку удалось пасть на ноги. Он все еще держал в руке шпагу майора, не выронив ее. Он быстро перебежал расстояние до другой стены, спрыгнув и с нее так же благополучно, — правда, она была гораздо ниже первой. Он имел значительные преимущества во времени перед своими преследователями; он следовал таким прямым путем, которым никто другой не мог за ним последовать; преследовавшим надо было сделать большой обход, чтобы добраться до него. К несчастью, его вовремя заметил один из часовых; он тотчас с ружьем в руках наскочил на беглеца; Тренк удачно увернулся от штыка и рассек часовому лицо ударом шпаги. Но тут его увидел другой часовой. Чтобы избавиться от него, Тренк решился перескочить через высокий, около сажени высотою, частокол, окружавший крепость. Он благополучно перебрался через эту ограду, но, по неосторожности, попал ногою в просвет между двух бревен частокола, и нога у него застряла; он никак не мог ее высвободить. Часовой, между тем, подбежал к частоколу и успел ухватиться обеими руками за ногу беглеца, изо всех сил крича и призывая помощь. Тренк делал отчаянные усилия, по вырваться не мог. Подоспели люди. Тренк защищался, как бешеный тигр, но его живо угомонили сильными ударами ружейных прикладов и вновь отвели в тюрьму. Впоследствии он сообразил, что избранный им тогда, совершенно наугад, путь спасения был вполне возможен. Если бы он убил второго солдата и благополучно перескочил через частокол, то успел бы скрыться от преследования в лесистых горах, примыкающих к крепости. Бегал он необыкновенно быстро и успел бы уйти от самых быстрых бегунов.

Эта уже третья неудача сильно обескуражила Тренка, невзирая на врожденный, почти неистощимый в нем запас силы, молодости, здоровья и отваги. Он понял, что теперь ему отрежут все пути к бегству, будут караулить неусыпно. В самом деле, против него были приняты особые, чрезвычайные меры. В его камере постоянно и неотлучно торчал унтер-офицер с двумя солдатами, а снаружи всем часовым было внушено, чтобы они все свое внимание сосредоточивали на надзоре за Тренком. Но первое время ему нечего было и думать о бегстве; он был весь разбит ударами прикладов, ему предстояло долго и серьезно лечиться. У него оказалась вывихнутою нога, он харкал кровью. Тренк прохворал целый месяц. Но едва он только поправился, как все его мысли вновь сосредоточились на бегстве. У него в голове уже созревали новые планы.

В ожидании благоприятного случая он пока что присматривался к солдатам, которые дежурили у него в комнате, и изучал их. Деньги у него были, значит, при случае, он мог и подкупить кого потребовалось бы. Он знал солдат своего времени, знал, как для них тошна, тягостна и ненавистна была служба. Мало-помалу Тренк входил в сношения с солдатами. Одних он убеждал, других подкупал. С каждым он старался вести дело отдельно, так чтобы никто другой не знал, солдаты и сами понимали важность секрета. Скоро у него в гарнизоне было свыше тридцати человек союзников, на которых он считал возможным рассчитывать. Благодаря принятому им порядку тайны, его друзья не знали один другого и потому не могли сговориться и скопом выдать его; если бы нашелся изменник, то ему пришлось бы действовать в одиночку, а на других еще можно было в этом случае рассчитывать. Скоро Тренку удалось так ловко обернуть дело, что среди гарнизона крепости состоялся настоящий заговор. Было решено восстать вооруженною силою, освободить всех заключенных в крепости, снабдить их оружием и всем скопищем уйти за границу.

Предводителем сформированного им отряда Тренк избрал унтер-офицера Николаи. Этот служивый вел дело мастерски, но все-таки в конце концов оплошал, нарвался на изменника. Он познакомился с каким-то австрийским дезертиром и, неизвестно почему, почел возможным посвятить его во все подробности заговора. Тот, вызнав все, немедленно сделал донос. Комендант, получив донос, распорядился немедленно арестовать Николаи. Но Николаи не упал духом, немедленно нашелся. Как только он узнал, что его приказано арестовать, он тотчас кинулся в казарму к солдатам и крикнул им: «К оружию, ребята! Нас выдали!». Тотчас же заговорщики схватили ружья и порох и прежде всего бросились к каземату Тренка, чтобы освободить его. Но железная дверь его камеры не поддалась на дружный натиск солдат, выдержала. Время терять было невозможно, и великодушный Тренк сам настоял на том, чтобы друзья оставили его и спасались сами. Николаи со всеми людьми благополучно вышел из крепости, и, прежде чем снарядили отряд для их преследования, они уже успели отмахать половину дороги до границ Богемии. Им удалось благополучно добраться до границы и перейти ее около городка Браунау. Они спаслись.

Но Тренку пришлось еще хуже, чем было, хотя и без того уже его положение граничило с наихудшим из всего, что можно было придумать. Комендант решил отдать его под суд как руководителя заговора, чтобы по возможности подвести его под смертную казнь. Это было бы нетрудно устроить. К счастью, начальство, видимо, не заподозрило никого из офицеров, а это было в высшей степени важно для Тренка: среди офицеров было у него много друзей.

Среди этих офицеров был один, некто Бах, страшный дуэлист. Он вечно заводил ссоры с товарищами и, надо отдать ему справедливость, дрался лихо, так что противник редко уходил от него целым и невредимым. Этот Бах тоже дежурил у Тренка. Однажды он, по-своему обыкновению, расхвастался и начал рассказывать Тренку, как он накануне дрался с поручиком Шеллем и ранил его. «Будь я на свободе, — заметил ему Тренк, — вы бы со мной не так легко сладили». Бах немедленно вскочил. В камере Тренка нашлись две каких-то железных полосы. Оба вооружились этими странными мечами и начали драться. Тренк с первого же выпада чувствительно тронул Баха. Тогда тот, не говоря ни слова, вышел и тотчас вернулся, неся под одеждою две солдатских сабли. «Вот теперь, — сказал он, — посмотрим-ка, каков ты мастер, хвастунишка!». Тренк нисколько не боялся за себя, но он страшился за участь этого сумасшедшего, который подвергался страшной ответственности за эту нелепую дуэль с арестантом. Он старался образумить Баха, но тот ничего не хотел слышать и с бешеным натиском напал на Тренка, так что нашему герою волей-неволей пришлось защищаться. Кончилось тем, что он распорол Баху руку. Тогда тот швырнул саблю, бросился Тренку на шею и вскричал: «Ты мой владыка, друг Тренк, ты будешь на воле, я сам это устрою; это так же верно, как то, что мое имя Бах!».

Таким образом, безумная дуэль окончилась благополучно. В тот же день вечером Бах снова пришел к Тренку и снова заговорил о бегстве. По его словам, бежать было никак нельзя иначе, как вместе с офицером, который обязан был сторожить Тренка по очереди. Сам Бах не хотел этого делать, откровенно заявив, что считает низостью бежать во время исполнения обязанностей службы. Но он клялся, что укажет Тренку офицера, который на это согласится. На другой же день он привел к узнику упомянутого выше поручика Шелля, с которым у него была дуэль. Шелль и Тренк дружески обнялись и тотчас условились, как им действовать.

Шелль должен был дежурить у Тренка через три дня. В эти дни надо было достать денег, потому что у Тренка их оставалось уже маловато. Бах должен был съездить в соседний город, где жили родственники Тренка, и взять для него денег у них.

Из всех офицеров гарнизона только один, некто Редер, относился к Тренку враждебно, все же остальные были его друзья; один из них, майор Кваадт, был даже его родственник. Все они делали кто что мог для облегчения бегства Тренка. Эта дружба с узником имела свою невыгодную сторону. До сведения начальства дошло, что офицеры держатся с узником с подозрительною близостью, и тотчас же вследствие этого последовало распоряжение об усилении за ним надзора. Дверь его камеры решили запереть на замок, и все, что ему было нужно, ему подавали и от него принимали через окошко в двери. Но офицеры добыли другой ключ и входили в камеру. Но в этих сношениях надо было соблюдать величайшую осторожность. Через коридор из дверей в двери с Тренком содержался другой офицер, Дамниц, осужденный за дезертирство и шпионство. Он тщательно следил за сношениями офицеров с Тренком и обо всем доносил.

