Во имя жизни.

ХОСЕ ГАРСИЯ ВИЛЬЯ

АРТУРО Б. РОТОР

МАНУЭЛЬ ЭСТАБИЛЬО АРГИЛЬЯ

АМАДОР Т. ДАГИО

НЕСТОР ВИСЕНТЕ МАДАЛИ ГОНСАЛЕС

ПЕДРО С. ДАНДАН

КАРЛОС БУЛОСАН

НИК (НИКОМЕДЕС) МАРКЕС ХОАКИН

БЬЕНВЕНИДО Н. САНТОС

ХЕНОБЕБА Д. ЭДРОСА-МАТУТЕ

АЛЕХАНДРО Р. РОСЕС

ФРАНСИСКО СИОНИЛЬ ХОСЕ

АГАПИТО М. ХОАКИН

АНДРЕС КРИСТОБАЛЬ КРУС

ХОСЕ А. КИРИНО

ГРЕГОРИО С. БРИЛЬЯНТЕС

ФАННИ А. ГАРСИЯ

ВИКТОР ХОСЕ ПЕНЬЯРАНДА

ФИЛИППИНЫ

ВО ИМЯ ЖИЗНИ

Перевод с английского и тагальского

Москва «Художественная литература»

1986

Составление

В. Макаренко и И. Подберезского

ББК 84.5Фил В61

Вступительная статья

М. Салганик

Рецензент кандидат исторических наук

Ю. Левтонова

Художник Е. Черная

4703000000-357

В - КБ-26-33-86

028(01)-86

ПРЕДИСЛОВИЕ

Александр Твардовский говорил, что его стихи — прежде чем они сложились в стихотворения — это «строки, жившие вразброс». Сложенные вместе, расставленные по местам, поэтические строки дают неизмеримо больше, чем могла бы дать простая арифметическая сумма их смысла, потому что из связей между ними возникают мощные силовые поля ощущений, которые дополняют собою то, что вместилось в слово.

«Строки, жившие вразброс» — как рассказы, вошедшие в этот сборник. Писались они разными людьми — заметно отличными один от другого, были вызваны к жизни разными обстоятельствами и в разные времена; эти рассказы написаны на разных языках: одни на английском, другие на тагальском... Но очутившись под общей для них всех обложкой, объединенные принадлежностью к Филиппинам, они сразу образовали сложные связи между собой и создали нечто наподобие поэтического силового поля.

Наверное, сравнение с поэзией приходит на ум еще и от высокой и чистой лиричности, свойственной филиппинской прозе вообще...

Произведения, собранные под одну обложку, всегда взаимодействуют — как предметы, расположенные в пространстве художником, когда он «ставит» натюрморт, и в этом взаимодействии обязательно участвуют фон и перспектива.

Фон сборника и его перспектива — это Филиппины и филиппинская история; общее, что присуще развитию всякой культуры, и особенное, что выделяет культуру всякого народа.

Чем дальше мы идем по пути культурного сближения народов, которые только в сумме составляют человечество, тем больше мы научаемся ценить национальное своеобразие культур. Но и тем яснее делается истина, простая лишь на первый взгляд: переводя художественную литературу, мы занимаемся транскультурным переводом; переводим, переносим, передвигаем огромные культурные напластования, стараемся пересадить на новую почву вековые деревья, захватив как можно больше корней. Самый факт принадлежности к единому роду человеческому есть залог нашей способности понять и почувствовать искусство любого народа, как бы непривычны ни были формы искусства. Но вот степень проникновения в удаленную от нас реальность, которая и отражена в искусстве, зависит от того, насколько воспринят нами общий культурный фон.

Хотя и ненамного, но все-таки дело обстоит проще, когда речь идет о культурах народов, с которыми мы давно связаны, или о тех, с кем мы соединены общими культурными корнями. Но когда вопрос касается почти двух третей человечества, ставших вначале объектом колониальных захватов, а потом — на века — колониальной изоляции, в результате чего наше знакомство с их культурами так сильно запоздало, тут проблема куда глубже.

Филиппины относятся к числу именно таких стран — и это явствует уже из того, что архипелаг, расположенный у восточной оконечности Азии, носит имя испанского короля Филиппа.

Филиппинцы рассказывают, что давным-давно, на заре времен, между небом и морем летала огромная Птица. Ее крылья устали, но Птице негде было отдохнуть — вокруг только небо и море, море и небо без края. Тогда Птица поссорила Море с Небом: Море плеснуло в Небо огромной волной, а Небо швырнуло в Море песком и галькой. Так и появился архипелаг. Он был вначале безлюден, но в одно прекрасное утро Птица расщепила клювом ствол бамбука и вышли из него первый мужчина и первая женщина.

С них и началось заселение семи тысяч островов смуглыми людьми малайской крови, охотниками, пахарями, мореходами.

Островные племена поддерживали морскую торговлю со своими соседями, а через соседей — и с более отдаленными странами, корабли которых все чаще причаливали к островам.

Но 11 марта 1521 года к острову Самар приблизились паруса, которым суждено было изменить историю архипелага. Это была экспедиция Магеллана, совершившая первое кругосветное путешествие.

Магеллан был убит на соседнем острове Мактан.

Недалеко от этого места теперь стоит памятник племенному вождю Лапу-Лапу, который и убил Магеллана. На постаменте надпись: «Первому борцу за независимость Филиппин».

Впрочем, в Маниле высится другой памятник: Мигелю Лопесу де Легаспи и Андресу де Урданете, конкистадору и авгус-тинскому монаху, которые мечом и крестом завоевали Филиппины для испанской короны — «во имя бога, короля и золота».

Их стараниями страна по сей день носит имя христианнейшего Филиппа II.

Хотя ко времени испанского вторжения на островах — на южных — уже образовались мелкие мусульманские султанаты, единой государственности на архипелаге еще не существовало, как не было еще единой религии.

Альянс меча с крестом, единение кирасы и рясы, так выразительно показанное в «Легенде о донье Херониме» Ника Хоакина — об этом рассказе еще пойдет речь, — особенность испанских завоеваний. Нигде не проявилась эта особенность полнее, чем при колонизации Филиппин. На островах не обнаружилось ни пряностей, по которым изнывала Европа, ни сказочных богатств, подобных тем, что были накоплены древними мексиканскими цивилизациями. Конечно, благодаря этому островитяне избежали конкистадорского геноцида — в отличие от той же Мексики — но уж зато «пылкое воображение иберийцев», о котором писал К. Маркс, целиком обратилось на спасение филиппинских душ, на обращение филиппинцев в католичество.

Иисус Христос явился на архипелаг испанцем, надменным и беспощадным, исполненным отвращения и ненависти к любому проявлению инакомыслия.

Филиппинам досталось не просто христианство, а воинствующее католичество, ожесточенное семью веками реконкисты, породившее монстра инквизиции в самой Испании — католичество имперское и победоносное.

Вот такая церковь стала основой колонизации Филиппин. Католичество и отторгло филиппинцев от их азиатских соседей, и на века сделалось фильтром, через который неминуемо должно было приходить влияние европейской, в том числе и испанской, культуры.

Считается, что все население Филиппин было крещено к 1622 году, однако, писал тогда в отчаянии некий испанский монах, «их неразумение мешает им уразуметь всю глубину нашей святой веры, и они плохо выполняют свой христианский долг».

В сущности же, христианство на Филиппинах испытало на себе такое влияние древних анимистических и политеистических верований, что богословы и по сей день ведут споры о том, позволительно ли считать филиппинцев настоящими католиками.

К тому же горные племена, все те, кого на Филиппинах собирательно зовут игоротами, в силу малой доступности мест их обитания и скудости их жизни, представлявших меньший интерес для духовенства, сумели сохранить и богов своих и обычаи.

«Свадебный танец» Амадора Т. Дагио как раз о людях племени ифугао. Трагический рассказ о женщине и о мужчине, любовь которых разбивается о непреложность обычаев племени. Тех самых обычаев, о гибели которых скорбит герой рассказа «Старый вождь» и которые проявили большую живучесть, чем казалось тогда вождю.

На Филиппинах не затихают жаркие споры на тему о том, что составляет филиппинскую самобытность: доиспанская культура, которая была чисто фольклорной, или же в понятие самобытности должны входить и культурные влияния извне в том виде, какой им придало в конечном счете взаимодействие с реальностью Филиппин.

«Мы — это наши культуры», — говорил Агостиньо Нето, выступая в Университете Дар-эс-Салама в 1964 г., и действительно, проблема духовного самоопределения есть одна из существеннейших для всех без исключения народов, претерпевших колониализм и неизбежные вторжения западных цивилизаций. Важна тут степень проникновения культуры бывших колонизаторов в собственную, в национальную, и понятно, что однозначного решения эта мучительно трудная проблема просто не имеет.

Что касается Филиппин, то здесь испанское католичество проникло в самую глубь народной души, пресуществившись в ней, изменив собой и ее.

Здесь и нужно вернуться к рассказу Ника Хоакина. Рассказ Ника Хоакина «Легенда о донье Херониме» повествует об очень многом: отнюдь не только о том, как древние верования приобретают католическое обличье, как в горниле народного творчества христианская мораль смирения и отречения от плоти сплавляется с языческой моралью и искренней радостью, восторгом перед плодородием и человеческого тела и земли, с благодарным принятием земной благостыни. Не только об этом. Еще и об отношении к прошлому тоже. Архиепископ считает, что он может выбирать себе прошлое, что он может быть собой, «отринув со своего пути некоего юного повесу и распутника» — каким он когда-то был. Но, отрицая себя бывшего, архиепископ не в силах прийти к пониманию себя вообще, и, что бы он ни делал, как бы себя ни вел, все это «еще одна маска еще на одном маскараде. Его бегство от иллюзий было само по себе иллюзией...».

Донья Херонима, напротив, отвергает право истории на движение. Ей будто даже удается остановить время, ибо его течение не властно над ее юной красотой. Но замершее время беспощадно — умудренный жизнью архиепископ не может снова стать беспечным возлюбленным доньи Херонимы.

Только признанием того, что история — это уже реализовавшаяся вероятность, а ход истории необратим, могут найти истину и донья Херонима, и архиепископ. Он понимает, что:

«откровение... придет к нему не извне, а из него самого, такого, какой он есть, со всеми его страстями, оно будет порождено тем, чего он желал, что вызывал к жизни, — это будет не свет с высоты, а свет, возгоревшийся снизу: ясный и бездымный огонь купины неопалимой».

В контексте споров о духовном самоопределении, о выборе верного соотношения «своего» с «чужим», которые идут на Филиппинах, как во всех других освободившихся странах, «Легенда о донье Херониме» остро полемична. Ник Хоакин занимает позицию, приобретающую с течением времени и меркнущими воспоминаниями о колониальных унижениях все больше сторонников в среде передовой афро-азиатской интеллигенции: если волей истории народы бывших колоний унаследовали больше, чем одну культурную традицию, то это благо, а не беда. Беда же и в недоверии к собственной традиции, и в высокомерном утверждении ее превосходства.

В своем известном эссе «Культура, как история», опубликованном в журнале «Манила Ревью» № 3 за 1975 год, Ник Хоакин писал:

«Мы часто жалуемся, что наша, единственная в своем роде культура делает нас ни рыбой, ни мясом, поскольку мы ни Восток, ни Запад. Но с какой стати мы должны чувствовать себя пристыженными и виноватыми из-за нашей уникальности, а не гордиться тем, что мы неповторимы? Почему нам так хочется быть востоком, или западом, или севером, или югом, когда мы можем на самом деле быть единственно тем, что из нас сделала наша культура и история?»

Возможно потому, что Филиппины испытали на себе воздействие не одного колониального порабощения, а двух, что не могло не привести к культурной дезориентации, далеко еще не преодоленной и сегодня.

Размышляя о роли, сыгранной испанской культурой на Филиппинах, необходимо помнить о том, что благодаря испанскому языку образованные филиппинцы вошли в соприкосновение с великой традицией Сервантеса и Лопе де Вега, прочитанными в подлиннике. Из этой традиции вышла и филиппинская классика, вершиной которой стали произведения Хосе Риса-ля, идейно подготовившие антииспанскую национально-освободительную революцию 1896—1898 гг.

Но сегодня Рисаля читают на Филиппинах в английских переводах — освободившись от испанского рабства, филиппин-

цы тут же попали в рабство американское, которое официально закончилось в 1946 году, когда страна впервые завоевала суверенитет.

Как пишет филиппинская публицистка Кармен Гереро Накпиль в своей книге «Проблема культурного самоопределения»:

«Вторая волна империализма обрушилась на нас с другой стороны и девальвировала испанское влияние, заменив его собственным: американскими языком, манерами, идеалами и институтами».

И дальше:

«Американская культура научила филиппинца задаваться двумя вопросами: «Какая в этом польза?» и «Чего он достиг?». Прежде нас интересовало восточное: «Что он ощущает или что он думает?» или испанское «Кто он такой?». Американское вторжение всю философскую и социальную структуру Филиппин поставило с ног на голову».

Если филиппинский роман как жанр был плодом гибридизации филиппинской реальности и испанской литературной традиции, а вызрел в выражение протеста против испанского владычества, то рассказ — гибрид изменившейся филиппинской ситуации и американской литературы — буквально с самого начала был выражением протеста против американского прагматизма и кока-колонизации в целом.

Доказательством этому может служить любой из рассказов, включенных в сборник, — при всем их тематическом и стилистическом разнообразии.

Нужно только помнить, что имеется в виду филиппинский рассказ на английском языке — на «американском», как любят говорить на Филиппинах. Становление тагальской литературы, в частности жанра рассказа, — тема несколько другая.

Американцы в 1946 году «ушли, чтобы остаться», а остались они там надолго, опутав Филиппины целой сетью договорных обязательств и сохранив военные базы, поэтому сформировавшийся в литературе образ «человека между»: между двух культур, двух образов жизни, двух систем нравственных приоритетов — и по сей день занимает в ней большое место.

По мере того как филиппинцы стали все чаще выезжать в Америку в поисках работы или на учебу, этот образ претерпевал разного рода метаморфозы, пока в литературе не появилась целая новая тема.

Эта тема — «филиппинцы в Америке» широко представлена в современной филиппинской прозе. Если выделить рассказы на эту тему, помещенные в сборнике, то сразу бросается в глаза их общая черта: неприятие американского прагматизма как основы ценностей. Конечно, рабочих-поденщиков, о которых пишет Карлос Булосан, отделяет дистанция огромного размера от интеллектуального — и вполне благополучного — героя «Магии» Франсиско Сиониля Хосе. Но прекрасен душой «филиппинский парень всего четырех футов шести дюймов ростом», величественный в своей любви («История любви Магно Рубио»); но больше получил от жизни Великий Профессор Фаустус, одиноко угасающий в манильской трущобе, чем его преуспевающий американизированный сын.

Поразительны по своей скорбной лиричности и рассказы о маленьких людях, отчаянно цепляющихся в Америке за принципы жизни и представления о порядочности, вывезенные ими с Филиппин, — такие неуместные в их новой среде, что герои этих рассказов выглядят нелепыми: как булосановский Магно Рубио или как герой прекрасного рассказа Бьенвенидо Сантоса «День, когда приехали танцоры».

Есть и другой типаж — излюбленная мишень для стрел сатиры: филиппинцы, старающиеся переамериканить саму Америку, всяческие «американцы с Лусона»; однако в серьезной и глубокой трактовке «люди между» скорее трагичны, нежели смешны, и именно такими предстают они чаще всего на страницах филиппинской прозы, прежде всего англоязычной.

Вторая мировая война обрушилась на Филиппины внезапно.

...7 декабря 1941 года — в день бомбардировки Перл-Хар-бора, японские самолеты бомбили и Манилу, а 10 декабря началась японская оккупация Филиппин.

Тех филиппинцев, кто надеялся опереться на японцев, широко рекламировавших свои планы создания «Великой восточноазиатской сферы совместного процветания», чтобы вышвырнуть американских колонизаторов, ожидало скорое и горькое разочарование.

Японцы стали грабить Филиппины так, как едва ли кому удавалось прежде, — и скоро на островах возникло массовое движение сопротивления, в которое со временем вошло около миллиона человек. Оккупационные войска расправлялись с партизанами с нечеловеческой жестокостью; последние же месяцы войны связаны для филиппинцев с памятью о трагедии Манилы: отступавшие японские солдаты разрушили город, убивая всех без разбору, и женщин, и детей.

«Собака и пятеро щенят» П. Дандана, рассказы Агапито М. Хоакина повествуют о страшных годах японской оккупации, воспоминания о которых окрашивают собой немало произведений филиппинской литературы. Однако трагедия японской оккупации парадоксальным образом сыграла роль катализатора для ускорения процесса становления тагальской прозы.

Силясь искоренить американское влияние на Филиппинах, запрещая все, что отдавало Америкой, японцы — в противовес — оказывали всемерное содействие тагальскому языку как национальному языку страны, что не мешало им топтать национальное достоинство его носителей.

Зарождение тагальской прозы филиппинское литературоведение относит еще к XIX веку; росла она и развивалась вместе с ростом национального самосознания филиппинцев. «Становление нации и национального языка шли у нас параллельно», — пишет профессор Б.-С. Медина.

Однако политика колониальной аккультурации, проводилась ли она при помощи грубой силы, как в испанские времена, или через соблазн общедоступности образования в американских школах, неизбежно оттесняла тагальскую литературу на второй план.

Национальные чувства филиппинцев, без сомнения, находили — и сейчас находят — свое выражение и в произведениях, написанных на испанском или английском: достаточно вспомнить воздействие книг Хосе Рисаля на умы и сердца его сограждан. Вместе с тем, как бы ни расширялось знание этих языков на Филиппинах, на массовый уровень могут выйти только национальный язык и литература на нем.

По мере возрастания активности народных масс, тагальская литература стала быстро завоевывать популярность, особенно в период после второй мировой войны, когда в 1946 году тагальский язык получил статус официального языка Филиппин, правда, наряду с английским и испанским.

К шестидесятым же годам, по словам видного критика Бьенвенидо Лумберы, «если писатель мог выбирать между английским и тагальским, он все реже обращался к английскому, поскольку тагальский открывал выход к массовому читателю, а именно ему предназначал писатель свое послание патриотизма. Этим и объясняется подъем тагальской литературы, начавшийся в шестидесятые» (Бьенвенидо Лумбера, «К вопросу о новой оценке филиппинской литературы»).

Шестидесятые годы — это социальные сдвиги и — обусловленные ими — перемены в политическом климате Филиппин. Патриотические настроения вышли за круг образованной состоятельной элиты и захватили широчайшие народные массы. И очень значительная роль в движении протеста выпала на долю учащейся молодежи — и в силу ее повышенной заинтересованности в общественных изменениях, и в силу ее численности: к тому времени половина населения архипелага была моложе двадцати.

Несоответствие форм правления — тщательно скопированных с американских — реальному смыслу их деятельности, политический гангстеризм, экономическая нестабильность, необузданная коррупция — вот против чего протестовали массы, сражалась молодежь.

Бьенвенидо Лумбера вспоминает эти времена:

«...к 1964 году националистическое движение было направлено против неравенства в отношениях между США и Филиппинами — как против первопричины всех проблем страны. Застрельщиками движения стали студенты, а поскольку филиппинские писатели по традиции группируются вокруг университетов, то события быстро нашли свое отражение в литературе». Вместе со своим фоном в литературе нашла отражение атмосфера привычной беспринципности, которой жила правящая верхушка, которой жили все политические институты Филиппин».

Если взять рассказ Франсиско Сиониля Хосе «Без ложной скромности», то интересен он не столько образом Оракула — далеко не уникальный образ типичного газетного словоблуда, способного приладиться к любой политической ситуации, — сколько витриной моментальных фотографий взяточников, казнокрадов, нуворишей, сгруппированных вокруг портретов Лидера и его Супруги, сколько описанием «коридоров власти», где теснится вся эта ненасытная, циничная толпа...

В шестидесятых и семидесятых годах в филиппинскую прозу входит образ молодого бунтаря, яростно и нетерпеливо протестующего против такого вот образа правления, против социальной несправедливости, олицетворенной в нем, против «особых» отношений с Америкой, не дающих развиваться свободе и демократии Филиппин. Молодежное движение на Филиппинах разнородно до крайности, его цели и противоречивы, и туманны, к тому же горячими головами частенько руководят холодные умы из-за кулис. Тем не менее филиппинская литература настойчиво противопоставляет молодого героя — при всей его смятенности — и циничным временщикам, и рефлектирующим интеллектуалам, и безмолвно страдающему «маленькому человеку».

Образ же «маленького человека», которого всегда брала под защиту демократическая филиппинская проза, в последние годы видоизменяется от соседства с юным бунтарем, готовым под полицейскими пулями отстаивать права этого «маленького человека» вместе со своими.

Рассказ Хосе Кирино «Любовь — 71» в самом своем названии содержит точный временной ориентир. Его герой Мон Пиньеда, участвуя в молодежном движении, делает тот шаг, к которому еще не были готовы молодые герои «Белой стены» Андреса Кристобаля Круса, хотя условиями своего существования они уже были вплотную прижаты к этой стене.

Политизация массового сознания заметно сказывается на филиппинской литературе, сообщая ей все большую социальную остроту.

Назидательность ранних деревенских рассказов — больше похожих на притчи — Хосе Гарсия Вильи, лиричность героев поразительной по своей проникновенности прозы Мануэля Аргильи сменяется куда более реалистической манерой письма, скажем, А.-К. Круса (кстати, одного из писателей, перешедших с английского языка на тагальский), а потом и совершенной беспощадностью повествования Фанни Гарсия.

О литературе Филиппин можно говорить, что ее сформировал постоянный дух противоборства, пожалуй даже с большим основанием, чем о любой другой. Все то, что филиппинская культура получала извне '— и отнюдь не в свободном обмене, — она рано или поздно синтезировала с собственными основами и обращала в орудие борьбы. Так произошло с испанским воздействием, так и с американским, несмотря на весьма существенные различия между ними.

Филиппинская литература сумела обрести себя в хаотическом смешении влияний и сегодня уже прочно заняла принадлежащее ей место в сумме культур народов мира.

М. Салганик

НОВЕЛЛЫ

ХОСЕ ГАРСИЯ ВИЛЬЯ

Хосе Гарсия Вилья (род. в 1906 г.) — крупнейший поэт и новеллист. Пишет на английском языке. В 1929 г. за революционную поэму «Песни человека» был исключен из Университета Филиппин. Закончил два американских университета — Колумбийский и в Нью-Мехико, доктор филологических наук. Первые новеллы Х.-Г. Вильи относятся к 20-м годам. В 1933 г. выходит в США его известный сборник новелл, названный по публикуемому ниже рассказу «В назидание молодым». В последующие годы Х.-Г. Вилья целиком посвящает себя поэтическому творчеству. Он лауреат всех крупнейших национальных премий в области литературы. В 1973 г. ему было присвоено высшее для филиппинского деятеля культуры звание — народный художник.

В НАЗИДАНИЕ МОЛОДЫМ

Близился закат. Солнце стало оранжево-розовым и подернулось дымкой. Додонг представлял себе, как скажет сегодня отцу о Тианг... Он думал об этом и когда собирался домой, и потом, когда выпрягал карабао[1] из плуга, вел его под навес и задавал корм. Он со дня на день откладывал этот разговор, понимая, что никуда от него не уйти.

То, о чем он хотел оповестить своих родителей, имело очень важное значение и должно было изменить всю его жизнь. Он совсем уж было решился, как вдруг остановила мысль: а что делать, если отец даже не захочет и слышать об этом? Отец... Молчаливый, изнуренный тяжелым трудом крестьянин, с вечной бетелевой жвачкой во рту.

«И все-таки скажу. Будь что будет!»

Земля, исполосованная свежими ранами, источала сладковатый, приторный запах. В бороздах извивались тонкие черви, спеша снова втянуться в рыхлую землю. Маленькие и бесцветные, они сослепу залезали на ноги До-донгу и ползли по ним. Когда ему становилось щекотно, он стряхивал их с ноги и отшвыривал в сторону. Но даже не следил, как обычно, за их полетом: настолько был поглощен мыслями о том, что ему семнадцать и он уже больше не мальчик.

Додонг не спеша освободил карабао от упряжки и бесцеремонно ткнул его в бок. Буйвол повернул к нему голову, глядя на своего хозяина с преданностью и укором. Додонг слегка подтолкнул его и повел к навесу. Там он бросил буйволу охапку травы, и тот начал жевать. Додонг стоял и смотрел на него невидящим взглядом.

Потом он пошел к дому, не переставая размышлять о том, как лучше сообщить новость отцу. Он, Додонг, хотел жениться, в этом все дело. Ему исполнилось семнадцать, лицо покрылось прыщами, и уже пробился пушок над верхней губой — он становился мужчиной. Он мужчина! При одной мысли об этом он рос в собственных глазах: мужчина должен быть решительным! Он прибавил шагу, словно подстегивая себя подобными мыслями... Острый камешек поранил ему ногу, но он лишь рассеянно взглянул на кровоточащий палец и продолжал идти дальше. Солнце садилось, повеяло прохладой. Пылкое юношеское воображение Додонга рисовало смелые картины. Тианг, его девочка... У нее такое милое личико, такие черные глаза и такие красивые блестящие волосы. Как она ему желанна! Как ему хотелось коснуться ее, прижать к себе... Ни о чем другом думать он уже не мог.

Он напрягся и посмотрел на свои мускулистые руки. Грязные. Работа в поле — здоровая, от нее прибавляется сил, но чистым не походишь.

Додонг свернул с тропы и побежал напрямик к реке. На берегу стянул с себя немудреную одежду — серую рубашку и красные шорты, положил ее на траву. Зашел в воду и стал яростно смывать с себя грязь.

На берегу реки он пробыл недолго и вскоре снова шагал по тропе к дому. Купание охладило его разгоряченное тело.

Смеркалось, когда он поднялся в хижину. Родители уже ждали его ужинать. Под потолком горела керосиновая лампа, на низком грубом столе стояла еда: жареная рыба с рисом, бананы и постный сахар.

Додонг съел рыбу и рис, а к бананам не притронулся. Они были перезрелые — возьмешь такой, а он у тебя в руке разваливается. Отломил кусочек сахара, макнул его в чашку с водой, съел. Отломил еще кусок, еще... Потом вдруг спохватился — нужно ведь и отцу с матерью оставить...

Мать собрала со стола посуду и понесла ее в баталан[2]. Она шла медленно и осторожно, боясь оступиться, и Додонг захотел было ей помочь, но от усталости не смог заставить себя подняться с места. Как жаль, что у него нет сестры. Вот кто помог бы матери по хозяйству!

Отец остался в доме. У него болел зуб, и он со свистом втягивал в рот воздух, чтобы облегчить свои мучения. «Опять этот зуб!» — подумал Додонг. Он не раз уговаривал отца сходить в город к врачу и вырвать зуб, но тщетно. Видно, боится, а признаться не хочет, думал Додонг. Впрочем, сам он на месте отца был бы не храбрее.

Наконец, когда мать вышла, он признался отцу, что собирается жениться на Тианг... Это получилось очень просто: он сказал то, что хотел сказать, без особого усилия или какого-то стеснения. Стоило так долго ломать себе голову, как лучше это сделать... Он сразу почувствовал облегчение и выжидательно замолчал... Ущербная луна лила в окно слабый свет и серебрила все еще черные виски отца — он выглядел сейчас старым.

— Я хочу жениться на Тианг, — вот что сказал Додонг.

Отец молча взглянул на него, забыв о больном зубе. Воцарилось молчание, напряженное и мучительное. «Лучше бы он снова засвистел своим зубом», — подумал Додонг. Ему стало не по себе, росло раздражение против отца, который продолжал смотреть на него и ничего не говорил.

— Я хочу жениться на Тианг, — повторил Додонг. — Жениться хочу, понимаешь?..

Отец пристально глядел на него в упорном молчании, и он стал ерзать на месте.

— Я спросил ее нынче, хочет ли она стать моей женой, и она сказала, что да... Теперь надо, чтоб ты разрешил. Мне... очень нужно, понимаешь?

Последние слова Додонг произнес нетерпеливым тоном, как бы протестуя против ледяного отцовского молчания... Он снова угрюмо посмотрел на отца, потом начал похрустывать суставами пальцев, одним, другим, третьим... И эти слабые звуки были единственными в безрадостной вечерней тишине.

— Тебе что, очень приспичило?

Его обидел этот вопрос. Ведь отец и сам когда-то женился! В голову невольно полезли мысли о «родительском эгоизме» и тому подобное, но он тут же устыдился их.

— Ты ведь слишком молод, Додонг.

— Мне уже семнадцать.

— Этого еще мало для того, чтобы заводить семью.

— Я... Я хочу жениться... И Тианг — хорошая девушка.

— А матери ты сказал?

— Скажи ей лучше ты, татай[3].

— Додонг, матери ты должен сказать сам.

— Нет, ты, татай!

— Ну ладно, скажу...

— Так ты разрешаешь мне жениться на Тианг?

— Что ж, сын, если уж ты так хочешь... — И отец посмотрел на него каким-то странным, беспомощным взглядом.

Додонг не понял значения этого взгляда — он слишком увлечен был собственными переживаниями.

Он страшно обрадовался разрешению отца, тотчас забыл о своей минутной обиде на него и даже посочувствовал ему с этим треклятым зубом. Через несколько мгновений он в мечтах был с Тианг. О, эти сладкие юношеские мечты...

Додонг стоял на улице, изнемогая от жары и духоты; нот уже давно насквозь пропитал его камисету[4]. Он был неподвижен как дерево, но в душе не находил себе места... Мать просила его не уходить из дому, а он не стерпел и вышел... Так, без определенной причины. Просто он боялся — он это сознавал. Боялся самого дома, который казался ему сейчас клеткой, где все давит и сжимает мозг, как железными тисками. И он очень боялся за Тианг: там, в доме, она давала миру новую жизнь. Ее крики холодили кровь. Он не хотел, чтобы она так кричала; в этих криках ему слышался упрек... Он даже подумал с досадой: «Неужели и вправду рожать так больно? Ведь есть же, наверно, на свете женщины, которые не кричат как резаные во время родов!»

Через несколько минут он станет отцом. «Отец, отец», — прошептал он с трепетным волнением — как непривычно для него это слово! Он еще слишком молод — впервые вспомнились ему давние слова отца, которые он сейчас понял совсем не так, как девять месяцев назад. Он и в самом деле еще очень молод... Ему стало не по себе. Как странно, скоро люди будут говорить ему: «Твой сын. Твой сын, Додонг».

Додонг устал стоять. Сел на козлы, скрестив ноги, и начал разглядывать свои огрубелые, мозолистые подошвы. «А что, если у меня будет десять детей!» — подумал он без особой радости. Такие мысли в такой день? Что с ним случилось? О боже!

Он услышал голос матери из дома:

— Подымись сюда, Додонг! Уже все...

Неожиданно для себя он страшно смутился, когда

мать вышла и он встретился с ней глазами, — как будто ему было стыдно за свое раннее отцовство; у него даже появилось чувство вины, словно он совершил что-то недозволенное или недостойное. Он потупил глаза и стал усердно стряхивать пыль со своих шортов.

— Додонг! — позвала его мать. — Додонг!

Он обернулся и увидел рядом с матерью отца.

— Мальчик! — объявил отец и кивнул ему, чтобы он шел в дом.

Он еще больше смешался и не двигался с места. С ним творилось что-то непонятное... Глаза отца и матери словно пронизывали его насквозь и парализовали все его движения. Хотелось одного: убежать, скрыться, спрятаться куда-нибудь.

— Подымись в дом, Додонг, подымись! — настойчиво повторила мать.

Но он недвижно стоял на самом солнцепеке.

— Додонг, Додонг!

— Сейчас... иду.

Он неуверенно двинулся по сухому, выжженному солнцем двору. Потом стал медленно подниматься по бамбуковой лестнице наверх. Сердце предательски колотилось в груди, выдавая его волнение. Проходя мимо отца с матерью, он отвернулся, чтобы не встретиться с ними взглядом, не показать им своего лица. Его смущало и чувство собственной вины, и кажущееся неправдоподобие всего происходящего. Он готов был расплакаться. Глаза жгли сухие слезы, грудь разрывалась на части. Очень хотелось повернуть назад и броситься бежать со двора. Если б его сейчас избили, ему, наверно, было бы легче...

Отец поймал его руку.

— У тебя сын, — сказал он.

— Додонг... — встрепенулась мать.

Сколько доброты было в их голосах! Она вливалась в него, придавая ему силы.

— Тианг?.. — только и смог произнести он вопросительно.

— Она спит. Но ты можешь войти...

Отец провел его в маленькую каморку за тростниковой ширмой. Он увидел Тианг, свою девочку-жену, спящую на низкой лежанке. Волнистые черные волосы обрамляли ее лицо... Оно было неестественно бледным. Ему захотелось притронуться к этому лицу, отбросить прильнувшую к губам прядь волос... Но снова им овладело смущение перед отцом с матерью.

Новорожденный был в руках у повитухи, Додонг слышал его пронзительный крик. Тонкий голосок младенца рождал в нем неведомое прежде чувство.

Он не смог подавить в себе волну нахлынувшей радости:

— Можно мне его взять? Дайте его мне!

Блас не был их единственным ребенком. Потом родилось еще много детей. Они появлялись регулярно в течение шести последующих лет, хотя Додонга это совсем не радовало. Казалось, их появление ничто не может предотвратить. Он стал раздражительным и хмурым.

Тианг не жаловалась, но частые беременности сказались на ней. Она высохла, стала плоская как доска и выглядела старше своих лет. Ее изматывала нескончаемая домашняя работа. Стряпня. Стирка. Уборка. Дети. Она потихоньку плакала, жалея о том, что вышла замуж. Но ничего не говорила Додонгу — боялась, что он ее разлюбит. И все-таки жалела, что вышла замуж. Даже за Додонга, которого она любила. До замужества у нее был еще один поклонник, Лусио, старше Додонга на девять лет, и это сыграло решающую роль в ее выборе. Додонг был молодой, всего семнадцать! После того как она вышла за него замуж, Лусио женился на другой, но у него до сих пор не было детей. Если бы она выбрала Лусио, порой думала Тианг, разве пришлось бы ей рожать столько раз? Скорее всего нет. У нее была бы другая судьба. Да, но она любит Додонга...

Додонга, для которого жизнь уже не казалась такой радостной, как в те семнадцать лет...

Однажды ночью он поднялся с циновки, где лежал рядом с женой, и вышел из дому. Он спустился во двор и стоял в лунном свете, усталый и раздраженный. Он хотел получить ответ на мучившие его последнее время вопросы, хотел понять что-то самое главное...

Почему жизнь не похожа на то, что видится в юношеских мечтах? Совсем не похожа — разве это справедливо? И почему человека покидает любовь?..

Додонг не находил ответа. Может, на этот вопрос вообще нет ответа... Может быть, именно в юности человеку свойственно мечтать о несбыточном, прекрасном как сон...

Додонг вернулся в дом недовольный собой. Он хотел стать чуточку мудрее. И даже в этом ему было отказано.

Однажды Блас — ему уже исполнилось восемнадцать — возвратился домой радостный и возбужденный. Додонг слышал его шаги — он стал плохо спать по ночам. Он слышал, как сын разделся в темноте, стараясь не шуметь, и лег. Но не засыпал, а долго ворочался на своей циновке. Додонг негромко окликнул его.

— Ты почему не спишь, Блас? Спи, спи, давай. Уже поздно!

Сын приподнялся на локте и что-то невнятно проговорил тихим дрожащим голосом.

Но Додонг уже не слышал, он вернулся к своим мыслям.

— Татай... — снова слабо произнес Блас.

Додонг зашевелился и спросил, в чем дело.

— Я собираюсь жениться. На Тона. Она согласилась сегодня. Татай, ты что скажешь?

Додонг лежал молча.

— Я люблю Тона и хочу...

Додонг поднялся с циновки и велел Бласу идти за ним. Они спустились во двор, где было тихо и безветренно. Луна светила холодным серебряным светом.

— Значит, ты задумал жениться на Тона?.. — сказал Додонг. Он не хотел, чтобы Блас сейчас женился. Сын еще очень молод, и жизнь, которая начнется вслед за женитьбой, будет трудной, совсем не такой, какой она ему видится сейчас...

— Да.

— Это обязательно?

— Я женюсь на Тона! — Жестко, с обидой проговорил Блас.

Додонг молчал, больно задетый тоном, каким были произнесены последние слова.

— Ты почему-нибудь против, татай? — резко спросил Блас.

— Н-нет, сын... «Видит бог, я желаю ему добра. Просто ему еще рано жениться... Рано. Надо подождать».

Но он был беспомощен. Он не мог ничего поделать.

Сейчас должна победить Молодость. Сейчас должна победить Любовь. А после... после победит Жизнь...

Так же, как много лет назад победили Молодость и Любовь, когда они были на его стороне, а потом... победила Жизнь...

Додонг задумчиво смотрел на освещенное лунным светом лицо своего юного сына...

Ему было очень грустно. И очень жалко Бласа.

ИЗГОРОДЬ

Им бы стоять врозь, этим двум домишкам. Им бы отгородиться высокой сплошной стеной, а не смотреть друг на друга холодно, в упор — смотреть, не говоря ни слова, хотя бы грубого, злого слова. Два разных мира, две противостоящие планеты, расположенные так близко, что отталкивание взаимно подавляется, а подавление усиливает напряженность. Разделяет их ярд опаленной солнцем земли; сквозь ее ломкую корочку пробились кое-где сорняки — зримое доказательство того, что жизнь еще теплится в ее груди.

Дома стоят у дороги, соседствуя лишь друг с другом, словно две неверные тени, готовые поглотить одна другую. Очень странные старые домишки. Листья нипы[5] на их кровле и стенах побурели от времени, и дома выглядят мрачными и затхлыми. Один домишко — тот, что повыше, с крышей в виде пирамиды, пытается смотреть на соседа высокомерно, сверху вниз, но старания его напрасны. Низенький, покосившийся от непогоды, укрепленный снаружи порыжелыми бамбуковыми подпорками, не уступает ему в спеси. Их ненависть остра, как углы их окон, а в сущности, окна домишек преисполнены такого же одиночества и отчаяния, как души их обитателей.

Домишки не боятся дороги, не прячутся за изгородями от проезжих и дорожной пыли. Они боятся лишь друг друга. По узкой выжженной полоске земли между ними проходит бамбуковая изгородь — высотой в дом, означающая; то, что справа, принадлежит одному дому, а то, что слева, — другому, и только ему.

Прежде здесь не было ни бамбуковой изгороди, ни сорняков. На их месте были две грядки овощей, принадлежавшие обитателям каждого из домишек, и земля тогда не молила о влаге — она была рыхлой и плодородной. Но что-то случилось, появилась изгородь, и овощи, росшие на грядках, становились все бледнее и бледнее, потом и вовсе пожухли. Обитатели домишек не поливали грядки: ведь вода проникает и на соседнюю и напоит чужую горчицу и чужую капусту. Мало-помалу все растения погибли, и заброшенная земля по обе стороны изгороди растрескалась.

Изгородь ставили две женщины, две смуглые деревенские женщины. Как-то раз одна из них застала своего мужа с другой. На следующее утро обманутая жена отправилась к бамбуковым зарослям у реки Пасиг и до изнеможения рубила бамбук. Она бросила дома маленького сына, ее не остановил его жалобный плач. Под палящим солнцем женщина перетаскивала бамбук домой. Она выбилась из сил, но ночью не сомкнула глаз. Едва забрезжил рассвет, она вышла на задний двор и принялась расщеплять бамбук. Муж увидел ее за работой, но ничего не сказал. В полдень Бьянг уже вгоняла в землю бамбуковые стойки. Тук, тук, тук, стучал тяжелый молоток, тук, тук, тук. Муж спросил, что она делает.

— Ставлю изгородь, — ответила Бьянг.

— Зачем?

— Мне нужна изгородь.

Тот же безобидный вопрос задала и другая женщина, Себия, бездетная вдова.

— Что ты делаешь, Бьянг?

— Ставлю изгородь.

— Зачем?

— Мне нужна изгородь, Себия. И пожалуйста, не приставай ко мне больше с разговорами.

Себия обиделась на эти слова. Желая досадить соседке, она тоже пошла к бамбуковым зарослям и нарубила бамбука. Потом расщепила его и, несмотря на усталость, стала вгонять бамбук в землю по той же линии, что и Бьянг, но с другой стороны. Постройка изгороди продвигалась с противоположных углов к центру. Но вот Бьянг вбила в землю последнюю стойку. Работа завершилась; испарина покрывала лица обеих женщин, взиравших с гордостью на величественную зеленую стену, разделявшую их.

Вскоре после того как появилась изгородь, муж Бьянг навсегда ушел из дому. Бьянг отнеслась к этому событию безучастно и не пыталась разыскать мужа. Она очерствела душой.

Изгородь скрывала все, что происходило в доме соседки. За изгородью был потусторонний мир, куда ни одна из женщин не решалась заглянуть. Шли месяцы, и каждая из них жила так, будто другой вовсе не существовало.

Однажды вечером Бьянг услышала за изгородью крики Себии. «Меня это не касается», — подумала Бьянг, притушила керосиновую лампу-кинке и легла на циновку рядом с сыном. И все же ей было не по себе от криков соседки; Бьянг поднялась, подошла к окну, глядевшему на изгородь, и громко спросила:

— Что с тобой, Себия?

С другой стороны донеслось еле слышно:

— Бьянг, сходи в город, приведи повитуху.

— Зачем тебе понадобилась повитуха?

— У меня начинаются роды, помочь некому. Прошу тебя, Бьянг, сходи за повитухой.

Бьянг долго стояла у окна. Она знала, кто отец ребенка, которого ждет Себия. Бьянг стояла неподвижно, и холодный ветер обвевал ее лицо. Какое ей дело, что Себия должна родить? Тонкая юбка не защищала от порывов холодного ветра. Бьянг решила, что ляжет спать. Укладываясь, она задела сына, и он застонал во сне: «Ааа-аа». А что, если другой ребенок стонет так же? Стонет в чреве Себии — чужом чреве? Бьянг быстро поднялась, обернула бедра верхней юбкой, завязала ее у пояса, накинула на плечи дешевую шаль.

— Ааа-аа! Ааа-ааа'

Ее душа отозвалась на этот крик. Крик жизни. Она спустилась вниз по бамбуковым ступенькам, скрипевшим в темноте.

Со временем изгородь обветшала, покрылась плесенью, покосилась на один бок. Сынишка Бьянг рос хилым; у него были глубоко посаженные темные глаза, косматые волосы. И дочь Себии была некрасива — грубые черты лица, плосконосая, узколобая. С той памятной ночи женщины не перебросились и словом.

Икингу, сыну Бьянг, запрещалось гулять у дороги: зачем ему знать, кто живет там, за изгородью? Его владения ограничивались домом и крошечным задним двориком. Порой он слонялся вдоль узкой полосы у изгороди и тайком заглядывал в щели. Он видел мельком смуглую девчонку со сплюснутым носом. Она была дурнушка, еще некрасивее, чем он сам, но крепкая и здоровая. Он наблюдал за ней, затаив дыхание, прижавшись к заплесневелой изгороди тонким, как тростинка, телом. Плосконосая девчонка возбуждала Икинга, его хилое тело ощущало биение жизни, в нем начинала бурлить, бунтовать молодая кровь.

Стоило ветру слегка стукнуть в стенку, как Икинг вздрагивал, будто кто-то тайком заглянул в сокровенный уголок его души. Икинг ощущал холодок в груди, он рос, ширился, покуда все тело не обливало мгновенным холодом и не кидало в дрожь. Он острее чувствовал свое одиночество, наблюдая за этой девчонкой, о которой не знал ничего, кроме того, что ему запрещалось с ней играть.

Мать, поймав сына за подглядыванием, принималась его бранить — он круто оборачивался и до боли прижимался сутулой спиной к изгороди.

— Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты не заглядывал в щели! — кричала она. — Ступай домой.

Икинг поднимался в дом, не пытаясь ей перечить: вздумай он выяснять причины, снова начнется кашель и будет немилосердно колотить его худосочное тело.

Поздним вечером, когда он укладывался спать на бамбуковом полу, до него порой доносились звуки гитары. Звуки были резкие, звенящие, мелодия вдруг обрывалась посередине. Кто бренчал на гитаре? Кто наигрывал на ней единственную песню, которую он слышал в своей жизни? И почему музыка всегда обрывалась? Он лежал возле матери, а как ему хотелось подняться, сойти по ступенькам к старой запретной изгороди и посмотреть, кто там играет. Но Бьянг, встрепенувшись, спрашивала:

— Тебе холодно, Икинг? На, возьми одеяло.

Бедная мать, она не ведала, что это из-за нее на душе у мальчика так холодно, пусто и одиноко. И вот однажды, когда Бьянг расстелила на полу циновки, Икинг подошел к ней и сказал:

— Я буду спать у двери, нанай[6], один, ведь я уже взрослый, мне пятнадцать лет.

Он сложил циновку, взял ее под мышку, ухватил рукой подушку и решительно направился к двери. Когда послышались звуки гитары, Икинг поднялся и сошел вниз к изгороди. Он приник к бамбуковой стене и слушал музыку, как зачарованный. Песня снова оборвалась, Икингу хотелось кричать, возмущаться, но его снова стал душить кашель. Задыхаясь, он вытягивал шею, напрягал зрение, чтобы разглядеть музыканта. Сердце екнуло: она! Икинга обуревало желание броситься на изгородь и свалить ее. Но он знал, что ему не одолеть даже этот старый подгнивший бамбук. Изгородь была сильнее одиночества его души, сильнее самой души.

Тук, тук, тук. Тук, тук, тук.

Бледный, чахоточный мальчик с ненавистью в запавших глазах следил за матерью из окна. Она чинила изгородь, накренившуюся в сторону их дома; подгнили многие стойки. Мать заменяла их новыми, и под конец зеленые бамбуковые палки на фоне старых и обветшалых гляделись, как бравые капралы среди больных обтрепанных солдат. Икинг спросил из окна с дрожью в голосе:

— Зачем ты это делаешь, мама? Зачем?

— Изгородь требует починки, — отвечала мать, продолжая работу: тук, тук, тук...

— Но зачем? Зачем? — негодующе кричал Икинг.

Мать перестала стучать молотком и глянула на него со злостью.

— Мне нужна изгородь, — сказала она с расстановкой, и вены у нее на лбу вздулись. — Изгородь нужна твоей матери, а стало быть, и тебе.

Тук, тук, тук. Тук, тук, тук.

Вечером по ту сторону изгороди не играли на гитаре. Икинг знал почему.

Чахоточный Икинг. Восемнадцатилетний костлявый Икинг. Смертельно бледный, он уже не встает с циновки. И все время ждет музыки с другой стороны изгороди, — музыки, которая смолкла три года тому назад.

Сегодня ночь под рождество. Его ночь под рождество. Он должен быть счастлив сегодня. Кто-то должен подарить ему счастье.

Мать тихо напевает, сидя в уголке. На столе — библия, никто ее не читает: и мать, и сын неграмотны. Но сегодня — ночь под рождество, и они это знают.

— Сегодня рождество, — напомнила мать.

— Рождество, — эхом отозвался сын.

— Помолимся, Икинг.

Икинг поднялся. При виде его изнуренного болезнью тела сердце матери сжалось.

— Приляг, Икинг, я помолюсь одна.

Но Икинг ее не послушался. Он медленно подошел к двери и спустился во двор. Мать будет молиться. «Да может ли она молиться?» — недоуменно спрашивал он сам себя. Икинг посмотрел на изгородь, которую поставила и укрепила мать, чтобы разбить его сердце. Пошатываясь, он подбежал к изгороди: она притягивала его своей запретностью, суровой непоколебимостью. Икинг жадно приник к щели и увидел ЕЕ. Губы у него пересохли; стараясь говорить внятно, чтоб девушка услышала его слова, он произнес:

— Сыграй для меня сегодня.

Икинг понял, что она его услышала: некрасивое лицо резко повернулось к разделявшей их изгороди. Икинг заплакал: он говорил с ней — в первый раз, в первый раз...

Он сразу же лег, как только вошел в дом. Лег лицом к окну, выжидая, когда зазвучит музыка. Плотнее завернулся в одеяло, чтоб согреться. Лунный свет, проникший в комнату, выхватил из темноты его лицо — бледное, страждущее, просветленное надеждой, и мокрое красное пятно на одеяле, — там, где оно касалось его губ.

Стрекотали цикады, шелестели листья. Сияющая полная луна плыла по небу на запад. Порою, сбившись с пути, в комнату залетали темные летучие мыши. Огонек керосиновой лампы неудержимо манил белого шелковистого мотылька. Но вот смолкли усталые цикады. Луна вошла в зенит. Летучие мыши вылетели в окно. Мотылек с опаленными крыльями упал на стол возле полюбившегося ему огонька. А музыки все не было. И тогда Икинг понял, что изгородь отделяет от него не только соседский дом, но и сердце девушки...

Наступила полночь.

— Господь является миру,— торжественно сказала мать.

— Господь явился миру, — произнес сын, все еще прислушиваясь, не зазвучит ли музыка: через его душу изгородь не проходила...

А луна все плыла, плыла, плыла...

В два часа ночи Икинг закрыл глаза, и руки его похолодели. Мать заплакала. Сердце его больше не билось.

В два часа три минуты — всего лишь через три минуты! — за изгородью послышались звуки гитары. Резкие. Звенящие. Пронзительные. Звуки той же гитары. И на сей раз та, что играла на ней, не оборвала песни.

Бьянг, сидевшая возле сына, поднялась, подошла к окну, осуждающе глянула в сторону соседей.

— Издеваются, — сказала она глухим негодующим голосом. — Кто еще вздумал бы играть в такое время? У меня умер сын.

Но видела она перед собой только изгородь, которую сама построила и укрепила, величественно белую в предрассветных сумерках.

АРТУРО Б. РОТОР

Артуро Б. Ротор (род. в 1407 г.) — старейший англоязычный новеллист и публицист. Получил медицинское образование, но писать начал еще в студенческие годы, когда редактировал университетский студенческий журнал. Первый свой рассказ опубликовал и 1925 г. По окончании университета был практикующим врачом, работал в колонии для малолетних преступников на острове Палаван и одновременно занимался литературной деятельностью. Первый сборник рассказов А. Ротора вышел в 1937 г. Во время второй мировой войны писатель находился в США, будучи секретарем-распо-рядителем при президенте Республики Филиппины М. Кэсоне. По окончании войны сотрудничал в крупнейшей газете «Манила тайме», писал публицистические статьи, газетные очерки и фельетоны.

СИТА

Туронг привез его из Пауамбанга на своей парусной лодке: катера, ходившие вдоль берега, не делали остановок у маленьких скалистых островов, где росли кокосовые пальмы. Было около полудня: встречавшие стояли под раскаленным добела солнцем, отразившимся нестерпимо ярким светом в каждом камешке, каждой ракушке, — глава муниципалитета, приходский священник, дон Элиодоро, владелец почти всех кокосовых пальм на острове, и врачеватель травами, местный оригинал. Они слегка удивились, когда приезжий заговорил с ними на их родном языке, но потом, присмотревшись к нему, поняли, что не так он прост, как кажется. Он шел с непокрытой головой и машинально подносил тыльную сторону руки ко лбу. Делал он это скорей по привычке, чем от желания укрыться от солнца.

— На Анайат приехал иностранец, молодой-молодой.

Он действительно был молод, одинок и очень замкнут. У него было волевое лицо — таким людям часто приходится напускать на себя холодность и надменность, чуть сутулые плечи — не от бремени жизни, а от подчеркнутого небрежения к собственной внешности; какой еще школьный учитель мог позволить себе одеваться так небрежно и при этом не выглядеть жалким бедняком, кто еще мог ходить по деревне с отчужденным скучающим видом, не вызывая неприязни окружающих?

Учителю приготовили комнату в доме дона Элиодоро, чтобы он не тратил по утрам время на дорогу. Но он лишь скользнул беглым взглядом по большому каменному дому с широким балконом в испанском стиле, сводчатыми дверьми, мощенным плитняком внутренним двориком и поселился у Туронга в ветхой лачуге, стоявшей у самого моря. Пусть море волнуется, штормит, его это не беспокоит. Пусть домишко Туронга далеко от школы и церкви — прогулка ему только на пользу. Не будет ли он чувствовать себя одиноко, общаясь лишь с неграмотным рыбаком? Нет, он привык к одиночеству. Пусть живет, как хочет, решили старики. Они поняли, что ему важна не столько близость моря, сколько его безмолвие; видно, учитель собирался открыть ему тайны, которые не мог поверить никому.

У всех на уме был только учитель. О нем говорили в цирюльне, на петушиных боях, в мелочной лавке — какая у него походка, какие непокорные кудри, какой взгляд. Они мысленно облачали его в королевский пурпур, окутывали легендой, представляли себе верхом на вороном жеребце или стоящим у голубого автомобиля. Мистер Ретеч? Само имя вызывало в воображении образы далеких чудных стран и людей, которых им никогда не увидеть. Конечно, он был для них отпрыском знатной семьи, поэтом, художником, сказочным принцем.

Вечером дочь дона Элиодоро, привалившись к отцовскому плечу, рассказывала ему шепотом, задыхаясь от волнения, про первый урок в школе:

— Поклонился, будто мы ему ровня, попросил список. Стал каждого вызывать по списку, а мы сидим — глаз с него не сводим. Потом как дошел до моего имени, отец, случилось что-то удивительное, ты не поверишь! Назвал мое имя и замолчал, словно что-то позабыл, а сам смотрит, смотрит в список. Я слышала, как он три раза произнес сквозь зубы: «Сита, Сита, Сита». Да, сэр, говорю, я — Сита. А он глядит на меня, будто я что-то непонятное говорю, и молчит. И знаешь, отец, мне показалось, что он молил меня взглядом; ну скажи, скажи, что это не твое имя, что ты обманула меня. Он как-то сразу осунулся, и вид у него был такой несчастный, я готова была сквозь землю провалиться. А он спрашивает: «Тебя зовут не Сита? Это, наверное, ласкательное имя?» — «Мой отец всегда зовет меня Ситой. сэр», — отвечаю я. «Не может быть, вероятно, полное имя — Пансита, Луиза или...» Он говорил еле слышно, отец, и все время смотрел на меня умоляющими глазами. Но я помотала головой. Похоже, это рассердило его, он подумал, что я просто упрямая девчонка. «Пресвятая дева, — говорит, — проплыть тысячу миль... Нет, это невозможно!» А сам глаз с меня не сводит: наверно, ему досадно стало, что попалась такая упрямая ученица. Но ведь на самом деле я не такая, правда, отец?

— Конечно, конечно, моя дорогая. Ты постарайся понравиться ему, он — джентльмен, он приехал из большого города. Я тут подумал... Может, ты будешь брать у него частные уроки, если он запросит не очень дорого.

Дон Элиодоро лелеял заветную мечту о будущем Ситы, своей единственной дочери.

Туронгу тоже было что рассказать в тот вечер в цирюльне. История его, безыскусная, как кокосовая пальма перед окнами, уходящая вершиной в темное небо, вызывала смутную тревогу, точно таинственный шепот моря в ночной час.

— Он и глаз не сомкнул ночью, можете поверить. Вернулся, стало быть, я с базара. Поздно, уж звезды на небо вышли, а он к еде так и не притронулся. Почему, спрашиваю, не ешь? А он в ответ — не голоден. Сел у окна, что выходит на море, и сидел долго-долго. Я раза три за ночь просыпался, а он все сидит, не шелохнется. Мне было почудилось, что он так и уснул — сидя. Подошел к нему, а он рукой махнул — иди, мол. Как стало светать, я поднялся, чтоб сети поставить, вижу: он все сидит у окна.

— Может, его уж домой потянуло? — забеспокоились слушатели.

— Болен он. Отца Фернандо помните? Вот он перед смертью точно так же глядел в пустоту, ничего вокруг себя не замечал.

Каждый месяц мистеру Ретечу приходило письмо, а иногда он получал два-три больших голубых конверта с золотым вензелем в верхнем левом углу. Адрес на них был написан широким размашистым почерком. Как-то Туронг принес письмо прямо в класс. Они писали сочинение на заданную тему: «Что я люблю больше всего на свете». Учитель небрежно распечатал конверт, бегло проглядел письмо и отбросил его в сторону.

Сердце Ситы трепетало, когда они сдали работы: учитель обещал прочесть лучшую вслух. Он уже прочитал все сочинения дважды, потом снова принялся рассеянно листать их, и глубокая морщина прорезала его лоб, словно он был недоволен учениками. Но вот он задержал взгляд на чьем-то сочинении. Сердце Ситы упало: это был не ее листок. Она едва слышала, что читал учитель: «Я никогда не думал, что горделивое счастье так мимолетно, так быстро умирает. Мотылькам не дано это знать: ведь они летят на пламя. А «пламя» сверкало бриллиантами и жемчугами, благоухало дорогими духами и манило, манило неудержимо. Мотыльки не ведают опасности. Да и как узнаешь, что ты — мотылек, покуда не опалишь свои крылья?»

Сумбурное сочинение: ни начала, ни конца. Где тут целостность, последовательность, выразительность? Почему учитель выбрал именно его? Что он в нем увидел? А она так старалась, так хотела угодить ему и написала о цветах, которые любила больше всего на свете... Кто бы мог написать то сочинение, которое он прочел? Она и не подозревала, что ее соученики на это способны: такие мудреные слова, предложения. И откуда у них голубая бумага?

Впрочем, учитель почти во всем оставался для них загадкой. Говорил он непонятно, как пишут в хрестоматиях,— часами роешься в словаре, чтоб разобраться, о чем речь. Сита, как прилежная ученица, взяла за правило записывать незнакомые слова на слух, а потом выяснять их значение. Это была неблагодарная работа. Она уже целую тетрадь заполнила такими словами — по два столбца на каждой странице.

Алчный . . . жадный.

Амарант . . . неувядающий цветок.

Павлин . . . большая птица с красивым опереньем.

Мераш . . .

Этого слова в словаре не было. А что означает «первородный грех», «эгоизм», «ненасытность», «актриса с тысячью лиц»? А кто такая Лорелея? Сита надеялась, что когда-нибудь спросит об этом учителя,— когда глаза у него подобреют, и он перестанет стискивать с таким отчаянием пальцы.

Учитель не посещал церкви, но что тут особенного? У образованных и ученых людей это не принято. Но вот однажды вечером Бью увидел, как он выходил из темной церкви. Бью проследил, что и на следующий день учитель пришел туда. Ребята сказали, что не поверят Бью, пока не увидят учителя в церкви собственными глазами. Мистер Ретеч появлялся в церкви не каждый вечер, но его можно было застать там в неурочные часы: то в сумерках, то на рассвете, а один раз они видели его там в бурю, когда молния соединила остроугольной сверкающей дорожкой небо и землю. Иногда учитель молча стоял в церкви несколько минут, иногда приходил дважды и трижды. Они рассказали об этом отцу Сесарио, но он, оказывается, все знал.

— Оставьте его, пусть с миром творит молитву в одиночестве,— сказал священник, весьма озадачив учеников своим ответом.

Небо нависает над островом Анайат, лежащим посреди Анайатского моря, как опрокинутый винный бокал; пурпурное вино вылилось из бокала, и Анайат — последняя драгоценная его капля. Таков Анайат в сумерках при луне — пурпурный, как выдержанное вино, искрящийся и теплый, а в темную ночь — прохладный, пьянящий и пробуждающий страсть. Можно выпить его и позабыть, что осталось вдали — за тысячу миль, за тысячу лет; можно потягивать его, сидя на вершине островерхого утеса — ближе к безмятежному покою, ближе к богу. Отсюда виден океан, бьющийся о скалы в вечной безысходности,— более страшной и гнетущей, чем человеческая. Можно просто коснуться его губами в густой тени дама де ноче1; пузырьки пурпурного вина мерцают, как тысяча светлячков, а в его букете — аромат неувядающих цветов.

Сита сидела у открытого окна, мечтая в полусне. Франсиско Ретеч — какое имя! А уменьшительное от него — Франк? Ночь за окном безмолвствовала, словно сказочная принцесса в ожидании принца, который прошепчет ей слова любви. Ситу клонило в сон. Она насчитала три упавших звезды; одна, как ей показалось, упала в кусты дама де ноче[7] возле калитки их сада, и от нее зажгли свои огоньки тысячи светлячков.

Теперь учитель не представлялся ей суровым, он реже замыкался в себе, чаще обращался к ней, его по-прежнему отсутствующий взгляд чаще останавливался на ней. Сита любила вспоминать мгновения, когда учитель смотрел на нее, думая, что она этого не замечает. А Сита остро чувствовала каждый его взгляд — как дуновение морского ветра на рассвете, как укол шипа розы, как красное хмельное вино, которым отец потчевал гостей во время петушиных боев. Кровь тотчас ударяла им в лицо, и они начинали шуметь. Как-то раз Сита тайком выпила самую малость: ей было интересно, каково оно на вкус, и от одного глотка голова у нее пошла кругом.

Вдруг от кустов отделилась тень и слилась с другими тенями. Сита замерла, кровь в висках у нее застучала, она вперила взгляд в темноту. Неужели — сон? Кто бы это мог быть? Грешная душа, невысказанная мысль, тень, принц, идущий со свидания со сказочной принцессой? Какие слова он ей прошептал?

Те, кто был молод когда-то, говорят: только юность может позабыть о том, что жизнь подобна реке. Река порой встречает препятствия на своем пути и замедляет бег, порой течет без помех, и тогда каждый пузырек, каждая рябинка ликуют, но река всегда бежит вперед. Когда ей преграждают путь, она углубляет русло или отклоняется в сторону, но всегда оставляет на земле свой след. И один бог знает, будет ли этот след поверхностным и неглубоким или неизгладимым.

В тот памятный вечер учитель пришел в дом дона Элиодоро с решимостью во взгляде и принял наконец предложение отца Ситы «сделать леди» из его дочери.

— Мы Скоро поедем в город, сразу после сбора урожая. Я не хочу, чтобы Сита чувствовала себя там провинциалкой.

Жители деревни отметили перемену в поведении учителя: теперь он все реже гулял вечерами у моря один; после занятий подходил к мальчишкам, игравшим в чехарду, и они толпой шли за ним. Возвращались домой затемно, переполненные впечатлениями: мистер Ретеч объяснил, почему море зеленое, а небо — голубое, он знает, что увидит сильный и бесстрашный в том месте, где море встречается с небом. Раскрасневшиеся, счастливые, с блестящими глазами, ребятишки рассказывали, что учитель может дольше всех простоять на голове, быстрее всех поймать краба, а пущенный им камешек летит по воде дольше других.

Туронг все еще смутно помнил то страшное время, когда, проснувшись среди ночи, он холодел и дрожал, слыша, как жалобно стонет бамбуковый пол в соседней комнатушке: жилец всю ночь беспокойно ходил из угла в угол. А ученикам запомнилось, как они приносили ему цветы по утрам: белую, словно восковую, камию, задохнувшуюся от собственного аромата, арабский жасмин с каплями ночной росы в сердцевине цветов. Учитель принимал цветы с улыбкой и часто, позабыв про урок, рассказывал им про сказочных эльфов, живущих в цветах; про дама де ноче, благоухающую лишь ночью; про то, как лепестки цветов иланг-иланг крошат и погружают в особую жидкость, а потом они ароматной помадой касаются губ какой-нибудь женщины с голубыми глазами и золотистыми волосами, живущей в далекой стране.

Для Ситы это была пора сюрпризов. Что ни день, Туронг привозил на своей лодке коробку за коробкой, и их содержимое лишало Ситу дара речи. Там были шелка, легкие и прозрачные, как паутинка, либо тяжелые и блестящие, переливающиеся всеми красками заката; туфельки, украшенные яркими камнями, позвякивающими при малейшем движении ноги; ожерелье из зеленых плоских камней — одно его прикосновение к шее вызывало у нее странное чувство удушья; помада для губ.

О, если б только коробки были в лодке у Туронга, если б он не привозил эти ужасные голубые конверты! А что, если однажды — да простит ей пресвятая дева грех себялюбия!— Туронг привезет в лодке не только письма, но и ту, кто их пишет? Ситу пронизала дрожь: она боялась этого события, знала, что когда-нибудь оно произойдет.

— Почему платья такие тесные?— интересовался ее отец.

— Дамам из общества платье нужно для того, чтоб открывать свои прелести, а не прятать их.

Что промелькнуло в глазах учителя при этих словах — улыбка или откровенная издевка? Сита только теперь, надев платье, открывавшее руки и плечи, поняла, как они красивы и округлы.

— Почему дамы из общества одеваются так ярко?

— У павлина — яркие перья.

— Они красят губы...

— Чтобы улыбаться, когда не хочется.

— Удлиняют ресницы...

— Чтобы скрыть неискренность в глазах.

В новом наряде она понравилась мистеру Ретечу меньше, чем отцу, — Сита видела, что учитель даже отвернулся к окну. А когда она подошла к нему, покачиваясь, точно лилия на тонком стебельке, он процедил сквозь зубы:

— Нет чтобы смутиться, ощутить неловкость... ничуть. Все на один манер, как это просто у них получается.

Сите предстояло прочесть много книг, запомнить много имен и названий, научиться приводить в порядок ногти, обмахиваться веером, ходить, как полагается леди. Сита не замечала, как пролетали дни. Разве счастливые наблюдают время? Иногда дни заполняли события, иногда — мечты.

— Послушай, Сита, девушка из общества не должна улыбаться так открыто и заглядывать людям в глаза: ты выдаешь свои чувства.

— Но если я счастлива и хочу, чтоб вce об этом знали?

— Никто не должен об этом знать. Если ты приветливо улыбаешься, в глазах должна быть насмешка, если в глазах обещание, на губах должен быть запрет.

Этот разговор происходил на самом деле и очень запомнился ей.

Но вот Сита в огромной гостиной. Сверкающий пол отражает мириады красных, зеленых, синих огней, всюду гирлянды цветов, перевитых лентами. Здесь собрался весь цвет столичного общества. Величавые дамы в роскошных туалетах ступают, словно павы, покачивая веерами, и говорят глазами одно, а губами — другое. Она, Сита,— среди них, и все красивые молодые люди жаждут танцевать с ней. Они умны, очаровательны, но для всех у нее один ответ:

— Извините, я устала.

В толпе она ищет его одного — глаза его мрачны, брови насуплены, учитель всем видом показывает ей свое неодобрение, но она ждет только его приглашения.

Это — мечта, но Сите часто было нелегко отличить мечту от реальности.

Если бы не эти письма, учитель был бы счастлив и спокоен душой. Правда, теперь письма меньше занимали его мысли, он никогда не отвечал на них, но стоило Туронгу привезти письмо, учитель становился задумчив и рассеян. Как в тот раз, когда он обучал ее танцу, испанскому танцу, и велел ей надеть испанское платье и шаль.

Тяжелые волосы Ситы, небрежно стянутые в большой узел, казалось, вот-вот распадутся; их густой мрак еще ярче выявлял сочность алой розы, бархатистость ее лепестков. Серьги Ситы — два кольца, усыпанные кроваво-красными рубинами, почти касались плеч. Больше всего хлопот было с огромной испанской шалью. Сита видела, как ее носят, только на картинках и в журналах. Откинешь ее — слишком оголяются плечи, набросишь на плечи, стесняет движение. Сита часами простаивала у зеркала, овладевая искусством обращения с шалью, и зеркало говорило ей, как она мила, как хороши ее пунцовые губы и черные глаза.

Сите никогда не позабыть, как учитель глянул на нее, когда она вошла в комнату. В этом взгляде была не радость, не удивление, не восторг. Он будто увидел ту, которую ждал, о которой молил бога.

— Сита!— В его возгласе было узнавание.

Она покраснела под слоем румян: учитель привлек ее к себе и стал показывать движения: шаг в сторону, скользящий шаг, поворот. Сита перевела глаза на отца, в них был немой вопрос: не осуждает ли? Отец смотрел на нее восхищенно. Мистер Ретеч, казалось, радел лишь об одном — поскорее обучить свою ученицу, но эта видимая решимость не обманула Ситу: нечаянно прильнув к нему, она почувствовала, как бешено колотится его сердце; Сита испугалась и отпрянула, но потом, заглянув в его безразлично-вежливое лицо, понимающе улыбнулась и доверчиво прижалась к его плечу снова. Мечтательно закрыв глаза, Сита гадала; смотрит он на нее сейчас или тоже закрыл глаза. Думает ли он сейчас о том же, произносит ли мысленно ту же молитву?

Вошел Туронг и после почтительного: «Добрый вечер»— протянул учителю конверт. Большой голубой конверт с золотым вензелем в углу и адресом, написанным широким размашистым почерком.

— Спасибо, Туронг.

Учитель говорил протяжно и вяло, как со сна. Одним медленным движением, будто в забытьи, он разорвал невскрытый конверт.

— А я считал, что все забыто,— тихо сказал он тусклым голосом.

Это событие изменило весь вечер. Огонек в его глазах погас, взгляд снова стал отсутствующим. Учителя и Ситу снова разделял холодный мрак, закрывший свет солнца. На глазах у Ситы выступили слезы, она остро ощутила собственную беззащитность. Слезы хлынули, и она увидела, что учитель пытается соединить обрывки письма.

— Зачем рвать письма, а потом складывать их снова?— сердито спросила Сита.

Учитель улыбнулся — снисходительно и ласково:

— Когда-нибудь, Сита, и ты будешь складывать обрывки порванных писем, и тогда ты меня поймешь.

Однажды Туронг вернулся из Пауамбанга и привез с собой иностранца. Сельчане сразу догадались, что он родом из тех же мест, что и учитель: похож на него, так же одет, так же вежлив — и что он приехал за учителем. Приезжий не говорил на их языке; он то и дело отирал пот со лба, глазел на покосившиеся хижины, крытые пальмовыми листьями, и что-то возмущенно бормотал себе под нос. Сита услышала, как он постучал в дверь, раньше мистера Ретеча и тотчас поняла цель его приезда. Потрясенная, она побледнела почти так же, как учитель. А иностранец вежливо поздоровался с учителем, и в голосе у него прозвучала радость, как при встрече со старым другом. Учитель был волевым человеком: даже в такой момент он не выказал своего волнения и, спокойно обратившись к классу, отпустил учеников с занятий.

Дверь была толстая. Сита не решалась прижаться к ней, поэтому часть разговора не доходила до ее слуха.

— ...как дети, сами себя делаете несчастными.

— ...счастье? Ее представление о счастье...

Учитель говорил более низким, глухим голосом, она почти не разбирала его слов. Но вот он засмеялся, и Сита вздрогнула: это был его прежний, недобрый смех.

— Она была... не собиралась... пойми.

— ...научиться прощать.

Временами оба они, разволновавшись, говорили очень быстро. Сита слышала, как кто-то беспокойно мерил шагами комнату, плюхался на стул, тяжело дышал.

—Я и не представлял, что она значит для меня, пока не начал искать в других то, что она не могла мне дать.

Сита поняла, к чему идет дело, поняла до того, как приезжий спросил:

— Завтра?

Она сорвалась с места, ей было невмоготу услышать ответ.

Учитель не спал этой ночью. Конечно, не спал, она страстно убеждала себя в этом. Он не сомкнул глаз не только из-за приготовлений к отъезду. Сита это знала. Едва забрезжил свет, она подбежала к зеркалу. Нельзя выдавать свои чувства, воспитанной девушке не полагается выдавать свои чувства, она должна совладать с собой. Губы дрожат, а глаза должны улыбаться, даже если в глазах слезы.

Сита слышала, как ушел отец, но осталась дома; она знала, куда он направился. У нее были дела поважнее. К ней домой прибежали ребятишки, и она вытирала им слезы, успокаивала: учитель вернется, обязательно вернется, скоро-скоро.

Минуты летели одна за другой. Сита была почти готова. Губы накрашены, брови подведены, малиновая шаль накинута по всем правилам. Все должно быть как в тот день, когда он впервые увидел ее в испанском платье. А учитель все не шел. Сейчас он, наверное, наносит прощальный визит отцу Сесарио, сейчас зашел к донье Рамоне, а сейчас пожимает руку парикмахеру. Он скоро разделается со всеми визитами и повернет к их дому. Сита глянула в зеркало, решила, что небрежно намазала губы и добавила помады. У розы в волосах слишком длинный стебель, Сита попыталась отщипнуть его, и шип глубоко вонзился ей в палец.

Кто знает? Может быть, они скоро встретятся в городе. Что, если уговорить отца поехать туда раньше? Надо узнать все немедленно. Какие слова учитель собирался прошептать ей тогда, под кустами дама де ноче? Что он хотел сказать в тот день, когда притянул ее к себе во время танца?

Были и другие вопросы, и она заранее знала ответы на них. Как ясно она представляла теперь, что он ей скажет!

В огромном доме было тихо как на кладбище, маленькая деревушка казалась заброшенной. Все ушли к морю. Сита снова глянула в зеркало. Пожалуй, она слишком бледна, надо положить побольше румян. Сита старалась не считать минуты, секунды, не ходить из угла в угол по комнате. Но она чувствовала озноб. Пришлось походить, чтобы согреться.

Скрипнули ступеньки. Сита прикусила губу, чтобы не закричать. Дверь отворилась.

— Туронг!

— Мистер Ретеч просил передать вот это. Он сказал, что ты сама все поймешь.

Сита вмиг подскочила к открытому окну. То ли солнце светило слишком ярко, то ли глаза утратили свою зоркость, но она увидела лишь неясные очертания паруса. Он покачивался из стороны в сторону, описывал круги на воде. Сита не могла за ним уследить. И вдруг перед ее взором на горизонте отчетливо возник мистер Ретеч — высокий, худой, мрачный, с выражением глубокой обиды на лице. Таким она увидела учителя, когда он впервые появился в их деревне, и вот он уехал. Сита больше не сдерживала слез. Кому какое дело, кому какое дело? Никто не увидит, никто не осудит ее за невоспитанность. Слезы лились сами собой, и когда Сита попыталась смахнуть их с лица, они унесли румянец, лицо стало смертельно бледным. Она чувствовала горечь слез во рту.

Тем временем руки ее судорожным движением рвали письмо — раз, другой, третий. Осознание своего поступка пришло внезапно. В глаза бросились клочки бумаги — мокрые, в красных подтеках. Сита принялась складывать их, но дело продвигалось мучительно медленно. Крик отчаяния вырвался из ее груди, а с ним наступило прозрение.

КАК ПЕРЕВОДИЛИ ЗАКЛЮЧЕННЫХ НА ДАВАО

Еще до официального объявления мы знали, что нас переводят на Давао. Знали, будто начальник лагеря уже сообщил об этом. Никому не известно, каким образом разносятся новости по лагерю для заключенных. Но мы всегда все знали наперед. Знали, кому выйдет сокращение срока, кому со следующей почтой привезут приказ об освобождении, чуяли это, как приближение дождя, перемену ветра или наступление рассвета еще до петушиного крика. Например, когда Тьяго вызвали в Манилу, мы знали, что он уже не вернется; для нас он был казнен на электрическом стуле в день отъезда, а не два месяца спустя.

Я в первый раз почуял, что должно что-то произойти, когда увидел, как Будлонг распродает своих кур. Куры у Будлонга считались лучшими в лагере. Я спросил, почему он их продает, и он сказал: «На Давао еду». Сказал шутливо, вроде и сам не хотел в это верить, но я в тот же миг понял, что тоже попаду на Давао.

Будлонг был молодым парнем из Багио и отлично говорил по-тагальски. Я с ним сошелся, потому что обстоятельства свели нас. Я помню тот день, когда я миновал первые ворота, следуя за его крепко сбитой, невысокой фигурой. События того утра, собирание вещей, прощание, тряска в полицейском фургоне, привели к тому, что, когда, полуживой от горя и ужаса, я услышал за спиной лязг железных ворот, мне показалось, будто за ними осталась жизнь. У меня кружилась голова, я знаю, что шатался на ходу, помню, как стоял перед столом и какой-то человек задавал мне вопросы, но не могу вспомнить, что я говорил в ответ. Хотелось плакать, но не от тоски, а из-за того, что мне так худо. Еще я помню, как снял собственную одежду и надел тюремную, с номером.

Из пятерки, привезенной в Билибид в тот день, Будлонг держался спокойней и увереннее всех. Его голос не срывался, он быстро научился ходить в ногу, к чему нам предстояло сразу привыкнуть, и шаг его был ровным и свободным, будто он гулял по тропке в своих родных горах.

Я сначала, конечно, решил, что Будлонг изображает этакого гордеца и смельчака — чем, впрочем, никого не обманет, — а может, просто не имеет понятия, какая ждет его жизнь.

Позднее я узнал настоящую причину. Адвокат, видимо, сумел внушить Будлонгу, что ему не придется отсидеть полный срок, что его скоро выпустят. Будлонг в простоте душевной поверил адвокату безоговорочно, слепо, нерассуждающе. Может, он был и невиновен, может, считал, что осужден напрасно; как бы там ни было, он твердил одно: «Меня скоро освободят». Было очевидно, что говорит он это не из упрямства и не от отчаяния, а потому что твердо убежден: так и будет.

В первые недели, когда мы не могли ни есть, ни спать, ни смеяться — это было для нас физически невозможно, — я все время слышал: «Ничего. Может быть, и тебя скоро освободят». Даже когда недели удлинились в годы, уверенность Будлонга ничуть не поколебалась — «Меня скоро освободят». Его убежденность так и оставалась неподвластной воздействию ни фактов, ни здравого смысла.

Нас определили в одну бригаду, мы работали бок о бок в Тагайтае и в лагере Мерфи, мы вместе учились владеть ломом и лопатой. На остров Коррехидор, которого заключенные больше всего боялись, мы попали только однажды, — из-за того, что были новенькими и по незнанию нарушили какие-то правила. На острове у Будлонга руки загрубели и покрылись мозолями, спина ссутулилась, а лицо ссохлось, почернело. Но шесть месяцев, что мы там отбыли, не отучили его говорить о скором освобождении.

Нас вместе отправили на Иваиг и вместе же, в незабываемо прекрасный день, вызвали к начальству и назначили старшими. Если бы вы знали, что для заключенного это уже без малого свобода, вы поняли бы и нашу радость и гордость. Теперь мы расхаживали, облеченные властью и почетом, властью наводить порядок, правом одергивать нарушителей. Если раньше мы только и знали, что становиться в строй и шагать в ногу, то теперь мы отдавали команды, носили форму, отличавшую нас, нашивки и дубинки. На Иваиге не было ограды, нас окружали сотни и сотни гектаров полей и пастбищ, по которым можно было бродить. Ветры дули с гор, напоминая об огромных деревьях и речках, кончилась духота переполненной камеры со смрадом потных тел. Здесь можно было жить в собственной комнате, с собственной мебелью; разбить огородик, развести кур, держать собаку перед домом. Можно было приглашать гостей, сколько угодно прибирать и комнату, и постель, поскольку они были твои.

Но для Будлонга перемены в нашем образе жизни означали лишь одно: они приближали день его освобождения, подготавливали его к свободе.

А теперь, спустя пять лет, нас собирались перевести на новое место, на Давао. Из Манилы на Иваиг. Теперь на Давао. Конечно, никакого официального сообщения пока не было, и мы не знали, кого переводят, кого оставляют. Однако, когда неделей позже нам приказали пройти медицинский осмотр, то это было почти равносильно распоряжению о переводе. Список для медосмотра был длинный, человек двести заключенных, но сорок человек отпало по болезни. Осматривали придирчиво: нам сказали, что на Давао суровые условия и пошлют только крепких здоровьем.

За несколько дней до прихода судна, на котором нас должны были везти на Давао, наш лагерь приобрел сходство с базарной площадью — столько всего продавалось и покупалось. Мы покупали вещи, необходимые для новой колонии, и продавали то, что нам мешало бы при переезде. Нам объявили, что можно забрать с собой что хочешь, но, ясное дело, — не больше чем унесешь на себе.

Поскольку двое других старших, которые жили в одном доме со мной, оставались на месте из-за тяжелой малярии, только что перенесенной ими, я без труда распродал мои вещи. Кур я отдал Кико в обмен на пару мало ношенных башмаков и плотное одеяло — мне сказали, что на Давао холодно. Стол, который я сам смастерил из камагонового дерева, я отнес в нашу лавку, и мне дали за него хорошую цену. Таким образом, у меня остался только чемодан и собака; я был доволен. Я очень любил этого двухмесячного щенка, потому что мне подарил его Будлонг из помета своей Бантай, когда она ощенилась.

Воскресным утром мы проснулись с зарей и набились в грузовик, который должен был доставить нас в Пуэрто-Принсеса. Было еще темно, ничего не видно, мы натыкались на узлы и друг на друга. Может быть, и лучше, что в темноте нельзя было увидеть ни места, где мы прожили пять с лишним лет, ни лица тех, с кем расставались. Может быть, лучше всего прощаться именно так, потому что, хотя и заключенные, но все равно мы люди.

Не замечая пронизывающего предутреннего ветра, я ощущал в тот миг лишь возбужденное предвкушение новых мест, начала новой жизни и знал только одно: я покидаю знакомое ради незнакомого. Может быть, другие испытывали те же чувства, а может быть, кто-то оставлял частицу себя и своих мечтаний в этих огородиках за хибарками, которые они сами построили, в щедрых полях, которые они помогали отнять у джунглей.

Когда мы добрались до Пуэрто-Принсеса, уже рассвело, и можно было разглядеть друг друга. После выгрузки оказалось, что мы заполнили собой весь причал. Как дико выглядела толпа заключенных! Ярдов на двести вокруг виднелись одни только люди и узлы, самые разнообразные узлы, большие и поменьше, узлы с одеждой, узлы с постелью, узлы с едой. Узлы в руках, за плечами, висящие на шеях, привязанные к поясам толстыми веревками. Некоторые не могли расстаться с курами и тащили их с собой, прямо в клетках, другие не пожелали бросать любимые скамейки или столы и захватили их в дорогу. И мало кто из заключенных оставил собак, почти все взяли собак с собой. На Давао собак ехало столько же, сколько людей. Поистине непостижима любовь, которая рождалась между заключенными и дворнягами.

Требовалась незаурядная ловкость и изобретательность, чтобы подняться по узенькому трапу со всем этим добром. Карабкались чуть ли не ползком, в правой руке — чемодан, левая прижимает к груди скатанную постель. На голове — солидная корзина, за плечами — узел с одеждой, а вокруг пояса веревка, к которой привязана собака. А часто две собаки или три. Когда трап покачивало, люди замирали, стараясь сохранить равновесие.

Причал окружила большая толпа городских зевак. День был воскресный, и многие пришли приодетыми, прямо из церкви. Мы привыкли, что на нас пялят глаза; мы привыкли, что жалостливое выражение возникает на лицах прохожих. Было время, когда просто душу выворачивало от этого всеобщего сочувствия нашей доле; нам казалось, что оно отделяет нас от других людей, что состраданием нам заодно напоминают о наших прегрешениях и вине. Потом все прошло, и мы теперь не обращали внимания на зевак. Пускай глазеют на то, как нас выстраивают, пересчитывают по головам, пускай обмениваются замечаниями по поводу нашей синей тюремной одежды. И все же с каким страхом эти люди нас разглядывали, старательно держась на безопасном расстоянии! Неужели у нас такой устрашающий вид? Что они — и сейчас видят оружие в наших руках и кровь на нашей одежде?

Когда трап был поднят и прозвучал пароходный гудок, возвещая, очень многое, я встал и подошел к борту. В последний раз я смотрел на Палаван с его горами, с его лесами, чащобы которых так неохотно поддавались нашему натиску и при малейшей возможности опять захватывали отвоеванное. Я прожил здесь пять лет во искупление своего прошлого, прожил в тоске и раскаянии. И все-таки, здесь был мой дом, дом, хоть и отнявший у меня так много — лучшие годы моей жизни. Я знаю, что глухой ночью, с завязанными глазами я все равно нашел бы дорогу к моему дому на краю кукурузного поля: хибарка из соломы под соломенной же крышей, задняя дверь — в заросли, передняя открывается навстречу солнцу.

Будлонга я отыскал у другого борта, почти погребенным под барахлом, которое он собрал в дорогу. Когда судно вышло в открытое море, мы устроились поудобней и начали озираться по сторонам. Заключенные заняли всю носовую часть. Должно быть, судно было специально зафрахтовано для нашего переезда, потому что других пассажиров на нашей палубе не было. А вот по верхней палубе прогуливались солидные мужчины и нарядные женщины. Похоже было, что какое-то начальство решило прокатиться с друзьями на зафрахтованном для заключенных судне. Время от времени пассажиры верхней палубы подходили к перилам и рассматривали нас.

Я оказался опять на корабле впервые после того дня, пять лет назад, когда нас везли из Манилы на Иваиг. Стоя у борта и подставляя лицо ветру, я вдруг понял, что уже не могу воскресить в памяти отчаяние, которое захлестывало меня по пути на Иваиг. Тогда корабль увозил нас все дальше и дальше от дома, от друзей, в ссылку, откуда не было возврата.

Наступила ночь, но сон не шел. Мы с Будлонгом лежали и болтали. Выяснилось, что среди заключенных семь человек из Манилы. Среди них была женщина, которую я вначале принял тоже за арестантку, но потом мы узнали, что она жена одного из заключенных и провожает его на Давао. Муж и жена не расставались ни на минуту. Женщина была немолода, плохо одета, выглядела так, будто побывала в лагере. Желание супругов остаться наедине было так очевидно, что, сочувствуя им, мы отгородили для них чемоданами и разным багажом укромное местечко. Они могли быть там вдвоем, хоть вообразить, что живут отдельным мирком, который им так хотелось создать для себя. Может быть, целые годы прошли с тех пор, как им удалось побыть вместе. В Билибиде она могла навещать его раз в месяц. Через пятнадцать минут раздавался звонок, и ей приходилось уходить. Может быть, теперь впервые они получили передышку от мучительного сознания, что они и близко, и так далеко друг от друга. Наконец-то после долгих лет они могли вместе есть и спать в одной постели. Ей никуда не нужно было уходить, никакие звонки не звонили.

Мы понимали, что часы их близости сочтены, что совсем скоро им предстоит новая разлука. В колонии на Давао заключенным не разрешалось видаться с женами. Для этих двух Давао был только грозным будущим, пустым и бессмысленным. Для них время остановилось, или его движение ощущалось вместе с биением их соединившихся сердец.

Они мало разговаривали между собой, только время от времени обменивались вопросами: ты устал? Хочешь пить? Смотри, огонек двигается. Наверное, берег близко?

Неужели после пятилетней разлуки люди задают друг другу такие вопросы?

Неужели вот это им и хочется узнать?

Или им больше не о чем говорить?

Когда я вернулся на свое место, Будлонг крепко спал, он всегда хорошо спал. На нижней палубе стало тихо. На верхней шумели, пели, смеялись. Кто-то наигрывал на рояле. Возбужденные голоса, веселые голоса, радость и удовольствие от путешествия на Верхней Палубе жизни. Ночь совсем заворожила меня, музыка, смех, а вокруг заключенные. Этой ночью мое преступление казалось далеким, дальше отдаленнейшей из звезд. Меня раскачивало вместе с палубой, должно быть, поднималась волна. Я огляделся. Сто семьдесят человек спали вокруг. Даже ночью они не находили себе покоя. Кто спал, свернувшись в клубок, кто скрючившись, тела иных застыли в неправдоподобно неудобных позах. Они, может быть, и не спали, а только притворялись. Они, может быть, как я, думали обо всех этих годах, которые уже не вернуть.

Наутро мы увидели береговую линию Давао. Она все приближалась и приближалась, пока мы не стали различать разбросанные кое-где дома. Все повставали, начали разминать ноги. Мы предвкушали радость высадки, но судно двигалось все дальше, оставляя позади городишки, минуя целые мили сверкающих песчаных пляжей, огибая коралловые рифы, где волны рассыпались брызгами и пеной, пока не добрались до устья реки. К борту подошли три моторки, две из них буксировали длинные шаланды. По трапу поднялись чиновники в форме, при пистолетах.

Нас быстренько пересчитали и отдали приказ высаживаться. Сначала мы подумали, что в две шаланды всем не поместиться, но нам велели оставить на борту багаж. Заключенные безропотно расстались с узлами и чемоданами, курами и корзинами с едой, но продолжали держаться за своих собак и спускались по крутому трапу, прижимая своих дружков в груди. Став плотно плечом к плечу, мы ухитрились все втиснуться в шаланды.

Две моторки потащили нас к берегу. Я увидал кучку хижин, сплетенных из нипы, скорей, даже это были навесы на бамбуковых жердях, воткнутых прямо в песок. Из хижин навстречу нам высыпали люди. И мужчины и женщины были низкорослыми и темнокожими, и те и другие одеты в нечто вроде длинных юбок. Возможно, они были моро, я моро никогда раньше не видал. Я отличил в толпе японцев — наверное, тех самых японских поселенцев на Давао, о которых столько рассказывали на Иваиге.

Мы поднимались теперь по реке, глубокой, узкой, темной, холодной как лед. Она пробивалась сквозь такие плотные заросли, что взгляд проникал в них всего на какие-нибудь десять ярдов. За некоторыми стволами могли бы укрыться три человека. Однако никому не удалось бы выбраться из этих болотистых лесов, где нависшие плети лиан образовали толстую завесу, перекрывавшую солнечный свет, из-за чего внизу, между деревьями, могли существовать одни пиявки и змеи. Человек, допустим заключенный, который решился на побег, вынужден был бы прорубать себе путь мачете. Толстенные лианы, усаженные колючками от корней до кончиков листьев, раздирали бы ему лицо и руки. Ноги на каждом шагу вязли бы в слизистой жиже. Обезьянья трескотня, пронзительные птичьи крики, пугающие звуки, издаваемые всевозможным зверьем, неизвестным и невидимым, — все это свело бы его с ума.

Мысль о побеге мелькнула, когда мы начали подниматься вверх по течению. Таким легким он казался: прыгнуть за борт, проплыть под водой до берега, рвануться в лес. Возможно, другим это тоже пришло в голову. Однако ни у кого не хватило духа. Было что-то зловещее в этом лесу, его безмолвие и пещерный мрак таили в себе больше неизведанного ужаса, чем камера казни. Именно в этом дело: лес казался громадной камерой для казни, в которой человек должен был погибнуть не сразу, а после пыток.

Монотонное постукивание мотора уходило в лесную бездонность и возвращалось к нам тысячекратно усилившимся эхом. Невозможно было определить расстояние, на которое мы углубились в лес — мы двинулись в путь рано утром, а теперь солнце, перевалив зенит, снова снижалось. Сумрак леса наползал на все вокруг.

Здесь было совсем не так, как на Иваиге. Мне казалось, будто мы вступали на другую планету. Заключенные почти не переговаривались: сказывалось утомление от долгого путешествия. Нас предупредили, что к ночи мы прибудем в лагерь, а уже темнело. Весь день мы поднимались вверх по речным извивам и сейчас, похоже, приближались к истоку.

При виде шлюпки, причаленной к берегу, надежда снова засветилась в наших душах. Показался дом, потом ферма и наконец, пройдя излучину, лодки пристали к берегу. Нас ожидали. Мы проворно подтянули шаланды к причалу и повыскакивали на дощатый настил. Как приятно было размять ноги после того, как мы чуть не весь день просидели скрючившись. Нам приказали грузиться в подобие прицепа к грузовому «форду» и отправили дальше.

Ночь наступила, когда мы уже почти были на месте. Лагерь располагался в самом лесу и на первый взгляд мог показаться зажиточной фермой — просторные рисовые поля, ухоженные плантации апельсиновых деревьев, банановые посадки. Как только мы спрыгнули на землю, нас окружило множество людей в тюремной форме с номерами. Нас вежливо приветствовали, помогли разгрузиться. Мы приехали в наш новый дом.

В тот вечер мы мало что разглядели. Поужинав, легли спать и заснули через несколько минут. Наутро нам выдали наряды на работу, а через несколько недель мы привыкли к новой работе, как к той, которой занимались на Иваиге.

Здесь мы расчищали лес или распахивали только что расчищенные участки.

Мы поднимались в пять, завтракали, строились. После поверки получали дневной наряд. Одних отправляли на лесопилку или в плотницкие мастерские, других — в дорожные бригады, на прокладку или ремонт дорог; одна бригада обычно выделялась для огородов — собирать овощи. Будлонга и меня взяли на лесоповал — начальник лагеря хотел расчистить новые участки до того, как начнутся дожди.