Дежурство Шелля приходилось на 24 декабря (1744 г.). В этот день они с Тренком подробно уговорились обо всем, обсудили все приготовления и днем бегства назначили следующий дежурный день Шелля, 28 декабря. Но 24 числа один из офицеров обедал у коменданта крепости и там узнал, что поручика Шелля решено немедленно арестовать. Дамниц, значит, успел проникнуть в заговор и донес. Значит, бегство нельзя было откладывать вовсе, ни на одну минуту. Шелль немедленно прибежал к Тренку, сообщил ему о предательстве, вручил солдатскую саблю и объявил, что бежать надо сейчас же, не медля ни одного мгновения. Тренк живо оделся и собрался с такою поспешностью, что, к своему несчастью, забыл даже захватить с собою деньги.

Оба они вышли из камеры Тренка. Шелль как дежурный офицер сказал часовому, что ведет пленника по делу, и часовому приказал оставаться на своем месте. Едва сделали они несколько шагов по крепости, как вдруг встретили майора с адъютантом. Шелль в ужасе бросился к крепостному валу и спрыгнул вниз. Тренк последовал за ним. Ему уж не в первый раз приходилось прыгать с этой стены, и он отделался благополучно. Но Шелль, человек маленький и тщедушный, прыгнул очень неудачно: он вывихнул ногу. Он мгновенно оценил свое положение. Какое же бегство с вывихнутой ногой? Он понял, что погиб. Недолго думая, он выхватил свою шпагу и умолял Тренка прикончить его, а самому бежать дальше. Но Тренк был не такого нрава человек, чтобы отделаться подобным способом от товарища. Он схватил маленького и легонького беспомощного Шелля на свои могучие руки, понес его, перетащил через частокол, потом взвалил его на плечи и пошел вперед, не зная даже хорошенько, куда он бредет.

Солнце только что закатилось. Было холодно, сыро, стоял густой туман. Напомним, что дело происходило среди зимы, в рождественский сочельник. Тренк слышал, как в крепости звонили в набат, собирая людей для преследования беглецов. Но Тренк и Шелль успели все же выгадать полчаса, прежде чем за ними пустились в погоню. Скоро раздался и пушечный выстрел, которым упреждали всех окрестных жителей о бегстве арестанта из крепости. Этот выстрел привел Шелля в ужас. Он знал по опыту, что если этот роковой выстрел раздавался раньше, чем по истечении двух часов после бегства, то беглецу редко удавалось добраться до границы. Тотчас после выстрела гусары и окрестные крестьяне пускались по всем направлениям и обыкновенно ловили беглеца; всем соседним крестьянам были даны на эти случаи очень точные инструкции, которых ни один из них не осмелился бы не исполнить.

Правда, на стороне Тренка было много преимуществ перед всяким обыкновенным беглецом. Его все любили, все знали и готовы были, в пределах возможного, помочь его бегству. Сверх того, знали его страшную силу и храбрость, знали, что к нему нельзя подступиться в одиночку. Думали также, что беглецы хорошо снарядились, что у них с собою запасы всякого оружия. Все это придавало много бодрости Тренку.

Пройдя несколько времени, он положил товарища на землю и огляделся вокруг; он не видал ни города, ни крепости, густейший туман скрыл их из глаз, и он же должен был скрывать их самих от погони. Он начал было расспрашивать Шелля, но бедный юноша был так измучен, так страдал, им овладело такое отчаяние, что он молил только Тренка не покидать его живого в руки преследователей. Тренк поклялся ему, что собственноручно убьет его в случае опасности, не даст его в руки врагов, и эта клятва ободрила юношу. Он в свою очередь осмотрелся и признал место, где они находились; по его словам, они были недалеко от берега Нейсе. Тренк тем временем успел поразмыслить о том, что в Богемию им не пробраться; все знают, что они бросились в эту сторону; да и обычно сюда направлялись все беглецы. Он поэтому порешил перейти Нейсе и идти в другую сторону.

До беглецов со всех сторон доносились крики крестьян, поднятых тревогою. Видно было, что беглецов хотят окружить целою цепью, через которую им нельзя было бы прорваться. Тренк вновь взвалил Шелля на плечи и смело вошел в воду реки, покрытую толстым льдом. Он брел сквозь этот лед, ломая его, пока мог идти вброд. Но посреди реки встретил глубокое место, надо было плыть. Шелль не умел плавать, и Тренк перетащил его, велев ему держаться за его волосы. К счастью, глубокое место шло всего сажени на две и скоро беглецы были на том берегу. Их тотчас охватил леденящий мороз; о сухой одежде нечего было пока еще и мечтать. Тренк, влекший на себе товарища, все же хоть согревался от ходьбы, но несчастный Шелль страшно страдал от мороза.

Но несмотря на все мученья от мороза, наши беглецы в значительной мере успокоились по переходе через реку, потому что никому в голову не пришло, чтобы они рискнули на такой переход в конце декабря, сквозь сплошной лед, и пустились по дороге в Силезию. Тренк некоторое время брел вдоль реки, а потом, руководясь указаниями Шелля, который знал эти места, он дошел до ближайшей деревни, нашел там лодку на берегу Нейсе, вновь переправился через нее и скоро очутился среди гор, сравнительно уже в безопасном месте. Здесь путники сделали привал, отдохнули и держали совет, что им дальше делать, Шелль, к счастью, несколько оправился. С помощью палки он мог брести один. Трудно было им идти; снег был глубок, задернут толстою корою, которая ломалась под их ногами и задерживала их на каждом шагу, особенно инвалида Шелля. Они, однако же, брели всю ночь без отдыха. На рассвете они, по их расчету, должны были подойти на близкое расстояние к границе, так как отошли от Глаца верст на 30. Но их ошибка скоро обнаружилась; они с ужасом услыхали знакомый им бой часов в Глаце.

Они были страшно утомлены и голодны. Перенести еще один такой же день они были бы уже решительно не в силах. Но все же оставалось пока только одно — идти вперед. Они пошли и через полчаса дошли до какой-то деревни. Они рассмотрели с высоты два отдельно стоящих дома; к ним они и направились. Шелль, так как он бежал прямо с дежурства, был в служебной форме и, следовательно, его внешность должна была действовать внушительно на крестьян, придавая ему вид начальства. Правда, у начальства была потеряна шляпа, но они надеялись это как-нибудь объяснить. Они, впрочем, придумали историю, которую надлежало рассказать. Тренк порезал себе палец, весь обмазался кровью и устроил себе перевязку; он имел вид раненого. Подойдя к домам, они остановились, и Шелль связал Тренка, но, конечно, так, чтобы тот, в случае надобности, мог сам мгновенно освободиться от уз. Тренк шел впереди, Шелль сзади и кричал по все горло, призывая на помощь. Скоро на крики появились два крестьянина; Шелль крикнул им, чтобы они тотчас бежали в деревню и передали старшине, чтобы тот запряг лошадь в телегу. «Я арестовал вот этого негодяя, — объяснил он, указывая на Тренка, — он убил мою лошадь, и я, падая, вывихнул ногу, но, как видите, мне удалось его пристукнуть и связать. Живо привезите сюда телегу; мне хочется его отвезти в город, чтобы успеть его повесить, прежде чем он околеет». Тренк держал себя, как тяжело раненый, который в самом деле, того и гляди, свалится и испустит дух. Подошли еще крестьяне, пожалели Шелля, дали ему хлеба и молока. И вдруг, к ужасу беглецов, один старик, всмотревшись в Шелля, узнал его и назвал по имени. Дело в том, что еще накануне по всем окрестным деревням было дано знать о бегстве двух людей из крепости и сообщены точные их приметы. По этим приметам старик тотчас и признал беглецов; кроме того, он хорошо знал Шелля в лицо, потому что под его начальством служил сын старика, солдат. Положение беглецов было в высшей степени критическое. Надо было принять какое-нибудь быстрое решение. Тренк живо перешепнулся с Шеллем и, оставив его занимать старика, сам побежал в конюшню, чтобы захватить там одну, а коли найдется, то и двух лошадей. К счастью, старик оказался добрым человеком, не пожелавшим губить беглецов; он сам же подробно рассказал Шеллю, куда им надо ехать, чтобы как можно скорее перебраться через границу. Оказалось, что они отошли всего лишь 10 верст от Глаца и проблуждали зря, не зная дороги, сделав около тридцати верст бесполезных зигзагов.

Между тем Тренк нашел в конюшне трех лошадей, взнуздал двух из них и вывел. Старик-крестьянин начал умолять не трогать его коней. Он, видимо, не хотел употреблять против них открытой силы, а они были так разбиты и обессилены, что их можно было обоих сразу свалить с ног одним ударом первых попавшихся под руку вил. Конечно, беглецы остались неумолимы, вскочили на коней и помчались по указанной стариком дороге. Лошадь Тренка сначала было уперлась и не пошла, но он был очень опытный наездник и живо справится с нею. В сущности им бы, конечно, несдобровать в этой встрече с крестьянами, да на их счастье дело случилось в первый день Рождества и почти все деревенское население было в церкви.

Они помчались во весь опор на неоседланных лошадях. Им надо было проехать через ближний городок Вуншельбург. Но они не могли об этом и думать; там их непременно арестовали бы. Оба были без шляп, ехали на неоседланных конях, и вдобавок Шелля знал в лицо чуть не весь город! К счастью, Шелль припомнил обходный путь. Подскакав почти уже к самой границе, они вдруг лицом к лицу встретились с поручиком Церботом, посланным за ними в погоню. К счастью, поручик был один, его солдаты остались в стороне, а сам он был надежным другом.

— Скачите влево, — успел он крикнуть Тренку и Шеллю, — направо наши гусары! — и тотчас умчался в сторону, сделав вид, что не видал беглецов. Через несколько минут они были уже в богемском городке Браунау, вне всякой опасности.

Глава III

Приключения Тренка после бегства из Плаца, его служба в России. — Хлопоты о наследстве в Вене. — Поездка в Данциг, арест, заточение в Магдебурге. — Первая неудачная попытка бежать через пролом стены в соседнюю камеру. — Тренка заточают в подземную камеру и заковывают всего в цепи. — Тренк едва не умирает от расстройства желудка.

Так кончилось первое, сравнительно непродолжительное тюремное заключение Тренка. Но его приключения далеко не прекратились в Браунау. Он очутился за границею без денег; мстительный Фридрих расставлял ему западни на каждом шагу, он ступить не мог без того, чтобы не наткнуться на прусских агентов, которым было дано специальное поручение — изловить его во что бы то ни стало и доставить в Пруссию. Он написал матери, прося выслать ему денег; но ему не удавалось нигде утвердиться настолько безопасно, чтобы выждать этих денег; он бродил из стороны в сторону, под вечною опасностью попасться в руки подосланных Фридрихом агентов. Надо полагать, что король очень опасался Тренка, об отношениях которого к принцессе Амалии ему, разумеется, в то время было известно. Он не без основания мог думать, что раздраженный, так много перестрадавший юноша не станет церемониться с добрым именем принцессы и сумеет отомстить своему преследователю. Поэтому Фридрих, по-видимому, был тогда не прочь и вовсе отделаться от неприятного офицера, и попытки нападения на него разных разбойников чуть не на каждом шагу Тренк ставит в прямую связь с такими чувствами к нему прусского короля.

После продолжительных скитаний и увертываний от рук подосланных убийц Тренк добрался, наконец, до Эльбинга, бывшего тогда польским городом. Здесь он мог, наконец, вздохнуть свободно, выждать денег. Скоро деньги были получены от матери и от принцессы Амалии. Он отправился в Вену, в расчете поступить на службу. Но в Вене его поджидал еще более лютый враг, нежели Фридрих, — двоюродный братец Франц, знаменитый предводитель (чтоб не сказать атаман) пандуров. В это время между братьями или между их семьями возникли какие-то споры об общем имуществе, и Франц заблагорассудил отделаться от неприятного сонаследника, отправив его на тот свет. Он подослал к Тренку своих молодцов-пандуров, и несчастному нашему герою пришлось быть вечно настороже и то и дело схватываться с этими головорезами; только его дюжая сила да уменье с бесподобною ловкостью владеть оружием и спасли его от неминуемой смерти. Наскучив этою вечною войною, он выбрался из Австрии и отправился было в Голландию, в расчете получить место где-нибудь в отдаленной голландской провинции; но потом раздумал и двинулся к нам в Россию. Здесь ему улыбнулось счастье. Он был принят на службу в драгунский полк. Он мог в то время превосходно устроиться в России, но ему не был в книге судьбы назначен покой. Самая его богатырская и в высшей степени привлекательная внешность отнимала у него всякую возможность оставаться в покое. Едва успел он сколько-нибудь обезопасить себя от прусских когтей, которые непрестанно тянулись за ним, как за желанной добычею, а ему уже грозили новые ковы со стороны женщин; должно быть, уж таков был молодец, что нельзя было равнодушно смотреть на него, да и сам он обладал сердцем не каменным. Начался у него целый ряд интриг в столичном обществе, и обстоятельства сложились так, что в 1749 году ему пришлось покинуть тепло приютившую его Россию.

А в это время как раз скончался его свирепый двоюродный брат Франц; наш герой должен был получить после него изрядное наследство, потому что главарь пандуров в течение своей бурной жизни не сидел сложа руки и успел кое-что прикопить. Он отправился через Швецию, где посетил королеву Ульрику, сестру принцессы Амалии; здесь ему был оказан самый радушный прием. Но ему надо было спешить в Вену за наследством; он попал сюда в 1750 году. Прежде всего ему пришлось проститься со своим лютеранством и перейти в католическую веру, иначе не было никакой надежды овладеть наследством Франца. Но и после того ему пришлось немало повозиться; он вел сразу более 60 процессов с разными претендентами на это наследство, и в конце концов на его долю из колоссального богатства, награбленного покойным братцем, досталось всего лишь 60 тысяч флоринов. В Вене он поступил на службу и, вероятно, остался бы там навсегда, если бы в это время не умерла его мать, жившая в Данциге. Являться в Данциг, коренной прусский город, было для него до безумия рискованно; но не знавший страха богатырь и не подумал об опасности, смело явился в Данциг, быть может, рассчитывая, со странным легкомыслием, что о нем уже успели забыть. Но о нем, увы, хорошо помнили, и как только он появился в Данциге, его немедленно схватили по повелению короля и заточили на этот раз в Магдебургские казематы.

Тренк высидел в этой ужасной тюрьме почти десять лет и все эти десять лет провел в непрерывных попытках к бегству. Освободиться из тюрьмы — какая мечта может быть естественнее у заключенного? Но большинство только мечтает о свободе, часто даже и не думая о бегстве. Тренк же был, так сказать, урожденный беглец из тюрем. Тюремные заключения Тренка по своей продолжительности и драматизму далеко оставляют за собою приключения Казановы в венецианской свинчатке.

В Магдебурге Тренка посадили в камеру, имевшую десять футов в длину и шесть в ширину. Тройная дверь отделяла камеру от коридора; наружная дверь была проделана в стене в сажень толщиною. В камере было окошко, пробитое таким образом, что узнику не было видно ни земли, ни неба, а виднелся только клочок какой-то крыши. Окно было заделано железною решеткою снаружи и изнутри; между этими двумя решетками в отверстиях окна была еще внутренняя решетка в канале окна, состоявшая из такого частого переплета железных полос, что через нее трудно было бы видеть что-нибудь. Внизу, вокруг тюрьмы, шел частокол. Кровать была так установлена и прикована к полу, чтобы узник вовсе не мог подходить к окну. Видно было, что о Тренке получены особые инструкции. Его сразу посадили на хлеб и на воду. Хлеб давали такой скверный, что он, несмотря на мучивший его непрерывно голод, мог съедать только половину даваемой ему порции, т. е. около полуфунта. Надо полагать, что этим усиленным постом имелось в виду сломить богатырские силы Тренка, чтобы он был не так опасен в своих попытках к бегству, которых от него ожидали. На этом сухоядении узника выдержали почти целый год и действительно довели его до полного истощения и отчаяния. Он молил своих палачей о милосердии, но ему сухо отвечали, что таков приказ короля и что они больше ничего не могут дать ему.

Ключи от камеры были у коменданта. Камеру отпирали только один раз в неделю, по средам. Солдат чистил камеру, и после того комендант и плац-майор входили и делали тщательный осмотр. Тренк месяца два присматривался ко всем порядкам и понемногу обдумывал план бегства. Ему удалось расположить к себе некоторых часовых, и они рассказали ему о расположении тюрьмы. Он узнал, что соседняя с ним камера не занята и дверь ее не заперта. Значит, если бы удалось проникнуть в эту камеру, то можно было бы выйти в коридор, а следовательно и дальше. Этого луча надежды для отчаянного Тренка было достаточно, чтобы попытать счастья. Надо было только выйти из тюрьмы и перебраться через Эльбу, а там уже оставалось всего восемь верст до саксонской границы.