Расчищать лес мы научились на Иваиге. Тут, понимаете, фокус не в том, чтобы просто валить деревья и жечь подлесок. Сначала размечаются границы участка. Потом вырубается кустарник и крупные лианы между стволами. Эти лианы бывают до того крепкими, что если от них не избавиться, они удержат на себе даже подрубленные древесные стволы. На подготовительную работу уходит с неделю — в зависимости от участка. И это самая опасная часть работы, потому что приходится забираться в нетронутую чащобу. Иногда заросли так густы и так переплетены лианами, что под ними пролезаешь на брюхе. Когда подлесок расчищен, мы принимаемся подрубать деревья. Лес гудит от звона металла по твердой древесине, щепки летят во все стороны. Деревья мы не рубим до конца — это ни к чему и очень опасно. Оставляем ствол на четверть недорубленным и переходим к следующему. Когда подрубим так все деревья на участке, бригадир подает сигнал и мы выходим из лесу. Он нас тщательно пересчитывает, чтоб удостовериться, что никто не остался под деревьями. После этого мы начисто срубаем самый большой ствол. Падая, он валится на ближайший подрубленный и ломает его, как сухой сучок. Это дерево ломает уже другие деревья, и земля на целые мили вокруг содрогается от грохота сотен стволов, которые рушатся один за другим. Через полчаса то, что было сплошным лесом, не пропускавшим даже солнечные лучи, превращается в открытый участок. Только искромсанные пни остаются на местах, где стояли лесные гиганты и пали, как побежденные воины.

Новичку работа на лесоповале кажется очень трудной, его подавляет огромность задачи. Как можно расчистить эти непроходимые леса? С чего начать? Но когда на лесоповале работаешь, как мы, годами, начинаешь находить в этом удовольствие. Сначала долго идешь по солнцепеку, с радостью ожидая прохладную лесную тень. Со временем научаешься отыскивать в лесу родники и пить холодную вкусную влагу, которая скапливается в дуплах и снимает любую усталость; читать олений след; видеть, что вот в этой водомоине ночевал дикий кабан.

В полдень мы устраивали перерыв и, если работали поблизости от бараков, шли туда на обед. Чаще обед привозили нам в лес и мы ели в тени деревьев. Пища была незамысловатая — неочищенный рис с овощами, бананы, изредка — сушеная рыба. Но мы всегда съедали с удовольствием все, что нам давали. После обеда был короткий отдых, когда мы валялись в холодке леса, еще лучше, ловили рыбу в ближайшей речушке. Рыба водилась в любом ручье, чаще всего это была мартинико. Вообще-то мартинико не едят, считается, что это рыба дрянная. Но на Давао она очень крупная, мы к ней привыкли, и она нам стала даже нравиться.

Перед заходом солнца по сигналу бригадира мы строились и шагали в лагерь. Дальше весь вечер был наш, до самого отбоя. Заключенные играли в разные игры или просто шатались по лагерю, болтали. Я часто навещал Будлонга, у нас с ним было много дел. Я, например, хотел, чтоб он обучил моего щенка, как он учил свою Бантай. Будлонг прекрасно учил собак разным трюкам. Щенок уже умел подбирать и приносить вещи, караулить по приказу. Щенок быстрей учился, когда его мать Бантай была рядом. Мы брали собак с собой в лес на работу.

По воскресеньям нас не посылали работать, и мы целый день отдыхали. Заключенные не ходили к воскресной мессе, потому что в лагере не было священника, а ближайшая церковь находилась в городе Давао, до которого восемь часов пути. Верующие очень страдали от этого и проводили примерно час за чтением религиозных книг. Если кто-то интересовался, зачем это им, они объясняли: ну, а если согрешил человек и хочет исповедаться и получить отпущение грехов? Или, скажем, нуждается человек в том, чтоб его наставили? Или умирает и желает причаститься?

Конечно, для большинства из нас это было ерундой. Умирает человек, значит, умирает. Шум поднимать тут не из-за чего. Понятно, что за жизнь цепляешься, сколько силы позволяют, жизнь прекрасна и сладостна. Но потом наступает твой час — и ты уходишь. А если тебя пугает мысль о смерти, ну что ж, спрячь голову под подушку или повернись лицом к стене.

Однажды утром я проснулся и только надел башмаки, как вдруг понял: кого-то должны освободить. Я так ясно уловил эту мысль и так поверил в нее, будто мне шепнули на ухо: «Кого-то должны освободить». Я постоял минуту, вслушиваясь в эти слова. Они возникли во мне самом, и чем больше я о них думал, тем сильнее верил. Чувство это настолько захватило меня, что после завтрака я стал высматривать Будлонга, чтобы рассказать ему. Но Будлонга не было на поверке, заключенные из его барака объяснили, что он пошел к врачу, потому что вечером его знобило. Малярия, конечно, подумал я. Ничего, увижусь с ним попозже.

За работой я начал размышлять, кого же из нас скорей всего освободят. Я припомнил, что перед самым отъездом из Иваига офицер проглядывал наши дела и дал нам понять, что на освобождение могут надеяться человек двенадцать. В том числе Будлонг и я. Я чуть не подпрыгнул. Нас с Будлонгом освободят! Может быть, приказ придет со следующей почтой. Я быстро подсчитал: понедельник, вторник, среда. В среду нас освободят!

Как только мы вернулись вечером в бараки, я бросился в лазарет искать Будлонга. Он лежал на высоко взбитых подушках, вид у него был совсем больной. Его снова трепала лихорадка, приступ только что прошел. Я рассказал ему, что произошло утром, и он немного приободрился. Будлонг объявил, что и v него предчувствие, будто скоро что-то случится. Почта в среду, напомнил я. Да, ответил он, а сегодня понедельник. Мы обсудили подготовку к отъезду, поскольку уже воспринимали наше освобождение так, как если бы нам официально зачитали приказ.

Я подумал, что пора уходить, потому что Будлонг еще слаб; когда я поднялся с места, он показал на Бантай, лежавшую у кровати, и попросил забрать ее домой — она со вчерашнего вечера от него не отходила и ничего не ела. Бантай, не противясь, пошла со мной, но, едва проглотив еду, которую я дал ей, бросилась вон.

На другой день я был сам не свой и не мог толком работать. Заключенные из нашей бригады пытались выспросить, в чем дело, но я отмолчался. Когда наступила среда, я отсчитывал каждый час. Меня чуть не придавило падающим деревом, потому что я прозевал предупреждающий сигнал. Бригадир подозрительно глянул на меня. Решил, наверное, что я обдумываю побег. Верно, я как раз об этом думал, но только бригадир ни за что бы не догадался, что это за побег. Я намеревался бежать в другую жизнь. В дотюремную? Нет, к ней уже не было возврата. Я все начну сначала. Я собирался все оставить: тюремную одежду, преступление и кару за него. Кур я отдам Лоренсо. Постель с подушками — Педро. Шляпу, башмаки — все это барахло тем, кто пожелает взять. И — если бы это было возможно — я бросил бы тут и все воспоминания.

К полудню появился старший нашей группы, и мы сразу побросали работу, понимая, что он принес какие-то новости. Старший пошептался с бригадиром. Бригадир указал на меня, и старший подошел к мне. «Будлонг умер, — сказал он. — Тебе велено собрать его вещи, потому что ты был его самым близким другом».

Я пошел с ним в лагерь и сразу отправился в барак Будлонга. Его вещи лежали, как я их видел в последний раз. Целые башмаки стояли в углу. Палка висела на гвозде вместе со старой шляпой. У Будлонга был истрепанный чемодан, который не запирался. Я откинул крышку и стал разбирать вещи. Все это время, вдруг понял я, я был не столько опечален, сколько озадачен. Я никак не мог взять в толк, каким образом все могло так обернуться. Мы были совершенно убеждены в другом.

Вещей у Будлонга было мало. В углу чемодана лежал грязный носовой платок, какие-то письма, десять старых тагальских журналов, пачка сигарет, три монетки по десять сентаво. Я завернул башмаки и шляпу, уложил их в чемодан. Палку привязал сверху. Осмотрелся по сторонам. Больше ничего не было. Я поднял чемодан и понес его в контору.

На обратном пути я прошел мимо плотницкой мастерской. Там уже делали гроб. Работали двое. Один распиливал неоструганные доски, другой сколачивал их. Доски такого размера, который мы использовали для стен, и были они очень грубые. Человек, что их сколачивал, помедлил, выбирая доску поглаже для днища гроба.

Я решил сходить в лазарет, еще раз посмотреть на Будлонга. Но оказалось, что тело уже обмыли и положили в комнате рядом, готовое к захоронению, и у меня не хватило духу попросить доктора открыть покойнику лицо, чтоб я в последний раз мог увидеть его. Поэтому я просто заглянул в комнату. Там никого не было, кроме Бантай. Она лежала, закрыв глаза, уткнув голову в передние лапы. Бантай учуяла меня и шевельнулась, потом узнала, опять закрыла глаза и опустила голову. Я тоже лежал в этой позе, головой в руки, когда сильно уставал. Сколько же времени она так провела, подумал я.

Хоронили после обеда, и вся бригада № 6 шла за гробом. К нам присоединились и заключенные из других бригад. Гроб поставили на старенький «форд» с откинутыми бортами. Как только гроб установили, Бантай прыгнула к нему. Мы пытались прогнать ее, нам казалось, что неприлично собаке сидеть у гроба, но Бантай ощерилась, и нам пришлось отступить.

Мы выстроились за гробом, и «фордик» тронулся. До кладбища было две мили, и поскольку двигались мы медленно, добраться могли не раньше сумерек. С нами шел лагерный оркестр: две гитары и пять других инструментов. Музыканты играли траурную музыку, которая до нас доносилась обрывками. Мы просто медленно шагали по дороге под музыку, которую еле слышали, и почти не разговаривали.

Так мы приблизились к границе лагеря, где стояли домики старших и кое-кого из охраны. Когда похоронная процессия двигалась мимо них, из домов выходили люди. Они стояли у дверей с непокрытыми головами. Никто нас не окликнул, не махнул рукой. Просто стояли под поздним солнцем, пока мы не миновали их.

Мы выбрались в поля. Здесь уже не было строений — одни широкие поля риса. Они цвели, издавая сильный аромат. Всякий раз, когда налетал ветерок, нас обдавало запахом цветущих полей. Запах накатывал волнами. Ветерок, задувая, пригибал к земле тяжелые колосья, будто волна бежала по полю, а потом нас окатывало запахом. Скоро жатва. Когда колосья зазолотятся, когда зажелтеют стебли, придет время собирать урожай.

Мы оставили позади рисовые поля и вышли к речке, через которую был переброшен узкий мостик. Наши ноги всегда гулко стучали по нему. Машина с гробом заставила его скрипеть. Почти сразу за мостом речка сужалась, а берег, заросший камышом, круто лез вверх. Речка исчезала из виду за высокими, густыми камышами, но было слышно, как шумит вода, переливаясь через валуны. Чем-то этот звук напоминал топот множества ног. Когда же мы ступили на мост, по нему отчетливо зазвучали наши шаги.

Воздух охладел, скоро наступит темнота. До кладбища оставалось еще около мили, но мы не прибавили шаг. Ничего, что ночь застанет нас вне лагеря. Теперь мы шли через банановые плантации. Здесь тысяча деревьев. Некоторые из них сажал я. Другие — Будлонг. Вон на том участке, где деревца поднялись в рост мальчишки, наши с Будлонгом саженцы. Дорога разрезала плантацию пополам, и, когда мы вошли под зрелые деревья, показалось, будто ночь наконец догнала нас. Но на самом деле это широкие банановые листья закрыли солнечный свет. Тяжелые, поникшие листья чуть колыхались, как знамена. Они были похожи на приспущенные флаги.

Выйдя из тени, мы увидели, что нам навстречу идет другая машина. Мы остановились в ожидании. Это дало нам возможность передохнуть. Машина замедлила скорость и встала. Вышел начальник лагеря, за ним — Маркос, который привозил из города почту. Мы отсалютовали.

— Кто? — спросил начальник лагеря.

— Будлонг, сэр, — ответил бригадир.

Начальник лагеря кивнул. Ему было известно, что Будлонг тяжело болен. Он приказал процессии трогаться и, будто вспомнив, добавил:

— Сантос, Меркадо и ты! Зайдите ко мне, когда вернетесь. Есть приказ о вашем освобождении.

Дорога кончилась. Отсюда гроб нужно было нести на руках. Бантай спрыгнула на землю. Мы вшестером понесли гроб, по трое с каждой стороны, но все равно он показался нам тяжелым. Мы поднимались по крутой тропинке, а Бантай следовала за нами, забегая то с одной, то с другой стороны. За ней поднимались остальные — парами, потому что тропинка была узкая, а вдоль нее стояла высокая трава. Ходили по тропинке редко, и местами она успела зарасти. Из-за того, что больше чем двоим за раз по ней было не пройти, процессия далеко растянулась по склону холма. Во главе ее трусила собака, забегая то слева, то справа.

Наконец мы вошли на кладбище. Что это кладбище, мы поняли, увидев насыпи с деревянными крестами. Насыпи поросли травой, и иные кресты почти тонули в ней. Только немногие могилы были свободны от травы. А вокруг стеной стоял лес, угрожая поглотить расчищенную площадку. Может быть, скоро он и захватит все это: и невысокие насыпи, и крестики.

Могила для Будлонга уже была готова. Глубокая, очень глубокая, потому что были случаи, когда на кладбище являлись дикие свиньи и разрывали свежие могилы. Мы опустили в яму гроб и постояли в молчании. Возможно, кто-то должен был вслух прочитать молитву. Но никто не стал. Бантай замерла на самом краю ямы, всматриваясь в темную глубину. Когда мы бросили первые лопаты земли, она, скуля, перебежала на другую сторону. Земля сыпалась вниз, а Бантай перебегала с одной стороны могилы на другую, где еще виднелся гроб. Потом гроб скрылся под землей. Мы закопали могилу. Лопата за лопатой росла над могилой насыпь. Наконец мы закончили и ее.

Один из нас воткнул в изголовье крест. На нем было написано имя Будлонга. Уже без помощи лопат мы выдрали траву вокруг могилы, чтобы она не сразу стала зарастать. Когда все было сделано, заключенные начали расходиться. Сначала поодиночке, потом группами. Я смотрел, как они уходят, как спускаются по тропинке к подножию холма. Некоторые оглядывались, но никто не окликал меня. Мы остались одни. Последний заключенный исчез из виду. Наступила ночь, мы остались одни, только двое: Бантай и я.

МАНУЭЛЬ ЭСТАБИЛЬО АРГИЛЬЯ

Мануэль Эстабильо Аргилья (1910—1944) — видный прозаик, новеллист и публицист, литературный критик. Писал на английском языке. В 1933 г. окончил Университет Филиппин, преподавал в школе, работал в Бюро общественного благосостояния; одновременно занимался журналистской и издательской деятельностью. Один из основателей существующего и поныне Клуба писателей Университета Филиппин, а также Лиги Филиппинских писателей и издательского объединения — Филиппинская книжная гильдия.

Мануэль Аргилья вошел в историю филиппинской литературы как писатель демократического, прогрессивного направления. Особенно широкую известность приобрел его «Нагребканский цикл» — серия новелл о его родной деревне Нагребкан в Илоканской провинции Ла-Унион на севере острова Лусон. Печататься стал в начале 30-х годов, а уже в середине 30-х стал популярен не только на Филиппинах, но и в США (некоторые его рассказы, в частности публикуемый ниже рассказ «В середине лета», вошли в «Ежегодник американского короткого рассказа» 1936 г., составленный Эдвардом О’Брайеном). На Первом общенациональном литературном конкурсе 1940 г. М. Аргилья был удостоен главной премии за свой только что вышедший сборник «Как мой брат Леон привез домой жену и другие рассказы» (1940). Этот сборник сделался хрестоматийным в истории филиппинской англоязычной новеллистики и принес его автору прижизненную славу.

За участие в антияпонском движении сопротивления в Маниле в годы второй мировой войны Мануэль Аргилья был схвачен японской контрразведкой и тайно казнен в августе 1944 г.

КАК МОЙ БРАТ ЛЕОН ПРИВЕЗ ДОМОЙ ЖЕНУ

Она легко и грациозно соскочила с тележки Ка Селина. Она была очень красивая. И высокая. Улыбнувшись, взглянула на брата. Он был только чуть выше ее.

— Ты Бальдо, — сказала она и положила руку на мое плечо. Ногти у нее были удлиненные, но не накрашенные. Пахла она, как пахнет утро, когда цветут папайи[8]. На правой щеке мелькнула ямочка.

— А это Лабанг, о котором я столько слышала. — Она смотрела на Лабанга, сжимая пальцами одной руки запястье другой, а Лабанг все жевал и жевал свою жвачку. Потом он проглотил и отрыгнул снова, и внутри у него как будто загрохотал барабан.

Я похлопал по могучей шее Лабанга и сказал ей:

— Теперь можешь почесать ему лоб.

Она заколебалась, и я заметил, что она смотрит на длинные изогнутые рога. Все-таки она подошла и тронула тонкими пальцами лоб Лабанга, а Лабанг так и не перестал жевать — он только полузакрыл огромные глаза. И скоро она уже ласково почесывала его лоб.

Леон поставил чемоданы на поросшую травой обочину.

Он заплатил Ка Селину вдвое больше, чем обычно платили за проезд от станции до Нагребкана. Потом он подошел к нам, и она порывисто обернулась. Я заметил, что Ка Селин, который стоял возле лошади, поглаживая ей челку, не сводил с нашей спутницы глаз.

— Мария, — позвал мой брат Леон.

Он не сказал — Маринг. Он не сказал — Маянга. Я сразу понял, что он всегда зовет ее Мария и что для всех нас она тоже будет Мария; я произнес про себя: «Мария», — красивое имя.

— Да, Ноель...

Почему она так называет его? Я подумал, что отцу это может не понравиться, хотя она просто перевернула имя Леона наоборот, и так оно звучало гораздо лучше.

— Вот и Нагребкан, Мария, — сказал Леон, поведя рукой на запад.

Она придвинулась к нему, и ее рука скользнула под его локоть. Помолчав, она тихонько спросила:

— Ты очень любишь Нагребкан, Ноель?

Ка Селин поехал обратно, громко понукая лошадь. У поворота большой дороги, где растет огромное сливовое дерево, он протрещал по спицам колеса рукояткой кнута, плетенного из пальмовых листьев.

Мы остались на обочине одни.

Солнце било нам прямо в глаза — оно уже садилось в сверкающее море. Небо над нами было просторное, бездонное и очень голубое, только на юго-западе вдоль зубчатой каемки холмов Катаягхан пламенела громадная куча облаков. Поля тонули в золотистой дымке, и, когда я глядел на заходящее солнце, сквозь нее всплывали багровые, красные и желтые пятна. Белая шкура Лабанга, которого я этим утром вымыл и почистил кожурой кокоса, искрилась, как чистый хлопок в свете лампы, а на кончиках рогов, казалось, горели огоньки. Он повернулся к солнцу, и из его глотки раздался рев — такой громкий и звучный, что под ногами задрожала земля. Издали, от-куда-то из глубины полей, тихо и нежно откликнулась буйволица.

— Запрягай, Бальдо, — сказал, засмеявшись, мой брат Леон, и она тоже неуверенно рассмеялась: я увидел, как он обнял ее за плечи.

— Чего он так ревет? — спросила она. — Я никогда не слышала ничего подобного.

— Ничего подобного и не бывает, — ответил мой брат. — Я еще в жизни не видел буйвола, который ревел бы, как Лабанг. Во всем мире другого такого нет.

Она улыбалась ему, и я остановился, не затянув до конца хомут на шее Лабанга, потому что у нее были очень белые зубы, смешливые глаза и маленькая ямочка на правой щеке.

— Если ты будешь так говорить о Лабанге, я или полюблю его, или буду ужасно ревновать.

Леон засмеялся, и она тоже, они взглянули друг на друга, и мне показалось, что все вокруг смеется вместе с ними.

Я взобрался в телегу с колеса, и Лабанг было рванулся — он всегда норовил так сделать, — но я крепко держал вожжи. Он был так нетерпелив, что ни минуты не мог постоять спокойно, и Леону пришлось несколько раз прикрикнуть: «Лабанг! Лабанг!» Когда Лабанг угомонился, Леон положил чемоданы в телегу — маленький поверх большого.

Она взглянула на свои туфли на высоких каблуках, потом протянула брату левую руку, стала на ступицу и одним махом очутилась в телеге. Пахло от нее очень приятно. Лабанг прямо приплясывал от нетерпения, и я еле-еле удерживал его на месте.

— Дай-ка мне вожжи, Бальдо, — сказал Леон. — Мария, сядь на сено и держись за что-нибудь.

Только он стал на левую оглоблю, как Лабанг рванулся вперед. Мой брат Леон со смехом вскарабкался в телегу и, подобрав вожжи, со свистом взмахнул ими над спиной Лабанга. В ушах загудел ветер, колеса раскатисто загрохотали по дороге, усыпанной галькой.

Она уселась прямо на дно телеги, подогнула ноги и прикрыла их юбкой, из-под которой высовывались только каблучки и носки туфель. Ее взгляд не отрывался от спины Леона. Я смотрел, как ветер треплет ее волосы.

Потом Лабанг замедлил шаг, и Леон передал мне вожжи. Я уперся коленками в передок и тянул вожжи до тех пор, пока Лабанг не пошел совсем медленно. Тогда я повернул его обратно.

— Что ты там еще забыл, Бальдо? — спросил Леон.

Я промолчал и лишь почесал спину Лабангу; мы вернулись туда, где я распряг его и ждал. Солнце опустилось, и тени, крадучись, пробирались с лесистых склонов Катаягханских холмов на поля.

Когда я повернул Лабанга в глубокую выемку, ведущую к пересохшему ложу реки, по которому мы добирались домой в сухой сезон, Леон тронул меня за плечо и сказал резко:

— Кто велел тебе ехать ночью полями?

Рука тяжело придавила плечо, но я не обернулся и молчал до тех пор, пока мы не очутились на каменистом дне реки.

— Бальдо, дурак, отвечай, а то огрею тебя вожжами! Почему ты едешь по реке, а не по большаку? — Пальцы впились в мое плечо.

— Отец. Он велел ехать рекой, манонг[9].

Рука брата соскользнула с плеча и потянулась к вожжам. Потом Леон засмеялся, сел и, все еще смеясь, проговорил:

— Должно быть, это отец велел тебе встретить нас на телеге с Лабангом, а не на двуколке, запряженной Кастаньо? — Не дожидаясь ответа, он обернулся к ней и спросил: — Мария, как ты думаешь, зачем отец сделал это? — Потом весело добавил: — Ты видела когда-нибудь столько звезд?

Я оглянулся: они сидели рядышком, прислонившись к чемоданам и обхватив колени руками. Над крутыми берегами реки низко, казалось на высоте человеческого роста, висели звезды. А в глубоком, узком ложе реки лежали густые тени, и даже белая шкура Лабанга виднелась неясным сероватым пятном. В береговых расселинах стрекотали кузнечики. Густой, удушливый запах кустарника дангла и остывающей обожженной солнцем земли смешивался с чистым, резким запахом корневищ арраи, обвеваемых ночным ветерком, и ароматом сена в телеге.

— Ноель, смотри, — вон наша звездочка! — В ее голосе слышались удивление и радость. На западе низко, почти касаясь неровного края берега, висела звезда — самая большая и самая яркая на небе.

— Я как раз смотрел на нее, — отозвался Леон. — Ты помнишь, как я тебе сказал, что, если хочешь увидеть звезды, надо поехать в Нагребкан?

— Да, Ноель, — сказала она. — Смотри-ка, — проговорила она вполголоса. — насколько она здесь больше и ярче, чем на пляже Эрмита.

— Воздух здесь чистый, ни пыли, ни дыма.

— А ведь и правда, Ноель, — сказала она, глубоко вдыхая.

— Шутишь, Мария?

Тогда она засмеялась. Они смеялись, и она взяла руку брата и прижала к лицу.

Я остановил Лабанга, слез и зажег фонарь, который висел на телеге.

— Молодец, Бальдо, — сказал Леон, и мое сердце запело от радости.

Теперь испуганные тени не толпились поблизости. Ветки деревьев появлялись на миг в поле зрения и сразу исчезали, как только мы проезжали мимо. Фонарь раскачивался вместе с телегой, и удлиненная тень Лабанга впереди подпрыгивала и пьяно шарахалась из стороны в сторону.

— Долго нам еще ехать, Ноель? — поинтересовалась она.

— Спроси Бальдо, — сказал Леон, — а то мы забыли про него.

— Я тебя спрашиваю, Бальдо, — сказала она.

Не оборачиваясь, я ответил, медленно подбирая слова:

— Скоро мы выберемся из реки и поедем полями. За полями — наш дом, мананг[10].

— Значит, уже близко?

Я больше ничего не сказал, потому что не понял, отчего последние слова она произнесла совсем другим тоном. Мне показалось, что ей не до смеха. Я думал, что Леон скажет что-нибудь, но он молчал. Вдруг он запел: это была песня «Небо, усеянное звездами», которую брат с отцом пели ночью на покосе еще когда Леон не уезжал учиться. Должно быть, он научил ее этой песне, потому что она подхватила мелодию, и ее голос присоединился к его, как слабый ручеек вливается в могучий поток. Ее голос прерывался каждый раз, когда колеса натыкались на большой камень, но Леон продолжал петь, и она, тихонько смеясь, снова начинала вторить.

Потом мы выбрались на поля, и свет фонаря дразнил тени сквозь спицы колес. Лабанг пошел быстрее. Мы пересекали неглубокие борозды, и телегу отчаянно трясло.

— А здесь, оказывается, просторно, — проговорила она. Свет звезд разогнал и рассеял тьму настолько, что можно было, хотя и с трудом, видеть довольно далеко по сторонам.

— Ты, наверно, вспоминаешь дома, машины, многолюдье, городской шум? — Леон перестал петь.

— Да, но совсем по-другому. Я рада, что этого здесь нет.

Я еле заставил Лабанга повернуть налево — ему хотелось идти прямо. Он тяжело дышал, но я знал, что это не от усталости, а от того, что его мучит жажда. Немного погодя мы въехали по травянистому откосу на большак.

— Знаешь, — объяснил Леон, — большак огибает подножие Катаягханских холмов и проходит мимо нашего дома. Мы поехали полями, потому что... Вообще, я спрошу об этом отца, как только мы доберемся до дому.

— Ноель, — сказала она.

— Да, Мария.

— Я боюсь. Может, я ему не понравлюсь.

— Ты все еще волнуешься, Мария? — сказал Леон. — Послушать, как ты говоришь о нем, так можно подумать, что он людоед. На самом деле пока его не беспокоит раненная во время революции нога, отец — самый кроткий и мягкий человек из всех, кого я знаю.

Мы подъехали к дому старого Хулиана, и, хотя я громко заговорил с Лабангом, Монинг не подошла к окну; я догадался, что она ужинает со своими. Я подумал о том, что дома уже приготовили поесть, и у меня потекли слюнки. Навстречу нам попались близнецы — Уронг и Селин. Я окликнул их. Они отозвались и спросили, со мной ли мой брат Леон и его жена. Леон поздоровался с ними, а потом сказал мне, чтобы я подстегнул Лабанга, и шум колес заглушил ответ близнецов.

Я остановил Лабанга перед нашим двором на улице и уже собирался было слезть, как Леон взял вожжи и велел мне остаться в телеге. Он повернул Лабанга в открытые ворота, и мы ринулись во двор. Я подумал, что мы сейчас с треском врежемся в ствол камачиля, но Леон вовремя осадил Лабанга. Внизу, на кухне, горел свет, мама стояла в дверях, и мне было видно, что она робко улыбается. Леон помог Марии вылезти из телеги.

Первое, что он спросил, поцеловав маме руку:

—Отец... где он?

— Он в своей комнате, наверху, — сказала мама, сразу став серьезной. — Нога опять беспокоит его.

Больше я ничего не слышал, потому что мне пришлось вернуться и распрячь Лабанга. Не успел я привязать его под навесом, как услышал, что отец зовет меня. Навстречу мне шел за чемоданами Леон. Когда я проходил через кухню, там были мама, моя сестра Аурелия и Мария, и мне показалось, что все они плачут.

В комнате отца было темно и совсем тихо. Он сидел в кресле у окна, выходившего на запад, и сияющая звезда заглядывала прямо в комнату. Он курил, но, увидев меня, вынул самокрутку изо рта и осторожно положил ее на подоконник.

— Вы никого не встретили по дороге? — спросил он.

— Нет, отец, — сказал я, — ночью по реке никто не ездит.

Он потянулся за самокруткой и привстал с кресла.

— Она очень красивая, отец.

— Она испугалась Лабанга? — Отец не повысил голос, но, казалось, его слова прогремели на всю комнату. А я опять увидел, как она смотрела на длинные изогнутые рога и как мой брат Леон обнимает ее за плечи.

— Нет, не испугалась, отец.

— А по дороге...

— Она смотрела на звезды. А манонг Леон пел.

— Что он пел?

— «Небо, усеянное звездами». Она пела вместе с ним.

Он опять замолчал. Снизу доносились тихие голоса мамы и Аурелии. Слышен был и голос Леона, и я подумал, что у отца в молодости, должно быть, был точно такой же голос. Он опять положил самокрутку на подоконник. Я смотрел, как струйка дыма от нее лениво поднимается вверх и медленно исчезает в ночной тьме за окном.

Распахнулась дверь, и вошли Леон с Марией.

— Ты напоил Лабанга? — Отец обращался ко мне.

Я сказал, что Лабанг еще отдыхает под навесом.

— Пора напоить его, сынок, — сказал отец.

Я посмотрел на Марию, она была прекрасна. Высокая. Рядом с Леоном она стояла высокая и очень спокойная. Тут я вышел из комнаты, и ее запах в темном коридоре напомнил утро, когда цветут папайи.

В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА

Он так низко надвинул шляпу на лоб, что широкие поля ее коснулись плеч. Потом согнулся, устраиваясь поудобнее под навесом двуколки, и стал неотрывно глядеть вперед. Дорога, казалось, корчилась под бичами полуденного солнца: она петляла из стороны в сторону, горбилась и распрямлялась подобно змее и исчезала за отрогом невысокой горы, покрытой редкой порослью бамбука.

Нигде не видно было ни жилья, ни людей. По левую сторону дороги тянулось глубокое русло пересохшей горной реки, покрытое пучками выжженного солнцем когона[11], сквозь которые проглядывало каменистое дно; впереди, за дрожащими волнами знойного марева, поднимались древние холмы, почти такие же голубые, как и небо, обрамленное частоколом облаков. По правую сторону простиралось песчаное безбрежье низких волнообразных дюн, где лишь отдельные пятна стойкой к любому солнцу ледды оживляли монотонность безжизненного ландшафта. И только совсем далеко на горизонте была едва различима тонкая индиговая полоска — море.

Скрип деревянных колес и приглушенное шарканье копыт уставшего буйвола по дорожной гальке еще больше усиливали окружающую тишину; время от времени слышался шорох сухих комьев земли, скатывавшихся по склону на дно ущелья.

Натянув ослабевшую вожжу, он подстегнул буйвола, и тот затрусил мелкой рысцой. Над дорогой лениво зашевелилась пыль. Но вот буйвол снова замедлил шаг, вскинул голову, — и в сухом воздухе за ним потянулась искрящаяся нить слюны. Неотступное, назойливое солнце блестело на его взмокших, тяжело вздымавшихся боках.

Парень в двуколке не сразу заметил женскую фигуру, показавшуюся из-за поворота дороги. Это была девушка — удивительно юная и свежая на фоне выжженной солнцем природы. Она остановилась у обочины и смотрела на приближавшуюся повозку. В ярком полосатом платочке, завязанном на затылке, в одном лифе, юбке и босая. Лиф был домотканый, светло-красный, с белыми крапинками. Юбка тоже ручного тканья, белая, в крупную клетку, перемежающуюся желтыми и красными полосками.

В руках она держала большой широкогорлый кувшин для воды. Матово-красный, он гармонировал с цветом ее одежды.

Она спокойно стояла и несколько мгновений с нескрываемым любопытством глядела на парня, потом резко повернулась и исчезла. Подъехав через минуту к тому месту, где она стояла, он вылез из двуколки и увидел узкую тропинку, спускавшуюся в ущелье. Он медлил в нерешительности, рассеянно утирая пот с лица, потом выпряг разгоряченного буйвола и принялся массировать крепкими, сильными пальцами его шею, затем, погоняя буйвола впереди себя, стал спускаться по тропинке вниз. Острые выступы раскаленных камней жгли подошвы, как горячие угли. Он дошел до самого дна ущелья, а девушки все не было видно.

Он нашел ее за поворотом высохшего русла, где в тени большого мангового дерева приютился колодец. Кувшин у нее уже был наполнен, и она скатывала свой платок в широкий жгут, чтобы положить его на голову под дно кувшина. Не глядя в сторону незнакомца, она опустилась на корточки, собрав юбку между колен, и нагнула кувшин, чтобы отлить лишнюю воду; потом, поддерживая кувшин за край и за дно, начала его поднимать. Медленно встала на одно колено, передохнула, держа кувшин на другом и смахивая капли воды с его боков, и одним ловким движением водрузила его на голову, поднимаясь на обе ноги. Она все же слегка пошатнулась, и вода из кувшина выплеснулась ей на грудь, намочив лиф, который сразу прилип к телу. Придерживая кувшин, она свободной рукой оттянула материю от груди. После этого, так ни разу и не подняв глаза на молодого парня, она прошла мимо него. А он безмолвно глядел на нее, стоя рядом со своим буйволом, который усердно щипал скудную траву на дне ущелья.

Парень не мог оторвать взгляда от гибкой фигурки с кувшином, пока она не скрылась за поворотом русла. Только тогда он подвел буйвола к колодцу и привязал к манговому дереву.

— Какие у нее белые и гладкие руки! — сказал он своему неясному отражению в воде, нагибаясь, чтобы опустить ведро — обрезанный сверху бидон из-под керосина. — А какие густые и черные волосы! — Ведро с грохотом упало в воду и сразу наполнилось. Он швырнул шляпу на траву и ухватился за бамбуковый тяж обеими руками. Крученая веревка врезалась в загрубелые ладони, и он думал о том, как девушке больно, наверно, было ее тянуть.

Он поставил ведро на плоский камень, и буйвол стал пить.

— У-у, чертяка! — сказал он добродушно, ткнув буйвола в бок, когда тот наполовину опорожнил ведро. — Пыхтишь, как сам Кабунтитиао![12]

Словно в ответ на его слова, из раздувшегося брюха животного донеслось низкое, утробное урчание. Парень снова привязал буйвола к дереву, и тот стал лениво тереться о ствол. Солнечные лучи падали отвесно и вонзались в круп животного. Парень подтолкнул его в тень, а сам стал обмахиваться широкополой шляпой. Жарко... Он даже призывно свистнул ветру с моря, но напрасно: воздух оставался недвижим.

Время шло. Он нахлобучил шляпу и поспешил по ущелью к тропинке, а оттуда — вверх, к оставленной на дороге двуколке. Достал из нее джутовый мешок и перекинул его через плечо. Свободной рукой набрал охапку сена со дна повозки и пошел назад, к колодцу. Стараясь не ступать на острые, раскаленные камни, он перескакивал с одной поросшей травой кочки на другую, теряя за собой пучки сена.

Он дал сена буйволу. Между тем круп животного снова оказался на солнце.

—Дурень! Хочешь живьем изжариться... — проворчал он, шлепая буйвола по спине. Тот только взмахнул хвостом и продолжал жевать; сухое душистое сено хрустело на его зубах, слюна текла изо рта, цепляясь за жесткую щетину, бахромой окаймлявшую толстую нижнюю губу, и падала на землю, блестя и испаряясь в знойном воздухе.

Парень достал из мешка отшлифованную скорлупу кокосового ореха. Скорлупа была распилена на две неровные половины; меньшая служила как бы крышкой и могла свободно скользить вверх и вниз по веревочке, продетой через отверстия в обеих половинках скорлупы. В большой половине был вареный рис, еще не остывший. Сверху на нем лежало яйцо, которое ко времени обеда испеклось почти вкрутую. Затем из мешка были извлечены: бамбуковая трубочка, заменявшая солонку, кусок постного сахара, завернутый в банановый лист, и несколько засушенных креветок. Он расстелил в тени мешок, разложил на нем свою нехитрую снедь и приготовился есть. Но прежде достал из колодца ведро с водой и поставил его на камень рядом с деревом. Сам сел на другой камень и, запустив пальцы в рис, принялся за еду, время от времени запивая прямо из ведра.

Трапеза была в самом разгаре, когда из-за поворота снова показалась девушка. Она сменила мокрый лиф.

Не поднимая головы, он украдкой наблюдал за ней, продолжать еду стало как-то неловко, но пальцы машинально отправляли в рот щепотки риса... Он напрягал глаза, стараясь посмотреть на нее из-под сведенных бровей... Ах, какая красивая!..

Округлые бедра девушки плавно сужались книзу, стройные ноги двигались легко и естественно. А с каким застенчивым достоинством несла она на точеной шее свою изящную головку!..

Когда она подошла к нему, он не осмелился поднять глаза и чуть не подавился. Она поставила свой кувшин в углубление меж камней. Он пришел в себя, услышав, как она тянет кверху бамбуковый тяж с ведром, и, взглянув ей в лицо, увидел ее глаза. Они были карие и отвечали ему серьезным, без тени смущения взглядом. Он сразу осмелел:

— Не хочешь поесть со мной, адинг[13]? — сказал он просто, но остался сидеть.

Ее губы полуоткрылись в улыбке, а на правой щеке появилась маленькая ямочка. Она покачала головой:

— Что ты! Бог с тобой, манонг.

— Может, моя простая еда тебе не по вкусу?

— Нет, нет! Как ты мог так подумать?! Просто я... только что поела. Ты же видишь — я пришла за водой в середине дня. Значит, обед уже был, и воды в доме нет... Я смотрю: у тебя и яйца, и креветки, и постный сахар. Вот как... А у нас ничего, кроме риса и соли.

— Кроме соли? Ты, видно, пошутила?

—Нет, правда.

— Хочешь силушки поболе — ешь побольше, детка, соли... — произнес он нараспев. — Бабушка говорила мне это в детстве, когда я капризничал.

Они смеялись, чувствуя себя все более непринужденно, и смело смотрели друг на друга. Он подолгу перебирал пальцами рис, прежде чем поднести его ко рту, часто поднимал на нее глаза и улыбался. Она тоже улыбалась и в какой-то момент нечаянно потянула к себе веревку, к которой было привязано ведро. Оно накренилось, и вода облила мешок, на котором была разложена еда. Он быстро вскочил, но ни рис в кокосовой скорлупе, ни соль в бамбуковой трубочке не намокли.

Она расстроилась, а он только улыбался.

— Ничего, ничего! Я уже поел... Сыт по горло.

— Прости меня, манонг. Такая уж я неловкая...

— Ты вовсе не виновата, — успокаивал он ее. — Это я неудачно поставил ведро, вот оно и опрокинулось.

— Я сейчас достану тебе воды! — сказала она, быстро опуская бамбуковый тяж.

— Не надо!.. Я сам это сделаю! Я же сильнее тебя.

— Нет, дай мне...

Но когда он подхватил ведро и потянулся за бамбуковой бечевой, девушка поспешно сунула веревку ему в руки и отступила на шаг, словно боясь его прикосновения. Пока он, повернувшись к ней спиной, опускал ведро, у нее было достаточно времени, чтобы по достоинству оценить его стройную фигуру, широкие плечи и длинные мускулистые ноги. Ниже плеч, почти у поясницы, сквозь мокрую рубашку выпирали два параллельных жгута мышц; а когда он стал тянуть бечеву с ведром вверх, желваки мышц мелкими волнами заиграли по всему телу. Волосы растрепались и красивой прядью упали ему на лоб.

— Давай я подержу ведро, пока ты будешь пить, — предложила она.

Он молча улыбнулся, вылил воду в кувшин и снова опустил ведро в колодец.

— Нет, нет! Ты не должен этого делать! — запротестовала она, подскочив к нему ближе и удерживая его зa руку. — Я не разрешаю, слышишь?!

— Почему? — Он улыбнулся во весь рот и успел заметить тонкую полоску влаги, затемнившую пушок над верхней губой девушки, и ему вдруг очень захотелось вытереть эту влагу с ее лица... Она стояла рядом.

— Не лучше ли тебе отойти в тень? — предложил он ей, когда ведро с легким стуком коснулось поверхности воды.

— Это еще зачем?! — оскорбилась она.

— Ты же изжаришься на этом пекле! — сказал он и потянул веревку с ведром вверх.

Но она осталась рядом, подхватывая тяж по мере того, как тот высвобождался, и аккуратно укладывая его на земле. Наполнив кувшин, он передал ей ведро, чтобы она держала его, пока он будет пить. Она наклонила ведро... Он набрал в рот воды, прополоскал горло, выплюнул ее, потом стал пить — долгими, глубокими глотками, издавая при этом сильный булькающий звук, что его сильно конфузило. Он тяжело дышал, когда кончил пить, и весь покраснел от напряжения.

— Не знаю, почему это получается, — сказал он, трогая себя пальцами за горло и смущенно улыбаясь.

— У нас отец тоже булькает, когда пьет, и мама всегда смеется над ним, — сказала она.

Она сняла с головы платок и начала его скатывать.

Солнце переместилось, и под деревом совсем не осталось тени. Буйвол языком подбирал с земли оставшиеся травинки сена. Парень отвязал его и перевел к противоположной стене ущелья, которая уже была в тени.

— Манонг, — заговорила она первая, — может, зайдешь к нам отдохнуть со своим буйволом? У нас много тени, ты сможешь подремать часок. Правда, люди мы бедные...

Она уже успела поднять кувшин на голову и сейчас стояла вполоборота к нему, ожидая ответа.

— Зачем мне вас беспокоить, адинг!..

— Какое там беспокойство! Иди за мной, а я предупрежу маму! — Она направилась к тропе.

Сильным шлепком он послал буйвола вперед. Затем быстро собрал остатки еды в мешок, который уже почти высох, и пошел следом. Буйвол то и дело останавливался у скудных пучков травы, разбросанных маленькими островками по высохшему дну реки; поймав волочившиеся по земле вожжи, парень погнал его вперед.

Она ждала их у двуколки.

— Наш дом вот за этим холмом, — сказала она, показывая на вершину, поросшую бамбуком. — Мы живем одни, без соседей.

Парень был не боек на язык, особенно с девушками. Он молча шел за ней следом со своим буйволом, неторопливо трусившим по дороге, всем своим существом ощущая ее присутствие. Она несла кувшин на голове, руки ее мерно раскачивались в такт шагам. Он приосанился, задрал кверху нос и шумно втянул неподвижный воздух. И еще он позволил себе — из озорства — стегнуть лишний раз буйвола, хотя тот в этом и не нуждался.

Он почувствовал себя сильным, очень сильным. И еще он почувствовал, что способен идти вот так, как сейчас, за этой стройной и гибкой девушкой хоть на край света.

МЕСТО ДЛЯ СТРОЧНЫХ И ПРОПИСНЫХ

В пять часов, во второй половине знойного и душного летнего дня, Альфредо Сантос, корректор «Иллюстрэйтед уикли», поднимался по лестнице Дома печати Лопеса из печатного цеха, помещавшегося в подвальном помещении, в редакционную комнату тремя этажами выше. Усталость подобно тяжелому намокшему плащу обволакивала все его тело. Он судорожно ловил ртом перегретый воздух, не замечая, какой он пыльный и прокопченный. Тупая боль под лопаткой отдавалась в позвоночнике при каждом вздохе. Она очень донимала его, и он пытался не обращать на нее внимания.

«Пустяки, всего лишь мышечная боль, — успокаивал он себя, — просто слишком много сижу согнувшись». Он ощутил эту боль впервые, наверное, недели три или четыре тому назад. Раз или два он даже просыпался от нее посреди ночи, обливаясь потом и испытывая какое-то жжение в спине. Боль всегда утихала, как только он вставал и начинал двигаться. Это-то и поддерживало в нем уверенность, что ничего страшного у него нет и скоро все пройдет. А так сильно потеет он конечно же оттого, что нынче выдалось необычно жаркое лето. В крохотной комнатушке на втором этаже двухэтажной аксесории[14] на улице Санта-Крус неподалеку от Дулонгбаянского рынка, где жили они с женой, ночью просто нечем было дышать. Редкие дуновения ветерка, доносившиеся в спальню сквозь раскрытое настежь окно, из которого открывался унылый вид на теснящие друг друга ряды ржавых рифленых крыш, были подобны знойному дыханию горна. Днем же, особенно в полдень, неровная поверхность крыш собирала солнечные лучи и отражала их прямо в окна дома, превращая маленькую комнатку в работающую на полную мощь пекарню. Сантос явственно ощущал, как горячий воздух обжигает лицо. Любое прикосновение одежды к телу раздражало кожу. Воображение терзали мучительно сладкие видения: он купается в прохладных водах обрамленных зеленью озер или лежит в тени пальм на берегу широкого синего моря, и соленый ветерок ласкает его обнаженное тело.

Преодолев последние ступени лестницы перед комнатой редакторов, Сантос враз позабыл о боли в спине: все чувства вытеснил непреодолимый страх перед встречей с главным редактором. Еще утром, выходя из дому, он решил наконец попросить мистера Рейеса о прибавке, мысль о которой уже давно не давала ему покоя.

Дело в том, что человек, на чье место взяли Сантоса, получал шестьдесят песо, когда он ушел из журнала, соблазнившись заманчивым предложением работать в отделе печати правительственного бюро, где ему пообещали вдвое больше. Не имея за душой ничего, кроме диплома об окончании колледжа со степенью бакалавра искусств да небольшого опыта работы в университетской газете, Сантос начал здесь с зарплаты в сорок пять песо в месяц. В свое время, пять месяцев тому назад, он почитал за счастье радужную перспективу иметь каждые полмесяца двадцать два песо и пятьдесят сентаво и принимал их чуть ли не со слезами радости на глазах. Марта, его жена, даже тихонечко всплакнула у него на плече от счастья, когда он сообщил ей, что нашел работу и будет получать целых сорок пять песо. «Ой, я так рада, Фред, ты даже не можешь себе представить, — воскликнула она, и голос ее говорил много больше, чем сами слова, что делало его безмерно счастливым. — Теперь мы сможем вовремя платить за квартиру».

В этом была вся Марта: конечно же прежде всего ее обрадовала возможность отныне вовремя вносить плату за квартиру. Эта проблема была ее постоянной болью, всегдашним унижением, потому что ей никак не удавалось платить положенные тринадцать песо, включая плату за свет и воду, регулярно в первые пять дней месяца. И ей ничуть не легче от того, что человек, у которого они снимали комнату, — бисаец[15], обремененный большой семьей (у него было трое взрослых сыновей, две дочери и тяжело больная жена), был предельно тактичен и бесконечно терпелив. Он сам платил за всю аксесорию двадцать пять песо в месяц.