Тренк скоро приступил к работе. В камере стоял шкап для необходимой посуды и печка. Оба предмета были приделаны с помощью железных полос или скоб к каменному полу. Тренк прежде всего овладел этими железными полосами; они послужили ему орудием для выламывания кирпичей. Он потом прилаживал эти полосы на место и вколачивал в них гвозди, так что при осмотрах все оказывалось в нерушимом порядке. Потом он начал вынимать с места кирпичи стенной кладки один за другим и тщательно отмечал их номерами для того, чтобы ко времени осмотра уложить их в прежнем порядке; таким образом, до первого предстоящего осмотра, т. е. до ближайшей от начала работы среды, ему удалось разработать стену на глубину одного фута. Перед осмотром он тщательно уложил все кирпичи на их места, швы между ними забил мусором. Из собственных волос он соорудил кисть, разболтал известку у себя на ладони и этой кистью замазал вновь сложенную кирпичную кладку. Конечно, весь расчет был на то, что все осмотры будут происходить регулярно по средам, случись осмотр в другой день — и Тренка как раз застали бы в разгаре его трудов. Но при работе, как ни избегал этого Тренк, все-таки оставался лишний мусор, который надо было тщательно удалять куда-нибудь. Тренк разбрасывал его по полу своей камеры и ходил по нему, топтал его ногами, раздрабливал в мелкий порошок. Потом он собирал этот порошок, клал его на окошко и пропихивал сквозь решетки до наружного отверстия, так что весь этот сор понемногу, крошечными щепотками, высыпался на улицу. Для пропихивания его он устроил нечто вроде щетки, опять-таки из собственных волос, рукояткою же ему служили щепки, которые он отламывал от своей кровати. К окну он ухитрялся пробраться, залезая на верх своего шкапа, откуда можно было достать до внутреннего отверстия окошка. Для того, чтобы судить о кропотливости этого труда, достаточно сказать, что, по расчету Тренка, он таким путем высыпал щепотками через окно и развеял по ветру до 300 фунтов мусора! Часть мусора он еще незаметно рассовал в разных местах своего шкапа, а некоторую часть, отдельные кусочки, выдувал в окошко через трубку, свернутую из бумаги, на манер известной детской забавы. Он ловко научился попадать этими камешками прямо в гнезда решеток, которыми было заделано окошко.

Так работал он непрестанно с утра до ночи целые полгода. За это время он успел разобрать саженную стену, отделявшую его от соседней пустой камеры почти на всю ее глубину, до последнего ряда кирпича. Тем временем подвигалось вперед и его знакомство с солдатами-часовыми; они помогали ему, чем могли: один дал старую железную полосу, другой — старый нож в деревянной ручке. Один из солдат, Гефгардт, очень подробно рассказал ему о расположении тюрьмы. Этот Гефгардт сам решил бежать со службы и оказался драгоценным сотрудником. Он должен был озаботиться приисканием лодки, чтобы переплыть через Эльбу. Он привлек к делу одну еврейку, Эсфирь Гейман, у которой кто-то из родни тоже сидел в крепости. Она подкупила двух солдат, которые во время своего стояния на часах давали ей возможность переговариваться с ним. Тренк соорудил из щеп, отколотых от кровати, длинную гибкую палку, нечто вроде удилища. Он выставлял эту палку в окно, и ее конец опускался до земли. Эсфирь нацепляла на конец этой палки некоторые нужные Тренку вещи, а он осторожно поднимал их к себе; таким путем ему удалось втащить к себе нож, подпилок, бумагу.

Все шло хорошо, все было приготовлено, налажено. Тренк передал еврейке кое-какие письма. Два из них предназначались его родственникам, которые должны были доставить ему деньги, а одно он велел передать министру, графу Пуэбла, который принимал в Тренке большое участие. Граф хорошо принял еврейку и отослал ее к своему секретарю, Вейнгартену. Секретарь оказался еще любезнее, осыпал Эсфирь вопросами, и неосторожная женщина все ему выболтала, весь так хитро задуманный, стоивший Тренку таких неимоверных трудов план бегства. Вейнгартен не подал ей никакого вида, отпустил ее, даже снабдил деньгами, но, разумеется, немедленно довел обо всем этом до сведения начальства.

Не будем говорить о жестокой расправе со всеми прикосновенными к этому заговору. Досталось даже сестре Тренка, в сущности ни в чем не повинной, потому что она еще не успела даже передать брату денег, которых он просил у нее. Ее подвергнули денежному штрафу и присудили уплатить все расходы по сооружению новой камеры в тюрьме для ее брата. Тренк долго ничего не знал; он видел только, что все люди, с которыми он завязал сношения, куда-то исчезли. Наконец верный Гефгардт предупредил его, что для него готовят новую камеру. Фридрих сам приезжал в Магдебург и лично осмотрел и одобрил все, что было приготовлено для Тренка. А наш узник все еще не знал всей правды и хотя понял, что против него что-то замышляют новое, но продолжал деятельно готовиться к бегству. Он уже избрал ночь для своего бегства, как вдруг в эту самую ночь к нему вошли в камеру люди, сковали его, завязали ему глаза и поволокли его куда-то — куда именно, он в этом не мог отдать себе отчета.

В новой камере, куда его привели, ему развязали глаза. Он прежде всего увидал двух кузнецов, которые возились с громадными цепями, лежавшими на полу камеры; эти цепи предназначались Тренку. Ими приковали его за ноги к кольцу, вделанному в стену. Цепи были ужасно массивны и тяжелы и позволяли узнику делать не более двух-трех шагов вправо и влево от громадного кольца, за которое они держались. Но этого мало. Тренка раздели, окружили его талию толстым железным обручем и к этому обручу была прикреплена цепь, имевшая на конце железную полосу в два фута длиною; к концам этой полосы приковали цепями его руки. Покончив все эти зверства, толпа палачей удалилась в гробовом молчании. Тренк слышал только, как с визгом и лязгом захлопнулись четыре массивные двери и прозвенели ключи в тяжелых замках.

Так провел Тренк неописуемую первую ночь своего адского плена. О наступившем дне он мог судить по брезжащему свету, который неведомо откуда вошел в его камеру. Тренк постепенно рассмотрел ее; это была келья в 10 футов длины и 8 ширины. В одном углу виднелся каменный выступ стены, представлявший собою нечто вроде скамьи, на которую узник мог садиться, опираясь затылком в стену. Против кольца, к которому были прикованы цепи, Тренк рассмотрел что-то вроде окна в стене. Оно было полукруглое, имело всего около фута по радиусу и шло в саженной толщине стены изгибом; внутренняя половина этого светового канала шла прямо, а внешняя половина загибалась в пол, к земле. Окно было заделано, как и в прежней камере, тремя решетками, но еще более частыми и короткими. Эта новая камера была выстроена в откосе крепостного рва специально для него, Тренка. Над окном на стене он разобрал даже свое имя, выложенное из крупных красных кирпичей; камера была, значит, отмечена его именем. Ему точно хотели сказать: «Читай свое имя и казнись!». Наружное отверстие окна опиралось почти прямо в землю, так что в самый яркий день в камере лишь чуть-чуть брезжил свет; зимой же, когда лучи солнца не попадали в глубь крепостного рва, в камере царствовали почти полные потемки. Само собою разумеется, что с течением времени Тренк приспособился к этому освещению и так изощрил свои глаза, что стал видеть даже мышей, иногда пробегавших по его жилищу. К довершению жестокости, в самой камере узника была заранее выкопана его могила. На ней лежала заранее изготовленная плита с его именем и с обычным изображением мертвой головы и скрещенных под нею костей. «Живи, пока дух жизни не оставит тебя, — твердила ему ежеминутно эта мрачная тюрьма, — но помни и знай, что ты до конца твоих дней не выйдешь из этой тюрьмы, что в ней тебе суждено умереть и в ней же тебя схоронят; живой ты останешься пока на той же самой пяди земли, которая скроет тебя в себе мертвого».

Камера запиралась двойною дверью из массивного дуба. За этою дверью было нечто вроде передней с окном, тоже с двойною дверью. Все это сооружение было окружено во рву двойным частоколом 12 футов высоты, имевшим целью отнять у Тренка всякую возможность входить в сношение с часовыми.

Тренк был так скован, что в первое время мог только передвигаться скачками шага на два во все стороны от кольца, к которому его приковали. В камере стояла пронизывающая холодная сырость, и чтобы согреться, узник судорожно двигал верхнею частью тела. С течением времени богатырь Тренк несколько освоился с тяжестью цепей и мог ходить на пространстве предоставленных ему четырех футов. Вся эта адская келья была выстроена в одиннадцать дней, и как только она была готова, в нее тотчас и перевели Тренка. Стены были, конечно, еще совсем сырые, и сверху, со свода, капала откуда-то набиравшаяся вода, как раз на то место (быть может, и это было сделано с намерением), где должен был все время толочься узник. В течение первых трех месяцев одежда Тренка все время оставалась мокрою; вода целою лужею шлепала у него под ногами, покрывала скамью, на которой ему было устроено сиденье.

Как уже не раз упомянуто, Тренк был могучий и сильный мужчина, в цвете лет, настоящий богатырь. Ему были нипочем самые ужасные житейские драмы. Но на этот раз и его сильный дух был приведен в смятение. У него пропала вера в свои силы, в свое спасение. Он мрачно глядел на чуть мерцавшие в потемках имена свои на стене и на плите его будущей могилы, предупредительно заготовленной его безжалостным преследователем, и его обычная уверенность в себе постепенно таяла, а на ее место в душу внедрялись отчаяние и мысль о самоубийстве. У него был с собою захвачен нож, который ему удалось скрыть в одежде. Он стал теперь все думать об этом ноже. Очень может быть, что он и покончил бы с собою, если бы его оставили одного на весь первый день его заточения в новой темнице. Но, на его счастье, о нем вспомнили и среди дня пришли к нему. Ему принесли деревянную койку, матрац и шерстяное одеяло. Пришедший с людьми плац-майор передал узнику большой хлеб, фунтов в шесть весом, и объявил, что хлеба ему будут выдавать, сколько он потребует. Это было истинное блаженство для Тренка, потому что его уже около года держали впроголодь и он едва волочил ноги от истощения сил. Он накинулся на этот хлеб, как голодный волк, съел его чуть не весь и едва не поплатился жизнью за свою жадность. У него началось ужасное расстройство пищеварения, которое он перенес благополучно в этой обстановке, конечно, только благодаря своему богатырскому сложению. Это была, судя по всему, положительно железная натура, для которой все было нипочем.

Глава IV

Первая попытка бегства из новой темницы — через пролом дверей. — Вторая попытка — через подкоп под землю. — Третья попытка — заговор среди солдат с целью овладеть Магдебургом. — Новый подкоп. — Помилование Тренка и его дальнейшая судьба и гибель во время Террора в Париже.

Провалявшись несколько дней между жизнью и смертью, наш неугомонный герой поправился, и первою его мыслью вместе с возвращением сил была мысль о бегстве! Кормили его теперь если не хорошо, то по крайней мере сытно, хлеба давали вволю: богатырь быстро начал отъедаться на этих казенных хлебах. Окрепло тело, окреп и дух.

Он начал с тщательного изучения своей камеры. Двери в ней хотя были и двойные, и чрезвычайно массивные, но все же деревянные, само собою разумеется, с замками, хотя и массивными, но вделанными в то же дерево. Значит, эти замки можно было вырезать, двери отворить и выйти из тюрьмы. А дальше что? А дальше — прорваться сквозь толпу стражников, расшвырять их всех направо и налево и бежать. Такая мысль весьма естественна в голове доведенного до отчаяния богатыря. Вдобавок Тренк уже и раньше делал попытку такого рода, и хотя она удачи не имела, но с его ли нравом было обескураживаться неудачею. Нож был с ним, и можно было немедленно приступить к делу. Но он был скован по рукам и ногам. Надо было сначала освободиться от оков. Он начал с того, что рванул свою правую руку, и хотя почти изувечил ее, но все же протащил через кольцо кандалов. Это был для начала весьма ободряющий успех. Теперь его правая рука была в его полном распоряжении. Он начал изо всех сил хлопотать над левою рукою, но на ней кольцо было уже, и она никак сквозь него не проходила. Тогда он выломал кирпич из своей скамьи, разбил его и осколками принялся спиливать заклепку кольца. Что это был за труд — о том может судить каждый, кто даст себе труд попробовать тереть кирпич о железо. Под натиском богатырской руки заклепка поддалась, ее головка была стерта, и Тренк вынул ее из гнезда. Разогнуть кольцо и вынуть левую руку уже было нетрудно. Но его тело было окружено еще целым железным обручем, от которого шли цепи к рукам. Эти цепи были скреплены с обручем простым железным крюком. Тренк уперся ногами в концы цепей, поднатужился, — крюк разогнулся и тяжелые цепи свалились. Оставалось выручить из цепей ноги. Эти цепи были самые тяжелые и крепкие. Но теперь зато Тренк владел обеими руками. Он ухватился за эти цепи и могучим движением скрутил их так, что звенья их разогнулись и лопнули. Теперь он был весь свободен.

Он бросился к двери и ощупал ее; в камере было темно, и ему приходилось работать ощупью. Он вырезал в двери, внизу, небольшую дырку, по которой мог судить о толщине двери; эта проба дала утешительный результат. Дверь, казавшаяся ему страшно массивною, на самом деле была всего в дюйм толщины. Правда, надо было одолеть четыре таких двери — две в камере и две в передней, но Тренк рассчитал, что всю эту работу можно покончить в один день. Все это подняло его дух, он уже начал тверже надеяться на освобождение.

Но надо было еще напрактиковаться надевать цепи и приводить их в полный порядок, чтобы люди, приходившие каждый день, не заметили, что Тренк их снимает. Правда, до сих пор его цепи еще ни разу не осматривали, должно быть, вполне надеялись на их неразрушимость. Он с досадою заметил, что местами цепи совсем разорвались; он тотчас свил жгуты из своих волос и ими связал разорванные места. Все шло благополучно, все он приладил на себе, как было; только правая кисть, сильно пострадавшая, распухшая, никак не проходила назад в кандальное кольцо. Тренк целую ночь и утро без устали стирал кирпичом заклепку на этом кольце, но она была очень аккуратно загнана и расклепана и не поддавалась от кирпича. А между тем близился полдень, надо было с минуты на минуту ждать обычного посещения тюремного начальства. Стиснув зубы и издавая стоны от нестерпимой боли, он сделал сверхъестественное усилие и просунул-таки руку в упрямое кольцо; теперь все на поверхностный взгляд казалось в порядке.

Он заранее избрал день для своего бегства — 4 июля. Как только в этот день люди вышли из его камеры и заперли дверь, Тренк немедленно сбросил свои цепи. Потом он схватил свой нож и начал вырезать замки у дверей. С первою дверью он покончил не более как в час, но вторая, открывавшаяся наружу, задала ему работы; но он не унывал и одолел. Тут он с ужасом взглянул на свои руки: они были ободраны и из них текла кровь; сам он был весь в поту. Выйдя из своей камеры в переднюю, он осторожно подполз к окну и выглянул в него. Он впервые рассмотрел крепостной ров и отдал себе отчет о расположении своей тюрьмы. В полусотне шагов от своей двери он видел часового; далее тянулся частокол, через который надо было перелезать. Покончив этот осмотр, он вновь принялся за работу.

Третья дверь, т. е. внутренняя дверь сеней была прикончена к заходу солнца. Оставалась одна только наружная дверь, и Тренк бодро принялся за нее. Но с ней было еще труднее сладить, чем со второй. Тренк был измучен, ободранные руки не слушались его, пот лил с него градом, он обессилел. Он присел отдохнуть; отдых подкрепил его, он вновь принялся за работу; но тут с ним случилось неожиданное колоссальное несчастье: его нож вдруг сломался и отломившийся клинок выпал наружу.

На этот раз отчаяние полное, безграничное овладело неодолимо всем его существом. Все его надежды рушились. Через несколько часов придут люди, увидят всю его работу, которой он не в состоянии скрыть, и щадить его больше уже, разумеется, не будут. Значит, все равно смерть неизбежна. Мысль о самоубийстве вдруг так рванула его за душу, что он, не давая себе труда одуматься, ухватил свой нож и остатками его лезвия вскрыл себе жилы на руках и на ногах. Кровь хлынула из него струями. Он лежал и спокойно ждал смерти… Скоро его начала охватывать та сладкая истома и дремота, которою всегда сопровождается большая потеря венной крови; не даром этот способ самоубийства считается самым легким и даже приятным, хотя, конечно, в другой обстановке.