Хозяин с семьей ютился в нижнем помещении с бетонными полами. Под лестницей, ведущей на второй этаж, у самой стены стояла широкая бамбуковая лежанка — папаг, отгороженная занавеской, укрепленной на туго натянутой проволоке. На этой лежанке спали дочери вместе с больной матерью, которая уже редко выбиралась из своего затхлого и темного закутка. Отец с сыновьями спали на парусиновых складных койках, похожих на носилки, которые они на ночь расставляли на полу одна подле другой, а поутру аккуратно скатывали и убирали за лежанку под лестницей. Его трое сыновей работали на канатной фабрике в Бинондо[16]. Там же прежде работал и он сам, пока болезни и слепота на левый глаз не вынудили его оставить работу на фабрике. Теперь он сидел дома и помогал дочерям готовить дешевые обеды, которыми они кормили в полдень не только своих троих братьев, но и человек двенадцать — четырнадцать других рабочих, плативших им по пятнадцать сентаво за порцию. И хотя у Сантосов никак не получалось отдавать квартирную плату в положенный срок, хозяин — они почтительно называли его Манг Сисо — никогда не тревожил их.

«Я понимаю, — обыкновенно говорил он своим спокойным голосом, растягивая слова. — Вам нет нужды рассказывать мне, как нелегко достать денег в наши дни». Он кряхтя слезал с деревянной табуретки, на которой про-водил почти все время, сцеплял за спиной руки и глядел вниз на свои ноги, обутые в самодельные шлепанцы из старых автомобильных шин. Он ходил по дому не торопясь, размеренно, словно экономя силы. Марте нравилась его походка, она действовала на нее успокаивающе. «Я просто поражаюсь, как еще мы умудряемся платить за дом из тех денег, что зарабатываем», — добавлял он и медленно оглядывал свое пристанище на первом этаже, задержав взор на лежанке за занавеской, где глухо покашливала его жена.

Встречаясь с ним, Марта каждый раз испытывала острое чувство стыда и подолгу не решалась сказать Мангу Сисо, что опять не может вовремя отдать причитающиеся с нее деньги. Это раздражало ее, и потому она часто срывала зло на своем Фреде, стоило ему дать хотя бы малейший повод для этого.

И вот теперь наконец-то они могли отдавать Мангу Сисо эти проклятые деньги первого числа каждого месяца! Одна мысль о том, как приятно будет старику получать эти деньги, переполняла их безмерной радостью.

Было немало и других причин радоваться постоянному доходу в сорок пять песо в месяц. Марта смогла наконец купить себе кухонной посуды, о которой давно мечтала. Как-то раз вечером они с Фредом отправились в торговый центр в Кьяпо и, всласть поторговавшись в китайских лавчонках, приобрели все, что было нужно для хозяйства. А еще Марта купила ему две рубашки, голубую и белую, всего за песо и двадцать сентаво каждую. Если б не ярлыки, их ни за что не отличить было бы по виду от тех дорогих, американского производства, что продаются по пять песо штука! Себе она выбрала новое платье из светлого набивного ситчика, который стоит всего-навсего тридцать сентаво за метр. Впервые за много месяцев они позволили себе пойти в кино в центре города, понежиться в мягких кожаных креслах, насладиться прохладой кондиционированного воздуха и всем прочим. А по окончании сеанса прошлись с полчаса, глазея на роскошные витрины главной торговой улицы — Эскольты. Сантос буквально силой увел оттуда жену.

— Что толку пялиться на все это? — втолковывал он Марте. — Чувствуешь себя совсем жалким. Тебе ведь никогда не купить здесь ничего. Если, конечно, не выиграешь в лотерею, — добавил он, решив про себя, что в следующую получку непременно выложит один песо на лотерейный билет с половинным выигрышем. Главный выигрыш составляет сто тысяч песо, а половина, стало быть, пятьдесят тысяч! «В конце концов и половина тоже ничего! Что можно сделать с такой кучей денег? Боже мой! — мысленно воскликнул Сантос, подражая литературному редактору «Иллюстрэйтед уикли», которого все называли Джей Си по его инициалам. — Вот бы выиграть пятьдесят тысяч песо!»

Альфредо Сантос, однако, не долго радовался долгожданной постоянной работе. Он готов был работать как вол за эти сорок пять песо в месяц. Но он и понятия не имел, какие трудности здесь его ожидают. Он убедился в этом, когда через неделю мистер Рейес, главный редактор, устроил ему разнос из-за опечатки в подзаголовке статьи.

— Взгляните-ка сюда, Сантос. — Мистер Рейес заводился с пол-оборота. — Я не рассчитываю на то, что вы не пропустите ни единой опечатки в тексте статей и рассказов. Это невозможно, я знаю... — Он выдержал паузу и продолжал со зловещей улыбочкой: — Я могу закрыть на эти опечатки глаза, разумеется, когда их не слишком много. Но, бога ради, Сантос, смотрите, чтобы в заголовках, подзаголовках, именах, в подписях под иллюстрациями и фотографиями все было безупречно. Идеально! Глядите в оба. Я не могу позволить, чтобы журнал был испорчен по вашей милости. Если вам эта работа не по зубам, мы будем вынуждены подыскать кого-нибудь другого, кто в состоянии с ней справиться. Вот и все, что я хотел вам сказать.

Мистер Рейес отшвырнул номер еженедельника, раскрытый на странице, где он обнаружил опечатку. Жирно обведенная синим карандашом, она угрожающе взирала на Сантоса. Оцепеневший от неожиданности и страха, всем своим видом выражающий сожаление, тот как завороженный смотрел на обведенное слово, не в состоянии вымолвить ни звука. Потерять только что обретенную работу! Нет, нет, — пронеслось у него в голове, — он даст слово работать лучше. Он больше не пропустит ни одной ошибки, да поможет ему бог! Он с трудом проглотил слюну и раскрыл было рот, чтобы сказать это вслух, но мистер Рейес неожиданно поднял голову и бесцеремонно гаркнул:

— Ну, нечего тут болтаться весь день. Отправляйтесь на свое место и работайте. — Слова застыли на губах несчастного корректора. Неуверенно потоптавшись, он повернулся и направился к своему столу в другом конце комнаты, но грубый окрик Рейеса пригвоздил его к полу. Главный редактор указал на номер «Иллюстрэйтед уикли» на своем столе:

— Вот, заберите это с собой, — проговорил он ворчливо. — И храните на память. Собирайте коллекцию.

Сантос взял еженедельник, который мистер Рейес не глядя швырнул ему, и поплелся на свое место у самой лестницы, ведущей в печатный цех. Он был ошеломлен, осознав, что в конце концов может лишиться вожделенной работы. Тугой комок, казалось, встал у него в груди, руки тряслись. Ему понадобилось время, чтобы успокоиться и снова взяться за гранки, грудой лежавшие перед ним на столе.

Последующие недели позволили Сантосу быстро понять, что чтение корректур «Иллюстрэйтед уикли» было настоящим адом. Новичок на этой работе, естественно кроткий и смиренный, он вскоре сделался козлом отпущения для всех других сотрудников... Стремясь понравиться своим коллегам, подружиться с ними, он охотно брал на себя ответственность за чужие ошибки. Причем даже ему, при всей его неопытности было ясно, что он никак не может быть в них виноват. И делал он это только для того, чтобы избавить других, чаще всего редакторов, от мало кому приятных разносов мистера Рейеса, который любил «спускать собак» на подчиненных. Сантос глубоко заблуждался, рассчитывая таким образом заслужить уважение и дружбу коллег. Как только стало общим достоянием, что любой «ляп» можно спихнуть на Сантоса, других виноватых уже больше не находилось. Им помыкали кому только не лень, относясь к нему с презрительной жалостью.

Больше всего Сантосу доставалось от главного редактора мистера Рейеса и от начальника печатного цеха дородного и грубоватого Манга Доро. Эти двое в первые же месяцы его работы здесь превратили жизнь Сантоса в сущий кошмар. Стоило ему услышать свое имя — а это означало, что его вызывал к себе мистер Рейес, — Сантос вскакивал как ошпаренный и менялся в лице. Комок в груди становился тверже, а как только он приближался к столу мистера Рейеса, кровь бросалась ему в голову, он чувствовал, что его лицо и уши полыхают огнем.

— Сантос, — начинал обыкновенно мистер Рейес спокойно и даже дружелюбно, что только еще больше настораживало бедного корректора, потому что он уже знал, что за этим последует. — Вы обратили внимание, каким шрифтом набран этот заголовок? — И мистер Рейес упирался негнущимся указательным пальцем в разложенную перед ним верстку. Сантос вытягивал, сколько мог, шею, чтобы разглядеть этот чертов заголовок, и молчал. — Почему так крупно? Получилось прямо как на афише.

— Но ведь вы так пометили в макете, сэр, — робко возражал Сантос еле слышным голосом.

—Да-а-а?.. Ну-ка, давайте посмотрим макет.

Сантос кидался к своему столу, но, не обнаружив

там макета, бросался вниз по лестнице, прыгая через три ступеньки, в печатный цех. Взяв у наборщиков макет, он на одном дыхании взлетал наверх, ноги у него подкашивались, сердце готово было выскочить из груди. Когда Сантос вновь представал перед главным редактором, мистер Рейес, с треском перелистав страницы макета, обнаруживал, что корректор прав: действительно, он сам своим синим карандашом разметил набрать заголовок именно этим кеглем. Тогда главный редактор поднимал голову от макета и несколько мгновений молча разглядывал Сантоса сквозь очки. Потом вдруг, захлопнув макет, взрывался:

— А когда вы увидели, что шрифт слишком крупный, почему вы, черт подери, не заменили его? У вас что, своих мозгов нет? Вы же должны соображать больше, чем эти лодыри там внизу. Почему вы не объяснили им, что надо сделать? От вас никакого толку, ну просто пустое место. И зачем только мы вас держим!

После этого время от времени Сантос на свой страх и риск вносил правку в макет, и мистер Рейес, видно найдя ее приемлемой, не делал ему замечаний. Но, случалось, он приходил в ярость, считая, что корректор сменил шрифт на слишком мелкий.

— Зачем, черт возьми, вы поменяли тут шрифт? — рявкал он на него, зло сверкая глазами из-за стекол очков. — Проклятье! Тут так мелко, что хоть под микроскопом читай.

— Я подумал, сэр... — пытался было объяснить Сантос.

Казалось, мистер Рейес только и ждал этого. Придравшись к словам Сантоса, он пускался во все тяжкие:

— Он подумал! Да кто, черт подери, просит вас думать? Корректору не полагается думать. Его дело — точно следовать оригиналу. Что это вы о себе возомнили, Сантос? (Иногда этот последний, по сути риторический, вопрос звучал так: «Кто здесь главный редактор, в конце концов, — вы или я?»)

Именно из-за макета Сантосу не раз приходилось терпеть и от Манга Доро, начальника печатного цеха, когда-то стройного, спортивного мужчины, а теперь растолстевшего и обленившегося. Он говорил язвительно, низким монотонным голосом, не скупясь на богохульства и грязные непристойности.

Мистер Рейес посылал Сантоса вниз, браня на чем свет стоит «этих бездельников» там, в печатном цехе, «ораву безмозглых обезьян», наказывая передать, чтобы они неукоснительно следовали макету и его, редактора, разметке («Кто, черт возьми, здесь главный редактор, в конце концов, — они или я?»). Сантос направлялся прямо к начальнику цеха.

— Манг Доро, мистер Рейес говорит, что вы должны набрать эту страницу точно, как он указал в макете, — начинал он довольно уверенно, но при виде раздражения на заплывшем от жира темно-коричневом лице Манга Доро чувствовал в животе какую-то пустоту и заканчивал невнятным бормотанием.

— Что там такое? — говорил сквозь зубы Манг Доро, выхватывая у него гранки. Пробежав по ним взглядом, демонстративно поворачивался к Сантосу спиной и окликал одного из наборщиков.

— Это ты делал? — спрашивал он его по-тагальски.

— Да, господин.

— А почему не по разметке мистера Рейеса?

— Так нельзя набрать, господин.

— В самом деле?

— Да, господин.

— Ну что ж, ладно. Иди работай, — отсылал он наборщика на место, потом поворачивался лицом к Сантосу.

— Вот, вы слышали. Так нельзя набрать. Передайте мистеру Рейесу: мы тут знаем, что делаем. Что вы понимаете в печати? Вы когда в первый раз вошли в типографию? Несколько дней тому назад. А уже учите нас, что и как делать. Мы работаем тут больше десяти лет и не нуждаемся в учителях. А своему мистеру Рейесу скажите, пусть сам набирает, если ему не нравится, как мы работаем.

Вдобавок ко всем этим неприятностям Сантоса постоянно преследовал страх пропустить грубую типографскую ошибку. Он читал и перечитывал гранки, покуда ему не начинало казаться, что глаза его вылезают из орбит. А однажды случилось нечто ужаснувшее его. Он поймал себя на том, что уставился на одно слово в заголовке и никак не может понять, что оно означает. Он читал это слово вновь и вновь, но оно становилось все страннее и непонятней. Он пытался и так и эдак выяснить, правильно ли оно набрано, но вынужден был отказаться от этого и почувствовал, что его охватила самая настоящая паника. Какая-то пелена заволокла глаза, а как только она спала, он увидел снова это слово — простое и хорошо знакомое. Однако этот случай поселил в его сердце страшное смятение. Он старался больше не спешить. Все дольше и дольше задерживался на работе после окончания рабочего дня, а уходя вечером из редакции, брал корректуры с собой, чтобы почитать еще и дома.

— Что ты так надрываешься? — упрекала его Марта. Он отрывался от гранок и жаловался ей, что, по сути дела, за все отвечает он. У него практически два рабочих места: одно в редакции, где ему приходится править гранки и верстку, а другое — в типографии, где он следит за тем, как наборщики верстают журнал или как печатники дают сводки набора с машины перед подписанием в печать. Он объяснил ей все этапы создания «Иллюстрэйтед уикли» и свою роль в каждом из них. Марта, которая любила его и высоко ценила, и без того считала, что муж работает больше, чем кто-либо другой в редакции еженедельника. Теперь же у нее и вовсе создалось впечатление, что буквально все зависит от него и что в редакции он самое важное и самое уважаемое лицо. И потому ей было особенно обидно и горько, что получает он при всем том какие-то сорок пять песо.

— А сколько получает этот ваш мистер Рейес? — полюбопытствовала она однажды.

— Я думаю, сотен пять, не знаю точно, — отвечал ей Фред.

— Почему это ты не знаешь? — напустилась она на него в раздражении. — Пятьсот песо! И за какие такие заслуги ему столько платят?

— О-о, у него масса обязанностей, — попытался отделаться общими словами Сантос. У него не было желания обсуждать эту тему. Одно имя мистера Рейеса напоминало ему о столь частых унижениях, о том, какое по сути незавидное положение он занимал в редакции: да он там просто никто. Иногда, когда Марта была особенно нежна с ним, говорила, как крепко любит его и как беспокоится, что он так много работает, ему невольно вспоминалось, как обращаются с ним в редакции, и его охватывал жгучий стыд. Если бы только Марта знала, как на него орет мистер Рейес!

— А другие сотрудники редакции, сколько они получают? — допытывалась у Фреда жена.

— Одни семьдесят, другие — восемьдесят песо. Джей Си, литературный редактор, получает сто пятьдесят песо.

Марта, помолчав, со вздохом спрашивала:

— А когда, как ты думаешь, тебе могут дать прибавку? Это было бы только справедливо, разве нет? Ты столько работаешь, а получаешь так мало.

Поначалу Сантос боялся и подумать о том, чтобы попросить прибавки жалованья. Просить о прибавке, когда он даже не уверен, что его вообще оставят в редакции? Боже милостивый! Что ему скажет на это мистер Рейес? Он, вероятно, просто фыркнет насмешливо, чертыхнется и прикажет отправляться на свое место, если Сантос хочет его сохранить.

Шли дни, проходили недели, месяцы, а Сантос по-прежнему много работал, даже еще больше, чем прежде, потому что мистер Рейес после совещания с заведующими отделами рекламы и реализации решил увеличить количество страниц в журнале с шестидесяти до восьмидесяти. Объем корректур возрос, и мысль о прибавке уже не оставляла Сантоса.

Он похудел, лицо осунулось. За ужином, глядя на него через стол, Марта обратила внимание на его ввалившиеся щеки и жесткую щетину на костлявом подбородке. «Как он похудел за последнее время!» — острой болью пронзила ее мысль. Губы у него растрескались, стали шершавыми, она чувствовала это, когда он целовал ее, что теперь случалось не слишком часто. Порой ей приходило на ум, что они были гораздо счастливей в то время, когда у него не было этой треклятой работы в «Иллюстрэйтед уикли». Он был тогда общительней, веселей, несмотря на то, что у них частенько не было ни сентаво. А теперь... Марта ощутила прилив гнева. Ведь это несправедливо! Он трудится на износ, и за какие-то гроши! Работает в этой своей редакции, как каторжный. Отдается работе больше, чем жене. В какой-то момент ее вдруг осенило: человек жертвует частью своей жизни, чтобы заработать на пропитание, а этот заработок приносит так мало и ему самому и тем, кого он любит. Но ведь баланс должен быть в его пользу. Никакое дело, никакая работа, как бы много денег они ни могли дать, не стоят всей человеческой жизни.

Горечь охватывала Марту, стоило ей подумать о муже, своем дорогом Фреде, изнуренном этой рабской работой, приносившей им всего-навсего жалкие сорок пять песо в месяц! «Это несправедливо!» — возмущалась она. А что, собственно, несправедливо? Удушающая липкая жара летней ночи путала ее мысли, приводила в смятение душу. Единственное, в чем она отдавала себе ясный отчет, было то, что сердце ее каждый раз болезненно сжималось при виде мужа, изможденного и худого, с глубоко запавшими глазами, которые смотрели беспокойно и озабоченно из-под черных сросшихся бровей.

Однажды она поняла, что будет матерью. Их счастье омрачала лишь мысль о скудном достатке.

— Может быть, мне скоро повысят жалованье, — сообщил Сантос как-то за ужином Марте.

— Ты хочешь сказать, что попросил о прибавке?

— Нет, — вынужден был он признаться, и ему стало стыдно за себя, когда он увидел, как поникла жена.

Действительно, сотрудники редакции поговаривали между собой о том, чтобы попросить мистера Рейеса о прибавке. Разве их журнал не процветает? Количество страниц увеличилось. Стали больше публиковать реклам и объявлений. Вырос тираж. Журнал приносит неплохой доход. Да они заслужили эту прибавку, хотя бы потому, что им платят меньше, нежели в других журналах.

Но дальше разговоров дело не шло. Все они терпеть не могли мистера Рейеса, проклинали его заглазно, обзывая ренегатом, продавшимся хозяину — дону Висенте, обсуждали, как они все выложат ему начистоту и правлению — тоже. Даже подумывали об организации и солидарности. Толковали о Газетной гильдии Америки, восхищались ее лидерами и вовсю расхваливали их, замышляя создать у себя такую же. Воодушевлялись, как только речь заходила о «коллективном договоре», «праве на создание профессиональных организаций», «социальной справедливости», «справедливом соотношении между трудовыми усилиями и их вознаграждением» и тому подобном.

Сантос слушал их, и в сердце его крепла надежда. Но в конце концов разговоры в редакции заглохли. У каждого из сотрудников были причины бояться начальства не меньше, чем у Сантоса. Большинство должно было содержать семью, и опасение потерять работу лишало их смелости. Вот так и получилось, что нашему корректору не оставалось ничего другого, как читать гранки и думать свои думы. Чаще всего они были о Марте и об их будущем ребенке. «Счастье, — убеждал он себя, — что это случилось теперь. Какой ужас, если б Марта забеременела, когда у меня не было работы». Возможно, пришлось бы даже делать аборт. Он слыхал о таких вещах и содрогнулся, вспомнив об этом. А теперь вот у него, слава богу, есть работа. И тут же вновь в который раз всплыла мысль о прибавке, и он опять принялся сочинять речи, с которыми мысленно обращался к мистеру Рейесу. Он должен рассказать ему о Марте...

Однажды вечером, возвратившись с работы, он узнал, что сыновья их хозяина Манга Сисо прекратили работу на канатной фабрике в Бинондо.

— А что случилось? — с тревогой спросил он Марту, исполненный сочувствия к этой семье. Ему было известно по собственному опыту, каково оказаться в столице без работы.

— Они забастовали, — объяснила она ему. — Требуют повышения заработной платы. У них профсоюз, и он помогает им деньгами, покуда они бастуют! — с восхищением воскликнула Марта. Ее глаза восторженно сверкали. — Я о забастовках только читала в газетах и толком не представляла, как это бывает на самом деле, — добавила она.

Необъяснимое чувство радости охватило Сантоса при мысли о троих сыновьях Манга Сисо, единственной опоре семьи, которые, рискуя потерять работу, решились бастовать, чтобы добиться справедливой оплаты своего труда. На следующий же день он решил по дороге в редакцию, что непременно поговорит с мистером Рейесом о прибавке.

И вот сегодня во второй половине рабочего дня, набравшись смелости, он, Альфредо Сантос, корректор «Иллюстрэйтед уикли», превозмогая слабость, поднимался вверх по лестнице из печатного цеха в помещение редакции. Он попросит, чтобы ему платили полную ставку, какую получал его предшественник. Шестьдесят песо! То есть ему должны прибавить пятнадцать песо. Он ведь работает на том же месте и делает даже больше с тех пор, как увеличилось количество страниц, — и ему непонятно, почему он не имеет права получать такое же жалованье. Но воспоминания о недавних унижениях, которые ему довелось испытать от мистера Рейеса, и леденящий душу страх, что его могут попросить с этого места, заставляли учащенно биться его сердце перед предстоящим разговором. Он страшился его весь этот день. Стоило ему лишь подумать об этом разговоре, как сразу же он ощущал какую-то болезненную пустоту в животе.

Сантос прошел всего один марш на узкой лестничной клетке от печатного цеха, который он только что покинул. Приглушенный шум голосов людей, мывших руки и торопливо снимавших заляпанную чернилами рабочую одежду, чтобы переодеться в ту, в которой они ходили по улице, едва долетал до его ушей. Ночная смена заступит на работу только в семь вечера, и эти два часа в здании относительно тихо и спокойно: смолк сотрясающий все здание пульсирующий грохот печатных машин; только в подвале слышится равномерное пощелкивание одиннадцати линотипов, — каждый линотипист едва касается клавишей своей машины в потоке оранжевого света, льющегося из затененной лампы над его головой.

На площадке второго этажа Сантосу встретились сотрудники редакции, направлявшиеся к главному выходу на улицу через отдел распространения. Тут он столкнулся и с Джей Си, литературным редактором, спешившим вниз. «Привет, галерный раб», — крикнул он Сантосу. Это была его любимая дежурная шутка, с которой он обращался к любому из корректоров, приходивших работать в «Иллюстрэйтед уикли»[17]. Он был, как всегда, весел и беззаботен. «Господи помилуй, да вы, голубчик, ужасно выглядите, — воскликнул он вдруг, подойдя поближе. — Что с вами? Заболели?»

Вздрогнув, Сантос в ответ лишь отрицательно мотнул головой. Потом, через силу улыбнувшись, пробормотал: «Да нет, ничего. Все в порядке», — и продолжал свой путь вверх по лестнице. Временами он испытывал болезненную зависть к Джей Си, холостяку, не имевшему никаких серьезных забот в этом мире. Литературный редактор всегда носил модные и дорогие вещи — из шелка, шерсти, льна и других дорогих тканей. А почему нет, если он получал сто пятьдесят песо в месяц и мог все потратить на себя? Джей Си рассказывал анекдоты и шутил с самим мистером Рейесом, главным редактором. Девицы звонили ему, обрывая телефон, бесчисленное множество раз за день. Когда бы не приводилось Сантосу поднять голову от своих корректур, чтобы дать отдохнуть глазам, чаще всего он видел, как Джей Си болтал по телефону и хохотал или же что-то нашептывал в трубку, поднеся ее к самым губам. И в Сантосе зарождалось что-то вроде ненависти к добродушному и жизнерадостному литературному редактору.

Джей Си вприпрыжку устремился вниз по лестнице, но перед его глазами по-прежнему стояло осунувшееся лицо корректора с заросшим темной щетиной костлявым подбородком, ввалившимися щеками и влажным липким лбом. Воспоминание об этом не шло у литературного редактора из головы. Малый выглядел действительно нездоровым, ну прямо ходячий мертвец. Не дело так надрываться на работе, как он. Наверное, бедняга нуждается в деньгах. Интересно, что у него дома, как он живет? Смутное чувство стыда и какой-то неловкости охватило литературного редактора помимо его воли и желания. Оно причиняло ему неудобство, и Джей Си поспешил избавиться от мыслей о несчастном корректоре и переключиться на куда более приятные — о предстоящем нынче вечером свидании с одной студенточкой-филологиней с выпускного курса столичного женского колледжа.

Подойдя к своему столу, Сантос присел на стул перевести дух. «Боже милостивый, что такое у меня со. спиной? Никогда раньше она так не болела». В какой-то миг мелькнула мысль: а не туберкулез ли у него? Господи, что он выдумывает, совсем спятил. Какая только дрянь не лезет в голову. Нечего себя расстраивать попусту. Обыкновенная мышечная боль. Сама собой пройдет.

В редакционной комнате было непривычно тихо. Лишь монотонно жужжал электровентилятор над столом мистера Рейеса. Сам он сидел, откинувшись на спинку вращающегося кресла, и читал дневную газету. Все сотрудники уже разошлись. Сантос тяжело вздохнул, расслабил плечи, чтобы немного унять боль в спине. Кроме них с Рейесом в комнате не было ни души. Сантос сидел за своим столом и ничего не делал. Оставалось прочесть несколько гранок и занести их в печатный цех по дороге домой — для форм, которые возьмут в работу ночью. Он ждал, когда успокоится дыхание, и следил за мистером Рейесом, углубившимся в чтение газеты. Сантосу почти хотелось, чтобы главный редактор вдруг поднялся и стал собираться домой. Но тут же, устыдившись минутной слабости, он встал из-за стола и, поколебавшись всего одно мгновение, решительно направился по проходу между пустых столов прямо к столу мистера Рейеса. Молча остановился перед ним, почтительно ожидая, когда тот отложит газету.

— Ну, Сантос, в чем дело? — Мистер Рейес бросил газету на стол, заваленный бумагами, и опустил на пол ноги, покоившиеся на выдвинутом наполовину нижнем ящике письменного стола. Это был человек среднего роста, лет сорока трех или сорока пяти. Широкие густые брови и красиво вырезанные подвижные ноздри, пожалуй, были наиболее примечательной особенностью его лица с желтоватым оттенком кожи и едва заметной раскосостью глаз, что выдавало его испанско-китайско-малайское происхождение. Мистер Рейес глядел на длинную тощую фигуру корректора, покорно и молча стоявшего в ожидании, когда с ним заговорят, и волна раздражения поднималась в его душе. Он вовсе не намерен был помыкать парнем, но ничего не мог с собой поделать. Боже мой, тот просто напрашивался на это. У корректора был такой униженный вид, что невольно хотелось пнуть его. Поначалу главный редактор решил задать ему для бодрости взбучку, но потом понял, что только вконец запугает это жалкое создание. «Как побитая собака», — пришла на ум фраза. Он тут же повернется и поплетется на свое место, как побитая собака, только прикрикни на него. Ну что же все-таки он тут топчется?

— Я... Я хотел бы поговорить с вами об одном деле, сэр, — запинаясь пролепетал Сантос, ненавидя себя за постоянную робость. — Это относительно моей работы, сэр, — продолжал он, встретившись с заинтересованным взглядом Рейеса. Главный редактор выпрямился и весь обратился в слух. Ну-ка, ну-ка, поглядим на него, казалось, говорил его вид.

— Садитесь, Сантос, — предложил он, — и расскажите мне все по порядку. — Он был просто сбит с толку и поставлен в тупик, его разбирало любопытство. Может быть, он ошибся в отношении этого парня. Что же он собрался делать: просить прибавки или подать заявление об уходе? Главный редактор не ожидал от него ничего подобного.

Сантос смешался, ему еще ни разу не приводилось сидеть в присутствии мистера Рейеса, но, преодолев смущение, он взял стул, на который ему указал главный редактор, повернул его и сел лицом к лицу с мистером Рейесом.

— Я... дело вот в чем, мистер Рейес, — начал Сантос. Может, сначала сказать ему про Марту и ребенка, которого они ждут, и насчет того, что он работает тут уже мять месяцев? Или сразу же взять быка за рога и попросить прибавку? А когда мистер Рейес спросит, сколько он хочет, чтобы ему прибавили, ответить: «Пятнадцать песо, сэр. Ведь тот человек, что работал на этом месте до меня, получал шестьдесят песо». Но эта сумма — пятнадцать песо! — вдруг показалась Сантосу чудовищно большой, и, ужаснувшись, он окончательно лишился присутствия духа и промямлил:

— Я обращаюсь к вам с просьбой, сэр, о небольшой прибавке — всего в пять песо, сэр, — закончил он торопливо и даже жалобно, заметив, как дружелюбие и заинтересованность мистера Рейеса сразу улетучились. Прежде чем заговорить, Рейес внимательно всмотрелся в лицо Сантоса. «А он, оказывается, не такой уж смирный и забитый»,— подумал главный редактор и почувствовал даже нечто вроде восхищения перед этим парнем. Жаль, что корректор обратился к нему с просьбой в такое неподходящее время: Рейес знал, что не может сделать для этого Сантоса решительно ничего.

— Я позволю себе быть с вами абсолютно откровенным, Сантос, — проговорил мистер Рейес. — Ни о каком повышении зарплаты сейчас не может быть и речи. — Сантос раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но мистер Рейес остановил его властным жестом. — Если бы это зависело всецело от меня, я бы дал вам прибавку прежде, чем вы о ней попросили, — продолжал он. Он и вправду так сделал бы. Странно, мысль об этом была ему приятна, и он заговорил с еще большей доброжелательностью. — Признаюсь вам, я ведь такой же, как вы, обыкновенный служащий, получающий зарплату. «Да, — подумал Рейес с горечью,— обыкновенный служащий, платный мальчик на побегушках у хозяина». И он вдруг увидел, как спешит сломя голову в комнату владельца журнала дона Висенте, едва послышится трель звонка на краю его стола.

Он, как наяву, услышал неторопливую вкрадчивую речь дона Висенте. «Рейес, вы мне нравитесь, — говорил дон Висенте по-испански. — Думаю, вы знаете об этом. И я смею полагать, что я вам тоже нравлюсь. Вы были для меня хорошим работником, и у меня нет оснований предполагать, что я был для вас плохим хозяином. Вы работаете со мной уже двенадцать лет. Начинали с жалованья в семьдесят песо. Сколько вы получаете теперь, вам хорошо известно. И вы все это заслужили. Вы — полезный и нужный человек, мистер Рейес. Вы умеете заставить людей работать как следует. Разумеется, мне необходим такой главный редактор еженедельника. Но...— И дон Висенте сменил свой отеческий тон на властный и безапелляционный: — ...но, если вы начнете причинять мне неприятности, вам придется винить в том, что последует за этим, только самого себя...» — Он больше ничего не добавил, но эта недосказанность сделала его предостережение особенно зловещим.

Разговор происходил год тому назад, когда, увлекшись новыми веяниями в среде местной интеллигенции, Рейес смело встал на сторону своих сотрудников, в очередной раз выступивших с требованием о повышении заработной платы. Вероятно, чтобы пощадить самолюбие Рейеса, старик разрешил ему дать сотрудникам, проработавшим в редакции не менее двух лет, пятипесовую прибавку. Это случилось год тому назад. А мистер Рейес не был столь глуп, чтобы позабыть о том разговоре. В конце концов пятьсот песо — это пятьсот песо, они на дороге не валяются.

— Старик, возможно, и согласится дать прибавку, если я его попрошу об этом, — продолжал мистер Рейес.— Но вы знаете, что тут начнется? Все в редакции станут требовать у меня прибавку. — Он намеренно сделал паузу, чтобы слова его прозвучали весомее. — Сейчас не может быть и речи о том, чтобы направо и налево раздавать прибавки. С тех пор как мы увеличили объем журнала на столько страниц, затраты возросли, а тираж не растет соответственно и не компенсирует этих затрат. Но будет вам известно, именно тираж привлекает к нам рекламные материалы. Нет хорошего тиража — нет и рекламных объявлений. А нет рекламы — нет денег. — Мистер Рейес хлопнул руками по разложенной на столе газете и взглянул на Сантоса с жалостливым сожалением, заметив, что тот совсем пал духом.

«Нет, об этом не может быть и речи», — повторил Рейес про себя. Он не может рисковать своей карьерой, хотя, видит бог, этот корректор заслужил свою прибавку!

— Пока я могу вам сказать одно, — мистер Рейес решил подбодрить уныло молчавшего Сантоса. — Подождите до декабря, и я обещаю вам прибавить десять песо. — Он взглянул на молодого человека, ожидая, что лицо его прояснится. Но этого не произошло, и былое раздражение снова вспыхнуло в душе мистера Рейеса. «Чего он хочет? Уж не думает ли этот сопляк, что главный редактор станет рисковать местом из-за его жалкой прибавки?» Рейес сердито поджал губы. Этот мальчишка, того гляди, выведет его из себя: застыл как статуя. Сидит молчит, словно воды в рот набрал, и смотрит на тебя, будто Христос, обреченный на муки! Главный редактор снова взял газету, откинулся назад на своем вращающемся кресле и уставился в заголовки, чтобы не видеть Сантоса. Он услыхал, как молодой человек поднялся со стула. Что он теперь скажет? — ждал мистер Рейес и решил в случае чего поставить парня на место. Он заявит этому Сантосу, чтобы тот вообще забыл о прибавке и отправлялся домой, если намерен настаивать на своем.

— Я должен прочитать еще несколько гранок из вечерней партии, — проговорил Сантос тихо.

Не зная, что ответить на это, мистер Рейес молча посмотрел ему вслед. И вдруг его прямо затрясло от ярости, от желания отомстить этому ничтожеству. Он с трудом взял себя в руки и ровным голосом окликнул корректора:

— Кстати, Сантос, — он выждал, когда молодой человек остановится и обернется к нему, — если вас не устраивает ваша зарплата... — он намеренно умолк, а потом продолжал, словно выдавливал по капле яд беспричинной злобы и ненависти, — скажите только слово. Никто не собирается вас здесь удерживать.

Рейес испытал злорадное чувство удовлетворения, увидев, как исказилось лицо Сантоса. Он снова уткнулся в газету: ему не хотелось встречаться взглядом с этим жалким парнем, испуганно уставившимся на него округлившимися глазами.

Сантос медленно возвратился к своему столу. В голове у него все беспорядочно смешалось, тело охватила слабость. Ему казалось, что он весь покрылся потом, но кожа оставалась сухой, воспаленной. Что такое сказал ему мистер Рейес? Сердце все еще бешено колотилось. Увольнение! Потерять работу! Боже милостивый, если он так шутит... Сантос посмотрел на кипу гранок на столе. Нужно спешить. Большие часы на стене над его столом показывали уже четверть седьмого. Нельзя терять ни минуты. Надо быстро внести исправления в гранки и отдать их линотипистам, прежде чем придут печатники.

Однако мысли его блуждали. Никакой прибавки, даже пяти песо. А он еще надеялся на пятнадцать! Вот дурак-то! Но мистер Рейес ведь обещал десять песо в декабре. Это все-таки что-то, разве не так? А где гарантия, что он их получит? И сколько еще ждать до декабря. Впрочем, в конце концов он может сказать Марте, что ему пообещали прибавку в декабре. Бог ты мой, в их положении так много значат эти пять песо! Он только все испортил. Нужно было прежде всего сказать мистеру Рейесу о Марте и о будущем ребенке. Ведь мистер Рейес говорил, что хотел бы дать ему прибавку. Да, он так и сказал. Сантос подумал о других сотрудниках редакции, которые хотели того же, что и он, но именно из-за них он и не получил этой прибавки. Почему бы им не собраться всем вместе, не пойти к мистеру Рейесу и не потребовать у него решения в их пользу? Но им наплевать на Сантоса.

Он для них никто: какой-то корректор. Галерный раб. Он ненавидел их. Ненавидел всех. Грудь его разрывалась от переполнявших ее чувств. Он взглянул на стол главного редактора. Мистер Рейес уже ушел, воспользовавшись, как всегда, боковым выходом из здания, предназначавшимся персонально для дона Висенте. Сантос остался в комнате один.

В горле что-то мешало. Он никак не мог разобрать что: вроде на мокроту не похоже. Он встал и пошел в мужской туалет. По дороге ему пришлось ускорить шаг, — это что-то скопилось там, в горле, и заполнило весь рот. Сантос толкнул вращающуюся дверь туалета, бегом устремился к писсуару и выплюнул туда сгусток крови. До него не сразу дошло происшедшее. Он стоял, наклонившись над писсуаром, прочищал горло, и снова и снова сплевывал кровь. Она была яркой, красной с бледными прожилками слюны. Сантос пустил сильную струю воды и спокойно смотрел, как она смывает кровь. И тут сначала еле слышно, а потом все громче заработали печатные машины, его ушей коснулся привычный шум, здание задрожало от вибрации. Он еще раз сплюнул в писсуар и, глядя на кровавые пятна на желтоватой эмали, вдруг ощутил весь ужас и безнадежность своего положения, всю тщетность своих усилий. Слезы брызнули у него из глаз. О господи, почему это случилось именно с ним? Он уперся ладонями в холодный бетон стены и прислонил к ней свою разгоряченную больную голову. Он молил бога помочь ему выиграть в лотерею. Тогда они с Мартой смогут уехать из этого города. Мысленным взором он видел прохладные зеленые аллеи, мирную и спокойную сельскую жизнь, маленький домик с увитой виноградом крышей где-нибудь на склоне холма. Горькое сожаление и страстное желание терзали его душу. Ну отчего, господи, все это свалилось на них с Мартой? Почему они не могут быть счастливы? Почему ему уготована эта каторжная работа? Почему им с Мартой приходится ютиться в тесной и душной комнатенке?.. Резкий запах мочи и нечистот отрезвил его, в уши ударил пульсирующий звук печатных машин, заработавших на полную мощность. Они словно выстукивали: надо спешить, спешить. Он всхлипнул, но тут же подавил готовые вырваться наружу рыдания. Он должен спешить...

Гранки на его столе покоились под свинцовым гнетом для бумаг. Он собрал их, сунул под мышку и, едва видя сквозь слезы ступени, стал спускаться по лестнице.

АМАДОР Т. ДАГИО

Амадор Т. Дагио (1912— 1966) — один из старейших англоязычных прозаиков. Писал также стихи и пьесы. Окончил Университет Филиппин и Стэнфордский университет в США, преподавал в школе на острове Лейте. В годы второй мировой войны участвовал в движении антияпонского сопротивления. После войны — видный общественный и государственный деятель, долгое время был редактором Палаты представителей Конгресса Республики Филиппины. Первые рассказы А. Дагио появились в печати в середине 30-х годов. Большую известность приобрели его патриотические пьесы «Блудный сын» и «Филиппины», написанные и поставленные им же в годы войны. А. Дагио — автор сборника рассказов и повестей, двух сборников стихов «Батаанский урожай» и «Пламенеющая лира». Он лауреат многих национальных литературных премий, в том числе высшей: Республиканской премии культурного наследия в области литературы, которой он был удостоен в 1973 г. посмертно.

СВАДЕБНЫЙ ТАНЕЦ

Авийао нащупал в темноте горизонтальное бревно, что служило высоким — почти вровень с его головой — порогом. Уцепившись за бревно, он рывком подтянулся к узкому проему двери. Встав на ноги, отодвинул раздвижную ширму и шагнул внутрь. Переждал несколько мгновений, потом сказал в настороженную темноту:

— Мне тяжело, что приходится так делать. Поверь, очень тяжело... Но другого выхода нет.

Звуки медных гонгов, с трудом пробиваясь сквозь стены темной хижины, казались приглушенным ревом далекого водопада. Женщина в доме вздрогнула от шороха отодвигаемой ширмы. Уже давно она сидела неподвижно, завороженная ритмом гонгов, и внезапная лавина их трепетных звуков, хлынувшая через отодвинутую ширму в дом, обожгла ее всю будто огнем... Но она не шелохнулась в темноте, хотя знала, что это вошел он, Авийао.

И он, Авийао, тоже понял, что она узнала его, и сердце его сжалось от боли. Он на ощупь прополз на четвереньках в середину дома — к очагу. Голыми пальцами поворошил тлеющие угли и стал дуть на них. Когда они раскалились, он положил сверху несколько сосновых щепок, а потом полено в руку толщиной. Хижина осветилась.

— Почему ты сидишь здесь...— произнес он, — и не танцуешь... вместе со всеми? — Ему стало не по себе, потому что это были не те слова, которые нужно сейчас сказать, и потому что она даже не пошевелилась, когда он их произнес. — Ты должна быть с другими женщинами,— продолжал он, — как будто... как будто ничего не случилось... — И он посмотрел на нее, съежившуюся в углу. Пламя очага отбрасывало блики и причудливые тени на ее лицо — оно казалось угрюмым, но в нем не было гнева или ненависти...

Иди и танцуй! Если ты не держишь на меня зла за то, что мы расстаемся, ты должна выйти к людям. Никто не останется равнодушным, глядя, как ты танцуешь. Все будут тобой любоваться, а потом кто-нибудь захочет на тебе жениться, и, может, с другим у тебя жизнь будет удачнее, чем со мной.

— Мне не нужен никакой другой! — произнесла она с раздражением и горечью. — Мне никто больше не нужен!

— И ты знаешь, что мне не нужна никакая другая, — признался он и почувствовал облегчение. — Ты же знаешь это, Лумнай? Скажи!

Она ничего не отвечала.

— Ты знаешь это, Лумнай, правда? — повторил он.

— Да, знаю, — сказала она тихо.

— Это не моя вина, — начал он снова, уже не таким напряженным голосом, как говорил вначале. — И ты не можешь осуждать меня... Я был тебе хорошим мужем.

— Никто тебя не осуждает! — воскликнула она со слезами в голосе.

— Почему же... Ты была хорошей женой, очень хорошей. И мне не в чем тебя упрекнуть. — Он подправил полено в очаге. — Но только... у людей должны быть дети, а мы с тобой ждем уже семь урожаев. Сколько можно ждать. До самой старости?

Она пошевелилась в своем углу, меняя позу и укутываясь плотнее в покрывало.

— Ты тоже знаешь, я испробовала все, что могла, — сказала она. — Сколько молилась Кабуньяну[18]! Сколько кур ему пожертвовала.

— Да, знаю.

— Вспомни, как ты пришел один раз вечером с поля и рассердился, что я без твоего разрешения зарезала поросенка? А сделала я это, чтобы умилостивить Кабуньяна, потому что я не меньше твоего хочу иметь ребенка. Но что поделать, если не получается!

— Значит, Кабуньян не хочет, чтобы ты рожала, — сказал он и снова подвинул полено в очаге. Оно стало потрескивать, рассыпая искры; к потолку поднялись дым и копоть.

Лумнай опустила глаза, машинально ковыряя пальцем ноги ратановую плетенку бамбукового пола[19]. Потом стала дергать ратан сильнее; бамбучины слегка выгибались, дребезжали или тихо пощелкивали. Издалека назойливо доносились приглушенные, но призывные ритмы барабанов и гонгов.

Авийао встал, подошел к Лумнай, остановился, вглядываясь в ее бронзовое, пышущее здоровьем лицо, потом шагнул к широкогорлым кувшинам с водой, что стояли один на другом. Он взял чашку — половинку кокосового ореха, зачерпнул ею из верхнего кувшина и стал пить; кувшины, как всегда, были наполнены до краев.

— Я пришел сюда, — сказал он, — потому что тебя нет там, где все танцуют. Я не могу силой заставить тебя быть на моей свадьбе. И еще я пришел сказать тебе, что Мадулимай, хоть я и женюсь на ней, никогда не будет для меня такой женой, как ты. Она не сумеет с такой сноровкой сажать бобы, быстро и ловко чистить горшки и кувшины и содержать дом в такой чистоте. Ты самая лучшая женщина нашего племени!

— Какая мне радость от этого? — Она подняла на него глаза. В них светилась любовь и печаль.

Он уронил кокосовую чашку на пол и снова подошел к Лумнай. Притянул ее лицо к своему и опять стал жадно вглядываться в него, словно хотел навсегда запомнить и унести с собой ее красоту... Но она отвела глаза. Никогда больше он не будет вот так держать ее лицо в своих руках, никогда больше она не будет принадлежать ему. Она должна вернуться к своим родителям. Он отпустил ее, и она безвольно осела на пол, уставившись на пальцы ног, которыми по-прежнему теребила ратановую плетенку пола.

— Этот дом твой, — сказал он. — Я строил его для тебя. Будь его хозяйкой и живи сколько хочешь. Для нас с Мадулимай я построю другой.

— Мне не нужен твой дом, — ответила она медленно.—

Я пойду жить к своим. Отец и мать уже старые. Им тяжело одним сажать бобы и рушить рис.

— Оставляю тебе поле, что раскорчевал на горе в первый год после свадьбы, — сказал он. — Я делал это для тебя, ты же знаешь. Ты много помогала мне тогда, значит, оно и твое, это поле...

— Не надо мне никакого поля.

Он взглянул на нее, она отвернулась, и снова воцарилось молчание. Так они молчали долго.

— Возвращайся к ним, — сказала она наконец. — Не годится тебе сейчас быть здесь. Они уж, наверно, хватились жениха... И Мадулимай рассердится. Ступай.

— A-а, пусть! Больше всего мне хочется, чтобы ты пошла туда и станцевала... в последний раз. Гонги зовут тебя.

— И ты... ты меня об этом просишь?

— Лумнай, — сказал он нежно. — Лумнай, пойми, это только потому, что я должен после себя оставить на земле человека! Ты же хорошо знаешь, что жизнь мужа и жены не имеет смысла без ребенка. Люди смеются за моей спиной. Это ты тоже хорошо знаешь.

— Да, я знаю это, — отвечала она. — И я буду молиться, чтобы Кабуньян осчастливил тебя и Мадулимай.

Она закусила губу и, не выдержав, исступленно зарыдала.

Она вспоминала, рыдая, все семь урожаев их совместной жизни, мечты и надежды, какие они питали вначале. Она вспоминала тот день, когда он уводил ее из родительского дома на другой склон горы. Они карабкались вверх по крутой тропинке, а внизу было глубокое ущелье и бурлящий горный поток — как сейчас перед глазами этот поток: воды его переливаются то белым, то желтовато-зеленым цветом, то искрятся, как расплавленное серебро... Они катятся и ревут, и их рев отзывается оглушительным эхом в неколебимых скалах. Она с Авийао уходит все дальше и дальше, а грохот воды еще стоит в ушах и не слабеет...