Тренк валялся и дремал. Эта предсмертная дремота должна была казаться ему райским блаженством после всех перенесенных ужасов, после крушения всех взлелеянных им надежд. Дух жизни постепенно отлетал от него. Он скоро заснул бы, и, вероятно, навеки… Вдруг он услыхал свое имя кем-то много раз настойчиво выкликнутое. Он очнулся и начал слушать: его звали, в этом не было сомнения. «Барон Тренк, барон Тренк!» — раздавалось где-то неподалеку. «Кто меня зовет?» — крикнул узник. Оказалось, что его звал его верный друг, гренадер Гефгардт. Он ухитрился незаметно проскользнуть на гребень вала, шедшего около темницы Тренка, и окликал его. Тренк был так слаб от потери крови, что этот дружеский голос не в силах был взбодрить его. «Я истекаю кровью, — ответил он Гефгардту, — мое дело кончено, завтра меня найдут здесь мертвым». — «Как мертвым! — крикнул Гефгардт. — Да отсюда вам легче спастись, чем из крепостных казематов. Я вам доставлю все, что нужно, все инструменты. Не унывайте, положитесь на меня, я выручу вас»… И вот в мужественном сердце Тренка вновь закопошилась покинувшая его надежда; он раздумал умирать, ему еще захотелось пожить и побороться за свою волю. К счастью, было еще не поздно. Он выпустил из себя хорошую порцию крови, целую лужу, но у него еще осталось ее довольно, чтобы поддержать его богатырское тело и дух. Он тотчас остановил кровь и перевязал свои раны.

Трудно было несчастному узнику. Он ужасно ослаб от потери крови, он едва держался на ногах. А между тем об отдыхе нечего было и думать. Надо было бы немедленно привести все в порядок, чтобы ничего не было заметно; но это было невозможно. Тогда в отуманенном мозгу узника вдруг созрел отчаянный и бессмысленный план сопротивления открытою силою. Он разломал свою скамью-лежанку и из этой груды кирпичей устроил в дверях баррикаду, так что не было возможности пройти в эту дверь, надо было пролезать, а пока человек пролезает, Тренк, конечно, имел бы достаточно времени, чтобы его пришибить. Закрывшись этим завалом, Тренк ждал полудня — часа, когда приходила стража.

Скоро люди явились и были поражены, видя все двери, кроме наружной, открытыми настежь. Сам Тренк стоял у внутренних дверей своей темницы. Его вид был решительно ужасен. Его геркулесовский торс обрисовывался совершенно голый в узком отверстии заваленной двери; он изодрал свою рубашку на перевязку ран. Он стоял, держа в одной руке кирпич, в другой — свой изломанный нож, и совершенно сумасшедшим голосом кричал входившим людям: «Уходите, уходите прочь! Скажите коменданту, что я на все решился, что я не намерен дольше жить в этих цепях! Пусть он пришлет солдат, и пусть они размозжат мне голову! Я никого не впущу сюда! Я убью полсотни, прежде чем ко мне проберется хоть один!».

Плац-майор, явившийся со стражею, пришел в ужас при виде этого бесноватого и, не зная что делать, послал за комендантом. Тренк уселся на свою кучу кирпичей и ждал. У него шевелилась безумная надежда, что ему уступят, сдадутся, снимут с него цепи и предоставят ему какие-нибудь облегчения. Скоро пришел комендант, генерал Борк, с офицерами гарнизона. Борк вошел было в сени, но Тренк угрожающе вознес над головой свой кирпич, и генерал благородно ретировался. Сени были крошечные, так что в них могло войти сразу не более двух человек. Комендант сначала сгоряча распорядился было скомандовать на приступ, но гренадеры немедленно отступили, как только увидали перед собою бешеную фигуру узника с кирпичом в руке. Настала минута нерешительности. Неприятель, очевидно, держал военный совет. Через несколько времени в сенях появились плац-майор и еще другой офицер; они начали говорить в успокоительном тоне. Долго шли эти переговоры без всякого результата. Горячий комендант снова потерял терпение и скомандовал на приступ. Но первый же гренадер, полезший в дверь, растянулся бездыханный у ног Тренка. Плац-майор вновь появился в сенях в роли парламентера. «За что вы хотите меня погубить, барон? — взмолился он к Тренку. — Ведь вы понимаете, что я один понесу на себе всю ответственность за происшедшее. Что я вам сделал?». Тренк наконец уступил, дал войти в свою камеру. Его вид возбудил всеобщее к нему сострадание. Ему немедленно сделали перевязку, оказали ему всевозможную помощь. Цепей на него не надевали, оставили его спокойно отлеживаться несколько дней, до поправки и восстановления сил. Но когда он поправился, его вновь заковали в такие же цепи, как прежде. Поставили новые двери у камеры и внутреннюю из них обили железом.

Тренк отдыхал и собирался с силами. Он совсем успокоился и хладнокровно обдумал свое положение. Он помнил, что у него есть за дверями тюрьмы надежный друг — Гефгардт. Верный гренадер скоро напомнил ему о себе. Он вновь нашел случай переговорить с узником и условился с ним насчет плана бегства. Он сумел перебросить к нему тонкую медную проволоку и по ней передал Тренку множество полезных вещей: подпилки, ножи, бумагу, карандаш. Тренк написал письма своим друзьям в Вену с просьбою выслать денег на имя Гефгардта. Верный сообщник сумел передать ему эти деньги в кружке с водою. Теперь, обладая почти всем, что было необходимо для работы, Тренк окончательно воспрянул духом и бодро принялся за работу.

Драгоценные подпилки дали ему возможность очень аккуратно распилить свои кандалы и цепи. Он выдернул гвоздь из пола и обточил его в виде отвертки; таким образом он мог быстро развинчивать и ввинчивать все винты на своих оковах и в дверях камеры. У него накопилось много железных опилок; он прекрасно ими воспользовался; он смял их с хлебным мякишем и добыл отличную замазку, которая закрывала все перепиленные места в железных предметах. Таким образом ему нечего было бояться осмотра; все изъяны были заделаны артистически и в полутьме тюрьмы ничего нельзя было рассмотреть; все казалось вполне исправно. Гефгардт все подбавлял ему вещь за вещью: доставил свечку, огниво. Когда все подготовительные работы были окончены, Тренк приступил к выполнению своего нового плана. Он состоял в том, чтобы поднять пол камеры и сделать в грунте подкоп — длинный подземный лаз, ведущий прямо за крепостной вал. По этому лазу и бежать.

Он взялся за пол. Пол был сложен в три ряда из дубовых плах, толщиною в три дюйма. Он был сколочен 12-дюймовыми гвоздями. Один из этих гвоздей Тренк обработал в виде долота и начал орудовать. Он обсек край одной из досок, но так, чтобы она укладывалась срезом как раз вплоть к стене, чтобы ничего не было заметно. Все зарезы и зарубки он заботливо замазывал хлебом и посыпал пылью. Щепы и мусор он пропихнул под пол. Ему без труда удалось обсечь концы трех досок всех трех настилок пола, так что он мог поднимать их, а потом опять класть на место и заделывать стык у стены так, что его было незаметно. К его великой радости, почва под полом оказалась мелким сыпучим песком, который можно было рыть хоть даже просто руками. Но возникло важное затруднение: куда девать вырытый песок? Надо было, чтобы кто-нибудь принимал от него этот песок и выкидывал вон; необходима была помощь Гефгардта. Друг-гренадер доставил Тренку хорошее полотнище, а Тренк ухитрился наделать из него длинных кишковидных мешков; в эти мешки он ссыпал вырытый песок и передавал их Гефгардту, а тот опоражнивал мешки и передавал их обратно Тренку. Само собою разумеется, что работу можно было вести только в те дни, когда Гефгардт стоял на часах около камеры Тренка. А судя по некоторым словам записок нашего героя, очередь часовых возвращалась через 2 или 3 недели. Значит, вся эта работа должна была затянуться на весьма продолжительное время.

Тренк работал деятельно, а тем временем запасался через Гефгардта всем необходимым для бегства; у него появился даже небольшой пистолет, порох, пули, ножи, ружейный штык. Все это он мог прятать теперь под полом. Стены его темницы были углублены в грунт на четыре фута; он скоро подрылся под стену и вел свою траншею вперед, в сторону крепостного вала.