Потом другая картина: поток с яростью обрушивается откуда-то сверху на неровную цепочку больших обкатанных камней, и они оба с опаской вглядываются в эти камни, по которым им предстоит переправиться на противоположный берег, — выдержат ли они под напором воды, а то не ровен час...

И еще: они долго, с наслаждением пьют воду, когда отдыхают уже на другом берегу потока перед подъемом на новую гору...

Она смотрела на его лицо, по которому метались блики огня: суровое, сильное и доброе лицо близкого ей человека — самого большого весельчака в деревне, не раз приводившего в восторг ее и подружек своими шутками и небылицами. Она гордилась, что у нее такой веселый и остроумный муж. И мускулы у него были крепкие и надежные, бронзовые, тугие, сильная шея легко держала на плечах голову, а взгляд блестящих глаз был открытый и приветливый. Она всегда любовалась его телом, особенно в те дни, когда он, вгрызаясь в гору, расчищал одно за другим — пять террасовых полей для нее и для себя, и его широкий в плечах и гибкий торс, напрягаясь в усилии, казался ей гладким и упругим стволом дерева, таким же как то, которое он вырывал с корнем и оттаскивал прочь с поля. Мышцы на его руках и ногах струились плавным потоком — он был очень сильный, и поэтому, наверно, она потеряла его.

Она упала на колени и прильнула к нему.

— Авийао! Авийао! Муж мой! Я сделала все, чтоб иметь ребенка, — говорила она хриплым от страсти шепотом.— Посмотри на меня! — она повысила голос. — Посмотри на мое тело. Тебе оно всегда так нравилось, ты всегда хотел его... Я хорошо танцевала, хорошо, лучше других управлялась с работой, не отставала от тебя в горах. И сейчас мое тело такое же — крепкое и полное силы. Но чем я виновата, Авийао, что Кабуньян не сжалился надо мной! Авийао, Кабуньян жесток ко мне! Авийао, я теперь брошенная женщина! Я должна умереть.

— Это уж ни к чему. Глупость ты говоришь! — сказал он, опять беря ее лицо в свои руки. Ее теплая обнаженная грудь трепетала у его груди. Она тесно прижалась к нему, положив голову ему на плечо; копна волос рассыпалась по ее спине, мерцая в темноте.

— Мне не нужно никакого поля, — шептала она. — Я не хочу ничего, кроме тебя. Я не могу думать ни о каком другом мужчине!

—Тогда ты навсегда останешься бесплодной.

— Я вернусь к отцу. Я должна умереть.

— Тогда ты ненавидишь меня! — сказал он. — Если ты умрешь, значит, ты ненавидишь меня. Ты не хочешь, чтобы у меня был сын. Не хочешь, чтобы мое имя осталось жить в нашем племени!

Она молчала.

— Если я не попытаю счастья еще раз, — оправдывался он, — не ты, а я должен буду умереть. Никто не станет обрабатывать поля, которые я отобрал у гор, и никому они не достанутся после меня...

— А если... если опять ничего не получится, — сказала она задумчиво, потом голос ее дрогнул: — Нет, нет! Я не хочу, чтоб не получилось!

— Если не получится, я вернусь к тебе. Тогда мы оба умрем. Нам обоим придется уйти из жизни нашего племени.

Гонги продолжали стучаться в стены хижины, гулкие и далекие.

— Я хочу оставить себе бусы, — сказала она полушепотом. — Авийао, можно мне их взять?

— Бусы?.. Они в нашей семье очень давно. Мне еще бабушка говорила, что они достались нам от людей с раскосыми глазами, что живут за северным морем. Береги их, Лумнай, они стоят двадцать полей.

— Я оставлю их на память о тебе, о твоей любви, — сказала она. — Я люблю тебя... Я люблю тебя и ничего не могу с собой поделать...

Она пугливо отстранилась от него, потому что снаружи послышались голоса: «Авийао! Авийао!»

— О Авийао! Они ищут тебя!

— А я не тороплюсь!

— Старейшины рассердятся. Тебе лучше уйти.

— Не уйду, пока ты не согласишься со мной, что все правильно.

— Все правильно.

Он сжал ее руки в своих.

— Я поступаю так по закону предков...

— Я знаю.

Он пошел к двери.

— Авийао!

Он остановился, будто пронзенный копьем. Обернулся к ней, терзаемый мукой. Ее лицо было искажено страданием. Нет, это невыносимо! Что же это сидит такое в людях, что велит им во что бы то ни стало любой ценой плодить детей, будто без них уж и прожить нельзя, — проносилось у нее в голове. Что-то такое есть, наверно, в самой человеческой жизни, в работе на поле, в уборке урожая, в молчании ночи, в совместной жизни мужа и жены, в жизни всего племени, что-то такое, отчего мужчина не может обойтись без детского лепета и смеха... Ну, а если вдруг он, Авийао, сможет обойтись и... и отменит эту свадьбу, что тогда? Ах, кто придумал этот жестокий закон, чтобы люди обязательно оставляли после себя потомство? Ну а если он сам виноват? Если от него вообще не может быть детей? И если он любит только ее, Лумнай?

Да, он любил ее, и бросить ее для него все равно что отнять полжизни.

— Авийао! — В неверном свете очага было видно, что глаза ее потемнели. — А бусы?!

Он повернулся и прошел в дальний угол комнаты, к сундуку, где хранились все их ценности, боевой топорик и наконечники для стрел, коробочка с бетелем и бусы. Он достал и вынес на свет бусы — подарок его бабки на свадьбу, подошел к Лумнай, приподнял ее голову, надел на шею бусы и скрепил их сзади, под волосами. Белые, желтовато-зеленые и темно-оранжевые шлифованные кусочки вулканического стекла поблескивали при свете огня. Она резким конвульсивным движением прильнула к нему и цепко обняла, не давая сдвинуться с места.

— Авийао! Авийао! Это так тяжело!.. — Ей не хватало дыхания, и она, закрыв глаза, уткнулась ему в грудь.

Снаружи опять позвали Авийао. Она слегка ослабила объятия, он разомкнул ее руки и выскочил из хижины...

Она сидела долго и неподвижно в темноте. Потом встала, пошла к выходу и раздвинула ширму. Лунный свет ударил ей в лицо, он заливал всю деревню.

Сейчас она отчетливо слышала трепетное биение гонгов. Она знала, что в хижинах не осталось ни души, потому что все племя участвовало в свадебном танце — все, кроме нее. А разве она уже не лучшая танцовщица в деревне? Разве не она самая гибкая и красивая в танце? Разве не она лучше всех танцует танец «Птица клюет зерна» — в лад с гонгами и барабанами? Разве мужчины не смотрят восхищенно на ее стройное и упругое тело, а женщины не завидуют ей всякий раз, когда она, танцуя, раскидывает руки, точно горная орлица крылья. Как давно она танцевала на собственной свадьбе... И вот сегодня все женщины, — все те, что танцевали тогда в ее честь, танцуют сейчас в честь другой, которая совсем уж не лучше ее — только что может рожать... Может... Это несправедливо.

Вдруг она ощутила в себе внезапный прилив сил и решимость. Она пойдет туда, на танец! Она подойдет к вождю и старейшинам и скажет им, что это очень, очень несправедливо! Авийао уже принадлежит ей, только ей, и как смеет другая женщина быть теперь с ним? Пусть! Пусть она будет первой женщиной племени, осудившей неписаный закон, по которому мужчина может взять себе другую женщину... Она помешает их танцу! Она громко при всех скажет Авийао, чтобы он вернулся к ней. Тогда он, может, одумается... Разве их любовь не сильная и могучая, как река?

Она покинула хижину и пошла на другой конец деревни, где происходил свадебный танец. Большая утрамбованная площадка освещалась пламенем костра. По мере того как она приближалась, звуки гонгов становились громче, резче, призывнее. Она подошла уже настолько близко, что могла различить танцоров. Мужчины легко подпрыгивали с гонгами в руках, окруженные женщинами в праздничных одеждах и украшениях. А те, словно клюющие зерно птицы, которые откликнулись на призывный клекот петухов, плавно двигались по кругу, грациозно склоняясь к земле. Ее сердце забилось живее в ответ на зов танца, непривычный жар захлестнул тело, а ноги сами понесли к костру.

Но яркое пламя ослепило ее и в последний момент остановило. Все сейчас увидят ее, отвергнутую! Она стояла как вкопанная... Что она делает! Может, уже заметили?! От костра в стороны и вверх рассыпались снопы искр, они взлетали желтыми звездочками и умирали в ночи... Отдельные вспышки искр дотягивались до нее и ложились веером у ног. Двинуться дальше не хватило сил...

Она убежала от танца. И от деревни.

Она вспомнила о поляне на склоне горы, расчищенной ими под бобы всего четыре месяца назад, и пошла туда по тропе, уводившей от деревни вверх.

Осторожно, на ощупь перебралась через горную речку. Никто не поддерживал ее на этот раз за руку, и поэтому вода показалась ей холоднее обычного. Тропа стала круче, ее перечеркивали тени деревьев и кустов, освещенных луной.

Сверху, с поляны, Лумнай увидела пламя костра на краю деревни, где происходил танец. Она слышала далекие звуки гонгов, даже здесь отчетливые, эхо перебрасывало их от одной горы к другой. Они, эти звуки, не смеялись над ней, нет, они словно взывали к ней издалека и сочувственно говорили ей на своем языке о любви... Лумнай даже казалось, что она понимает их язык, слышалось, будто они благодарят ее за принесенную жертву. И ее сердце стало биться в лад с далекими гонгами.

Перед ее глазами снова встал Авийао, сейчас уже тот далекий Авийао, каким она увидела его впервые, — сильный, мускулистый парень, несущий тяжелую вязанку дров с горы к своему дому. Она встретилась с ним в тот день у родника, куда шла за водой. Он остановился передохнуть, и она протянула ему кокосовый ковш напиться. И совсем скоро после этой встречи он метнул свое копье в их лестницу — это означало, что он хочет жениться на дочери хозяина дома.

Ей стало холодно под лунным светом, который никогда не греет... Поднялся ветерок, он зашелестел листочками на бобовых стеблях. Она оглянулась вокруг себя. Со всех сторон ее обступили высокие стебли бобов, и она затерялась среди них.

Пройдут дни, недели, месяцы — что ждет ее? Как и сейчас, ее будут окружать эти бобовые цветы, мягкие-мягкие, почти шелковистые, посеребренные капельками росистой влаги; в темноте они отливают голубизной, а на рассвете, когда распустятся, станут кипенно-белыми. Как и сейчас, из самого сердца растений, упрятанного в лепестки цветков, будут расти бобовые стручки и становиться с каждым днем длиннее, а сами лепестки, как и сейчас, как и всегда, будут увядать и гибнуть... — думала она, а пальцы ее все гладили и гладили зреющие плоды...

СТАРЫЙ ВОЖДЬ

Гулкие низкие звуки гонгов поплыли над танцующими, отозвались эхом в гротах соседних лесов, поднялись к застывшим облакам над вершинами гор. Сумерки пришли, как долгожданный сон, как друг, не ждущий приглашения.

Перед домом старого вождя мужчины двигались в мерном ритме гонгов, приседали, подпрыгивали, разрывая круг танцующих. Женщины и девушки, гибкие и грациозные, раскачивались и гнулись, как тростник на открытой всем ветрам вершине горы. Незаметно переступая ногами, вытянув вперед руки, они плавно перемещались по кругу вслед за мужчинами и, казалось, плыли над землей. Внезапно землю окутала тьма, а они все танцевали, и музыка гремела.

Девушки, сидевшие на длинной скамье под кокосовой пальмой, запели нежными голосами песню своего племени; протяжный мелодичный напев, исполненный грусти и томления, постепенно достиг высокого накала страсти. То было преданье глубокой старины, когда древние боги бродили вдоль реки и искали богинь, похищенных ветром.

Я танцую, и боги танцуют,

Приди же, приди ко мне,

Тонг-тонг, тонг-а-токг, а-тонг.

Приди же, приди ко мне,

Тонг-тонг, тонг-а-тонг, а-тонг.

Из темноты вышел старик. До сих пор он долго молча наблюдал за своими соплеменниками, думал, и человек, сидевший рядом с ним, тоже не проронил ни слова. Старик подавил вздох. Смутное чувство грусти, овладевшее им еще в полдень, стало щемящим, невыносимым. Он был вождем племени. Люди собрались у его дома, чтобы отпраздновать свадьбу его племянника. Он должен сказать им напутственное слово, быть может в последний раз: в старости ничего наперед не загадаешь. Уйдешь, как уходили другие, внезапно и безмолвно, не в силах отложить свой уход даже на мгновение.

Старик был свидетелем того, как выросло могущество его племени, слава о нем гремела в округе. Он не раз воевал и изведал радость победы. Потом правительство сделало его своим вассалом, и это означало унижение. Но то было дело давно минувших лет, а у вождя к старости пропало необоримое прежде желание побеждать и властвовать.

Танцы прекратились, мужчины принесли фонари, поставили на костер казаны, и пламя весело заплясало под ними. Часть людей собрались у костра, другие сидели на корточках вокруг места, где были танцы. Девушки на скамейке под пальмой пели свои песни. Ночной ветерок принес прохладу, и человек, сидевший рядом с вождем, застегнул свой пиджак. Несколько других гостей, христиане из долины, расположились слева от дома вождя и пили вино из кувшинов.

Старый вождь плотнее закутался в одеяло и, поклонившись гостю, попросил разрешения отлучиться. Тот с улыбкой кивнул. Вождь скрылся в темноте и вскоре вернулся с чашей вина, наполненной до краев. Он вышел в центр круга и отечески мягко обратился к людям. При первых же словах вождя все замолчали, не было слышно ни шороха, ни шепота. Даже ветер, казалось, стих.

— Достопочтенные люди, сеньоры, отважные сердца! Вот я стою перед вами. Выслушайте же мое скромное напутствие. — Вождь протянул к людям руку, словно предлагая им чашу вина, потом продолжал. — Позвольте мне отпить вина из этой чаши. Я стар, а вечер прохладен. Молодость ушла, тело ослабело, и холод пронизывает до самого сердца. Позвольте же мне, молодые мужчины и женщины, выпить вина, согревающего душу.

Толпа одобрительно зашумела — это походило на шум далекой реки. Отблески костра и свет фонарей освещали бронзовое лицо старика. Оно было худое, резко очерченное, с высокими скулами и выражало благородство и уверенность в себе и вместе с тем доброжелательность человека, много повидавшего в жизни.

Обращаясь к людям, старик думал о днях, которые никогда не вернутся — тогда он был свободен, и в жилах его струилась кипучая кровь. Он видел перед собой мужчин и женщин своего племени, он был их вождем по праву рождения, но подтвердил это право мужеством на поле брани. Старый вождь вспоминал своего отца. Что ж, у него достойный преемник, продолживший его дело, прославивший его имя. Он вспоминал песни, которые пел, женщин, которых любил, жизнь, которую прожил. Теперь он стар, и вот люди собрались послушать его, посмотреть на него. Но разве они остались прежними, люди его племени? Разве он сам не переменился?

У старика защемило сердце. Он внимательней всмотрелся в лица тех, с кем ходил в бой, кого защищал. Сверстники постарели, как и он сам, им тоже, как и ему, предстояло уйти. А молодые — те, что будут жить на земле, когда его не станет, юноши и девушки, горячие сердца, полные надежды и мудрости, почерпнутой из книг, они совсем другие.

Старик поднял чашу, ощутил на губах обжигающую влагу. Все тело пронизала дрожь. Нет, он не сможет дать им напутствие. А надо ли? Станут ли они его слушать? Сохранил ли он власть над своим племенем?

— Старость непостижима, — сказал вождь. — Сегодня ты слаб, завтра уходишь навсегда, как облака над вершинами гор, как вода в реке, — серебристая вода, что бежит пошептаться с морем. Как тепло, что разливается по телу от вина — мгновение, и нет его. Вот я пробую вино, и оно меня больше не горячит. Мне холодно, я слышу зов смерти. Соплеменники, в сердце старика происходит такое, чего вы никогда не поймете...

Вождь снова вгляделся в лица людей; что-то пророческое было во всем его облике, и слушатели почувствовали это всей душой.

— На моем веку разные чужеземные завоеватели объявляли нас своими подданными. Мы на себе испытали их милости, их жестокость, мы узнали, что такое их тюрьмы.

Но нам открылась мудрость их великих людей. Это сильные племена, хотя как они нас завоевали, до сих пор не пойму. Знаю лишь, что они напали на нас, как орел на свою жертву, и мы оказались беспомощными. Но теперь мы примирились со своей участью, ибо видим, что наши дети многому научились у чужеземцев.

И все же мы чувствуем горечь, жгучую боль от ран. Это невидимые раны и потому самые тяжелые, самые мучительные. Я пронес эти раны через всю жизнь, терпеливо ожидая ухода. Они и сейчас горят во мне. Если я кажусь счастливым, значит, я научился скрывать горе и смеяться, терпя поражения. Мои сверстники, мужчины и женщины, чувствуют то же, что и я. Наши раны не залечит даже время.

Молодые, я обращаюсь к вам! Слушайте меня! Вы слышите меня? Может статься, вы в душе смеетесь надо мной? Вы ходили в школы, получали знания, познали мудрость великих умов. Прошу вас, выслушайте мое краткое напутствие.

Я прошу вас извинить меня. Я стар, а старики подозрительны. Вы знаете больше, чем я. Молодые — смелые и сильные, они относятся к нам с пренебрежением и насмешкой. В ваши годы я тоже, бывало, смеялся — над отцом, над его родственниками. Молодым не сидится на месте. Они не хотят слушать советы старших, они хотят танцевать. Я по глазам вижу, что вы с нетерпением ждете конца моей речи: ведь я повторяюсь и не могу открыть вам то, что вы узнаете от учителей и из книг, мне недостает их мудрости. И все же я умоляю: дети, выслушайте меня! Сеньоры, достопочтенные люди, выслушайте меня.

Толпа снова одобрительно зашумела, завороженная мягким, проникновенным, дрожащим от волнения голосом старика. Вождь проглотил комок, стоявший в горле. Он ощутил необыкновенную легкость, будто отринул телесную оболочку, воспрянул духом.

— Я заклинаю вас, образованные дети, оставьте нас, стариков, в покое. Вы попираете наши обычаи, отрекаетесь от наших традиций и тем самым топчете наши души. Вы насмехаетесь над всем, что мы сделали, выставляете в смешном свете нас самих. Чтобы сокрушить нас, вы призвали на помощь свою образованность и новый образ жизни. Вы изменили своему племени, его идеалам — идеалам, которые поддерживали ваших предков с незапамятных времен, которым вы обязаны своим нынешним положением. А для вас славное прошлое вашего народа — пустой звук, пустой звук, дети мои!

По приказу правительства мы послали вас учиться. Теперь вы возвращаетесь домой. Считаете, что поумнели, хулите обычаи своих отцов. Книги учат нас поступать так и вот так, говорите вы. Мы уважаем вас и уважаем учивших вас. Вы даете отпор всему, что было дорого нам и нашим предкам, — это ваше право. У нас нет книг, мы не умеем читать. Но вот что я вам скажу: дайте нам жить по-своему, не обращайте на нас внимания, оставьте нас в покое. У нас одно желание: избежать раздоров между старыми и молодыми, вот почему я прошу вас об этом.

Мы стары, дети мои. Мы привыкли к тому, что вам кажется глупым и презренным. Мы живем по старому укладу. Мы черпаем силу и смысл жизни в обычаях своего племени. Мы не в силах отказаться от них, даже если бы захотели. Нас уже поздно переучивать, нас не заставишь перестроить свою жизнь, только обречешь на страдания. И почему у вас возникло желание сломать все, что строили до вас поколение за поколением наших предков? Мы не можем убедить вас в своей правоте, но и вам не разубедить нас. Единственное и самое лучшее, что вы можете сделать, — оставить нас в покое. Мы стары. Завтра мы уйдем, не сомневайтесь, — уйдем без вашего ведома. Наша юность, жажда жизни — все позади. Осталась лишь печаль, память о прожитой жизни, прощание с ней. А пока мы ходим по земле, не лишайте стариков душевного покоя, пусть живут, как знают, как им нравится. Пусть их согревает мысль о своей верности всему, за что они боролись, для чего жили.

Вы стремитесь отринуть старые традиции. Вас склоняют к этому учителя и новая жизнь. Впереди у вас много времени, вы еще успеете насладиться плодами просвещения и нового уклада. Но не пытайтесь изменить на свой лад и нашу жизнь, не крадите у нас несколько дней или месяцев мирного ожидания конца. Мы посеяли свои семена, дайте нам дождаться урожая. Подарите нам радость пoжать то, что мы посеяли, собрать последний урожай, последний урожай нашего племени. Семена, что мы соберем, вы бросите на ветер, вы никогда не посеете их вновь. Мы сознаем и примиряемся с этим. Семена исчезнут навсегда, позвольте нам унести их с собой в могилу.

Старый вождь помедлил и, все еще дрожа от волнения, наблюдал, какое впечатление произвели его слова. Люди стояли не шелохнувшись. Нет, не напрасно он вложил всю душу в напутственное слово, оно дошло до людей. Из-за цепи гор, старых как мир, выплыла луна и залила серебристым светом долины. Леса безмолвствовали, и, казалось, тени предков беззвучно бродят вокруг — без сожаления, без гнева. И сердца людей наполнились неосознанной нежностью.

— Сеньоры, достопочтенные люди, отважные сердца! Позвольте мне выпить вина из чаши! Как прекрасна эта звездная ночь. Позвольте!

Люди согласно закивали головами, и молчаливое их согласие было красноречивее слов: в нем было почтение и невольное благоговение. Старый вождь поднес чашу к губам и пил долго, с наслаждением. Толпа наблюдала за ним, как завороженная, будто в ожидании чуда. Вождь плотнее закутался в одеяло и быстрым движением руки выплеснул остатки вина на землю. Оно блеснуло в свете костра золотой змейкой и как бы навсегда распрощалось со стариком. А он медленно зашагал через танцевальный круг, как тающая тень, как символ убывающей силы, уходящего времени.

— Прошу извинить меня, — сказал вождь, подойдя к гостю и усаживаясь рядом с ним. — Я не умею говорить красиво. Я дал напутствие людям своего племени. Прошу извинить меня.

Помощник губернатора посмотрел на старика и долго сидел молча. Потом произнес:

— Это была очень хорошая речь.

НЕСТОР ВИСЕНТЕ МАДАЛИ ГОНСАЛЕС

Нестор Висенте Мадали Гонсалес (род. в 1915 г. в пров. Ромблон) — один из крупнейших англоязычных писателей: новеллист, романист, поэт и эссеист, литературный критик. Получил филологическое и юридическое образование в Национальном университете и Манильском юридическом колледже. Писать начал в студенческие годы. На Первом общенациональном литературном конкурсе 1940 г. специальной премией был отмечен роман Н. Гонсалеса «Апрельские ветры». Среди его сборников рассказов — «За семью холмами» (1947), «Дети земли, покрытой пеплом» (1954), «Взгляни на этот остров, странник» (1963), а также ретроспективное собрание лучших новелл «На Миндоро и за его пределами: двадцать один рассказ» (1979). Перу Н. Гонсалеса принадлежит также несколько романов: «Пора благодати» (1956, рус. пер. 1974), «Танцоры с бамбуком» (1960, рус. пер. 1965). Н. Гонсалес лауреат многочисленных национальных литературных премий, в том числе высшей: Республиканской премии культурного наследия в области литературы.

РАДИОВЫШКА

Меня зовут Роберто Крус.

Лучше всего быть честным.

Мне нужны башмаки поновее.

Мой самый любимый предмет —

история, но я люблю и литературу.

Что такое сложносочиненное предложение?

Не зная, что бы еще такое придумать, Роберто Крус, летописец отряда бойскаутов, сосчитал написанные строки. До конца страницы оставалось четыре свободные строки, и он заполнил три из них именами отца и матери, брата и сестры, а возле каждого имени поставил год и день рождения. Но день рождения отца он никак не мог вспомнить, хотя его имя написал первым. Берт прислонился к дощатой стене, вытянул ноги и задумался. Мягкая теплота разлилась по всему его телу.

Берт смотрел, как под ветром клонится к земле трава на горном склоне прямо перед ним. Ему казалось, что он пробует ветер на язык: едва заметный привкус лавра и почему-то кардамона. Он вспомнил, как мать, стоя у плиты, перекладывала из горшка в банку из-под леденцов адобо — тушеное мясо, которое потом бойскауты его отряда во главе со скаутмастером Понте доели все до последнего кусочка.

И вдруг у него словно комок в горле встал — он вспомнил день и месяц рождения отца. Теперь только насчет года оставались сомнения. Но сейчас мне пятнадцать, рассуждал он, а отец женился, когда ему было двадцать пять. Берт сопоставил эти числа и в конце концов получил искомую дату.

Стена за его спиной скрипнула. Она была старой. В домике, построенном для смотрителя радиостанции, никто никогда не жил. Половицы у ног Берта были покрыты мелкой, как песок, трухой, сыпавшейся из ходов древоточца в дощатом потолке. Берт поднял рюкзак, лежавший у его ног, и приспособил себе под голову, как подушку. Потом опять прислонился к стене, и она снова скрипнула.

Перила крылечка давно рухнули, как и изгородь вокруг заброшенного пастбища. Ничто не заслоняло от Берта горный склон. Был приятный апрельский день, весь пропитанный солнечным светом. Берт слышал, что на этом месте собирались построить радиостанцию, но почему-то не построили. Наверное, земля вокруг вышки усыпана хлопьями ржавчины, совсем как пол трухой. А вышка все-таки стоит. Говорят, что молния оплавила стержень антенны. Вот это была буря! Берт решил слазить наверх и узнать, так ли это.

Он разложил блокнот на полу и набросал очертания вышки. Потом нарисовал перекрещивающиеся стальные полосы, которые на настоящей вышке уходили в небо на добрых тридцать метров. Наверх вела лестница в сто двадцать ступенек. Он пересчитал их, и ему еще больше захотелось подняться наверх.

Он не стал дорисовывать, а торопливо увенчал свой набросок вертикальной чертой, поставил возле нее икс и внизу страницы написал на всякий случай:

Тем, кого это может касаться!

Я наверху.

И подписался: Берт Крус. Потом добавил свой адрес: д. 27, улица Риал Буэнависта, Буэнависта, улыбнулся, поднялся на ноги и поискал взглядом камешек. Подходящий камешек валялся возле беспорядочной кучи, в которую превратились три ступеньки крыльца. Он стал играть камешком: подбрасывал его правой рукой, а ловил левой. Потом пошел к своему рюкзаку, считая на ходу броски. Пять раз он поймал камешек левой рукой.

Блокнот лежал возле рюкзака. Он поднял его и стал не глядя перелистывать.

Бабочки, птицы, рыбы, деревья и цветы жили на этих страницах бессмертной жизнью. В сознании Берта всплыли четкие короткие предложения, которыми он заполнил остальные страницы. Он попытался вспомнить, когда же у него вошло в привычку делать записи, но так и не вспомнил.

Берт положил блокнот на рюкзак и придавил камешком ту страницу, на которой написал, где его искать. Потом, насвистывая, пошел по шатким доскам крыльца и спрыгнул на землю возле кучи, которая прежде была ступеньками.

Ближе всего к нему, в двадцати пяти шагах, была южная растяжка, а все четыре растяжки образовывали квадрат тридцать на тридцать метров. Растяжки удерживали на склоне мощные бетонные блоки. Говорили, что метрах в двухстах к северу должны были построить вторую вышку. Там склон был круче, нежели здесь, на южной стороне. Берт попытался представить, как выглядела бы гора с двумя вышками. Это было интереснее, чем гадать, почему не построили вторую. Вышки переговаривались бы между собой при свете звезд. Он стал сочинять фразы, которыми они могли бы обмениваться, точно два друга, которые сидят в темноте, чуть покачиваясь в своих креслах-качалках, и думают, что никогда не умрут.

Берт был уже почти убежден, что эта вторая вышка существует. Он на мгновенье закрыл глаза, потому что боялся увидеть ее сейчас, солнечным днем, на фоне голубого неба. Он крепко зажмурился, чтобы отогнать это видение. Оно ему было ни к чему. Оно только все запутывало. И ведь в блокноте он нарисовал только одну вышку.

Лестница была с восточной стороны. Первая перекладина находилась метрах в двух от земли, и ему пришлось подпрыгнуть, чтобы ухватиться за нее. Но он тут же разжал руки, вспомнив, что нужно закатать рукава. Он тщательно отогнул манжеты, закатал рукава до бицепсов. Потом снова подпрыгнул, ощутил под ладонями гладкую перекладину и подтянулся, извиваясь.

Он качнулся вперед и обхватил ногами вертикальную стойку. Теперь можно было разжать одну руку и уцепиться за следующую перекладину.

Расстояние между перекладинами было чуть меньше метра, как и ширина лестницы. Берт разжал ноги и рывком навалился грудью на вторую перекладину, пропустив ее под мышками. Потом встал на нижнюю ступеньку и почувствовал, что оцарапал кожу между ногами. Он было пожалел, что не закатал и брюки, но теперь радовался этому.

Тут Берт сообразил, что не снял башмаки. Они были парусиновые, черные на красной подошве. Он приподнял левую ногу и развязал шнурки. Потом перегнулся, надежно опираясь на перекладину, и правой ногой стащил башмак с пятки. Таким же путем он сбросил и второй башмак, который, ударившись о землю, подпрыгнул и чудесным образом упал поблизости от первого. Берт решил, что это предзнаменование, знак свыше, и что стоило ему только захотеть, и башмаки оказались бы рядышком, совсем как на витрине.

Но мысль о предзнаменованиях встревожила его. Он взглянул вниз и увидел дыры в крыше домика, там, где ветер сорвал оцинкованные железные листы. Он проследил глазами за желобом, который изгибался по навесу над крыльцом. Потом посмотрел ниже и увидел свой рюкзак и белое пятно блокнота, придавленного камнем.

Берт даже не заметил, как одолел десять перекладин, потом еще двадцать, больше ни разу не взглянув на домик. Отдыхая, он закидывал руки, согнутые в локтях, за перекладину, приходившуюся на уровне плеч.

Он понял, как высоко забрался, только когда увидел за деревьями на южном склоне горы дорогу, ведущую в город. Он представил, что идет по ней домой и вдруг заблудился среди деревьев. Он снова отыскал дорогу уже за темной рощей манговых деревьев. Ему почудилось, что он слышит шелест листвы, и это его испугало. Наверное, это свистел ветер, проносясь между растяжками. Берту стало страшно, и все же он продолжал лезть вверх. Словно с кем-то побился об заклад. Босые ступни онемели, и он сел верхом на перекладину, как на лошадь.

Дорога опоясывала купу бамбуков и стягивала ее точно лента коры. Потом она повернула к берегу и побежала вдоль городского кладбища. Его серые стены казались полосками полегшего риса, но могильные плиты были очень разные, и поэтому кладбище не походило на рисовое поле. Ветер крепчал, и Берту чудилось, будто он пригибает к земле торчащие из нее стебли, хотя он и понимал, что это были кресты.

Он полез дальше, и теперь его внимание привлекла городская скотобойня на мысу, далеко вдававшемся в голубую гавань. Там на якоре стоял пароход «Нуэстра Сеньора дель Розарио», курсирующий между островами. Его сразу можно было узнать по надпалубным постройкам, хоть они и были прикрыты чем-то вроде черного брезента. Даже капитанский мостик выглядел неприветливо. Корпус тоже был весь черный, а у людей на набережной виднелись только головы и, казалось, совсем не было туловищ.

Дорога, тянувшаяся вдоль набережной, была черной, но ее усеивали серые движущиеся пятна. Берт распознал в них укрытые тенью повозки, которые тянули буйволы. Большой навес из оцинкованного железа над стивенсоновским складом копры мог бы блестеть, как кусок серебра. Но над ним висело облако, превратившее его в тусклый свинец.

Берт взглянул наверх. Над ним, точно тяжелые скалы, громоздились тучи с рваными краями. Ветер обдал холодом спину. Теперь он уже не просто пел, пролетая мимо растяжек, а словно старался выбить из них все заклепки. Однако ноги Берта по-прежнему ощущали прочность металлической конструкции. Черный пароход на якоре в гавани становился все меньше и меньше. Толпа на пристани казалась поредевшей, черные точки рассеивались по городу, и наконец улицы опустели.

Ветер изменил направление. Теперь он бил Берту прямо в лицо, умывая его. Он словно вознамерился смыть грязь даже за ушами. Он тер ему волосы и кожу на голове. Он тер ему глаза, и щеки, и шею. У Берта было такое ощущение, будто его моют сухой водой.

Чем выше он лез, тем сильней становилось это ощущение. Ветер изо всех сил драил его тело под рубашкой. Как-то Берт видел фильм, в котором доктор без конца тер и тер руки до самого локтя. И ему казалось, что ветер моет его так же тщательно.

Внезапно его подошвы обожгла боль. Она поднялась выше, точно щипцами сжала колени. Ветер вдруг стих. На спине и на пояснице Берта крестом выступил пот. Но лоб остался сухим, а на глаза, он чувствовал, вот-вот навернутся слезы. Берт подождал, потом осторожно одолел еще три перекладины, отдыхая на каждой из них.

Ему почудилось, будто он спускается. В первый раз он ощутил свое бессилие. Закружилась голова, и ему показалось, будто земля вздымается волнами. Он мог смотреть только вверх, на тучу, висевшую над ним. Из тучи к нему словно опустили воображаемый отвес.

Вдруг кончик отвеса соединился с вышкой, и отвес превратился в длинный прямой стержень, до которого он обязательно должен добраться. Он не понимал, почему антенна движется, и попытался изменить ракурс зрения. Наверное, все зависит от того, как смотреть, решил Берт. У него не было времени разглядывать антенну и выяснять, в чем же дело. Он обливался потом, мышцы нестерпимо болели. Икры сводило. Даже шею, казалось, сжимала веревка, вся в узлах. Он оперся подбородком на одну из последних перекладин чуть передохнуть. Но тут у него начали стучать зубы.

Берт стиснул челюсти. И вдруг после короткой передышки к нему вернулись силы. Он одолел еще три перекладины, потом еще пять. Каждый раз он трижды наваливался грудью на верхнюю перекладину, пропуская ее под мышками, чтобы ноги могли дольше ’отдохнуть. Оказалось, что можно переносить тяжесть тела попеременно то на одну, то на другую ногу. Земля неумолимо тянула его к себе, но он держался крепко и внезапно почувствовал, что ему стало легче.

Теперь между ним и стержнем был только маленький выступ. Лестница кончилась. Но ему не хотелось взбираться на этот выступ. Тщетно искал он в себе такое желание, словно мог принести его с собой в кармане, как мелочь. Однако там ничего не позвякивало. Тело его опять покрылось потом и отяжелело, земля тащила вниз. И все же руки его оказались на выступе.

Он понял это по тому, как напряглись мышцы ног. Рукой, кончиками пальцев он касался основания стального стержня и от радости даже закрыл глаза. Он потянулся дальше, дальше, и это было радостью!

Большой и указательный пальцы обвили основание стержня, но они никак не смыкались, наверное, основание было слишком широким. Снова запел ветер. Берт улавливал что-то похожее на песню кончиками большого и указательного пальцев. У него возникло совсем новое ощущение. Оно слагалось из песни ветра, песни беззвучной и даже лишенной мелодии. Казалось, она будет длиться вечно.

Он приподнялся, чтобы еще раз оседлать перекладину. Это ему удалось так легко, что показалось чудом. Его пальцы все еще сжимали основание стержня, но теперь он мог вытянуть руку, пальцы скользнули вверх и сомкнулись на зазубринах, которые избороздили поверхность стержня. Он поворачивал сомкнутые пальцы и так, и этак, но всюду нащупывал зазубрины. На зубах у него скрипела металлическая пыль, во рту был привкус оплавленной стали. Он потянул носом: от раскаленного солнечным жаром стержня исходил запах скал, выбеленных солнцем. Казалось, стержень дышал.

Но он был оплавлен. Да, оплавлен. Пальцы Берта ощущали это со всей очевидностью. Берт был оглушен своим открытием. Его руки словно утратили способность чувствовать что-либо, кроме трещин и зазубрин на стальном стержне. Берт поглаживал антенну, и каждое прикосновение пьянило радостью, а сердце стучало так сильно, словно ему суждено было биться бесконечно.

Берт понял, что больше не выдержит. Слишком важно было то, что произошло. Медленно, осторожно он начал спускаться. Гряда тяжелых туч над его головой поднялась, теперь они расстилались под лучами солнца пушистым ковром. Берт опять взглянул на город. Он весь сверкал: крыши, улицы, буквально все.

Даже рыночная площадь, школа и церковь, которые раньше не привлекали его взора, теперь как будто вырвались из тени и манили к себе. Он увидел русло высохшей речки, огибающее рыночную площадь и уходящее к гавани. Галька блестела, словно драгоценные камни. Пароход все еще стоял на якоре, но он повернулся. Между его корпусом, сейчас просто серым, и пристанью подрагивало веко воды. Красная полоса на трубе и три треугольных флажка, бившиеся на передней мачте, привели Берта в восторг. Флажки, казалось, махали ему. Отчетливо виднелась белая палуба, а капитанский мостик блестел начищенной медью. Пароход готовился к отплытию. Об этом свидетельствовало белое кружево дыма над трубой, а на набережной опять собралась толпа, но совсем другая, толпа провожающих. Берту показалось, что все они в шляпах и с зонтиками, но, спустившись немного ниже, он понял, что люди машут руками.

Последние перекладины дались ему совсем легко. Словно его мышцы и не сводила судорога. Он соскочил на землю, сел на траву и надел башмаки. Потом пошел к домику, испытывая такое ощущение, словно боялся сам себя.

Ему было почему-то неловко и вовсе не хотелось задирать нос и важничать. Он вспомнил кладбище и темную дорогу между деревьями, которую видел сверху, и постарался не размахивать руками.

Осторожно ступая, Берт поднялся на развалившееся крыльцо и сел возле своего рюкзака. Его блокнот с привязанным к нему карандашом лежал, придавленный камешком. Берт отбросил камешек.

Он снова прислонился к старой стене. Она снова скрипнула, и с потолка посыпалась труха из ходов древоточца, упала и на блокнот в его руке.

Положив блокнот на колено, он послюнявил карандаш. Он не перечитал того, что уже было написано, а сразу начал заполнять пустую строчку.

Теперь вместе с прежними на странице будет шесть предложений.

На этой строчке он написал:

Это и вправду так.

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

Матрос еще раз пошел к лодке, с которой уже были сняты весла, и вернулся, неся фонарь. Свет от фонаря выхватывал из темноты узкую тропинку и плоскую босую стопу матроса. Он шел неторопливой, шаркающей походкой, и фонарь у него в руке раскачивался в такт шагам.

— А побыстрее не можешь? — донесся из пальмовой рощицы старческий голос.

Матрос ничего не ответил — он продолжал идти все той же шаркающей походкой, не убыстряя и не замедляя шаг.

— Черепаха ты, и больше никто, — сказал старик.

Когда матрос подошел поближе, в свете фонаря стал виден вход в шалаш. Затем овальное пятно света заплясало на стенах шалаша, сплетенных из листьев кокосовой пальмы. Пройдя по подстилке из листьев, старик повесил фонарь на жердь в глубине шалаша. В дальнем углу, боком ко входу, сидела женщина.

— Ну и болван ты, сущая черепаха, ей-богу, — сказал старик, обращаясь к матросу.

— Ы-м-м, — протянул тот.

Иного ответа старик и не ждал. У матроса было что-то неладно с языком.

— А где же джутовые мешки и одеяла? — спросил старик. — Ведь я велел тебе их принести.

— Ы-м-м... — огорчился матрос.

— Перестань! — сердито бросил старик. — Если бы ты не уродился такой, задал бы я тебе сейчас. — Взмахом руки он приказал матросу идти прочь. — Ступай! Заодно принеси воды. Кто его знает, есть ли здесь поблизости питьевая вода. Ужин приготовить, Марта?

— Нет, спасибо вам, — ответила женщина.

— А лучше бы все-таки что-нибудь приготовить. У нас в лодке есть банка лососины.

Матрос, шаркая, ушел в темноту; пальмовые листья мягко шуршали под его ногами.

— Принеси лососину. И котелок с рисом захвати. На печке стоит! — крикнул старик вдогонку матросу.

Где-то резко прокричала птица. Старик снова обратился к женщине:

— Ты бы на минутку вышла, Марта...

— Мне и здесь хорошо, дяденька, — сказала она.

— Походила бы, что ты все сидишь?..

— Здесь, по-моему, лучше, — сказала женщина. Но потом согласилась: — Ну, ладно.

— Я разведу костер, — сказал старик.

Снова раздался крик птицы, — дикий, тоскливый.

— Эта птица — оборотень. Уж я точно знаю, — сказала женщина. — Таскает новорожденных.

— Никакой не оборотень, — ответил старик. Он сгреб в кучку сухие листья и ветки, чиркнул спичкой, и вскоре разгорелось яркое пламя.

— Да, самое подходящее время рожать. Верно, дяденька?

— На все воля божья, — ответил старик, и Марта тихонько усмехнулась. — Все сделаем, что только можно. А ты походи, надо ноги размять. Если станет невтерпеж, ухватись вон за ту пальму.

— Да мне, дяденька, и так хорошо, — сказала Марта. Огонь затрещал, и старик подбросил туда еще листьев и веток. Пламя осветило высокие стволы кокосовых пальм. Сквозь их листья проглядывало небо, но звезд не было. Ночь погрузилась в глубокое, боязливое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием костра.

Женщина стала прохаживаться взад и вперед, не осмеливаясь шагнуть за пределы круга, освещенного огнем. Она была приземистая, крепко сбитая, руки и ноги — сильные, мускулистые, как у мужчины. Если бы ей обрезать волосы и вместо юбки надеть штаны, она вполне бы сошла за мужчину, несмотря на вздутый живот и большую грудь.

Старик следил за ней с неутолимым любопытством. Так же, как и он, женщина была в гимнастерке с закатанными рукавами. Юбка у нее была из плотной, серовато-коричневой материи, явно перешитая из рабочей одежды, выброшенной каким-нибудь американским солдатом.

— Это его имя здесь напечатано? — спросил старик. В свете огня на спине тускло-зеленоватой гимнастерки явственно виднелся белый штамп: «Теодор К. Говард».

— Нет, дяденька, не его, — сказала Марта. — Но зато он дал мне три шерстяных одеяла.

— Расщедрился, — сказал старик.

— А что, дяденька, разве нет? Ты уж меня не дразни.

— Да ведь как сказать, другим платят больше. За работу то есть. Ты прачкой работала?

— Прачкой, дяденька. А потом мы стали жить вместе. Три недели прожили. В домике на Верхнем Мангиане. Оттуда весь их лагерь видно. — Говоря это, она держалась за ротановую веревку, которой была подпоясана гимнастерка. — Больно-то как!.. Я, значит, брала там стирку, чтобы на жизнь заработать. За тем туда и ходила.

— Ну и как, заработала?

— Нет, дяденька, я за деньгами не гонюсь. Он мне однажды говорит: «Вот тебе двадцать песо». — Она рассмеялась. — Он когда со мной говорил, бывало, ни за что по имени не назовет, будто у меня имени нет. Другие — кому я только стирала и больше ничего, — те мне прозвище дали: «Черносливина». Я помню. «Черносливина» — вот как они меня звали. А что это такое, дяденька? Они говорили — фрукт такой.

— Не знаю, — ответил старик. — В нашей стране таких фруктов нету.

— А он так даже и «Черносливиной» меня не называл. Хотел мне денег дать, я уж тебе говорила. «Для чего?» — спрашиваю. А он говорит: «Отдашь матери». А у меня матери нет, так я ему и сказала. «Ну, говорит, тогда отдай отцу, братьям, сестрам». А у меня родных никого нет, я ему так и сказала. «Возьми свои деньги обратно, — говорю. — Я люблю тебя, возьми свои деньги обратно». А он обозлился, стал ругаться. Потом совсем ушел из дому. Больше я его не видела. Но он оставил мне три шерстяных одеяла.

Старик выслушал всю историю с большим интересом, но когда она кончила, ничего не сказал, только поднялся и стал старательно перекладывать ветки в костре.

— Нет, дяденька, зря ты думаешь, что я хоть сколько-нибудь заработала, — сказала Марта. Она сделала несколько шагов и снова вернулась к костру. — А кстати, дяденька, сколько ты возьмешь, чтобы довезти меня на твоей лодке до Сан-Паулино?

— Ты оттуда?

Она кивнула.

— Ничего не возьму. Ни одного сентаво.

— Я могу тебе отдать одно из своих шерстяных одеял.

— Подвезу тебя совершенно бесплатно.

— Наверно ты про меня думаешь — ну и дура! Не знает когда ей родить — надо же! А для меня, дяденька, все дни одинаковые. И ночи тоже. Не умею я считать дни и месяцы. Может, я, дяденька, поэтому и старая не стану. Стану я старая, как думаешь?

Старик не нашел что ответить, только усмехнулся.

— А теперь вот я собралась домой. Ну разве я не дура, дяденька?

Чтобы подбодрить ее, старик сказал:

—Да, дура ты изрядная. Хорошо еще, что наткнулась на мою лодку, верно?

— Правда, повезло, — сказала Марта. — Мне надо было уйти оттуда, хоть тресни. Правда, может, время мое еще не приспело. Я долго шла — сначала от Верхнего Мангиана. Потом три дня по берегу, пока не увидела вашу лодку. Может, я только еще на седьмом месяце. А девять месяцев — это сколько, дяденька?

Старику хотелось ответить поточнее, и он призадумался.

— Это девять месяцев, — сказал он наконец.

— Понятно. Вы, старики, столько всего знаете. Но ты не смейся, дяденька. Я ведь раньше была замужем — муж мой, он тоже был старик. Пусть ему земля будет пухом. Ох, больно как! Вон тут, как раз в этом месте. — Она показала, где ей больно. — Говорят, если ходить, будет легче.

Под ее босыми ногами слегка похрустывали листья. Она ходила взад и вперед и все говорила, говорила, словно стараясь отвлечься.

— Тот старик, он был портной. Я, понимаешь, жила в служанках у одного богача в доме. А этот портной однажды и говорит: «Зря ты, Марта, так надрываешься. Давай лучше со мной жить». Ох, и хитрые вы, мужчины. Верно, дяденька?

— Не без того, — признался старик. — Попадаются и хитрые, ничего не скажешь,— с готовностью подтвердил он.