Так работал он восемь месяцев и был все еще далеко до конца своего лаза. Но в это время все дело едва опять не погибло. Тренк написал кому-то письмо и передал его Гефгардту, а тот своей жене, чтобы она отправила его. Неумелая баба обращалась с этим письмом с избытком предосторожности, который кинулся в глаза. Письмо перехватили и из него хотя, к счастью, и не многое узнали, но все-таки догадались, что Тренк что-то такое творит в своей тюрьме. Нагрянули немедленно с обыском. Плотники осмотрели пол, кузнецы — оковы Тренка, и, удивительное дело, ничего особенного не заметили. Все внимание начальства, к великому благополучию Тренка, обратилось почему-то на окно его камеры. Это окно осмотрели во всех мельчайших подробностях и, по-видимому, были твердо убеждены, что Тренк замышляет бежать именно через него. Ради предосторожности это окно было заделано добавочною кирпичною кладкою, так что от него остался только узкий канал, уже почти вовсе не дававший свету. Вместе с тем обрушились и на самого узника; ему учинили строжайший допрос с самыми лютыми угрозами, понуждая его выдать своих сообщников. Допрос велся в присутствии всего гарнизона крепости. Но Тренка было мудрено уже чем-нибудь испугать; он видел лицом к лицу всякие страхи, какие только возможно себе вообразить. Конечно, от него не добились ни малейшего намека, ни единого неосмотрительного слова. Солдаты и офицеры поняли, что этот человек не выдаст, и это послужило нашему узнику к пользе. Скоро у него явились деятельные друзья среди офицеров гарнизона.

Тотчас после этого осмотра и допроса строгости усилились. У Тренка отняли кровать, а цепей прибавили, так что теперь он не мог уже даже прилечь на пол, а мог только сидеть, прислонившись к стене. Он, конечно, легко сладил бы с новыми цепями, но, к сожалению, занемог и тяжко прохворал два месяца, покинутый на все это время без всякой помощи. Ему возвратили только его постель.

Встать на ноги он было уже потерял всякую надежду. Но он ошибся, смерть ждала его гораздо позже. На этот же раз он поправился и скоро вошел в дружбу с тремя офицерами гарнизона, он, впрочем, просто-напросто подкупил их. Ему доставили свечи, газеты, книги. Ему скоро вновь удалось одолеть свои цепи. Его лаз давно уже ждал его; теперь можно было вновь продолжать работу. Один из офицеров-благоприятелей сумел так ловко распорядиться, что под предлогом пущей безопасности узнику надели якобы гораздо более прочные поручни, на самом же деле эти поручни были просторнее прежних, так что Тренк без особого труда выпрастывал из них свои руки, когда было надо.

Он получил все нужные сведения о расположении местности. Он решил вырыть новый ход до подземной галереи, окружавшей ров крепости. Надо было, по расчету, рыть этот ход на 37 футов в длину. Старый ход надо было бросить, потому что он шел как раз под ногами часовых и те могли слышать работу узника под землей. Теперь он мог несколько ускорить работу, т. е. вести ее непрерывно, не дожидаясь дежурства Гефгардта, потому что песок, выбранный из нового лаза, он забивал в старый, брошенный лаз. Таким образом он, как настоящий крот, целые ночи проводил под землею, а утром ему надо было вновь заделать пол, убрать все малейшие следы ночной работы, вновь надеть цепи и кандалы и ждать, как ни в чем не бывало, посещения стражи. Для сокращения работы он до такой степени сократил размеры, т. е. поперечник лаза, что мог лишь с трудом протискиваться в нем ползком, вытянувшись, как змея. Работа была до такой степени трудная, изнурительная, копотная, что Тренк иной раз усаживался на свою кучу песку и предавался самым мрачным мыслям; ему казалось, что сил его не хватит на то, чтобы довести это дело до конца. Но, отдохнув, он встряхивался и вновь принимался за свой муравьиный труд.

Между тем случилось то, чего и надо было ожидать. Часовые на крепостном валу постоянно слышали среди ночной тишины какое-то явственное шуршанье, какую-то возню под землею, у себя под ногами. Они, конечно, донесли о своих наблюдениях по начальству. Опять сделали осмотр в камере. Но у Тренка теперь были друзья среди офицеров. Осмотр произвели днем, в обычное время, и, следовательно, все оказалось благополучно. Часовым сделали даже выговор: они-де слышали крота под землей и попусту обеспокоили начальство. Но через несколько времени часовой опять среди ночи услыхал явственный шум под ногами; на этот раз он немедленно дал знать плац-майору. К довершению отчаяния Тренка, это случилось как раз в тот день, когда он уже совсем заканчивал свой лаз. Едва он прокопал отверстие в подземную галерею, как увидал свет и тотчас сообразил, что его тут уже ждут. Он немедленно протискался назад, в свою камеру, и имел достаточно силы и присутствия духа, чтобы запрятать под пол все свои вещи — пистолет, свечки и пр. Едва он кончил это, как двери отворились и к нему вошли. На этот раз он был накрыт. В камере лежали кучи песка.

Тренка подвергли новому допросу в присутствии всего гарнизона. Надо было во что бы то ни стало разузнать, кто его сообщники.

— Очень просто, — отвечал наш узник на грозные окрики начальства, — мне помогает сам сатана; он мне и доставил все, что было нужно. По ночам мы с ним играем в трынку; он и свечку с собой приносит! Вы так и знайте, что бы вы ни делали, он сумеет выручить меня из вашей темницы!

Его всего обыскали, но на нем, конечно, ничего не нашли, а под полом посмотреть не догадались. Тренком овладело сумасшедшее желание позабавиться над своими истязателями. Когда они уже вышли из его камеры, он вновь их окликнул: «Вы, дескать, забыли самое главное!». Те вернулись, а он подал им подпилок со словами: «Вот видите, вы только что вышли, а дьявол, мой приятель, уж успел подсунуть мне новый подпилок». И опять, только что они вышли, он вновь их окликнул и показал им нож и деньги. Должно быть, на этот раз они порешили, что и в самом деле тут дело нечисто, без дьявола не обошлось, и все убежали, а Тренк расхохотался им вслед.

Долгое время наш герой оставался в бездействии. За ним очень уж пристально следили. Он решил склонить на свою сторону, главным образом путем подкупа, офицеров гарнизона, и это ему удалось постепенно устроить. Он получил от них важные сведения. Оказалось, что в Магдебурге содержалось в казематах несколько тысяч пленных хорватов, забранных во время войны с Австрией. Узнав об этом, Тренк задумал чрезвычайно смелое предприятие: взбунтовать этих хорватов, ворваться с ними в арсенал, захватить там оружие, затем напасть на крепость, овладеть ею и преподнести ее в подарок Австрии! Замечательно, что среди гарнизона он нашел себе деятельных пособников. Должно быть, солоно было тогда в прусской военной службе! Все шло хорошо, все было уже условлено и подготовлено, недоставало только денег. Тренк написал своим друзьям в Вену. Но там взглянули на эту затею недоверчиво. Посланного с письмом подвергли заключению и о заговоре сообщили магдебургскому коменданту. Начальство крепости ужаснулось, когда узнало об этом деле, и решило не доводить о нем до сведения Фридриха. Он, конечно, не пощадил бы Тренка, но и самому начальству тоже несдобровать бы. Дело постарались замять.

Тренк опять взялся за свой подкоп. Один из его преданных друзей, гарнизонный офицер, доставил ему нужные инструменты. Опять он распилил свои оковы, поднял пол, нашел под ним свои, раньше туда запрятанные деньги, пистолеты и прочее. Вновь возникло перед ним старое затруднение — куда девать вырытый песок? И на этот раз он придумал довольно остроумный способ для удаления этого громоздкого материала. Он тщательно заделал свой настоящий подкоп, а сам сделал вид, что роет ход совсем в другом месте. При этом он постарался как можно громче шуметь и стучать во время работы, так что его возня была услышана часовыми. К нему внезапно нагрянули в камеру и застали его за работою; целая гора песку лежала в его камере. Начальство как-то оплошало и не обратило должного внимания на странное несоответствие между размерами этой груды и ничтожеством вырытого хода. Песок, конечно, вынесли из камеры, а Тренку только этого и надо было; настоящего же его подкопа не обнаружили.

Между тем в самый разгар его работы произошло важное событие: комендант Магдебурга помешался, и на его место был назначен молодой наследный принц Гессен-Кассельский. Он узнал всю историю несчастного Тренка и очень жалел его. Он распорядился снять с него цепи и вообще, насколько возможно, постарался облегчить его участь. Тренк, в свою очередь, дал ему слово не делать новых попыток к бегству, пока принц будет комендантом. Но через полтора года принц, после смерти своего отца, покинул это место, и Тренк оказался вновь свободен от своего слова. Он опять взялся за свое. Все теми же путями, как и прежде, раздобыл он себе оружие, порох, холста для мешков, завел новые знакомства в гарнизоне. Он так долго вел себя хорошо, что за ним почти вовсе перестали следить. Он вновь принялся за один из своих прежних подкопов.

Он провел свой ход уже довольно далеко, подкопался под какую-то стену и углубился дальше, за ее предел. И вдруг однажды, в разгаре работы, он крепко нажал ногою на один из камней этой стены. Громадная плита сорвалась с места под его могучим напором, сорвалась с места и осела вниз, наглухо загородив ход. Тренк оказался в буквальном смысле слова заживо погребенным в этом канале, вырытом его же собственными руками. Как мы уже упомянули, Тренк рыл, ради экономии труда и наилегчайшего удаления песка, такой ход, чтобы в нем было возможно только проползти, вытянувшись наподобие змеи или ящерицы. Вообразите положение человека, голова которого уперлась в вырытый им такой ширины канал, а позади пяток очутилась тяжелая каменная плита, закупорившая канал! Для того чтобы убрать этот камень, надо было прежде всего повернуться к нему головою, а повернуться не было возможности; Тренк лежал в канале, как в футляре. Надо было, значит, расширить канал, обрыть его так, чтобы в нем можно было повернуться. Но куда девать песок, который будет вырыт?.. У него почти вовсе не было в распоряжении свободного, пустого места. Он, однако же, не отчаялся, принялся скрести песок сбоку и отгребать его вперед. Но тут выступил на сцену новый ужас: воздуху было так мало, что через несколько минут Тренку было нечем дышать и он лишился чувств. Как он не погиб в этом закупоренном канале — невозможно себе вообразить. Пролежав несколько времени в обмороке, он очнулся, снова начал с отчаянием скрести песок, богатырским движением свернувшись в клубок, перевернулся в этой норе и наконец таки очутился перед роковым камнем. Он быстро вырыл и выгреб под ним яму, протискивая назад вырытый песок, и опустил камень в эту яму; скоро над верхним краем камня образовалось отверстие, и чрез него Тренк получил доступ к свежему воздуху. Оставалось только расширить это отверстие и пролезть в него. К великому благополучию нашего узника, вся почва, окружавшая его тюрьму, состояла из сыпучего песка, который можно было рыть даже голыми руками. Его ужасная тюрьма показалась ему теперь, после этой могилы, сущим раем!

Все описанные нами приключения Тренка в его тюрьме заняли более восьми лет времени. Последний подкоп ему долго не удавалось закончить, главным образом потому, что состав гарнизона крепости часто сменялся и ему приходилось тратить много времени на завязывание знакомства с новыми людьми. Но, наконец, наступил так давно жданный момент: подземный ход был вполне закончен и оставалось только уйти через него. Тогда Тренка осенила новая странная мысль: ему захотелось поразить и подавить своего преследователя Фридриха своим благородством, заставить его склониться перед величием духа бедного арестанта и помиловать его. Он попросил к себе плац-майора и сделал ему удивительное предложение: пусть соберут весь гарнизон, пусть придет комендант и пусть для этого выберут любое время, любой час дня. Он, Тренк, предстанет перед всеми на гребне крепостной стены. Он докажет, что имеет полную возможность бежать, но он не хочет ею воспользоваться, он просит только довести об этом до сведения короля и ходатайствовать о его помиловании.

Начальство было страшно встревожено этой новой выходкой. Оно вступило в длинные переговоры с Тренком. Комендант крепости, герцог Фердинанд Брауншвейгский, обещал ему все свое покровительство и просил его, не выходя на крепостную стену, просто-напросто показать и растолковать, каким путем он может выполнить такой невероятный подвиг. Тренк долго колебался, сомневаясь в искренности данных ему обещаний, но наконец решился и объяснил все, выдал все свои инструменты, показал свой подкоп. Начальство не могло опомниться от удивления. Оно смотрело, расспрашивало, переспрашивало, даже спорило: не может быть, дескать, чтобы все это было так. Но вся работа Тренка была на виду, сомневаться ни в чем было невозможно. Передали обо всем коменданту, герцогу, который доложил о Тренке королю и просил помиловать его. Фридрих сам смягчился и обещал помилование, но отложил исполнение своего обещания еще на целый год.

Тренк вышел из своей темницы в 1763 году. Ему было всего 37 лет, он был еще свеж, бодр и очень скоро оправился. Вся его дальнейшая жизнь, подробно описанная в его записках, является продолжением того же почти фантастического романа. Прямо из Магдебургской тюрьмы он отправился в Австрию; его по проискам личных врагов, наследников Тренка-пандура, прежде всего опять засадили на 1 ½ месяца в тюрьму. Но ему удалось оправдаться; его выпустили и даже произвели в майорский чин. В 1765 г. он поселился в Ахене и женился на дочери тамошнего бургомистра. Он пустился в торговлю и литературу, издавал журнал «Друг человечества» и газету, которая нашла себе много читателей. С 1774 по 1777 гг. он колесил по всей Европе, побывал во Франции, в Англии, подружился со знаменитым Франклином, который звал его в Америку; он отказался от этого и продолжал свою виноторговлю, которая все время процветала. Но ему и тут не было суждено найти покой; его подсидели какие-то негоцианты мошеннического пошиба, и он разорился. Он опять вернулся в Вену, где рассчитывал на благосклонность Марии-Терезии. Но знаменитая государыня скоро скончалась, и с нею рухнули надежды Тренка на поправку дел в Австрии. Он удалился в свое венгерское поместье Цвербах и здесь лет шесть с успехом хозяйничал. Желая расширить свои средства, он начал издавать свои записки, которые имели громаднейший успех и поправили его финансы. В 1787 году он, наконец, имел радость увидать свою родину, Кенигсберг, и свою возлюбленную, принцессу Амалию. Она обещала ему свое покровительство, взяла на себя устройство судьбы его детей; но едва эти дети нашли себе такую высокую покровительницу, как умерли один за другим. Он продолжал писать, издал какие-то брошюрки о французской революции; но они не понравились в Вене, автора их схватили и заточили в тюрьму, а потом выгнали из Австрии. Тренк отправился в Париж и попал туда в самый разгар революции, в 1791 году. Он рассчитывал почему-то на свою популярность, но ошибся: его никто знать не хотел, и он скоро впал в нищету. Кого-то из членов Комитета общественной безопасности вдруг осенила догадка, что Тренк прусский шпион; его, конечно, немедленно заключили в тюрьму; это было его последнее тюремное заключение, от которого он избавился только на эшафоте. Он погиб под ножом гильотины 13–25 июля 1794 года, в один день с незабвенным поэтом Андре Шенье.

Примечания

1

Михаил Кузмин. Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро. Избранные произведения. Л., 1990, с. 478.

2

Шамфор. Максимы и мысли. Характеры и анекдоты. М., 1993.

3

Записки императрицы Екатерины II. СПб, 1901, с. 240.

4

Шамфор. Указ. соч., с. 146.

5

Шамфор. Указ. соч., с. 136.

6

См. например, Цвейг С. Три певца своей жизни. Казанова — Стендаль — Толстой. Собр. соч. т. 6. Л., 1929.

7

Джакомо Казанова. История моей жизни. СПб, 1991, с. 241.

8

См., например: Зотов В. Калиостро, его жизнь и пребывание в России//Русская старина. 1875, т. 12, №—1, с. 50–83; Карнович. Е. Калиостро в Петербурге//Древняя и новая Россия. 1875, т. 1, № 1, с. 184–200.

9

См. также: Карнович Е. Замечательные и загадочные личности XVIII столетия. СПб, 1879.

10

Франсуа де Ларошфуко. Мемуары. Максимы. М., 1993, с. 151.

11

Книга печатается с сохранением стиля и языка издания 1899 года.

12

Старая монета, обращавшаяся прежде на Востоке и в Италии, стоимостью от 1,5 до 3 рублей.

13

Fragolétta, уменьшительное от fragola, по-итальянски значит «земляника».

14

В Италии, кажется, местами и до сих пор считают не двенадцать часов, а 24; так устраивают и часы.

15

См.: «Истор. Новости», стр. 238–241, в отделе «Заграничная хроника».

16

Мопертюи — знаменитый французский математик, геометр, которого Фридрих избрал президентом Берлинской академии наук.

17

Французский уроженец, литератор, вице-президент той же академии.

Content

Галантные авантюристы

Галантные авантюристы… Вступительная статья

Джакомо Казанова

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Жизнь и приключения графа Калиостро

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Граф Сен-Жермен

Барон Тренк

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Примечания