— Он, портной, значит, увидел, какая я работящая — а я правда работящая, что верно, то верно. Такой уж меня бог создал. Здоровая, как буйвол, — как же тут лениться? Я любую мужскую работу могу делать. Для вашего брата я женщина подходящая. Мой портной был доволен. Я ему сразу и баба и мужик. Он на радостях даже портняжить бросил, все ходил по соседям, говорил про политику и про всякое такое. — Она умолкла. Потом, словно что-то вспомнив, сказала: — А ребенка он мне не оставил. Ох, дяденька, как же он меня обдурил.

— Да у тебя скоро будет ребенок, чего ж тебе?

— Ну вот, значит, жила я с этим стариком портным.

Он был вдовый и все скучал один, так что со мной обходился ласково. Но в тот год, когда война началась, он умер от чахотки — болел-то давно. А я опять пошла в дом к тому богачу, где раньше работала. Когда американцы вернулись, я говорю своему хозяину: «Ухожу от вас, только ненадолго. Говорят, у них там, в военных лагерях, хорошо платят за стирку и всякое такое. Как накоплю денег, приду к вам опять». Вот так ему и сказала. Ой, ой, больно как!

— Пора бы матросу вернуться, — сказал старик. — Болит сильно?

— Ах, да что мне боль, дяденька. Я же тебе говорила — выносливая я, как буйвол. Он, портной мой, меня поколачивал. А мне хоть бы что. Я все могу снести. Я ему и дрова пилила, и рис молола. А когда он умер — как же я по нем горевала. Ей-богу, дяденька.

Она рассмеялась — ей вдруг самой показалось забавным, как она обо всем этом рассказывает.

Старик глядел на нее с насмешливым любопытством.

— А ребенка ты домой понесешь? В Сан-Паулино? — спросил он.

— А как же, дяденька! Он ведь совсем маленький будет, беспомощный. А почему ты спрашиваешь?

Старик помедлил, но потом решился и сказал:

— Есть такие дома — в городе, к примеру — там принимают таких вот ребят и смотрят за ними.

— Да разве они смогут смотреть за ним лучше, чем я? Нет, дяденька, быть того не может! — взволнованно сказала женщина. — Ой, больно как! Я хочу — ой! — сама за ним смотреть...

Отблески пламени осветили ее слабую улыбку. Лицо у нее было простое, ничем не примечательное, но глаза красивые — живые.

Она замолчала. Внезапно появился матрос.

— Ы-м-м! — сказал он.

— Подогрей-ка лососину на огне! — приказал ему старик. Он внес в шалаш джутовые мешки и одеяла и приготовил для женщины постель. Снаружи в свете костра видно было, как матрос открыл ножом жестянку с лососиной и стал пить сок прямо из банки.

— Ты что же, не можешь меня подождать? — старик выполз из шалаша, сердясь на матроса за то, что тот принялся без него за еду, а заодно и на Марту, стонавшую все громче и громче.

— Что ты визжишь, как свинья, — буркнул он сердито. Потом уселся у котелка с рисом, который принес матрос.

— А свиньи, дяденька, вовсе не так визжат, — ответила женщина, как ни в чем не бывало.

Старик ничего не сказал. Он и матрос торопливо ели, громко чавкая.

— Ы -м-м! — с обычной своей беспомощностью сказал матрос и поглядел в сторону Марты.

— Она есть не хочет. Так она говорит, — объяснил старик и, обращаясь к Марте, добавил: — Если тебя сильно схватило, иди в шалаш. Мы оставим на твою долю рыбы. Потом, после всего, тебе знаешь как есть захочется!

Марта послушалась его и вползла в шалаш. Она стукнулась головой о фонарь, свисавший с жерди, он закачался, и по полу заплясало пятно света.

— Сейчас иду к тебе, — сказал старик. — И почему ты меня выбрала для этого дела, сам не пойму.— Он словно был уже совсем не тот «дяденька», с которым только что разговаривала Марта. Внезапно он ощутил в себе что-то новое.

— Дяденька, — донесся из шалаша голос женщины, — как называется мужчина, когда он за повитуху?

Старик полоскал рот водой из жестянки, которую матрос принес с лодки. Кончив полоскать, он сказал:

— Ну и чертовка ты! Теперь-то я вижу! Обдурила меня. Все наперед знала... А ты куда хитрей, чем я думал...

В шалаше воцарилось молчание. Снова где-то далеко раздался крик ночной птицы — отчетливый, неотвязный.

— Ы-м-м! Ы-м-м! — сказал матрос, чтобы обратить внимание старика на этот крик, и показал пальцем в темноту. Но старик не повернул головы.

Молчание становилось напряженным. Из шалаша доносился только шорох — пальмовые листья, устилавшие пол, потрескивали под тяжело ворочающимся телом. Можно было и впрямь подумать, что там поросится свинья. Свет фонаря падал на поднятые колени женщины. Она прикрыла их одеялом.

— Дяденька! — дико вскрикнула она вдруг.

Прежде чем войти в шалаш, старик поднял голову. Высоко в небе загорелась наконец одинокая звезда. Он видел ее сквозь листья пальм. Ему захотелось запомнить эту минуту. Хорошо бы еще увидеть луну, а еще — точнее узнать, сильный ли прилив; ведь потом все это будет ему вспоминаться. Но больше примечать было нечего. Только одинокую звезду в небе.

— Ой, дяденька, боюсь! — крикнула Марта хриплым, срывающимся голосом. — Больно как! Смерть моя пришла, дяденька!

— Брось чепуху молоть! — сердито сказал старик. — Молись богу. Бог милостив.

Руки и ноги у него тряслись. Он опустился на колени рядом с Мартой, готовый прийти ей на помощь.

— Ой-ой-ой! Дяденька, хоть бы мне помереть! Хоть бы мне помереть! — кричала она, стискивая его руку.

Когда матрос услышал писк ребенка, он обрадовался:

— Ы-м-м!

Ему захотелось взглянуть на малыша, но старик закричал: — Уходи отсюда! — и замахал на него руками.

Матрос вернулся к огню и снова улегся. Ночь была теплая, тихая, и он скоро уснул. Потом рядом с ним под кокосовой пальмой лег и старик. Ноги их, обращенные к догоравшему костру, касались.

Сквозь листья пальмы старику было видно, как светлеет небо. Приближалось утро. Звезда по-прежнему смотрела на него сквозь густую листву. Все это время она наблюдала за ними оттуда, сверху.

Старик повернулся на бок и, подложив под голову руку вместо подушки, попытался уснуть. Матрос мирно похрапывал. Старику видна была Марта. Она лежала в шалаше на подстилке, вытянув ноги, а рядом с ней — завернутый в одеяло ребенок.

Старик так и уснул с мыслями о ребенке: хорошо, что это мальчик.

Его разбудил порыв ветра, и, открыв глаза, он сперва никак не мог понять, где находится. Потом он почувствовал радость оттого, что сумел помочь женщине, и подумал — не обидел ли он ее чем-нибудь. Зря он обозвал ее свиньей, надо бы с ней помягче. Он сел и увидел горевший в шалаше фонарь.

— Ну, как, все в порядке? — крикнул он, услыхав, что женщина зашевелилась.

Она ничего не ответила, только села медленно и осторожно, и тень ее укрыла ребенка, словно одеяло.

— Это та птица-оборотень, дяденька, — сказала она усталым голосом, прозвучавшим словно издалека. — Слышал, как кричала та птица? А теперь он помер — он помер, дяденька!

Старик опустил фонарь, горевший слабым голубым пламенем. Ребенок, лежавший рядом с женщиной, был обмякший и серый, как одеяло, в которое его завернули.

— Боже милосердный, смилуйся над нами! — сказал старик и перекрестился.

Проснулся матрос. Он сел, обхватил колени руками и уставился на старика.

— А ну, разожги костер, черепаха этакая! — закричал на него старик. — Совсем темно, не видишь, что ли?

— Ы-м-м! — только ответил матрос.

ГОЛУБОЙ ЧЕРЕП И ТЕМНЫЕ ПАЛЬМЫ

Мисс Иносенсио, молодая учительница, проходящая испытательный срок, увидела его, когда стояла у стола перед своим классом. Гнедой жеребец заржал так, будто впереди, на улице селения, мелькнула кобыла. Взметнулось облако густой, серовато-белой, как мел, пыли, а когда оно улеглось, конь и всадник давно уже скрылись из виду.

Она поняла, что через час в школу придет инспектор, и поглядела на часы, венчавшие пустой книжный шкаф у стены из пальмовой дранки. Четыре часа. Мисс Иносенсио отошла от стола к окну. В него жаркой волной врывались лучи июльского солнца.

Учительница почему-то взглянула тайком на сад за окном, на полосу кустов и травы, где ее ученики собирались посадить гибискус, розы и другие цветы. Там виднелся старый колодец, давно заброшенный, из которого теперь не брали воду. Мисс Иносенсио взглянула на сад так, словно там кто-то стоял — мужчина, быть может ее возлюбленный, хотя, конечно, там никого не было и не с кем было поделиться тайной, разве что с камнями вокруг колодца, которые как будто шептали ей: «Да, правда, была война. Но ведь мы готовы начать все сначала, ведь готовы...»

А дети слышат их голос? Они смотрели на нее из-за парт, и она уронила зажатый в руке карандаш.

— Вы знаете свои задания? — спросила она, и хор голосов ответил почтительно:

— Да, госпожа учительница.

— И не забудьте, — она нагнулась за карандашом, обращаясь больше к мальчикам, — сегодня мы должны поработать в саду.

Ее слова вызвали веселое оживление. Она не сказала им про школьного инспектора.

Мальчики, шумно топая, уже выбирались из-за парт, вновь охваченные радостным возбуждением, которое испытали на прошлой неделе, когда старый школьный сад был поручен их заботам. «Мы принесем свои лопаты и мотыги, госпожа учительница!» «А у нас есть семена, госпожа учительница! Нам американские солдаты дали». «Мы и колодец вычистим, нам ведь будет нужна вода, чтобы поливать цветы». И мисс Иносенсио предупредила их тогда: «Только не вздумайте пока пить эту воду! Колодец такой грязный, что пользоваться им нельзя». Говоря это, она уголком глаза следила за Леонсио, своим любимцем, который, не спуская с нее глаз, жадно ловил каждое ее слово.

И теперь именно Леонсио первым сказал: «Добрый день, сэр!», когда в дверях возник школьный инспектор — высокий, прямой, с глубоко вырезанными ноздрями. Он пришел раньше, чем она ожидала. Остальные дети поздоровались без лишней робости, и посетитель с улыбкой похвалил манеры учеников мисс Иносенсио.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она, краснея.

Леонсио почтительно прошел мимо инспектора и впереди остальных мальчиков спустился с крыльца.

— Они по расписанию должны работать в саду, сэр, — объяснила мисс Иносенсио. — Может быть, вы зайдете, сэр?

Посетитель переступил порог, и солнечные лучи упали на его ботинки и брюки без отворотов.

— Нам скоро пришлют учебники, сэр? — взволнованно спросила мисс Иносенсио.

— Примерно через неделю, — ответил инспектор, обводя взглядом классную комнату.

— А новые доски?

Инспектор заверил ее, что и учебники и доски — короче говоря, все школьные принадлежности и оборудование, о которых она просила, — уже высланы из столицы провинции и прибудут в селение с ближайшим почтовым пароходом.

— Вы отлично тут поработали, мисс Иносенсио, — сказал инспектор.

— Благодарю вас, господин Видаль, — ответила она и со словами: — Разрешите, сэр? — прошла впереди него на крыльцо, закрыв за собой дверь.

— Для начинающей учительницы вы добились отличных успехов, — продолжал господин Видаль.

— Благодарю вас, сэр. Видите ли...

— Я понимаю. Кое-что сделать вообще невозможно.

— Вот-вот, сэр, — сказала мисс Иносенсио. — Конечно, будь я мужчиной... Женщине в такой глуши нелегко, сэр.

Она чувствовала, что ей следует это сказать. Если господин Видаль обнаружит какие-нибудь недостатки в том, как она ведет школу, он не станет судить ее слишком строго. А он мог обойтись с ней строго. Ведь он же инспектор всех школ провинции.

— Разве жители селения вам не помогают? — спросил господин Видаль.

— Я не могу на них пожаловаться, сэр.

— Потом все пойдет много легче и, возможно, по той самой причине, которая сейчас приносит вам затруднения.

Ей были приятны эти слова. Она чувствовала, что производит неплохое, если не просто хорошее впечатление. Он отметит ее и, может быть... нет, нельзя думать сейчас об этом. Ведь она не пробыла тут даже трех недель и вообще только проходит испытательный срок. «И все-таки мне хочется, чтобы обо мне сложилось хорошее мнение», — подумала она, а вслух сказала:

— Вот, например, сад... — в изящной позе она прислонилась к перилам. — Я все продумала заранее, сэр, — добавила она и улыбнулась ему.

—Сад... Так что же?

— Я все продумала, — повторила она. — Как избавить детей от наиболее тяжелой работы — от расчистки. Ведь сейчас, сэр, он совсем как давно заброшенное рисовое поле. Подобная работа по плечу только взрослым.

В классе девочки усердно протирали пол мокрыми тряпками. Они передвигали парты, и скрип неприбитых половиц напоминал мисс Иносенсио, как небрежно перестелили пол плотники из селения.

— Так что же вы придумали? — спросил господин Видаль.

— Для начала я хочу, чтобы сад был расчищен, — ответила она. — Надо выполоть бурьян и обнести сад забором. Для этого потребуется нанять пять человек. Потом колодец... Он очень старый, сэр, но еще может давать воду.

Заложив руки за спину, господин Видаль прошелся по крыльцу. Его тяжелые кожаные ботинки слегка поскрипывали.

— Ах, так! — сказал он, внезапно останавливаясь. — Неплохая мысль. Вы умеете думать, а это как раз то, что нам требуется. Свежие мысли! Вам следует получить постоянное место.

— Благодарю вас, сэр, — сказала мисс Иносенсио. — Видите ли, сэр, я забочусь о том, чтобы детям было лучше.

— И прекрасно. Однако этому селению очень повезло, что тут вообще открыли школу, — заметил господин Видаль. — Ведь у нас не хватает средств. Впрочем, эти деньги не потрачены зря.

— Вы хотите сказать, сэр, что школу открыли временно, что вы можете ее закрыть?

— Ну, я закрыть ее не могу, — ответил господин Видаль. — Но могу рекомендовать это в отчете.

— Какой ужас! — мисс Иносенсио растерянно прижала ладонь к губам. — Не делайте этого, сэр! Пожалуйста!

— Тут многое зависит от вас, — сказал господин Видаль.

— Я буду стараться, обещаю вам, сэр! А вы видели это здание раньше, сэр, сразу после оккупации?

— Нет, но я слышал, что японцы использовали его как казарму для воинского гарнизона.

«Надо рассказать ему!»

— Вон в том углу все было черно от сажи, сэр. Японцы кипятили там чай. А на дрова, конечно, изрубили парты и половицы. И еще они держали тут пленных. Партизан, сэр. Среди них были молодые люди из этого селения.

Ноздри господина Видаля раздулись, и он посмотрел по сторонам.

— Так, значит, сына господина Малабанана убили тут? — спросил он.

Такой поворот разговора застал мисс Иносенсио врасплох.

— Да, — ответила она, замявшись.

— И его близкие до сих пор не могут этому поверить.

— Да, сэр.

— Он ведь был единственным сыном. Вы его знали?

— Пепито Малабанана, сэр?

— Совершенно верно, его звали Пепито! — Господин Видаль щелкнул пальцами. — Отец все еще надеется. Как и старая госпожа Малабанан. Не далее как сегодня, когда я завтракал у них, они спрашивали, верно ли, что некоторым партизанам из отряда с острова Панаи удалось спастись и они потом сражались в частях регулярной армии. В один прекрасный день Пепито вернется домой — они в этом убеждены. Как вы думаете, может быть так, что он жив, что он вернется?

— Не знаю, сэр.

— Старики очень добры и самого лучшего мнения о вас, — сказал господин Видаль, спускаясь с крыльца. — Вы ведь приглашены отужинать у них, если не ошибаюсь? Госпожа Малабанан хочет сделать мое пребывание тут как можно более приятным.

— Благодарю вас, сэр, что вы зашли в школу.

Вернувшись в класс, чтобы посмотреть, как справляются со своей работой девочки, мисс Иносенсио все еще испытывала неловкость и смущение. Она посмотрела в окно, на Леонсио и других мальчиков, которые выпалывали в саду когон. Но думала она о том, как господин Видаль, прежде чем повернуть за угол и скрыться позади высокой бамбуковой изгороди, помахал ей рукой, словно говоря: «Я ваш друг, а вовсе не придирчивый школьный инспектор».

Теперь, когда инспектор ушел, девочки принялись болтать. Они трещали, как сороки, и мисс Иносенсио немного отвлеклась. Девочки совсем развеселились. Десятилетняя Клара, водя тряпкой по ободранной доске, вдруг запела «Сердце банана». Пепито Малабанан любил эту песню не больше, чем все другие юноши и девушки селения, и все-таки для мисс Иносенсио это была его песня. Сколько раз он, наигрывая на гитаре ее тоскующую мелодию, пел у нее под окном. В апрельские и майские ночи. Перед войной. «Но я не должна больше о нем думать», — сказала себе мисс Иносенсио, разобрала учебники на столе, вынула тетрадь с планами уроков и, сняв колпачок с авторучки, начала размышлять о том, как построить завтрашние занятия.

Ведь должно же быть что-то новое, что-то такое, чего еще никто не делал, чего нет в учебнике и что будет полезно детям! Но имеет ли она право на самостоятельность? Вот перед ней в бумажном переплете методическое пособие с официальными разработками уроков...

Другие девочки принялись дразнить Клару:

— Поглядите на нее, госпожа учительница! Будто мы эту песню по программе проходим!

— Ничего, девочки, — отозвалась мисс Иносенсио, и Клара, тотчас воинственно повернувшись к подругам, показала им язык.

По классу залетали тряпки и кусочки мела.

— Прекратите! — прикрикнула мисс Иносенсио, и тотчас ее охватило раскаяние.

Зачем ей понадобилось одергивать детей? Может, все дело в том, что она теперь взрослая и сама зарабатывает себе на жизнь? И не завидует ли она их беспечности? А что с ней будет дальше? Выйдет замуж и будет растить собственных детей?

Тут она задумалась: есть ли дети у господина Видаля? Уж наверное, у него хорошенькая жена и двое детей — мальчик и девочка. А где Пепито Малабанан? «Я знаю, Матильда, знаю. Я же его мать. Ты не можешь чувствовать, как чувствую я. Молись о его благополучном возвращении. Господь ниспошлет нам эту милость, если мы будем молиться».

Она перебирала в уме подробности разговора с господином Видалем на крыльце, опасаясь, не сказала ли она что-нибудь не так. Наверное, старики рассказали ему про ее помолвку. Ведь иначе господин Видаль не коснулся бы этой темы? Впрочем, нет: она сама виновата — она первая ее затронула. «Вы видели это здание раньше, сэр, сразу после оккупации?» Только она думала совсем о другом. Но господин Видаль мог принять это за намек. Так что же он подумал о ней? «Эта девушка умеет любить по-настоящему»? Гм. Или же он сказал себе: «Как глупо с ее стороны — не уметь разорвать с тем, что прошло и кончено! А жаль! Она ведь очень хорошенькая»?

Мисс Иносенсио отложила ручку и тетрадь, похвалила девочек за старательность и велела им идти домой, а сама пошла в сад посмотреть, каковы успехи мальчиков. Их усердие соответствовало их желанию привести сад в порядок, а потому они уже расчистили довольно большой участок. Леонсио, руководивший работой, начал рубить кусты, скрывавшие старый колодец, и взгляду теперь открылась кладка из известняковых плит, обросших серым лишайником. Можно было разглядеть желобки для ворота. Мисс Иносенсио осторожно наклонилась над колодцем, боясь запачкать платье. Она с минуту глядела в черный провал, вдыхая запах сырости. Потом отошла, испытывая слабость и головокружение — во всяком случае, первые три-четыре шага. Ее охватило жуткое ощущение, что мрак, в который она заглянула, — это бездонный омут и когда-нибудь она в нем утонет.

Чтобы отогнать это чувство, она заговорила с мальчиками. Они достаточно поработали для одного дня, сказала она им. Надо что-то оставить и на завтра, хотела она добавить, но ноги, словно по собственной воле, уже несли ее к крыльцу. Она шла как во сне.

Часы на пустом шкафу были немы. Она взглянула на циферблат, но он ей ничего не сказал. Время словно остановилось.

Мисс Иносенсио собрала свои книги и вздрогнула, услышав шаги на крыльце. Господин Видаль? Но это была Клара.

— Можно, я понесу ваши книги, госпожа учительница?

— Я думала, ты ушла домой, — сказала мисс Иносенсио и сложила книги в сумку. — Спасибо, Клара. Скажи, кто научил тебя этой песне?

Девочка растерянно помолчала, а потом воскликнула с радостной улыбкой:

— Я вспомнила, госпожа учительница. Мой дядя Пепито.

— Ах да, как же я забыла? — Ее охватила нежность к этой девочке. — Ты ведь его племянница.

Они вместе вышли из класса. Когда они спускались с крыльца, в саду позади них раздались пронзительные крики. Еще вопли — и мимо крыльца с быстротой оленя пробежал Леонсио, сжимая что-то в руке.

— Леонсио! — крикнула ему вслед мисс Иносенсио. — Что случилось?

Но мальчик словно не слышал ее и продолжал бежать дальше, туда, где за школой начинались заросли алоэ.

Леонсио не мог бы больнее предать мисс Иносенсио.

— Что у него в руках? — спросила она у мальчиков.

Они смотрели на Леонсио, не подходя близко. Озаренный солнечными лучами, Леонсио гордо повернулся к ним. Он стоял совсем один, и ветер перебирал листья алоэ у него за спиной. Потом он торжественно пошел к ним, словно неся святые дары.

— Это череп, госпожа учительница, — объяснил кто-то из мальчиков.

Остальные поспешили отречься от Леонсио:

— Мы говорили, чтобы он не лазал в колодец, госпожа учительница!

Леонсио осторожно положил череп на охапку когона у ног мисс Иносенсио. Все молчали. Мальчик стоял, опустив голову, как подсудимый. Его губы задрожали, и он с трудом проговорил:

— Это череп Магтанггола, госпожа учительница. Сына господина Малабанана. Его так называли.

— Откуда ты знаешь? — строго спросила мисс Иносенсио.

— Знаю, госпожа учительница! — ответил мальчик. — Я знаю! — добавил он убежденно.

Клара испуганно ухватилась за юбку мисс Иносенсио. На фоне желтовато-зеленого когона череп казался голубовато-синим, точно кусок металла, отмеченный печатью времени. В нем была надменность безымянности. Пустые глазницы упрямо хранили свою тайну.

Мисс Иносенсио нагнулась и подняла череп с травяного ложа, на которое опустил его Леонсио. Она сама не понимала, зачем сделала это, но не могла совладать с собой. Череп казался очень тяжелым, и ее руки дрожали. Мальчики сбились в тесный кружок. Ее руки дрожали все сильнее, и вдруг она уронила череп. Он разбился на три куска. Опустившись на колени, она подобрала их.

Вечером, в половине седьмого, она пошла к господину Малабанану. Ему принадлежал единственный деревянный дом в селении, и крыша из оцинкованного железа даже в сгущающихся сумерках светло белела на фоне кокосовых пальм.

Господин Видаль встретил ее на крыльце и сказал из полутьмы:

— Вы полагаете, что череп можно будет опознать?

Она растерялась от неожиданности, но вежливо ответила:

— Не знаю, сэр.

Наверное, мальчики по дороге домой рассказали о том, что произошло. А она тогда аккуратно завернула череп в носовой платок, унесла в класс и положила на верхнюю полку шкафа.

Теперь с некоторым усилием она призналась:

— Не знаю, что мне делать, сэр.

— Когда я услышал про это, то понял, в каком вы окажетесь затруднении. И немедленно обсудил все с господином Малабананом. Чей он, это, в сущности, неважно. Но я порекомендовал позаботиться об урне и о надлежащих молитвах.

Они сели за небольшой столик на крыльце. Их разделял цветочный горшок.

— А что сказала госпожа Малабанан, сэр?

Лицо мисс Иносенсио посветлело.

— Престарелая мать сама сказала, что следует прочесть «росарио». Пусть никто не скажет, что мы, образованные люди, не почитаем умерших. — Господин Видаль откинулся вместе со стулом к стене. — Я рекомендовал послать за священником в соседний город и, собственно говоря, предложил для этой цели свою лошадь. Вопрос о погребении следует предоставить на усмотрение преподобного отца.

Он начал покачиваться на стуле, а мисс Иносенсио растерянно молчала. Она понимала, что должна быть благодарна ему, — он по-рыцарски пришел к ней на помощь и избавил от лишней боли.

К дому подошли две женщины, почтительно произнесли: «Добрый вечер, господин инспектор! Добрый вечер, госпожа учительница!», вытерли босые ноги о циновку перед дверью, развязали черные платки и тихо, гуськом вошли в залу.

— Мне следует пойти с ними, как вы думаете? — спросила мисс Иносенсио.

Она встала, но господин Видаль задержал ее:

— Чтобы не забыть... Я хотел спросить, подписались ли вы на «Педагогический журнал». По правилам учитель обязан подписаться хотя бы на один профессиональный печатный орган. И кстати, в ближайшем номере, — продолжал мистер Видаль, — будет напечатана моя статья «Будущее сельской школы».

— Я непременно прочту эту статью, сэр, — сказала мисс Иносенсио.

Он встал и поклонился, пропуская ее в дверь, и потом, когда она шла через залу, у нее было ощущение, что он любуется ею.

Семейный алтарь стоял в спальне госпожи Малабанан. И мисс Иносенсио смутилась, потому что чтение «росарио» уже началось. Когда она на цыпочках вошла в спальню, от запаха самодельных свечей, от вида молящихся старух, господина и госпожи Малабанан, смиренно стоящих на коленях перед вестником смерти, ее охватило тягостное чувство. Сердце словно стиснула ледяная рука, губы задрожали, и, опустившись на колени, она тоже начала молиться.

Из открытого окна ей в спину пахнуло холодом. Комната начала вращаться, левая стена словно грозила вот-вот обрушиться, и только алтарь в глубине спальни оставался неподвижным.

Вдруг тиски, сжимавшие ее сердце, расслабились. Стало легче дышать. Глаза увлажнились слезами. Почему-то она вспомнила Клару и ее песню и снова посмотрела на алтарь, на образ девы Марии, на деревянную урну с голубым черепом.

Мисс Иносенсио поднялась с колен, полная решимости освободиться от прошлого. Она подумала: «Если я действительно свободна, то никто не осудит меня за то, что я уйду».

Она вышла, не зная, смотрит ли кто-нибудь ей вслед с укоризной. Она сама пришла к ним, а теперь хотела уйти.

Она шла через залу и слушала, как шелестят листья кокосовых пальм по ту сторону улицы. Наверное, решила она, пальмы машут листьями, приветствуя ее освобождение.

Не слишком ли легко досталась ей свобода? Когда мисс Иносенсио вышла на крыльцо, она почувствовала, что дышит с трудом. Господин Видаль опять покачивался на стуле и курил сигарету. При виде нее он встал и предложил ей стул.

— Благодарю вас, — сказала она, все еще задыхаясь, но не села.

— Жаль, что я не набожен, а то бы присоединился к вам. — Господин Видаль мягко усмехнулся, а затем добавил уже серьезным тоном: — Тут в темноте я размышлял о вашей работе. Я понимаю всю трудность вашего положения — ни общения с коллегами по профессии, ни книг, ни журналов! Что за глушь, забытая богом! Как тут можно работать над собой?

Она облокотилась о перила, глядя на силуэты пальм — стройные темные тени на фоне еще более темного неба.

— Мне кажется, — продолжал господин Видаль, — школьный совет выбрал для вас неподходящее место. Я упомяну об этом в моем отчете.

Господин Видаль бросил сигарету, подводя черту под официальной частью разговора. Затем он привлек ее к себе так, словно, убежав из спальни, она кинулась к нему в объятия. Оглушенная неожиданностью, она вдруг услышала гул молящихся голосов в спальне и будто оказалась рядом с рассерженным пчелиным роем.

— Быть может, вас устроит перевод в большую школу? — говорил господин Видаль. — В столице провинции есть подходящая вакансия. Ну, так как же?

Его голос был очень ласковым, но у нее не было сил произнести хотя бы слово. При мысли о том, чтобы стать его протеже, она как будто онемела.

— Быть может, вы хотели бы получить летом направление на курсы повышения квалификации?

Он обвил рукой ее плечи — вполне уместный покровительственный жест, решила она, который должен уберечь ее от посягательств селения и его призраков. Она позволила господину Видалю нежно обнять себя и услышала свой голос:

— Это очень любезно с вашей стороны... — Словно кто-то другой принял за нее решение. Она вздрогнула, отступила на шаг и с холодной твердостью договорила: — Я должна остаться тут...

Вот она и сказала эти слова!

А сказав, позволила господину Видалю снова взять ее руку и ласково задержать в своих. Но лишь на одно мгновение. Темные пальмы пристально смотрели на нее.

ПЕДРО С. ДАНДАН

Педро С. Дандан (род. в 1916 г. в Маниле) — один из видных’ представителей старшего поколения тагальских новеллистов. Выступает в печати с 1938 г. не только с рассказами, но и с романами, пьесами, стихами. Работал в Маниле в управлении национальных железных дорог, литературой занимался в свободное время. Рассказы П. Дандана отмечены различными национальными литературными премиями.

ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА

Когда после скромного венчания, прямо из церкви, они вернулись в крохотную квартирку на чердаке, которую сняли незадолго до этого, Тана прежде всего вытащил из потайного кармана карты и «счастливые» кости.

— Первый день нашей семейной жизни мы посвятим игре? — пошутила Синта.

— Я хочу лишь доказать тебе, что держу свою клятву, — ответил он.

— Ты помнишь! — просияла она.

— От этого зависит наша жизнь, Синта!

(...В тот день он напился, так как проиграл в карты около пятисот песо — те самые деньги, которые рассчитывал истратить, если Синта согласится стать его женой. Он заявился к ней в швейную мастерскую и, потрясая револьвером, взятым у приятеля — служащего мэрии, начал пугать ее страшными словами:

«Если и ты меня обыграешь... ик... то пуля из этого револьвера оборвет мою жизнь... ик... А если я выиграю тебя... ик... ик... то покончу с игрой навсегда... ик... потому что тебе это не нравится... ик...»

Он говорил так, чтобы добиться согласия девушки. Но Синта любила его, хотя для нее и не была тайной его страсть к игре.)

Карты он засунул в щель перегородки, а кости положил в банку из-под помады и поставил ее на полку.

— Всякий раз, когда я буду смотреть на карты и кости, я буду вспоминать свою клятву. Отныне ноги моей не будет в игорном доме! Ты увидишь, я стану совсем другим человеком! В жизни не притронусь больше к картам!

— И я хочу, чтобы так было! — ответила Синта, снимая подвенечное платье...

Синта прониклась уважением к мужу, когда он объявил ей, что получил работу на одном из участков местной железной дороги. Сутки работать — двое отдыхать. Обрадованная, она решила не отставать от него: заказов на платья — хоть отбавляй.

Все свободное от работы время Тана проводил дома, стараясь как можно реже появляться в квартале — ведь именно здесь располагался знаменитый игорный дом дядюшки Густинга. Синта это прекрасно понимала и делала все, чтобы помочь мужу сдержать клятву. В доме, где они жили, не было водопровода. Тана аккуратно каждый вечер ходил за водой к колодцу. Ему приходилось также чистить канаву, по которой стекали нечистоты из кухни, — специально для этого он принес с работы кокосовый черпак. Покончив с мужскими делами, он иногда даже помогал жене сметывать платья...

Часто, лежа в постели, они говорили о том, как бы накопить денег, чтобы можно было подумать и о ребенке. Тана предлагал купить большую копилку в виде свиньи и складывать этой свинье в рот монеты. К тому дню, когда копилка наполнится, округлится и живот Синты, и они смогут истратить скопленные деньги на малыша.

— Зачем нам копилка? — протестовала Синта. — Лучше купить живого поросенка, откормить его, а потом продать — вот тебе и деньги! Конечно, придется положить немало труда, зато он окупится сторицей!

Тана согласился. Синте удалось сэкономить кое-что, и они купили поросенка австралийской породы, которого назвали Битьянгом и поместили в маленьком, четыре квадратных метра, дворике. Они вместе ухаживали за поросенком, помогая друг другу. Иногда тому удавалось вываляться в грязи и глине, и тогда Синта терпеливо чистила его. Тане нравилось почесывать поросенка перед сном, слушая его довольное похрюкивание. Он с удовольствием возился с Битьянгом — это помогало ему забыть о своей пагубной страсти.

Как-то Синта попросила Тану сходить к знакомым, взять в долг немного мяса. Он отказался, ибо путь лежал мимо игорного дома. Когда ему приходилось навещать тетушку Тале, он вынужден был идти мимо этого дома; в таких случаях он лихорадочно ощупывал карманы и тотчас спешил в китайскую лавчонку — истратить все деньги на сигареты, лишь бы не поддаться искушению.

Так они и жили. И по мере того, как жирел Битьянг, округлялся живот Синты.

— Вот откормлю тебя — тогда можно и рожать! — приговаривала Синта, возясь с Битьянгом.

Но Тана думал иначе. Он считал, что жене в ее положении трудно да и вредно много работать.

— Нет уж, предоставь это мне! — сказал он однажды. — Не могу видеть, как ты надрываешься. К тому же, когда я возле поросенка, я не думаю о картах.

—Когда рожу, вот тогда-то и придется трудно, — улыбнулась Синта.

Тана не солгал жене, сказав, что покончил с игрой. Однако, случалось, когда он оставался наедине с самим собой, его одолевали сомнения. И он боялся себе в этом признаться. Вот уже девять месяцев он не прикасался к картам. Девять месяцев! Теперь остается лишь испытать себя: отправиться в игорный дом и убедиться, что все прошло всерьез и навсегда!

Последние два месяца Синта не брала в руки иголку: она уже не могла так быстро, как раньше, справляться с заказами. Небольшие сбережения, которые ей удалось сделать, быстро таяли, зарплаты Таны едва хватало на жизнь. Все их надежды были только на Битьянга — он один мог принести им деньги, в которых они так нуждались перед рождением ребенка.

Понедельник. Утро. Сегодня у Таны выходной. Синта проснулась раньше его, и он попросил ее сходить взглянуть, как там Битьянг. Тот потерся боком о ногу Синты, словно осуждая ее за то, что она сказала:

— Тана, пора вести Битьянга на бойню. Чувствую: вечером ты увидишь своего ребенка! Ну же, бери его. Какой он у нас славненький!

Тана не заставил себя ждать. Он поцеловал жену в щеку и пошел отвязывать поросенка. Отвязав, дал ему корм, и тот удовлетворенно зачавкал.

Не успел Тана дойти до ворот, как снова услышал голос жены:

— Погоди-ка. Я хочу еще раз взглянуть на него, нашего Битьянга! — На глазах у нее были слезы.

Тана придержал поросенка и дал жене полюбоваться им. Затем ласково похлопал его по спине и быстро вывел на улицу.

Несколько раз в пути он останавливался перевести дух, прежде чем достиг бойни. Многие заглядывались на гладкого, упитанного поросенка. Две женщины, шедшие с корзинами на рынок, — их деревянные туфли громко стучали по каменной мостовой — даже пощелкали языками. Один из прохожих сообщил Тане, что Битьянг лишь чуть меньше бычка его дядюшки Канора!

Несколько часов провел Тана у бойни. Больше ста песо ему пока никто не предлагал. Он прикидывал, стоит ли отдавать поросенка за эту цену. Синта все подсчитала: «Битьянга мы купили за пятнадцать песо. Все это время покупали ему отруби, да уход обошелся не меньше, чем в шестьдесят...»

Настал полдень, люди стали расходиться. Тана почувствовал, что голоден, и с сожалением вспомнил, что Синта не успела почти ничего собрать ему в дорогу: положила несколько кусочков жареного бангуса с багоонгом[20], что остались от вчерашнего обеда. Радовало его лишь одно: цена, которую давали за поросенка, была выше ожидаемой.

Когда к нему уже перестали подходить покупатели, внимание его привлек один уголок бойни. Там было людно и шумно. Он услышал стук костей, возгласы игроков... У Таны сильно забилось сердце. Но вскоре волнение прошло. Он подумал, что продаст поросенка и тотчас уйдет — подальше от этого места.

Ему повезло: вместо ста песо какой-то чудак отвалил ему за поросенка сто десять. Сто песо Тана спрятал, а десять отложил в карман рубашки. Насчет этой десятки у него был свой план. Сто песо он отдаст жене — Синта останется довольна ценой Битьянга. А десять песо — это его деньги. Только его. Это награда за хлопоты с поросенком — он имеет на нее право. И он должен истратить эти деньги, прежде чем вернется домой. Ну конечно, он сыграет на них — и либо проиграет, либо удвоит. Да, но ведь девять месяцев назад он дал слово... Нет-нет. Он спокойно подойдет к игорному столу. Он не вынет деньги и не поставит их на кон. Он только посмотрит. И сейчас же уйдет. Он вернется к жене и расскажет ей о своей победе. О победе над самим собой...

Десять песо. Всего десять песо... Стараясь отделаться он навязчивой мысли, он приблизился к игрокам. Никто не обратил на него никакого внимания. А его глаза широко раскрылись, когда он увидел кости, со стуком катившиеся по гладкому цементу, груду денег на кону...

Он сжал кулаки. Нет. Нет. Он сохранит свои десять песо!

К нему повернулся сидевший рядом толстяк:

— Ставьте, почтеннейший. Смелее — и судьба вам улыбнется.

И тут у него с языка сорвалось:

—Десять песо!

—Десять песо? — переспросил банкомет.

—Десять песо. На все!

Если он проиграет, то сразу уйдет. Он ведь зашел сюда лишь на минутку. И на кон ставит собственные деньги. Если даже он лишится их, Синта ничего не узнает. Станет он ей рассказывать!

— Ваша взяла, приятель! — весело крикнул толстяк.

Выиграл! Теперь у него двадцать песо! С ними он и уйдет. Хватит, пожалуй. Впрочем... Сегодня ему с утра везет. Почему бы не попробовать еще разок? Он бросил взгляд на пачку денег перед банкометом.

— На двадцать!

— Принято.

Проиграл! Не повезло. Этого следовало ожидать. Конечно, он не скажет жене об этих десяти песо. Тех, что переплатил ему тот чудак. Это его деньги. Кстати, их можно вернуть. Не надо только дрожать над отложенной сотней — и он отыграет свою десятку!

— На двадцать! — хрипло выдавил он.

— Деньги на кон!

Покатились кости. Увы — теперь у него вместо ста только восемьдесят... Он попытался отыграть ускользнувшие двадцать — и остался с десятью песо в кармане. Всего с десятью песо!

Его прошиб холодный пот. Не в состоянии вымолвить ни слова, он поставил на кон последнюю десятку. Сухой стук костей — и банкомет протянул руку за деньгами...

Все словно завертелось вокруг него. Опершись на плечо толстяка, он поднялся и, качаясь, медленно зашагал прочь. Кто-то догнал его и сунул горсть мелочи: он почувствовал, как отяжелел карман рубашки. Ему захотелось вытащить эти деньги и швырнуть их на землю...

Когда Тана вернулся домой, Синта, превозмогая боль, простонала:

— Как ты долго. Ну, сколько дали за Битьянга?

Он молчал. Стоял в дверях, как пень. Он так бы и стоял, если бы Синта не подошла к нему и не потрясла за плечи.

— Синта! — хрипло проговорил он. — Поросенка я продал, а деньги... проиграл...

— Проиграл?! Все?! — у Синты перехватило горло.

И тут у нее начались схватки... Тана перенес жену на постель. Акушерка! Срочно нужна акушерка! Где ее взять?

— Ничего, Тана, я потерплю... Это пройдет... Хозяйка уже побежала за акушеркой... А ты лучше вскипяти воды. Уже скоро...

Дыхание ее стало прерывистым, на висках и на шее вздулись вены.

Тана бросился во двор, принес несколько поленьев, начал разжигать огонь. Поленья были сырые и не разгорались. Он стал искать что-нибудь на растопку — на глаза ему попались карты и кости. Он зажег карты и сунул их в очаг. Кости он сжимал в руке...

Наконец-то явилась хозяйка с акушеркой, обе тотчас захлопотали возле Синты. Прошло немного времени — и в комнате раздался крик новорожденного.

Тем временем Тана напряженно думал. Огонь в очаге и горячая вода были забыты. Он думал о деньгах за визит акушерке, о костях, зажатых в кулаке, о своем ребенке... Решено! Он взглянул на жену — она пила горячий кофе, приготовленный хозяйкой. А вот и его ребенок — лицо малыша красное от крика, как кровь. Он оглядел все это в последний раз — и вышел из дома. Синта что-то кричала ему вслед, но Тана уже ничего не слышал — он в это время сворачивал к игорному дому дядюшки Густинга, сжимая в кулаке «счастливые» кости...

СОБАКА И ПЯТЕРО ЩЕНЯТ

Собака шла за женщиной вдоль зарослей кустарника и то и дело норовила потереться об ее ноги. Женщина нагнулась и ласково шлепнула собаку по голове. Та завиляла хвостом и тихонько гавкнула, — лай ее далеко разнесся в вечернем безмолвии.

Женщина сняла с очага горшок с жидкой овсяной кашей и осторожно опустила его на бамбуковую подставку. Она разлила кашу по приготовленным чашкам — их было четыре. Взяв свою порцию, она долила еще немного в самую большую чашку — своему младшенькому — Домингу. Все время, пока она расставляла чашки одна подле другой на низеньком столике, собака ходила за хозяйкой следом, стараясь обратить на себя внимание. Женщина меж тем поглядывала на нее и отрицательно покачивала головой.

Лауро, Инто и Доминг — трое ее детей — уселись рядком за столом, но еще не прикасались к ложкам, лежавшим рядом с чашками, ожидая, когда мать, сложив ладонями вместе истощенные руки, как всегда перед едой, пробормочет положенную короткую молитву.

Доминг схватил ложку еще до того, как она окончила молитву. Мать строго взглянула на него, и он пугливо опустил голову — так сникает цветок, у которого сбили маковку. На самом деле женщина была не в силах сердиться на сына: в глубине души она даже оправдывала его.

Над четырьмя чашками с кашей клубился белый пар. Инто быстро сунул в рот полную ложку и обжег губы и язык, да так сильно, что слезы выступили на глазах. Он снова открыл рот, на этот раз как можно шире, чтобы жидкая каша не коснулась ни губ, ни нёба. Огляделся вокруг: не заметил ли кто его маневра, и увидел улыбающееся лицо Лaypo.

Собака расположилась позади Лауро и выжидательно глядела на него, не отводя глаз. Она было поднялась на задние лапы, потом опять села. Взгляд ее красноречиво свидетельствовал о том, как ей Хочется есть. Она даже тихонечко поскулила жалобно и просительно.

С этой собакой у женщины было связано воспоминание о последней встрече с мужем... Он пропадал месяцев пять, а потом вдруг однажды в полночь позвал ее со двора. Она отворила дверь и увидела перед собой мужа с огромной собакой. Из бокового кармана у него торчала рукоятка пистолета. А в самодельной корзине из ветвей пальмы-бури он принес рис, бананы и сладкий картофель — батат.

Женщина поставила на землю масляный светильник и взяла из рук мужа корзину. Из-за ее спины уже выглядывали ребятишки, щурясь со сна от света. Доминг даже сразу не узнал отца, потому что тот отрастил густую бороду и длинные волосы — они свисали у него из-под шляпы. Репей и колючки пристали к его одежде. Но через мгновение дети радостно бросились к отцу целовать руку. Чмокнув младшего сынишку в лоб, отец вывел вперед собаку. Глазенки детей загорелись от восторга, и Инто воскликнул: «Вот это да! Теперь у нас будет такая красивая собака!» Женщина метнулась к нему, прикрыла рот рукой:

— Не так громко, кто-нибудь еще прослышит, что ваш отец пришел домой.

— Ну и что? Разве это плохо? — тихонько спросил Доминг.

— Да, плохо, — ответил ему вместо взрослых Лауро, словно понимая, какой опасности подвергается здесь их отец.

Еще не забрезжил рассвет, а муж заторопился в обратный путь. На прощанье он попросил жену присмотреть «а собакой. Ему подарил ее друг, партизан, погибший в одной из стычек с японцами. Он обещал как-нибудь прийти еще раз...

С тех пор прошло больше года. Собака признала новых хозяев и привязалась к ним, а для женщины и ребятишек сделалась живым напоминанием о любимом человеке, который теперь был далеко от них. Но вместе с тем она лишний раз напоминала им о том бедственном положении, в котором они находились, о трудных временах, выпавших на их долю, о голоде, зажавшем их в тиски.

Как бы там ни было, а женщине пришлось приспосабливаться к новым обстоятельствам, бороться с трудностями, которые порой казались непреодолимыми. И собаке приходилось бороться, чтобы утолить голод, и с себе подобными, а нередко и с человеком. Она шныряла по помойкам в поисках остатков съестного, рылась в отбросах на рынке, а по ночам охотилась под домом на крыс и мышей. Мало того, вскоре у нее появились пятеро щенят. Им тоже надо было есть, чтобы выжить...

Женщина стала еще собраннее, еще изворотливее перед лицом неизбежных напастей. У нее не оставалось времени подумать о болях в пояснице, о кашле, терзающем ее по ночам. Вставать приходилось с первыми лучами солнца. Вместе с Лaypo, своим старшим сыном, она отправлялась на базар, чтобы закупить овощи, которые они затем продавали с ним вразнос в розницу, выгадывая какую-то мелочь на перепродаже. А Инто и Доминг в это время на людных перекрестках тоже торговали — арахисом или дольками жареной кокосовой мякоти.

Так они и жили изо дня в день, пока цены на крупу и рис не поднялись чуть ли не до небес. Тогда им пришлось отказаться от кокосов по утрам, осталась только каша. Каша в полдень и каша вечером, на ужин. Из той скудной пищи, которой питалась семья, собаке мало что перепадало. И она пополняла свои запасы как могла, на свой страх и риск. Но иной раз женщина оставляла и ей что-нибудь, делилась с собакой своей жалкой долей.

Вот и в этот вечер она не доела свою кашу и налила все, что осталось в ее чашке, в кокосовую скорлупку, из которой ела собака. Добавила немного воды, и не успела отойти, как собака с жадностью принялась лакать приготовленное для нее пойло и расправилась с ним в мгновение ока.

Перемыв чашки, Инто приготовил на утро коробку, в которой носил продавать арахис. Доминг отправился к щенятам, спавшим в углу, и принялся разглядывать малышей, у которых только-только открылись глаза. Лауро, примостившись на краю сундука, занимался: читал учебник, по которому учился в школе до того, как началась война.

Собака, лежа на брюхе, дочиста вылизывала свою скорлупку. Потом поднялась на ноги и подошла к щенятам, с которыми возился Доминг. Она улеглась рядом с ними, и малыши, слабо поскуливая, стали тыкаться мордочками ей в живот, отыскивая соски.

Доминг зевнул, подобрался на четвереньках к матери и уткнул голову ей в колени. Она латала старенькую безрукавку из джутового полотна и посматривала на щенят, жадно прильнувших к материнским соскам.

Этой ночью собака в последний раз была с ними. Наутро они нигде не могли ее отыскать. Ее, наверное, схватили городские охранники, которые время от времени ездят по улицам и отлавливают бездомных псов. Женщина решила во что бы то ни стало вызволить свою собаку. Она была готова в конце концов собрать денег и выкупить ее, если уж на то пошло. Ей так хотелось сберечь собаку до лучших времен. Но из этого ничего не вышло: с женщины потребовали двести песо. И ей пришлось расстаться с надеждой вновь увидеть собаку, это живое «напоминание», оставленное ей мужем.

С осиротевшими щенятами хлопот прибавилось. И хотя семья обходилась теперь и в обед только кокосовыми орехами, приберегая кашу на ужин, женщина все же умудрялась выкраивать немного овсянки и для голодных щенят. Она заворачивала ее, клейкую и липкую, в кусок ткани и выдавливала им прямо в рот.

Минуло шесть дней с тех пор, как исчезла собака, и три щеночка подохли один за другим. Доминг предположил, что оставшихся двух они кормили получше, он так это и сказал при всех. Женщина сделала вид, будто не слышала слов младшего сына. Она внимательно оглядела ребятишек и с болью отметила, какие они бледные, изможденные, словно над ними витал призрак смерти. Ее охватил вдруг безотчетный страх, она почувствовала себя бесконечно виноватой перед детьми за то, что возилась в это трудное время с собакой и ее щенятами... Но, убеждала она себя, она не могла не выполнить просьбы мужа. Не могла не думать о том, каково ему там, в горах...

Женщина выложила на стол остатки жареных кокосов, которые до полудня не успели распродать Инто и Доминг. Как всегда, совершили коротенькую молитву, возблагодарив бога, а затем каждый взял свою долю с общей тарелки. Мать была не в силах глядеть, как едят дети, ей было страшно смотреть на них в этот миг.

Первым покончил с кокосом Доминг. Он подошел к сундуку, на котором теперь лежали щенята, и скорее почувствовал, нежели увидел, что они больше не двигаются, «Мама! — закричал он. — Эти двое тоже умерли! Тебе нужно было их покормить».

Все трое помогали ей закапывать пятерых щенят под лестницей. Дети старательно углубляли ямку, разгребая землю руками, чтобы всем пятерым хватило места. Потом могилку закопали. Последним поднялся с земли Доминг. Он еще раз оглянулся на небольшой холмик, под которым схоронили щенят, потом закрыл за собой дверь.

В этот вечер женщина легла спать, едва только уложила детей. Тяжелое забытье избавляло от тягостных мыслей, сон успокаивал пустой желудок. Она положила с собой младшего сына. Однако на этот раз горестные раздумья об их отчаянном положении не давали ей заснуть. Наконец, истерзанная мыслями о детях, она забылась беспокойным сном.

Посреди ночи женщина пробудилась, неожиданно ощутив, что с нею рядом нет ребенка, нет привычной теплоты его маленького тельца. И как только она осознала это, ее сердце забилось часто-часто от охватившей тревоги, руки и ноги похолодели. Она заметила, что дверь их хибары открыта. Вскочив на ноги, женщина выбежала на порог. В свете ярко сиявшей луны на земле у самой лестницы сидел на корточках Доминг, рядом вытянулась его тень. Ребенок скреб руками землю и горько плакал, слезы катились по его щекам. Жалость пересилила его страх перед ночной тьмой, и он пришел к щенятам, к которым так привязался за эти дни. Женщина положила ему руку на плечо и нежно прижала к себе. Но он тотчас же вскочил и отвернулся. Она легонько повернула его к себе лицом. Мальчик обхватил ее руками и заплакал навзрыд. Немного успокоившись, он, всхлипывая, с трудом проговорил: «Мама, я хочу есть, мне очень хочется есть...»

Женщина закусила губу, чтобы не расплакаться. Она взяла сына на руки и поднялась вместе с ним в дом. Присев на сундук, чуть слышно запела, убаюкивая малыша. В ней самой почему-то зрела вера, что придет день, и ее Доминг вырастет большим и счастливым.

КАРЛОС БУЛОСАН

Карлос Булосан (1913 — 1956) — крупнейший писатель, поэт, публицист и журналист. Родился в пров. Пангасинан. Среднее образование завершил в США, куда эмигрировал в поисках работы в начале 30-х годов. Был тесно связан с левым профсоюзным движением США, демократической прессой. Сборник юмористических рассказов К. Булосана «Смех моего отца» (1942, 1944) сделал имя филиппинского писателя в то время чрезвычайно популярным в США. В 1942 г. при участии К. Булосана был издан сборник публицистических статей филиппинских литераторов в США «Письма из Америки», обращенный к сражавшимся с врагом соотечественникам. Первой книгой, изданной на родине, стал сборник «Филиппины в сердце» (1978), куда вошли в основном не опубликованные прежде рассказы, тематически связанные со сборником «Смех моего отца». Найденные в архивах прозаические и стихотворные произведения составили также специальный номер журнала «Амеразия» (том 6, № 1 за 1979 г.), откуда взяты публикуемые ниже рассказы. © Amerasia Journal Asian American Studies Center.

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ МАГНО РУБИО

Магно Рубио — филиппинский парень всего четырех футов шести дюймов ростом. Темный, словно кокосовый орех. С маленькой, как у черепахи, головой. Он собирал горох на склонах калифорнийских холмов за двадцать пять центов в час. И вот этот Магно Рубио вдруг влюбился в девицу, которую никогда не видел в глаза. Девицу, которая, как говорил Кларо, была «вдвое толще и вдвое выше его»...

Мне привелось стать невольным свидетелем их горячего спора.

— Я люблю ее, — настаивал Магно.

— Да как это возможно? — возражал Кларо. — Она же вдвое толще и вдвое выше тебя.

— А какое это имеет значение для любви?

— А вот имеет: мне дядя говорил.

— Значит, твой дядя ошибался.

— Мой дядя никогда не ошибался. Да хранит господь его душу.

— А он был образованный человек?

— Да уж не тебе чета. Жизнь знал, хотя и не учился по книжкам.

— Ну, не знаю, — засомневался Магно и прищурил свои по-рыбьи тусклые, безжизненные глаза. И тут он заметил меня. — Ты ведь учился в колледже, Ник?

— Да, учился.

— Сколько лет?

— Вполне достаточно, чтобы кое в чем разбираться, Магно.

— Вот тогда скажи мне, значит ли что-нибудь рост и всё такое для любви? Я говорю, понятно, о настоящей любви. Честной любви.

— Не думаю.

Магно весь засветился радостью и повернулся к Кларо.

— Вот и я так считаю, — заключил он.

— Но ведь он даже в глаза не видел девицы, в которую, как он уверяет, влюбился, — не сдавался Кларо.

Магно взглянул на меня с надеждой.

— Объектом любви может быть и идеал, мечта, некая прекрасная внутренняя сущность человека, — объяснил я. — Именно в этом прежде всего заключается любовь. И она растет, зреет в зависимости, разумеется, от возможности влюбленного материализовать обожаемый объект.

Маленький темнокожий филиппинец раскрыл рот, обнажив гнилые зубы. Он проворно, по-обезьяньи вскочил на ноги и прокричал своему оппоненту:

— Вот это — то, что нужно. Слыхал? Я, может, не все понял, что сказал Ник. Но мне ясно, что можно любить и девушку, которую никогда не видел!

— Именно это я и имел в виду, Магно.

— Ник, ты спас мне жизнь!

— Все это ерунда, — охладил его пыл Кларо и, схватив со стола узкогорлый кувшин, с бульканьем отпил красного вина. В животе у него заурчало. — Все слова, слова, слова! Они ничего не значат. Мой дядюшка не мог ошибаться, потому что он был джентльменом!

Они сидели за обеденным столом друг против друга в прокопченной кухне нашего барака и поочередно придвигали к себе кувшин с вином. Стояло раннее весеннее утро, и солнце за стенами барака сверкало на покрытых росой холмах, где слабый ветерок едва заметно шевелил похожие на белые звезды эдельвейсы, длинные голубые шапки люпинов и разноцветные головки маков. В это время мы не работали. Кое-кто из нашей бригады еще спал на своих соломенных матрасах; другие играли в карты в углу, кто-то бренчал на гитаре, устроившись на крыльце. В нерабочий день каждый занимался своим делом. Мы же втроем толковали о любви Магно Рубио к девице с гор Арканзаса. Девице, с которой он переписывался, но никогда не виделся.

— Ты мне поможешь, а, Ник? — обратился он вдруг ко мне.

— Конечно, Магно.

Он с досадой поглядел на Кларо и попросил его оставить нас одних.

— Это ты меня просишь выйти, безграмотная деревенщина, да? — с презрением проговорил Кларо. — Невежда так обращается с человеком, который окончил два класса школы! Послушай ты, пеон...

— Вот тебе доллар, — проговорил Магно, не обращая внимания на оскорбительный тон соплеменника. — Пойди выпей вина у себя в комнате. Видишь, я не считаюсь с расходами.

— Послушай-ка, игорот[21]...

— Вот тебе два доллара. Ну будь джентльменом, как твой дядя.

Кларо испытующе поглядел на деньги. Сгреб со стола хрустящие купюры, подхватил кувшин и вышел из кухни.

— В чем дело, Магно?

— Я хочу, чтобы ты написал мне письмо, Ник.

— Письмо? Куда?

— Моей девушке в Арканзас.

— Я полагал, ты пишешь ей.

— Да, конечно, но...

— Боюсь, что мне трудно будет выражать за тебя твои чувства, Магно.

— Да нет, ты сможешь. Я стану диктовать тебе на нашем языке, а ты переводи на английский. — Он взглянул в том направлении, куда скрылся Кларо. Тот плюхнулся на свою кровать так, что пружины завизжали под ним, словно дюжина поросят. Потом Магно повернулся ко мне и насупился. — Видишь ли, это он писал мне письма. Но уж очень дорого он дерет за них. Очень, Ник.

— Так ты платишь ему?

— И сколько!

— Почем же за письмо?

— Нет, нет, нет, — запротестовал он. — Все не просто. Сначала он брал с меня галлон вина. Потом решил на мне подзаработать. Скорее всего он не сам до этого додумался. Наверное увидел в каком-нибудь кинофильме. Он потребовал установить «твердую таксу»: пять долларов за письмо.

— Ну что ж, пожалуй, это резонно, Магно. В конце концов он потратил какие-то деньги, чтобы получить свое двухклассное образование.

— Но дело в том, Ник, что я отправлял моей девушке письма каждый день. А зарабатывал я по два с половиной доллара в день. Но я же должен был писать ей, потому что я ее люблю. Ты понимаешь, Ник?

— Понимаю. Я тоже однажды был влюблен.

— Так ты видишь, как все получается?

Я согласно кивнул головой и сказал:

— Стало быть, пять долларов за письмо. Это больше, чем я зарабатываю за день учетчиком в нашей бригаде.

— Это еще не все, Ник. — Он наклонился ко мне и, сверкнув водянистыми рыбьими глазами, продолжал: — Кларо понял, что я по-настоящему люблю эту девушку, что я жить не могу без нее, и потребовал с меня по центу ta каждое слово!

— По центу за слово! Да это грабеж!

— То-то и оно! И знаешь еще что, Ник? Он стал писать длиннющие письма, в которых я ничего не мог разобрать. Напихивал в них как можно больше слов. А может, он все это от себя писал, а не от меня?

— Трудно сказать...

— Но меня даже не это больше всего беспокоило... — проговорил он, выставляя на всеобщее обозрение торчащие наружу полусгнившие зубы. Он откусил кусок жевательного табака и стал жевать его, перекатывая во рту с одной стороны на другую.

— В себе-то я уверен, — продолжал он. — Но вот ведь какое дело, — некоторые люди пользуются своим образованием, чтобы закабалить других. А я-то думал, что образование дается человеку, чтобы он просвещал необразованных, направлял их. Или все врут про это самое образование, а, Ник?

— Не думаю, Магно. По-моему, образование — это как раз то, что ты о нем сказал: образованные должны просвещать необразованных. И даже больше. Образование это как бы перископ, с помощью которого можно найти взаимопонимание между людьми.

Магно выплюнул изо рта липкий кусок табака, слизнул с толстых губ шероховатым, точно зазубренным, языком коричневые капли слюны и треснул кулаком по шаткому столу.

— Вор! Эксплуататор проклятый, он сосет мою кровь! Ты знаешь, Ник, он такое удумал, что не появись тут ты, я бы всю жизнь на него ишачил!

Я с удивлением посмотрел на этого человека с головой, не больше кокосового ореха, насаженной на черепашью шею.

— Нет, не знаю.

— Потом он потребовал у меня десять центов за слово!

— Что?!

— Вот то, что ты слышал, Ник! Я платил ему по двадцать долларов за письмо! Иногда и больше! Вот!

Я с интересом изучал его обезьянью физиономию.

— Это невероятно, Магно!

Он откусил еще кусок табака и сглотнул слюну, обнажив свои безобразные зубы.

— Я был согласен платить ему и такие деньги. Но слов в письмах становилось все больше, я совсем их не понимал. Вот я и спрашиваю: как знать, не писал ли он все это от себя? Как ты думаешь, не мог он сотворить такую подлость, а, Ник?

— Знаешь, некоторые люди способны на все, Магно. Есть такие, что за доллар готовы на пузе по дерьму ползать.

— Вот уж чего не знал, Ник. — Он искренне расстроился. — Я думал, все мы рождаемся честными.

— Рождаемся-то мы все честными, Магно. Но со временем некоторые из нас теряют эту честность.

— Я же не потерял ее.

— Вот и храни ее, свою честность, Магно. Говорят, быть честным — выгоднее всего.

— Это я тоже слыхал. Все же...

— Ты слыхал то, что надо, Магно.

— Ладно. — Он сковырнул болячку с приплюснутого носа. — Теперь я избавился от его кабалы. Благодаря тебе. Будешь мне писать письма, а, Ник?

— Ну конечно, Магно.

— А что бы ты хотел за это иметь? Я знаю, ты не пьешь, как Кларо. Не бегаешь за девками, как наш бригадир. Не играешь в азартные игры, как это хулиганье там, в городе. Не куришь дорогие сигареты, как шлюхи в отеле «Элита». Ты не жуешь табак, как...

— Ну хватит, хватит, — остановил я его излияния. — Прекрати это, Магно. Я сделаю это потому, что хочу тебе помочь. Может быть, когда-нибудь и мне понадобится твоя помощь. Вот и все.

— Что мне в тебе особенно нравится, Ник, так это то, что ты правильно используешь свое образование.

— Кстати, Магно, — снова прервал я его, — откуда ты взял, что твоя девушка из Арканзаса высокая и полная?

— Так она написала в письме.

— Ты хочешь сказать, что это Кларо сообщил тебе, что она так написала?

— Совершенно верно.

— А она не присылала тебе свою фотографию?

Магно порылся в карманах, извлек старый потертый

бумажник и среди счетов и журнальных вырезок отыскал потрепанную фотографию.

— Вот, это — она, Ник.

Я взглянул на фотоснимок, блеклый и захватанный пальцами. По нему вряд ли можно было определить возраст девушки, ее рост и вес.

— Ну, и что говорит Кларо, какого она роста?

— Пять футов и одиннадцать дюймов, — ответил он. — Но мне все равно. Правда, все равно. Мне нравятся высокие девушки.

—Всем они нравятся, Магно, — пошутил я, с трудом удерживаясь, чтобы не добавить: «Особенно таким коротышкам, как ты». А какой у нее вес, что на этот счет говорит Кларо?

— Сто девяносто пять фунтов... на босу ногу, — серьезно ответил он. — Но это меня нисколько не беспокоит. Мне нравятся полные девушки. Правда нравятся.

— Всем они нравятся, Магно, — сказал я и чуть не добавил: «Особенно тем, что в весе петуха, как ты». — Но вместо этого поддержал его. — Действительно, какое имеет значение рост или вес девушки, если по-настоящему ее любишь.

У маленького филиппинца даже ноздри раздулись от возбуждения.

— Я люблю ее, Ник.

— Вижу, что любишь.

— Так ты напишешь ей письмо от моего имени?

— Разумеется, Магно.

Он быстро сбегал к себе в комнату и возвратился с карандашом и блокнотом почтовой бумаги в руке. Он захватил с собой зачем-то и словарь. Заложив руки за спину, он несколько раз обошел вокруг стола; остановившись передо мной, сморщил свою обезьянью рожу и начал диктовать.

Магно Рубио. Четырех футов шести дюймов ростом. Темный, словно кокосовый орех. С маленькой, как у черепахи, головой. Филиппинский парень, влюбившийся в девицу пяти футов и одиннадцати дюймов ростом — сто девяносто пять фунтов мяса и костей на босу ногу. Девицу вдвое толще и вдвое выше его, как говорил Кларо...

— А как же ты познакомился со своей Кларабель? — поинтересовался я у Магно.

— Я отыскал ее в журнале, — объяснил он.

— Где?

— Ну знаешь, в одном из этих журналов, которые дают имена и адреса девушек за один доллар.

— В журнале «Одинокие сердца»?

— Да, вроде, в нем.

— Но ты ведь, кажется, не умеешь читать, Магно?

— Ну, Кларо прочел мне.

— Это он выбрал для тебя Кларабель?

— Он. А что?

— Нет, ничего. И ты, разумеется, дал ему за это доллар.

Магно согласно кивнул черепашьей головой. Поковырял пальцем в волосатой ноздре. Вытащив оттуда нечто, он некоторое время сосредоточенно рассматривал это нечто, потом стряхнул на пол и вытер руку о штаны.

— И сколько времени ты уже переписываешься с нею?

— Три месяца. Ты помнишь, когда мы собирали помидоры, мне не хотелось работать? Это было как раз перед тем, как я нашел Кларабель.

— А, помню, помню, Магно.

— Ты знаешь, Ник, столько времени мне было не для кого работать, — пояснил он. — А когда я нашел Кларабель... — Он поперхнулся едкой табачной жвачкой, на глазах его выступили слезы.

— Понимаю.

— Ну и вот почему я с тех пор работаю как вол, каждый день. И ни о чем не жалею.

— Это — вдохновение, Магно.

Он оперся подбородком на руки, а я глядел на него и пытался представить, какие мысли рождаются в его куриных мозгах. Я припомнил, как около трех месяцев тому назад он целыми днями торчал один в бараке, мечтательным взором рассматривая страницы дешевых журналов. Я знал, что он не умеет читать, но эти журналы были щедро иллюстрированы фотографиями голых и полуголых девиц. Я вознамерился было обучить его алфавиту, потратил на это несколько дней, но он совершенно не мог сосредоточиться. Все тут же вылетало у него из головы — мысли его были заняты соблазнительными картинками. Он оправдывался, врал, что болен или очень занят.

Нет, он не был болен. Или, вернее, заболел любовью. Бригадир распекал его за то, что он отлынивает от работы, а он ссылался на разыгравшийся вовсю артрит. И бригадир оставил его в покое, потому что, если у него и в самом деле артрит, ему нельзя работать в холодную погоду. Уже подступала зима, и помидоры могли померзнуть. Но благодаря нашему природному трудолюбию и выносливости урожай был спасен.

И не был он ничем занят. Совершенно ничем. Ему просто нечего было делать в бараке, потому что у нас был повар, который готовил нам еду, а заодно и убирал барак. Магно Рубио редко стирал свою одежду, если стирал ее вообще. Он носил одни и те же отрепья и не снимал их даже, когда ложился в постель. Сидеть рядом с ним за обеденным столом было нестерпимо: от него несло давно немытым телом, потом, чем-то омерзительным, как от скунса-вонючки. Не то чтобы он ленился стирать, просто не был приучен к чистоте. Или не понимал, что другие люди обладают обостренным обонянием и не переносят этого отвратительного запаха не в пример ему, пеону, который провел всю свою жизнь среди свиней и козлов.

И вот теперь у него появилась Кларабель. Он был влюблен впервые в жизни. И впервые в жизни смердящие лохмотья, прилипшие к его спине, были, наконец, сброшены. Мне вспомнилось, что, когда он сжигал их на заднем дворе, я вынужден был убежать из нашего барака к подножию холма на свежий воздух. Но даже тут мне не удалось спастись: подвел желудок, и я долго проклинал людскую нечистоплотность. Магно между тем обрел человеческий облик. Он был влюблен.

Наступила середина весны, и мы собирали горох по склонам холмов неподалеку от нашего барака. Мы с Магно Рубио работали бок о бок, обирали соседние ряды, начинавшиеся на склоне и заканчивавшиеся на каменном плато, куда местные фермеры выпускали пастись своих коз и овец, не тревожась о том, что они наедятся там ядовитого астрагала. Мы ползали на коленях вверх и вниз по холмам, словно большие коричневые жуки.

Бросив очередную горсть стручков в свою жестянку, я взглянул на него.

— Ну, каковы твои планы относительно Кларабель? — спросил я у него.

— Я хочу жениться на ней, Ник, — ответил он серьезно.

— Так, наверное, надо будет написать ей об этом в следующем письме?

— Я как раз собирался попросить тебя об этом.

— Значит, ты сделаешь ей предложение. А сколько денег ты уже истратил на нее, если не секрет?

Считая, он загибал пальцы и шевелил толстыми губами.

— Больше двухсот долларов, Ник. Обручальное кольцо — семьдесят пять долларов. Часы — восемьдесят долларов. Пара замшевых туфель, кое-что из одежды, браслет с бриллиантом — сто двадцать девять долларов. Да, около трехсот долларов.

— Целая куча денег, Магно.

— Она стоит этого.

— Ну, раз ты так считаешь...

— Я трачу на нее каждый цент, который зарабатываю. Я даже занял немного денег у нашего бригадира под проценты. — Он зашмыгал грязным носом. — Это стоит того, Ник.

— Конечно, конечно, Магно. Так ты хочешь, чтобы я сегодня же вечером написал ей письмо с предложением выйти за тебя замуж?

— Да, Ник. Чем скорее, тем лучше.

— А что если она передумает, когда приедет сюда, в Калифорнию?

Мимолетная тень сомнения набежала на его обезьянье лицо.

— Вряд ли Кларабель может так поступить: она добрая девушка.

— Мне хочется надеяться, что ты прав.

— Я верю ей.

Итак, я написал письмо, в котором Магно делал своей девушке предложение. Тут же от нее пришел ответ. Она сообщала, что принимает его предложение, но, к сожалению, не может пока выехать, потому что у нее тяжело больна мать. Тем не менее она просила Магно выслать ей деньги на билет и некоторые прочие расходы, чтобы, как только старой женщине станет лучше, она могла бы отправиться в путь.

Деньги ей, разумеется, сразу же были высланы. Прошло несколько дней. Минули две, три недели. Наконец, пришло письмо от Кларабель. Я читал его и строчка за строчкой переводил Магно Рубио. Если кратко пересказать его, Кларабель сообщала, что мать умерла после «тяжелой, продолжительной болезни» и все присланные деньги пришлось потратить на похороны. Мало того, полная отчаяния, она писала, что отныне на ее плечи легла забота о младших братьях и сестрах, которым нет еще и десяти. Однако, добавляла она, ее сердце по-прежнему принадлежит ему, и она с надеждой смотрит в будущее, мечтая о том дне, когда окажется свободной от семейных обязательств.

— Бедная девушка, — печально прокомментировал письмо Магно Рубио.

И больше он не сказал ничего. Мы, как и прежде, писали ей письма. Время от времени по ее просьбе посылали деньги, а еще одежду для малолетних братьев и сестер. Магно Рубио ни на что не жаловался. Ни одного слова протеста, никаких возражений. Помолвка с девушкой из Арканзаса сделала его еще более трудолюбивым и экономным. Он даже стал экономить на жевательном табаке. Эта жертва могла сравниться только с теми, на которые идут фанатичные южнофилиппинские мусульмане — моро, давшие обет священной войны с христианами, чтобы попасть прямиком в рай. И разумеется, он снова облачился в лохмотья.

Он работал и работал не покладая рук. Работал, как филиппинский водяной буйвол — карабао, а жил, как последняя собака. Сезон уборки гороха прошел, и у нас выдалась неделя отдыха до начала посадки сельдерея и моркови. Потом наступил сезон салата. Потом мы прореживали и поливали посевы. Месяц проходил за месяцем, один сезон уступал место другому. Так прошел год, увы, без каких-либо знаменательных для Магно Рубио событий.

Из Арканзаса в Калифорнию и обратно шел поток писем. Кларабель по-прежнему не на кого было оставить младших братьев и сестер. А бедный Магно, так и не подозревая ни о чем, с надеждой предвкушал тот сладкий миг, когда, наконец, она приедет к нему в Калифорнию.

«Ты будешь ждать?» — с мольбой вопрошала она в каждом письме. И влюбленный филиппинец неизменно отвечал: «Я буду ждать!» Отвечал ей и давал обет сам себе.

И он ждал. Прошло уже два с половиной года с тех пор как, благодаря посредничеству Кларо, они начали переписываться. Минуло три года, а он все ждал. Что поддерживает человека в его долготерпении? Какими качествами души должен он обладать, чтобы сохранить столько веры в человека, которого не видел ни разу в жизни? Я не знаю. Но Магно Рубио обладал таким долготерпением и такой верой. Другой на его месте уже давным бы давно разуверился, но он, вопреки здравому смыслу, ни в чем не сомневался.

«Я буду ждать!» — твердил он каждый день.

Магно Рубио. Филиппинский парень. Четырех футов и шести дюймов ростом. Темный, словно кокосовый орех. С маленькой, как у черепахи, головой. Филиппинский парень, собиравший помидоры на склонах калифорнийских холмов за двадцать пять центов в час, влюбился в девицу, которую никогда в жизни не видел в глаза. Девицу пяти футов и одиннадцати дюймов ростом — сто девяносто пять фунтов мяса и костей на босу ногу. Девицу вдвое толще и вдвое выше его, как говорил Кларо...

— Что ты подаришь Кларабель на рождество, Магно?— спросил я.

Он оскалился, как козел, — под мышкой у него было что-то объемистое.

— Я подарю ей радиоприемник, — объявил он. — В этой штуке вместе приемник и фонограф. Она обошлась мне в две сотни долларов.

— Вот это здорово, Магно.

— Давай отошлем ей его прямо сейчас, Ник.

Мы так и сделали. Но напрасно мы ожидали ответного письма. Его так и не было до самого рождества.

Мы все собрались в бараке. Бригадир и еще двое играли в покер в углу кухни. Кларо, как всегда, потягивал вино за обеденным столом. Магно Рубио смазывал жиром волосы, пристроив у окна осколок зеркальца. Он по-обезьяньи щерил в улыбке зубы, чувствуя себя наверху блаженства: он был влюблен.

— Пусть Кларабель знает, какой я чистенький сегодня вечером, — объявил он.

— По-моему, ей это безразлично, — отозвался я. — Уж слишком далеко она от тебя, чтобы оценить по достоинству твое пристрастие к чистоте.

Он прекратил расчесывать свои блестящие черные волосы и обернулся ко мне.

— А вот мы расскажем ей про это в следующем письме, Мик.

— Несомненно, Магно.

— Главное, Ник, я чист душой, когда думаю о ней.

Я, раскладывая пасьянс «солитэр», буквально застыл с очередной картой в руке. Взглянул в его обезьянье лицо и, может быть, впервые задумался над тем, что действительно у этого уродца с плоским носом и тусклыми рыбьими глазами чистая душа. Переведя взгляд на Кларо, я отметил, что он здорово опьянел: из перекошенного рта текла слюна, красные глаза, казалось, вот-вот лопнут, как мороженые томаты.

— У тебя нету девушки, Ник? — вдруг обратился ко мне Магно. Я снова с интересом посмотрел на него.

— Нету.

— Нужно, чтобы у тебя была девушка. Ты же образованный человек.

— Образование, знаешь ли, мало помогает в любви.

— У тебя на самом деле нигде-нигде во всем мире нет девушки?

Я энергично замотал головой.

— Если бы я был на твоем месте, я бы писал всем хорошеньким девушкам подряд. Должна же быть где-то девушка и для тебя, Ник.

— Не думаю, Магно.

— Как это получается, что симпатичные девушки влюбляются в таких необразованных парней, как я, а?

— Тебе лучше знать, Магно.

— Ну взять, к примеру, Кларабель. Отчего она влюбилась в меня, а не в тебя, Ник?

— Ты же первый нашел ее.

— А если бы ты первый нашел ее, а я появился потом, влюбилась бы она все равно в меня или нет?

— Полагаю, что влюбилась бы.

Он радостно заржал. Кларо треснул обоими кулаками по столу и вскочил на ноги.

— Послушай ты, пеон! — От ткнул пальцем в Магно.— Чего это ты так развеселился?

— Просто он счастлив, Кларо, — вмешался я. — У него есть девушка — и он счастлив.

— Да, у меня есть Кларабель, — подтвердил Магно.

— Кларабель, фу-ты ну-ты! — с вызовом завопил Кларо.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Магно. Он сунул расческу в карманчик рубашки и сделал несколько шагов по направлению к Кларо. — Давай, выкладывай. Ты сомневаешься, что такая девушка, как Кларабель, может полюбить такого осла, как я? А чем я хуже других?

— «А чем я хуже других?» — передразнил его Кларо.— Будто ты не знаешь, деревня!

Магно подошел еще ближе к своему обидчику. Я перестал раскладывать пасьянс.

— Ты что, не знаешь, что ли, что похож на обезьяну?— истерично выкрикнул Кларо. Глаза у него налились кровью, в углах рта выступила пена. — Ты что, забыл, что ты всего-навсего батрак, да к тому же неграмотный! Такие девицы, как Кларабель, не влюбляются в безграмотную деревенщину!

— Так ведь ты тоже батрак.

— Грамотный, грамотный батрак! Так-то, обезьянья твоя рожа, собачий сын!

— А какая разница?

— «Какая разница?» — снова передразнил его Кларо.

— Можешь говорить, что хочешь. Кларабель все равно любит меня.

— Докажи, пес паршивый!

Магно неторопливо достал свой старый бумажник, извлек оттуда прядь волос и положил ее на стол.

— Вот самое лучшее доказательство. Это она мне прислала. Со своей собственной головы.

— И ты уверен, что ты — единственный мужчина, у которого найдется локон Кларабель, да? — Кларо достал такую же прядь и тоже выложил ее на стол. — Boт, гляди, обезьяна! Вот настоящее доказательство. А это не с ее головы?

Магно Рубио был сражен. Он нагнулся над двумя прядями волос, сравнивая одну с другой. Кларо тоже склонился над столом. Почти касаясь головами, они словно под микроскопом рассматривали локоны, бросая друг на друга подозрительные взгляды. Глаза их от ярости, казалось, готовы были треснуть, как переспелые плоды гуавы. Но, в конце концов, Магно смирил свой гнев. Его душа, чистая и прекрасная, была чужда всякому насилию и жестокости.

— Этот твой локон еще ничего не доказывает, — заявил он Кларо миролюбивым тоном. Осторожно достал снимок

Кларабель и выложил его на стол. — А вот это уже без сомнения кое-что доказывает.

Презрительно усмехнувшись, Кларо помахал перед носом у опешившего Магно фотографией, которую достал из своего бумажника.

— Доказывает, осел ты несчастный! Вот — неопровержимое доказательство! Видел, грязная свинья!

Магно Рубио потянулся за фотографией, но Кларо быстро отдернул руку. Однако я успел разглядеть на фотокарточке миловидную, довольно молодую девушку с хорошей фигурой и молил про себя бога, чтобы Магно не удалось рассмотреть ее.

— Дай мне взглянуть! — Так и взвился влюбленный филиппинец.

— Пошел к черту! — заорал Кларо в ответ.

Словно черепаха, которая прячет голову под панцирь, Магно втянул свою маленькую, с кокосовый орех, голову в плечи. Его тусклые рыбьи глаза засверкали. Ноздри плоского носа раздулись. Рот исказился в злобном рыке. Кривые, как у гориллы, ноги подбросили его вверх. И вот они уже катаются по полу в яростной схватке. И вот уже Магно Рубио, оседлав Кларо, молотит его по лицу кулаками, превращая физиономию соперника в сплошное месиво.

Я вскочил из-за стола и попытался схватить Магно за руки, но в нем пробудилась какая-то нечеловеческая сила, он был точно сбесившийся пес. Я окликнул игроков в покер:

— Эй, парни! Помогите мне!

Они на миг глянули в нашу сторону и как ни в чем не бывало продолжали игру. И я решил обращаться с ним, как с бешеным псом. Я изо всех сил стиснул ему шею и не разжимал рук до тех пор, пока он, наконец, не отпустил Кларо. Воспользовавшись тем, что Магно судорожно ловил ртом воздух, Кларо с трудом поднялся на ноги и выскочил из комнаты. Я возвратился к своему пасьянсу. Магно же отошел к стене и принялся, рыдая, лупить по ней кулаками. Он колотил по стене до тех пор, пока его кулаки не окрасились кровью. Выбившись из сил, он свалился в углу кухни и затих, а Кларо, стоя на крыльце, поносил его последними словами.

Магно Рубио. Филиппинский парень. Четырех футов шести дюймов ростом. Темный, словно кокосовый орех. С маленькой, как у черепахи, головой. Магно Рубио, филиппинский парень, срезавший сельдерей за двадцать пять центов в час, влюбился в девицу с гор Арканзаса. Девицу, которую никогда в жизни не видел. Девицу вдвое толще и вдвое выше его, как говорил Кларо...

— Ну, что слышно от Кларабель, Магно? — спросил я его как-то.

— Ничего.

— Так, наверное, нам следует написать ей, а?

Он посмотрел на меня. Высунул изо рта, зияющего как бездонная яма, шершавый язык и зевнул так, что стала видна желтоватая перепонка, которой язык прикрепляется к гортани.

— Бесполезно, Ник, — ответил он, наконец. — Кларо все испакостил.

— Ну, я не думаю, — попытался я его утешить. — Кроме того, он ведь уехал отсюда.

— Он — сволочь!

— Ты что-нибудь узнал про него?

— Он ей писал.

— Ну и что?.. Побеждает лучший, Магно. А ты — лучший.

— Ты, правда, так думаешь?

— А то как же?

— Давай напишем ей сегодня вечером,— согласился он.

— А ты с тех пор так и не получал от нее писем?

— Получал, Ник, — признался он, не дав мне договорить. — Целых десять писем. Я не хотел показывать их тебе. Они у меня в комнате.

— А почему не хотел показывать?

— Я подумал, Кларабель...

— Ну и глупо, Магно, — оборвал я его.

— Ты прочтешь их сегодня вечером? И напишешь от меня письмо?

— Разумеется, Магно.

Мы упаковывали салат в тени под деревьями. Снова наступил май, и урожай был обильным. Прошло уже три года и четыре месяца с тех пор, как Магно начал переписку со своей Кларабель. Я переводил ему ее письма одно за другим. Они были аккуратно сложены у него в хронологическом порядке в коробке из-под сигар — по мере того, как он их получал. Кларабель уверяла его — от письма к письму все горячей — в своей неизменной любви. Магно слушал и удовлетворенно покачивал головой. По его темному лицу блуждала блаженная улыбка. Когда же я дошел до последнего письма, то не поверил своим глазам. И все же там черным по белому было написано, что Кларабель приезжает в Калифорнию. Она уже была на пути сюда.

— Когда ты получил вот это, последнее, письмо? — спросил я Магно.

— Сегодня утром. — Его тусклые рыбьи глаза впервые в жизни сияли. — А она ничего не пишет, она приезжает, чтобы выйти за меня замуж?

— Именно так оно и есть, Магно. Достаточно ли у тебя денег на этот случай?

— Я приберег пятьдесят долларов.

— Вряд ли этого хватит.

— Но я думаю...

— Знаешь, тебе придется выехать из этого штата, чтобы оформить свой брак. Так-то.

— А в городе мы не могли бы это сделать?

— Нет, нельзя, Магно, — объяснил я ему. — Вас нигде не распишут во всем штате Калифорния. Таков закон. Вам нужно будет поехать в Нью-Мехико или в Вашингтон. Это — самые ближние отсюда штаты, в которых вас могут зарегистрировать. И тебе понадобится по крайней мере две сотни долларов на все это.

— Я и не знал, что жениться так дорого.

— И это — только начало, Магно.

— Ты хочешь сказать, что еще будут какие-то расходы?

— Несомненно. Несколько позже.

Но Магно уже грезил близким триумфом, и сладкие мечты застили ему свет.

— Я догадываюсь, что ты имеешь в виду, Ник.

— Я тебя знаю...

— Я еще займу у нашего бригадира.

— Смотри, ты запродаешь ему себя на всю оставшуюся жизнь.

— Это стоит того, Ник. — На лице его было написано предвкушение долгожданного счастья. — Когда она приезжает, Ник?

— В субботу около полудня, как написано в письме. Сегодня у нас четверг. У тебя целых два дня, чтобы подготовиться как следует. Надо будет встретить ее в городе, у автобусной станции.

— Ник, ты поедешь со мной, ладно?

— Конечно, Магно.

Он облизнул толстые губы и, не глядя на меня, пробормотал:

— Ты мне не одолжишь сотню, Ник?

— Извини, Магно...

— Я понимаю. Ладно, пойду к бригадиру...

— Уверен, он поможет тебе.

— Как ты думаешь, она писала Кларо или нет?

— Не знаю.

— Я убью его.

Мы грузили корзины с салатом в грузовики, когда Магно Рубио принесли телеграмму. Телеграмму от Кларабель. Она приезжала в город раньше, чем предполагала, — в пять часов дня в пятницу. А был уже полдень той самой пятницы. Оставалось всего каких-нибудь четыре часа, чтобы подготовиться, а нам еще надо было нагрузить пять автомашин. Магно прямо остолбенел на миг. Но тут же принялся кидать корзины в грузовик за двоих. Я старался не отставать от него, чтобы успеть управиться до того, как наступит исторический момент.

И мы успели. Покончив с погрузкой, бегом бросились в барак, быстро помылись, переоделись. И, выпросив у бригадира пикап, понеслись в город.

Кларабель уже ожидала на автобусной станции. Я сразу узнал ее по той фотографии, что выкладывал Кларо из своего бумажника. А вот Магно даже не обратил на нее внимание: он высматривал девицу пяти футов одиннадцати дюймов ростом — сто девяносто пять фунтов мяса и костей на босу ногу. Я потянул его за руку и подтолкнул к той девушке, которая по моим подсчетам должна была быть Кларабель.

— Вы Кларабель? — обратился я к ней.

— Да, — ответила она. — А вы — Кларо?

Магно Рубио вздрогнул.

— Нет, — сказал я в ответ.

— Интересно, почему это он не встретил меня. Вы — его брат?

— Кларо уехал, — объяснил я ей. — У него нет брата. Меня зовут Ник.

— Очень приятно, Ник. А куда же он уехал?

— На Аляску.

— Чего это его туда занесло?

— Он работает там на консервном заводе.

— Он ничего мне об этом не писал. А надолго он уехал?

— Он уехал как-то неожиданно, Кларабель. Может быть, на несколько месяцев. Может быть, дольше. Не могу сказать вам.

Она была похожа на золотоискателя, понапрасну добравшегося до заветной горы. Гора оказалась на месте, и вот что касается золота...

— Разве можно так обращаться с женщиной? — посетовала она.

— Это — Магно Рубио, Кларабель, — представил я его, взяв за руку.

Ее голубые глазки быстро-быстро замигали. Желанная гора с золотою жилой снова замаячила на горизонте. Розовые губки раскрылись. Умирающий золотоискатель прошептал благодарственную молитву: золотая жила могла оказаться отнюдь не миражем.

— Ах, да-да! — Она схватила его руку.— Как поживаешь, Магно?

Тот залился краской от смущения и что-то невнятно пробормотал.

— Вы позволите нам поговорить минутку? — обернулась она ко мне.

Я кивнул. Они отошли в сторону, а я направился в соседний ресторанчик выпить чашку кофе. Но не успел я сделать и глотка, как заметил, что Магно делает мне какие-то знаки. Я оставил свой кофе и поспешил к нему.

— Она хочет мне что-то сказать, Ник, — объяснил он. — А я не понимаю. Ты поможешь мне, а? — Я молча последовал за ним.

— Так в чем дело, Кларабель? — спросил я у нее.

— Я не могу ничего ему втолковать, — деловито пояснила девица. — Вы вот что ему скажите: мне нужно сначала снять номер в гостинице, а уж потом мы обо всем поговорим. Он твердит только о свадьбе. А мне нужно отдохнуть немного. Объясните ему, Ник.

Я растолковал Магно на нашем языке все, что она просила.

— И скажите ему, — добавила Кларабель, — что мне нужно немного денег на всякие расходы.

Я сказал ему и про это.

— И еще скажите ему, что мне пришлось продать обручальное кольцо. Так что надо купить другое.

— Но он не сможет сделать это сегодня, Кларабель, — возразил я. — Все банки уже закрыты.

Она взглянула на большие часы на стене.

— Ну тогда завтра. Хорошо.

Я передал Магно все, о чем мы говорили, и он вручил ей пятьдесят долларов.

— Ну вот теперь все в порядке, — проговорила Кларабель. — Давайте поищем гостиницу.

Магно подхватил ее небольшой плоский чемоданчик и, пройдя с квартал, мы нашли подходящую гостиницу. Я проводил девицу к конторке, а он уселся в кресло подле двери. Она вписала свое имя в регистрационную книгу и повернулась ко мне.

— Очень жаль, что вы мной не интересуетесь, — произнесла она, понизив голос. — А вы мне нравитесь, Ник.

Я неопределенно пожал плечами.

— Вижу, что вы вне игры, — заключила она. — Вы придете с ним завтра?

— Приду, Кларабель.

На прощанье она чмокнула Магно в щеку и поспешила к ожидавшему ее лифту. Мы вышли из вестибюля. Он чувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Он шел, подпрыгивая, он скакал на одной ножке, как маленький мальчик. Он был влюблен.

На следующий день он занял у бригадира двести пятьдесят долларов. И мы снова отправились в город. За сто долларов Магно купил кольцо с бриллиантом. Я позвонил Кларабель, и она встретила нас у входа в гостиницу. Маленький филиппинец преподнес ей кольцо. Она примерила его на палец и нежно поцеловала своего избранника. В самый кончик его плоского носа.

— Завтра мы поженимся, Магно, — объявила она.

Он понял и радостно закивал головой.

— Ты заказал машину, Магно? — пропела она.

Он отрицательно покачал головой.

— Впрочем, это не имеет значения. — Она улыбнулась. — А как насчет денег на расходы, Магно?

Магно вытащил свой видавший виды бумажник и отдал ей двести долларов. Кларабель еще раз приложилась к кончику его приплюснутого темного носа и выразительно посмотрела на меня. Ее голубые глаза, казалось, говорили: «Один жест — и жизнь разбита навсегда. Одно слово — и все можно исправить».

— Вы поняли меня, Ник, — произнесла она.

— Да.

— Спасибо.

— Вам, пожалуй, нужно, наконец, остаться с ним наедине.

— Но я не могу, Ник.

— Понимаю.

— Жду вас обоих завтра, — сказала она.

На том мы и расстались. Когда мы возвратились в свой барак, Магно Рубио не мог уснуть, и даже в полночь я слышал, как он все бродил и бродил, точно неприкаянный. Разбудил он меня, едва забрезжил рассвет в окнах.

— Вот и настал этот день, Ник! — радостно приветствовал он меня. В руках он держал небольшой чемоданчик.

— Где ж ты собрался жениться? — поинтересовался я у него.

— В Нью-Мехико: это ближе всего отсюда.

— А денег у тебя хватит?

— Я еще призанял у бригадира. Теперь я самый счастливый человек на земле!

Я двинулся вслед за ним к пикапу. Мы покатили в город. Затормозив возле отеля, где остановилась Кларабель, вместе вошли в вестибюль и приблизились к конторке. Я спросил у клерка про Кларабель.

— Она только что освободила номер, — сообщил он.— За ней приезжал муж.

— Муж?!

Клерк бросил на меня взгляд, который мог рассказать много больше, нежели все собранные в словаре слова. Магно Рубио, кажется, начал кое-что понимать. Он потянул меня за рукав, и мы молча вышли наружу.

Пройдя немного по улице, мы увидели, как от обочины тротуара отъехал автомобиль. В нем была Кларабель. Она сидела рядом с черноволосым мужчиной с тонкими усиками и весело смеялась. Он тоже смеялся.

Магно Рубио смотрел на отъезжавшую машину. На миг он лишился дара речи. Теперь он, наконец, все понял. Маленький филиппинец потер пальцем глаза и взял меня за руку.

— Я думаю, Ник, на той неделе уже начнем собирать помидоры, — сказал он.

— М-м-да, — согласился я.

— Так чего мы тут ждем? Поехали скорее обратно в барак, а то эти парни сожрут всех цыплят!

Отчего всякий норовит помешать жить на земле таким честным парням, как Магно Рубио?

Магно Рубио. Филиппинский парень. Четырех футов шести дюймов ростом. Темный, словно кокосовый орех. С маленькой, как у черепахи, головой. Магно Рубио, собиравший помидоры на калифорнийских холмах за двадцать пять центов в час. Филиппинский парень, влюбившийся в девицу — сто девяносто пять фунтов мяса и костей на босу ногу. Девицу вдвое толще и вдвое выше его, как говаривал Кларо...

АМЕРИКАНЕЦ С ЛУСОНА

Однажды утром Криспин Балисон вдруг перестал собирать горох и швырнул свою жестянку вниз по склону холма. Я был на другой стороне поля с артелью из десяти человек, когда услыхал, как его жестяная банка загромыхала, покатившись к подножию. Громко звякнув напоследок, она замерла на шоссе. Я подумал, что Криспин сражается со змеей, спрятавшейся от палящего солнца в тени вьющихся побегов гороха. Но, увидев, что он спокойно стоит на солнцепеке и глазеет на синеющий вдали океан, улыбнулся, решив, что у него просто приступ тоски по Филиппинам.

Я возобновил прерванную работу. Побеги были щедро увешаны стручками, и я подумал, что если прибавлю темп, то смогу купить себе новую пару плисовых штанов. Я шел с полной банкой к своему мешку, когда заметил, что Криспин двинулся в мою сторону. Я подождал его, и мы вместе подошли к пустому мешку. Криспин подержал его, а я высыпал туда свой горох и, взглянув на друга исподтишка, пошел назад доделывать ряд. Я принялся за работу с тайной надеждой, что он тоже возвратился на свое место, но, обернувшись, увидел, что он сидит возле мешка и, уперев подбородок в руки, печально глядит на спокойный, каким он бывает весной, океан. Подойдя к нему, я, ни слова не говоря, присел рядом, ожидая, что он расскажет мне наконец, что случилось. Но он молчал, и я забеспокоился. Как-то раз его мать написала мне и, хотя я никогда не видел ее в глаза, однако считал своим долгом оберегать его.

— Ну что, Криспин, — начал я, — по-моему, у нас нынче неплохой сезон. В прошлом году не было дождей и всходы зачахли от жуткой жарищи. А этой весной, сам видишь, побеги так и гнутся от гороха. Глядишь, соберем больше, чем в любой другой год.

— А меня вовсе не волнует денежная сторона вопроса, — ответил Криспин и швырнул пригоршню гороха в мешок. — Я, пока обирал свой длиннющий ряд, все думал: зачем мне гнуть спину здесь под палящим солнцем или проливным дождем, когда я тем же самым занимался всю жизнь у нас на островах? Вот о чем я думал, когда обирал свой ряд гороха, глядя на широкую полоску голубого океана и слушая тишину вокруг.

«А ведь в том, что он сказал, кое-что есть», — осенило меня. Прежде я никогда не задумывался над этим. Жил здесь, на чужой земле, уже много лет, но мне и в голову не приходило задаться таким вопросом. Как и он, я тоже всю жизнь работал в поле.

— Ну, ладно, Криспин, — заговорил я как можно доброжелательней, — если у тебя сегодня нет настроения работать, полежи тут в теньке под деревом, может, еще что надумаешь. А нам надо закончить это поле.

— Да не в том дело... Но я воспользуюсь твоим разумным советом. Лягу в теньке под деревом и поразмышляю о дне нынешнем и днях грядущих.

Он лениво поднялся с земли и побрел к дереву. И по мере того как он удалялся, я все яснее чувствовал, что это только начало длинного пути Криспина, который уведет его от меня, от нашей беззаботной компании молодых сезонников, от этих полей гороха и зеленых холмов, почти таких же, как у нас дома.

Я снова склонился над побегами гороха, но вопрос Криспина не давал мне покоя. Вся моя жизнь представлялась мне широким проспектом, по которому я шел, открывая для себя новые земли. Оторвавшись на минуту от работы, я посмотрел на далекие горы и почти реально ощутил, что где-то там пролегла дорога, которая приведет некоторых из нас к несомненному исполнению желаний.

Вечером по пути в наш маленький домишко Криспин был молчалив. Он сидел на заднем сиденье, подперев подбородок сжатыми кулаками. Взгляд его витал где-то далеко. Остальные из нашей артели, не обращая на него внимания, громко переговаривались между собой, точно мальчишки, сбежавшие из дома. Когда мы прибыли на место, Криспин первым спрыгнул на землю. Он сразу же уселся за обеденный стол, но ел мало и словно нехотя. Потом, ни слова не говоря, скрылся в своей комнате и затворил за собой дверь. Было слышно, как он допоздна ходил из угла в угол.

На следующий день мы не работали. Криспин зашел ко мне и поднял меня с постели. Я подошел к маленькому окошку и выглянул наружу. В воздухе висел легкий туман. В полночь, когда я крепко спал, прошел дождь. Капли воды еще сверкали на листьях перечных деревьев. Во дворе валялись колосья риса; отмытая дождем дорога, которая вела в город, блестела в лучах неяркого утреннего солнца.

— Давай сходим в город, — предложил Криспин.

Я посмотрел на него. Что-то новое появилось в его лице. Вероятно, у него созрело какое-то решение. Я сходил в ванную, помылся и привел себя в порядок. За завтраком Криспин не был так невозмутим, как накануне вечером. Ел, как мы все, жадно и торопливо, словно куда-то очень спешил. После завтрака мы вместе отправились в город. Там он вначале остановился перед книжной лавкой и стал читать названия книг, шевеля губами. Постоял зачем-то перед зданием театра. Потом уговорил меня сходить с ним в публичную библиотеку. Но не настаивал на том, чтобы я вошел вместе с ним внутрь, а позволил мне подождать на улице. Я уселся на цементных ступенях и стал наблюдать за черными дроздами, скакавшими по ухоженному газону, склевывая маленькими клювами червяков и мелкие семена.

Когда Криспин вышел из библиотеки, карманы его оттопыривались от книг. Он читал какую-то писульку, нацарапанную его корявым почерком на клочке дешевой бумаги. Лицо Криспина светилось радостью открытия. Он сунул бумажку в шляпу и молча зашагал рядом со мной. Мы прошли квартала три, как вдруг он остановился и снова принялся читать свою писульку. Потом подвел меня к небольшой типографии на противоположной стороне улицы, где печатался дневной выпуск городской газеты. Прижав нос к стеклу, он покачивался на каблуках и смотрел, не отрываясь, в окно. Наконец он взял меня под руку, и мы отправились назад к нашему домишке. Там мы расстались, потому что он пошел прямо к себе и опять закрылся, а я поспешил в бильярдную в двух кварталах от нас, где собиралось большинство сезонников, когда не было работы. Я сыграл партию в пул[22] и проиграл; понаблюдал за игрой в карты, теша себя надеждой, что до драки дело не дойдет, а когда настало обеденное время, пошел домой.

Криспин все еще мерил шагами свою комнату. В тот вечер я пораньше улегся спать, потому что на следующий день нужно было ни свет ни заря вставать на работу. Но в полночь, когда меня наконец сморил сон, в мою комнату ворвался Криспин.

— Порядок! Решено! — заорал он.

— Что решено? — испуганно спросил я, вскакивая с постели и тряся его за плечи. Я подумал, что случилось какое-то несчастье. — В чем дело, Криспин?

— Все, я решил стать американцем, — взволнованно заявил он. — Решено!

— А как это тебе удастся? — спросил я, глядя на его темнокожее лицо и расплюснутый нос. — Каким образом ты собираешься совершить это чудесное превращение?

— Да очень просто, — проговорил он с вызовом. — Проще некуда. Ты обратил внимание на типографию, возле которой мы вчера останавливались?

— Ну, обратил. Да только, что в ней интересного? На что она мне сдалась?

Криспин гордо приосанился и торжественно провозгласил:

— Я стану издателем!

Его голос звучал величественно, в полумраке комнаты он показался мне выше ростом. Словно это вовсе и не был тщедушный коротышка Криспин Балисон, которого неделю назад я ходил встречать на автобусную станцию. Передо мной стоял не маленький, насмерть перепуганный иммигрант, с трудом говорящий по-английски, а рослый, уверенный в себе американец. Казалось, он обладал энергией и пронырливостью вездесущего американского газетчика, способного раскопать любое темное дело.

— Но ты дотянул всего-навсего до четвертого класса в своей деревне, — сказал я, подтрунивая над ним. — Я думаю, что для издателя требуется образование получше.

— Ты видел книги, которые я взял в библиотеке?

— Видел у тебя в руках какие-то две книжки, но даже не знаю, как они называются.

— Так вот. Этих двух книг вполне достаточно, — объяснил он доверительным тоном. — Одна из них о самом рэкете, а другая — о человеке, который первым им занялся. Я стану редактором и издателем, все в одном лице. А грамматика — дело десятое. Это придет позже само собой.

— Ты прав, Криспин, — съязвил я и подумал, что через день-два он забудет про свою затею. — Мы, филиппинцы, не особенно сильны в грамматике.

— Разве дело в одних филиппинцах, — ответил он гордо. — Я теперь американец, да будет тебе известно. И пекусь о всех, кто живет в Америке.

Вот так Криспин Балисон начал претворять в жизнь свою великую идею. У него были грандиозные замыслы, но я не мог и предположить тогда, как далеко он продвинется в их осуществлении. Я не знал до поры до времени, что великая мечта может перевернуть жизнь человека и разбить вдребезги его счастье. Я не знал, что великая мечта может быть и чудовищно жестокой, и безгранично доброй; что никому не известный Криспин, ведущий свой род от отсталых крестьян из маленькой филиппинской деревушки, однажды положит начало новой традиции своего народа в чужой стране.

На следующее утро я не пошел работать в поле, а остался, чтобы помочь ему соорудить из старых досок, которые мы отыскали в сарае, импровизированные стол и стул. Мы их покрасили и высушили во дворе, а потом отнесли в заднюю комнатушку бильярдной. На стене мы приладили вывеску

«ФИЛИППИН ТАЙМС»

Криспин Балисон Редактор и издатель

На протяжении нескольких дней, собирая горох вместе с нашими парнями, я все представлял себе Криспина сидящим в своем «оффисе» на единственном стуле за единственным столом. У него не было даже пишущей машинки. Но с одной стороны стола он положил стопку пожелтевшей бумаги, а с другой — старые газеты. Перед ним красовался большой пузырек с чернилами, в руке он сжимал ручку с заржавленным пером, а из нагрудного кармана его рубашки торчало несколько карандашей.

Заглянув к нему однажды в полдень, я увидел Криспина с сигарой во рту. Он стремительно вскочил со стула и протянул мне руку. На лице его сияла ослепительная улыбка.

— Чем могу служить? — спросил он с готовностью, словно бизнесмен, готовый заключить крупную сделку. — Может быть, вас заинтересует первый выпуск моей газеты?

Игроки в пул, застыв с киями и мелом в руках, слушали его, разинув рты. Картежники посматривали на нас, сбрасывая карты, попыхивали сигарами и небрежно сплевывали на грязный пол. Даже болельщики перестали следить за игрой и обратили на него внимание. Прохожие на улице останавливались в косой тени дерева и прислушивались к словам Криспина. Его голос гремел в комнатушке, эхом отдаваясь от стен, и вырывался через широкую дверь наружу. Криспин походил на фанатичного проповедника, истово верящего в то, что он проповедует.

— Ну, Криспин, — проговорил я невозмутимо. — Признаюсь, я не ожидал, что ты так преуспеешь. У меня не было времени зайти раньше — мы все в поле, ведь сезон скоро кончается.

— Прекрасно, прекрасно! Превосходно! — затараторил Криспин, покусывая кончик сигары. И хотя он никогда прежде не был заядлым курильщиком, теперь с бывалым видом пускал дым носом и жевал сигару. — Присаживайся, и я покажу тебе, что успел сделать.

На столе громоздилась кипа гранок. Он придвинул их ко мне. Я мельком взглянул на стопку, не особенно разбираясь в технологии издательского дела.

— Ну разве мой первый выпуск не получился потрясающим? — запальчиво спросил он, бросая одну сигару и небрежно извлекая из жилетного кармана, где их теснился целый десяток, еще одну. — Закуришь?

Я не курил, но не посмел отказаться от предложения. Он перегнулся через стол и дал мне прикурить. Я затянулся, наблюдая за густой струей дыма, которая вилась над его сигарой. Пока я просматривал гранки, он то и дело вскакивал и принимался ходить вокруг стола. Один раз он вдруг остановился посреди комнаты за моей спиной и надолго замер в неподвижности. Мне стало не по себе, словно за мной кто-то следил из-за спины. Я повернулся и попросил его еще раз дать мне прикурить. Криспин, точно очнувшись от задумчивости, чиркнул спичкой. Голубое пламя лизнуло сигару, и я вновь обратился к гранкам, по-прежнему испытывая смутное чувство страха.

Криспин уселся на стул, водрузив ноги на крышку стола. Оторвавшись на миг от чтения, я увидел подошвы его ботинок, а за ними сияющее темно-коричневое лицо моего друга, попыхивающего сигарой. Весь его вид выказывал высшую степень удовлетворения.

— Разве я не говорил тебе, что это великолепный рэкет? — произнес он наконец и, похлопывая по кипе бумаг, воскликнул:

— Видишь, как у меня идут дела? Я могу взять тебя к себе генеральным распорядителем!

Я собрался сказать что-то в ответ, но тут у меня выпала изо рта сигара. Не успел я подобрать ее с пола, как Криспин вскочил на ноги и предложил новую.

—Не будем мелочиться, партнер, — сказал он важно, — у нас найдется еще одна. А теперь сбегал бы ты домой да переоделся. Разве газетчики ходят в таких обносках, как ты? Отныне мы будем жить в Америке по-американски.

Я взял у Криспина сигару и прикурил. Потом уселся поудобней и глубоко затянулся, следя за густой струей дыма, тянувшейся от моей сигары к потолку.

ВОР

Его звали Сесар Терсо. Двадцать лет назад это имя никому из нас ничего не говорило. Кто-то утверждал, что он присвоил себе имя одного малоизвестного филиппинского поэта. Другие говорили, что его и в самом деле так зовут. Я встретился с ним впервые в Салинасе[23] летом тысяча девятьсот тридцать третьего года. К этому времени он уже прожил в Штатах лет восемь, и о его «подвигах» ходили среди наших соотечественников фантастические истории.

Это был самый несчастливый, скудный год в моей жизни. Я скитался по Калифорнии то пешком, то в товарных вагонах. Попробовал даже пересечь всю страну и добрался аж до Монтаны, но холодная зима остановила меня. Я возвратился в Калифорнию через Неваду, пройдя знаменитыми туннелями, соединяющими эти штаты. В Стоктоне[24] попытался найти работу на тамошних консервных заводах. Потом отправился в Сан-Хосе, а оттуда — в Салинас. Холодная зима подошла к концу. В Салинасе, однако, было полно сезонников. Целыми днями я бродил по улице Соледад или сидел в китайских игорных заведениях.

Я встретил Сесара Терсо в небольшом мексиканском ресторанчике. Эта встреча живо сохранилась в моей памяти, потому что все, кто был тогда там, после не раз вспоминали Сесара Терсо. Он выпивал в отдельной кабинке с тремя парнями, похоже, из его же народности на Филиппинах — в их лицах было что-то общее. Сесар выглядел моложе всех в этой компании. Помню, один из них, тот, что вынужден был из-за безденежья прервать занятия в Вашингтонском университете, сказал громко, ни к кому конкретно не обращаясь: «И нужно-то всего каких-то несколько паршивых сотен, которые так легко проигрывают в китайских игорных домах!» Сесар спросил спокойно: «А ты вернешься в университет, если я дам тебе денег?»

Его собеседники подумали, что он пошутил. Но однажды утром студент обнаружил требуемую сумму денег в ящике своего стола и продолжил учебу в Вашингтонском университете. После его окончания он возвратился в Манилу и преподавал ихтиологию в Университете Филиппин. Позже он удостоился Гугенхеймовской[25] стипендии для продолжения научных исследований и в результате открыл новый способ искусственного разведения лосося из икры.

С того вечера в Салинасе и началась новая карьера Сесара Терсо. Он изъездил вдоль и поперек все Тихоокеанское побережье, помогая нуждавшимся филиппинским студентам. Раз, я слышал, ему пришлось для этого ограбить игорный дом в Сиэтле. При этом в суматохе прирезали пятерых китайцев, но он был непричастен к убийству. Вообще этот налетчик никогда никому не причинял вреда. Дело об ограблении в Сиэтле прогремело на все Тихоокеанское побережье. Вот тогда-то китайские и японские бонзы и стали нанимать филиппинских головорезов для охраны своих заведений. Потом сгорел игорный дом в Стоктоне, и почти одновременно чудесным образом вдруг разбогатела одна бедная мексиканско-филиппинская семья. Стоустая молва и это чудо приписала таинственным щедротам Сесара Терсо. Особенно меня умиляло его отеческое отношение к бедным студентам. Подобным образом он «направил» на учебу не менее дюжины своих соотечественников, и по крайней мере пятеро из них стали на Филиппинах известными людьми.

Я встретился с Сесаром Терсо снова в тысяча девятьсот сорок восьмом году, уже живя в Лос-Анджелесе. С нашей первой встречи прошло почти шестнадцать лет. Он очень изменился. Сесар только что приехал из Чикаго и был на перепутье, не зная, куда ему отправиться дальше. Я пригласил его к себе, и мы проговорили целый вечер. Потом вышли из дому и прошлись по ночным улицам. Был канун Нового года. Он стал рассказывать о себе, и мне показалось, что я впервые начал понимать его. Я попытался связать воедино отдельные эпизоды его жизни и неожиданно пришел к выводу, что воссоздаю по частям свою собственную. Позже я попробовал все это записать, и получилось что-то вроде истории его жизни. Сесар Терсо был незаурядной личностью, но неблагоприятные обстоятельства погубили его талант, обратив его не на пользу, а во вред обществу.

После этой встречи Сесар Терсо снова исчез. Долгое время я о нем ничего не слышал. Потом он написал мне из Оклахомы, где, по его словам, нашел «девушку своей мечты», но мне-то было ясно, что женитьба — это не для него. Затем он обосновался в Сан-Франциско в ожидании того великого дня, когда сорвет «большой куш». Великий день настал, но Сесара Терсо схватили. Бедняга, бедняга Сесар Терсо!

Прошло еще одно десятилетие жизни филиппинцев в США. Поколение Сесара состарилось и одряхлело. Самого Сесара Терсо судили и выслали на Филиппины. Я получил от него письмо уже оттуда несколько недель тому назад. Он не писал, чем сейчас занимается, но я не сомневаюсь, что он снова начнет воровать, чтобы послать кого-нибудь из бедных ребят учиться.

Я написал о Сесаре Терсо этот маленький рассказ потому, что знал его и дружил с ним. Наверное, у каждого угнетенного народа должен быть свой Робин Гуд. Когда люди, которых долго притесняли, помнят таких героев, как Сесар Терсо, легенда становится действенным оружием. Я уверен, среди филиппинцев в Америке появится герой, подобный Сесару Терсо, но это будет умный, образованный, добрый человек, верящий в прекрасную мечту о лучшей Америке...

Я БУДУ ПОМНИТЬ

Впервые я увидел смерть совсем маленьким, в деревушке, в которой я родился. Стояла прохладная летняя ночь, небо было ясное, безоблачное, лунный свет серебрил поля поспевающего риса. Высунувшись из окна, я прислушивался к любовным серенадам лесных птиц, распевавших поблизости, в кронах высоких деревьев, как вдруг раздался душераздирающий крик моей матери из темного угла хижины, где она лежала уже несколько дней, потому что была беременна. Я кинулся к ней узнать, что случилось, но бабушка, стрелой метнувшаяся откуда-то в тусклом свете свечи, схватила меня и прижала к теплым складкам своей хлопчатобумажной юбки.

Моя мать корчилась от боли и неистово отбивалась от старухи, хлопотавшей возле нее. Когда наконец родился ребенок и его обмыли, я увидел, что у матери изо рта идет пена, и она медленно затихает. Она открыла глаза, пытаясь разглядеть меня в полутьме, как будто хотела сказать мне что-то важное. Но потом глаза ее закрылись, и она застыла в неподвижности.

Бабушка увела меня в поле позади дома, и мы молча сидели с ней под поникшими стеблями риса, не ведая времени. В какой-то момент, отводя в сторону тяжелый колос, щекотавший мне шею, я взглянул вверх и увидел тень маленькой птички, которую преследовала огромная летучая мышь. Птичка исчезла где-то на грани тьмы и лунного света, возвестив пронзительным криком, что там, во тьме, ее настигла летучая мышь, но я уже не видел этого. Я думал о том, что моя мать только что умерла, а новорожденный брат занял ее место. Эти мысли вселили в меня ужас, и когда бабушка стала звать меня обратно домой, я залился слезами и так крепко вцепился в пучок стеблей, что она не могла меня оторвать от них. Потом на поле пришел отец, взял меня осторожно на руки, и я изо всех сил ухватился за него, потому что только он один в целом мире мог унять мою боль и защитить меня.

Я никак не мог понять, почему моя мать должна была умереть, а мой брат жить вместо нее. Меня пугали эти мысли о жизни и смерти. И я чувствовал, что маленький брат, принесший в мою жизнь эту страшную боль, отныне навсегда останется для меня чужим. Такой была моя первая встреча со смертью, и она произвела на меня неизгладимое впечатление. И много лет спустя я не могу забыть раздирающих душу предсмертных стонов матери.

Во второй раз я столкнулся со смертью, когда мне минуло десять лет. Мы с отцом пахали как-то в мае месяце. Весь день лил сильный дождь, и наш единственный карабао устал и начал артачиться. С этим буйволом мы выросли вместе, как братья. Он был моим постоянным спутником в полях и на холмах, за деревней — везде, где рос рис. Отец, добрый и мягкий человек, вдруг стал бить его с неистовой яростью. Как сейчас помню, раздался страшный удар грома, и я увидел в восточной части неба широкую арку исчезающей радуги. И тут-то отец и принялся безжалостно лупить карабао. Буйвол неожиданно выпрыгнул из наполненной грязью борозды, понесся как бешеный поперек поля, и плуг разлетелся на куски, зацепившись за ствол поваленного дерева. Отец выхватил свой боло[26] и бросился вдогонку за буйволом. Острое стальное лезвие блестело в косых струях дождя. На краю глубокой ямы, где мы обыкновенно сжигали поваленные деревья и выкорчеванные огромные пни, карабао остановился и оглянулся назад. Видно, почуяв, что гнев отца не остыл, он в страхе плюхнулся в яму. На мгновение я окаменел, а потом помчался не разбирая дороги к яме.

Отец уже спустился вниз и глядел на карабао со слезами на глазах. Я не знаю, плакал ли он от горя или от бессильной ярости. Я тоже влез в яму вслед за отцом и увидел, как крупные капли пота, стекая с его лба, мешались со слезами и капали на промокшую от дождя ветхую одежду. У буйвола оказались сломаны все четыре ноги, и он дрожал и дергался на дне ямы. Когда отец поднял боло, чтобы вонзить его в тело животного, я отвернулся, уткнувшись мокрым от слез лицом в мягкую стену ямы. Но я слышал, как, нанося ножом удары, отец ругался и проклинал проливной дождь. Когда я обернулся, голова буйвола была уже полностью отделена от тела, и теплая кровь вытекала из его туловища, образуя у нас под ногами красную лужу. Мне хотелось броситься на отца с кулаками, но я его боялся и любил. Я выбрался наверх и побежал к дому сквозь слепящие струи дождя.

Теперь уже дважды мне довелось быть свидетелем смерти. И снова я прошел через это много лет спустя на борту парохода, когда плыл в Америку и познакомился с пассажиром моего возраста по имени Марко. Он был неграмотным крестьянским парнем из северной части нашего острова и отправился за океан, чтобы заработать немного денег и снова возвратиться в родную деревню. Там, кажется, его ждала девушка, такая же бедная и простая, как он, но составлявшая все его счастье. Он показывал мне ее блеклую фотографию и десять долларов, которые отложил, чтобы приумножить по прибытии в чужую страну.

У Марко была привычка громко хохотать, запрокидывая голову назад, как это делают крестьяне в этой части острова. Он был живой и экспансивный. Его смуглое лицо то искажалось гневом, то бледнело от страха, то вдруг расцветало улыбкой. Порой все эти чувства одновременно отражались в его глазах, движении губ — на всем его лице. Со мной он не таился, был до конца искренен и честен.

Я заболел морской болезнью, как только мы отплыли от Манилы, и Марко припрятывал для меня в своем небольшом чемодане апельсины и яблоки. Я мог есть только фрукты. Я ел их и в ту ужасную ночь, когда остальные пассажиры раскачивались на койках и напряженно вглядывались во тьму, чтобы узнать, что произошло. Внезапно раздался пронзительный вопль, и тут же кто-то крикнул, чтобы зажгли свет. Я побежал в угол каюты и повернул выключатель. При свете я увидел, что Марко лежит на полу, истекая кровью от ножевых ран. Я опустился рядом с ним па колени, на какой-то миг он крепко сжал мои руки и умер. Я оглядел стоявших вокруг и попросил помочь мне перенести тело в более подходящее место. Когда в каюту к нам спустился стюард, чтобы произвести опись вещей Марко, в его чемодане тех десяти долларов не оказалось. Мы отправили чемодан обратно, а фотографию его девушки я сохранил у себя.

Я попал в Америку в то время, когда тысячи людей стояли в очередях за куском хлеба. Я перебирался из юрода в город, меняя одну грязную работу на другую. Фотография затерялась, я забыл и Марко и свою деревню.

Криспина я встретил в Сиэтле. Стояла самая холодная зима, какую мне довелось пережить в Америке. Он только что приехал в этот город откуда-то с Востока и ему негде было приклонить голову. Я пустил его в свою комнату, и мы вместе спали, вместе ели, если удавалось что-нибудь раздобыть на те несколько центов, что случалось выпросить по вечерам в игорных домах. Криспин много где побывал на своем веку и рассказывал мне о городах, которые видел. У него был мягкий, кроткий характер, он словно излучал внутренний свет и невольно пробуждал во мне воспоминания о родном холмистом крае. Он получил неплохое образование, хорошо знал и любил поэзию и читал стихи печальным голосом, отчего мне хотелось плакать. Он часто говорил, что в мире есть место добру и красоте.

Меланхоличный взгляд его глаз, его трудолюбие скрашивали мое существование. Я избавился от одиночества и страха, которые владели мной все эти годы. Однако к концу зимы игорные дома позакрывались, у картежников ничего нельзя было выпросить — они сами голодали. Мы с Криспином бесцельно бродили по заснеженным улицам, ожидая, когда кончатся морозы и на сумрачном небе покажется теплое солнце. И вот однажды ночью, когда уже пять дней у нас во рту не было и маковой росинки, я вылез из постели и съел несколько страниц старой газеты, размачивая их в консервной банке водой из-под крана. Из глаз сами собой текли слезы, затылок страшно ломило, носом пошла кровь. Кое-как добравшись до постели, я заснул в крайнем изнеможении. Когда я проснулся, Криспин был мертв.

Вот так он и умер, не помышляя о смерти. Такие люди, как Криспин, у которых душа наполнена поэзией, незаметно приходят в этот мир, тихо живут в нем, а покидая его, оставляют на земле среди живых сияние, подобное лунному свету.

Лет через десять, после того как меня словно неприкаянного поносило по стране, я потерял еще одного доброго друга, который помог мне в трудную для меня пору. Это было в Калифорнии, в небольшом поселке сезонных рабочих. Среди тридцати сезонников-филиппинцев, с которыми я жил в бараке, был один по имени Лерой. Поначалу он казался мне странным, потому что все время толковал про союзы и единство. Он умел доходчиво объяснять значение таких слов, как «работа», из которого у него получалось «сила», а из него — «безопасность». Меня тянуло к нему, потому что он побывал там, где человек испытывается на прочность самым беспощадным образом.

Однажды вечером, когда мы ужинали, в барак ворвались несколько человек. Они вытащили Лероя из-за стола и поволокли к выходу. Он даже не успел проглотить горсть риса, как его стегнули толстой кожаной плетью по спине. Он упал на пол и закашлялся. И прежде чем Лерой осознал, что его ждет, из темноты выступил здоровенный детина с веревкой в одной руке и с вороненым дробовиком — в другой. Пока он затягивал веревку на шее Лероя и вытаскивал его наружу, другие держали нас на прицеле. За дверью раздался пронзительный крик, казалось, резали свинью. Но мы были бессильны помочь Лерою — стражи у двери не спускали с нас глаз, крепко сжимая в руках ружья. Снаружи доносились глухие звуки ударов, потом все стихло. Те, что нас сторожили, пятясь покинули барак. Послышался топот убегающих ног, ровное урчание моторов, шум удаляющихся по направлению к шоссе машин, и снова стало тихо. Очень тихо.

Толкая друг друга, мы выскочили из барака все сразу. Он висел на высоком эвкалиптовом дереве, обнаженное тело белело в тусклом свете апрельской луны, раскачиваясь как игрушечный воздушный шар. Обрезав веревку, мы положили Лероя на траве под деревом. Он умер, как только мы к нему прикоснулись. У него были вырезаны гениталии, в груди зияла глубокая ножевая рана, левый глаз вытек, а язык был располосован на тонкие лоскутки. Через всю нижнюю часть живота шел широкий и глубокий разрез, из которого на траву вывалились внутренности.

Вот как они убили Лероя. Когда я глядел на его жестоко изуродованное тело, мне вспомнился мой отец и обезглавленный карабао и лужа теплой крови у нас под ногами. Я уверен, что всю свою жизнь буду помнить Лероя и все, чему он меня учил.

НИК (НИКОМЕДЕС) МАРКЕС ХОАКИН

Ник (Никомедес) Маркес Хоакин (род. в 1917 г. в пров. Рисаль)— крупнейший прозаик и поит, драматург и публицист, известный журналист. Его отец был участником национально-освободительной революции 1896— 1898 гг. против испанского владычества. Ник Хоакин впервые выступил в печати в 1937 г.

С начала 50-х годов стал членом редколлегии и литературным редактором крупнейшего общественно-политического и литературно-художественного еженедельника «Филиппинз фри пресс» (существовал с 1908 по 1972 гг.), в котором сотрудничали многие передовые деятели национальной культуры Филиппин. После двадцати лет работы в этом журнале возглавил редакционный совет нового еженедельника «Эйша-Филиппинз лидер», который был закрыт в 1972 г. в связи с введением в стране чрезвычайного положения. Первую свою книгу писатель выпустил в 1952 г. В нее вошли как его прозаические произведения, так и поэтические, а также пьеса «Портрет филиппинского художника».

Н. Хоакин — лауреат всех литературных национальных премий, а в 1976 г. ему было присвоено высшее для филиппинского деятеля культуры звание: народный художник.

Проза и поэзия Ника Хоакина известна советским читателям по переводам на русский язык.

ЛЕГЕНДА О ДОНЬЕ ХЕРОНИМЕ

Это было во дни галионов, и в один из тех дней архиепископ Манилы был призван на совет в Мексику, но по дороге встретился с пиратами, которые захватили его корабль, разграбили дочиста, убили команду и уже привязывали архиепископа к мачте, когда вдруг налетел ураган, и потопил оба судна, пиратский корабль и филиппинский галион, и увлек всех в пучину, всех, кроме архиепископа, привязанного к мачте; благополучно избег он ярости волн и был вынесен на берег пустынного острова, безводного острова, который был всего лишь вершиною рифа посреди морских вод, и здесь провел он, сжигаемый солнцем, год с лишним, питаясь лишь рыбой и молитвами и утоляя жажду дождевой водой и медитациями, день и ночь погруженный в размышления у подножия крестовины мачты, которую он поставил на берегу, один-одинешенек в безбрежном океане. Так жил он, пока с проходящего корабля не заметили в воздухе отражения гигантского креста, и, привлеченные этим миражем, не последовали за ним за горизонт, и не приплыли к пустынному острову, где у подножия крестовины мачты безмолвно и неподвижно сидел, скрестив ноги, дряхлый старик, нагой и полуослепший, и тело его было черно от солнца, как уголь, волосы — седы, а белая борода ниспадала до пупка, и он едва мог двигаться, едва говорил и дышал, и в таком вот плачевном состоянии привезли его обратно в город, который он покинул почти два года назад в блеске славы, ибо был тогда мужчиной во цвете лет, могучим красавцем, и весь город провожал его под колокольный звон, со знаменами, фейерверками и музыкой, а теперь он вернулся развалиной, изменившийся страшно, постаревший страшно, одна кожа, да кости, да безумные глаза, но все равно его встретили колокольным звоном, со знаменами, фейерверками и музыкой, и опять сбежался весь город, ибо весть о его чудесном спасении опередила его, и рассказ о его святой жизни на острове уже превращался в легенду, а сам он в мученика, дважды спасенного Знаком Креста,— ибо люди рассказывали, будто там, на пустынном острове, кормили его вороны, как пророка Илию, и ниспосылалась ему манна небесная, как израильтянам,— а потому народ, сбежавшийся приветствовать его, трепеща упал перед ним на колени, ибо этот почти бестелесный призрак обладал, однако, силой привораживать к себе взгляды и покорять души, и поистине в те дни он безраздельно владел умами, и если у странствующего барда была хоть одна баллада — он воспевал его деяние, и если у торговца-разносчика была хоть одна лубочная картинка — это было изображение архиепископа, и так распространялась его слава праведника, которому бог оказал высочайшие милости, и, когда наконец после долгого выздоровления он появился на людях, окрепший телом, но уже не такой, как в расцвете сил, он увидел, что вся страна почитает его, как святого.

Для архиепископа была в этом злая ирония: его считали святым, но сам-то он знал, что грешен и пуст душой. Голый на голом острове, он провел год Великого Поста, размышляя о самом себе, и увидел, какой тщетой и тщеславием, какой ложью была его прежняя жизнь. Уже в честолюбивой своей юности он понял, где лежат пути к возвышению, и избрал церковь, как самый короткий путь к наивысшим вершинам, но избрал ее не из благочестия, а из жажды власти; облачившись в одеяния монашеского ордена, он угодничал и сопротивлялся, добивался поддержки одних и топил других и карабкался все выше и выше, поднимаясь по ступеням иерархии, находя монастырское поле деятельности слишком тесным для своих нерастраченных сил, пока не достиг долгожданной цели и не воссел на самой вершине, на престоле архиепископа Манильского моря. Помазанный, коронованный, возведенный на трон, наконец-то архиепископ Манильский, он тем не менее не успокоился и стремился еще дальше, еще жаднее, еще ненасытнее стремился к еще большей власти и вскоре стал самым воинственным пастырем божьим, чьи дни проходили в непрестанных и яростных схватках то с грандами островов, то с купцами — капитанами галионов, то с кафедральными канониками, или священниками приходов, или с вышестоящими главами его собственного ордена, но чаще всего и ожесточеннее всего — с очередным вице-королем. То и дело возглавлял он крестные ходы ко дворцу, и губернатор за губернатором либо, устрашившись, склонялись перед ним, либо, втянутые в борьбу с ним и сурово наказанные за это, скуля, как побитые псы, убирались обратно в Мадрид, а он захватывал бразды правления и, пока не отваживался появиться новый посланник короля, наслаждался всей полнотой духовной и светской власти. В такие минуты он чувствовал исполненным свое предназначение, ибо в душе был средневековым епископом-государем. Тогда он выказывал себя могучим воином как в сражениях, так и в политике. Пираты-мавры сунулись на побережье его моря? Архиепископ тут же мчался на место боя и вел за собой христиан против нехристей. Китайцы в Маниле подняли бунт? Подоткнув рясу и обувшись в сапоги, архиепископ поднимался на стены города, воодушевлял защитников и собственноручно наводил пушки. Английские или датские еретики угрожают гавани Манилы? В тот же миг архиепископ появлялся в створе гавани, составлял план защиты, созывал отряды, посылал корабли и, стоя у походного костра на берегу, следил за морским сражением.

Он прекрасно знал, как далеко известно его имя, когда его призвали тогда на совет в Мексику, и взошел на корабль, мечтая о новых далях, открывавшихся перед ним. За Мексикой был Мадрид, и,— кто знает?— может быть, даже Рим. Мог ли такой человек, как он, оставаться всего лишь епископом в отдаленной колонии?— вопрошал он. И бог ответил ему пустынным островом, где архиепископ, лишенный несравненно большего, чем своей пурпурной сутаны, целый голодный год царствовал лишь над грудой бесплодных камней. Отныне он не мог без трепета облачаться в пурпурное одеяние и, снова встав на ноги, как младенец, только что научившийся ходить, и говорить, и открывать глаза, со стыдом шел через толпы людей, стремящихся хоть бы притронуться к рему, воображая, будто они прикасаются под этими одеяниями к святыне. Но не было никакой святыни, была одна лишь пустая скорлупа человека, возвратившегося духом в детство. И все же он терпел преклонение народа из жалости к простым людям, которые приходили так издалека, отовсюду, дабы увидеть живую чудотворную икону, и знал, что со временем их пыл остынет, и толпы поредеют, и этот последний маскарад окончится — развеется ореол чудотворца и свитого, и он сможет вернуться к поискам сущего, начатым на пустынном острове.

Ах, если он что-нибудь и постиг на острове, так это то, как постичь самого себя. Ибо яркие образы, которые он принимал за сущность своего «я»: честолюбивый юноша, скромный священник, мятежный архиепископ, несгибаемый воитель — все это были не более, чем маски, личины, бестелесные призраки его самого, чад от сжигавших его плоть вожделений: тщеславия, стремления к власти и жажды славы. На острове все его аппетиты поутихли, и день ото дня все глубже погружался он в смиренную тишину, где, видимо, и заключалась истинная его сущность, и ничто его не тревожило — ни треволнения чувств, ни изменчивость судьбы человеческой, и был он подобен утесу, неподвижному и неизменному среди приливов и отливов вод морских и чередования дней и ночей, и никакая преходящая зелень не прикрывала костяк этого острова, и был он извечно самим собой во всей своей наготе и бесплодности, такой же суровый и непреклонный — думал архиепископ,— каким должно быть существо, таящееся в глубине смиренной тишины, таинственное существо, которое он искал и преследовал неустанно, денно и нощно, даже когда сидел недвижимо, скрестив ноги, у подножия своего креста на скалистом мысу. Спасительный корабль прервал его общение с этим существом и вернул его, увы, к подобию человека — в епископском облачении, в ореоле мученика, в саване привидения,— в любой ипостаси он был абсурден, но эта видимость стала реальностью, иллюзия превратилась в истину, и его провозглашали святым на базарных площадях, и люди, давя друг друга, стремились прикоснуться к его одежде. Но абсурд .был частью его самопознания, ибо то, что считается реальностью, следует проверять на абсурдность, и тогда, возможно, она станет нереальной,— а посему ему приходилось страдать и сносить, что его, опустошенного человека, принимают за святого, и терпеливо ждать возвращения в тишину, к общению с божеством, к которому он приблизился там, на острове, ибо он знал, что погрузиться в себя можно и среди базарных толп, а не только на пустынном острове и что даже перерыв в общении с богом был сам по себе частью движения к нему.

Даже его старые враги готовы были, хоть и не без опаски, уверовать в чудо, когда со временем обозначавшиеся в нем перемены не исчезли, когда по мере возвращения здоровья оказалось, что к нему не вернулся задор былого яростного забияки, известного своими буйными выходками, что архиепископ уже никогда не возглавит крестный ход своих приверженцев на губернаторский дворец, и не будет в ярости метаться по пристани, пока галион ожидает прилива, и уже не выскочит на ходу из своей кареты, чтобы собственноручно отлупить какого-нибудь спесивого гранда, который высокомерно повернулся спиной к его епископской свите. Мало того, с течением времени архиепископ все более и более удалялся от мирской суеты, он препоручил все дела своему кондъюнкту и кафедральному собору, а сам постепенно отошел в тень и скрылся из виду. Ибо, когда, как он и ожидал, любопытство черни поуменьшилось и толпы вокруг него постепенно рассеялись, он не счел более нужным появляться на людях и удалился в давно уже подготовленное убежище, в маленькую пальмовую хижину, как у туземцев, на берегу Пасига, укрытую за городскими стенами в роще, вдали от всех предместий.

В свой отшельнический скит он взял единственного спутника, своего слугу Гаспара, который был ему и поваром, и сиделкой, и кучером, и посыльным, и прислужником при алтаре. По большим христианским праздникам архиепископ служил торжественные мессы в соборе и, когда неотложные дела того требовали, появлялся в своем старом городском дворце, но все остальное время он проводил в пальмовой хижине на берегу Пасига, где гулял в густой тени рощи, либо сидел на берегу, либо лежал на постели у окна, выходящего на реку, и пытался вновь обрести тишину и покой, коих достиг на пустынном острове, и завершить тот свой поиск того совершенства, что вечно в движении, ибо в этом смысле он был истинным сыном своего века, septimocento[27], пораженный и увлеченный, как многие другие в этом городе на краю света, метафизическими тайнами бытия.

Там, в Маниле XVII столетия, люди, едва лишь вышедшие из язычества, едва принявшие крещение от конкистадоров, уже начинали, подобно своим более опытным и просвещенным братьям в Европе, исследовать мистический мир, уже знали о темной ночи тех времен, когда еще не заговорил святой Иоанн Креститель, уже стремились к полному озарению, исследуя душу свою в одиночку, в добровольном изгнании или же совместно, в стихийно возникавших общинах, испытывая экстатические муки, ибо, хотя по большей части то были люди простые и неграмотные, им ведом был высокий дух их века: сколько их было, усомнившихся, кто в расцвете силы, красоты, богатства или славы вдруг покидал карнавал жизни и удалялся от мира, побуждаемый сжигавшим душу огнем искать нечто не столь суетное и преходящее.

Таким образом, наш архиепископ вовсе не был исключением, когда удалился в свою маленькую хижину у реки в надежде обрести безмятежность, но эта безмятежность, к которой он стремился, изнуряя себя трансами и ночными бдениями, бежала от него; что-то мешало его само-созерцаниям, душа жаждала тишины, но в ней нарастала тревога, по мере того как архиепископ все больше и больше убеждался, что чьи-то глаза следят за ним, чьи-то ноги следуют за ним — что-то вторгалось в его одиночество.

Его преследовали.

* * *

Вторжение это ощущалось вначале смутно: какое-то белое пятно ускользало от взгляда, прежде чем он успевал поднять глаза или обернуться через плечо; он не видел, а скорее ощущал его, но с каждым днем оно приближалось, и он уже мог уголком глаза на кратчайший миг увидеть белый блик, исчезающий в листве, если он гулял по роще, или за углом дома, если он ехал в своей карете по городу, или за колонной собора, если во время мессы он успевал достаточно быстро отвернуться от алтаря; благодаря этим судорожным усилиям хоть и углом глаза он все чаще и чаще захватывал врасплох своего преследователя и наконец смог хотя бы приблизительно его представить; но то были неясные отдельные приметы, которые еще не складывались в человеческий облик. Так притупилось его зрение, что он не мог разглядеть ни лица, ни рук, только белый силуэт без головы,— но все же это нечто белое начало постепенно принимать человеческий образ, хотя он не мог сказать, мужчина это или женщина, юноша или старик, и лишь со временем после многих более пристальных взглядов он понял, что его преследователь — женщина, женщина в белом, закутанная в белое с головы до ног, так что ничего не было видно, кроме руки, придерживающей у шеи белую вуаль, и теперь, когда он это понял, она уже не избегала больше его взгляда и стояла, словно одетая в саван, перед ним на углу улицы, или в соборе, или даже вблизи его убежища у реки, где однажды лунной ночью, когда он сидел неподвижно, скрестив ноги, у самой воды, он взглянул вверх и увидел ее на скале, безликую белую фигуру, и она не шевелилась, пока он не шевельнулся, а затем словно растаяла в лунном свете.

До той поры архиепископ не пытался ее схватить, ибо не знал, кто его преследует, ангел или дьявол, но теперь попросил своего слугу Гаспара подстеречь ее, поскольку знал, что это всего-навсего женщина, хотя и необычайно хитрая, ибо напрасно Гаспар устраивал засады, пытаясь поймать таинственную женщину, которую его хозяин якобы видел, напрасно солдаты из королевского форта обыскивали город, напрасно, все было напрасно,— никто о ней даже не слышал, и наконец сам архиепископ, не замечавший своей преследовательницы уже целый месяц, начал сомневаться, не привиделся ли ему призрак, или она ему просто приснилась, ибо женщина, которую он искал, растворилась теперь не в лунном свете, а в ярком свете дня.

Но вот однажды, когда он сидел в своем дворце и выслушивал просителей, он взглянул поверх толпы и увидел ее в конце приемного зала, закутанную в белое, как прежде; и он шепнул Гаспару, чтобы стража встала в дверях. Лишь после того, как последний из просителей покинул зал, она стронулась с того места, где ожидала, и прошла через весь зал к его трону, но не подняла вуаль, даже когда встала перед ним на колени.

— Господин мой епископ,— сказала она,— у меня к вам жалоба.

Но он сказал ей:

— У меня тоже жалоба! Кто ты, женщина, и почему преследуешь меня все это время?

— Если господин мой епископ выслушает меня,— последовал ответ,— он узнает все, что желает.

Тогда он жестом велел ей продолжать, и она поднялась на ноги и, стоя перед ним, закутанная с головы до ног во все белое, как в саван, заговорила:

— Дозвольте рассказать вашей светлости и всему суду одну историю, дабы вы могли лучше разобраться в моей жалобе. Это история о юноше, который обручился с девушкой и поклялся любить ее вечно. Но этот юноша уплыл за моря в поисках богатства и на одном острове влюбился в языческую богиню, которая там правила, и она тоже полюбила его. И когда он сказал ей, что уже обручен, она его уверила, что она, богиня, властна расторгать все клятвы и может освободить его от его обязательства, и сделала это. И они поженились, и молодой человек уже не вернулся к той женщине у себя на родине. Господин мой епископ, справедливо ли это?

— В высшей степени несправедливо!— ответил архиепископ.— Ибо, даже если богиня могла своей властью освободить молодого человека от его клятвы, она не должна была этого делать, не выслушав другую женщину. Чтобы на молодого человека не обрушилась кара богов, богине следовало по законам небесной справедливости отослать молодого человека на родину, дабы он мог умолить свою нареченную избавить его от клятвы, если только у него не было против нее самой неопровержимых обвинений.

— Но скажите, господин мой епископ, не превысит ли клятва, данная богине, клятву, данную простой смертной женщине?

— Боги устанавливают законы,— ответил архиепископ, — и если они сами не будут верны им, что же спрашивать с простых смертных? А посему любая клятва одного человека перед другим священна и не может быть нарушена другой клятвой, пусть даже данной аду или небесам!

— Но послушайте дальше, господин мой епископ, а что, если тот молодой человек, о котором я говорю, женился на своей богине обманом, не поведав ей о своей первой клятве?

— Тогда этот человек не только лжец, но и святотатец и должен вечно, пока не наступит конец света, гореть в аду, он и все его потомство, а его первая клятва останется нерушимой, пусть даже он клянется еще две тысячи раз, чтобы от нее избавиться.

При этих словах женщина упала на колени и громко воскликнула:

— Господин мой епископ, да сбудутся ваши слова!

— Но в чем же твоя жалоба?— спросил он с удивлением.

— Моя жалоба,— ответила она, снова поднимаясь на ноги,— это жалоба женщины, покинутой любовником, который поклялся любить ее вечно. Я говорила аллегориями; но это история истинная. И я пришла с жалобой на этого человека и требую, чтобы он сдержал свою клятву.

Так убедительны и горячи были ее слова, что архиепископ проникся к ней сочувствием и воспылал гневом против клятвопреступника.

— Kтo этот человек?— загремел его голос.— Можешь ты найти его? Клянусь,- он сдержит свое обещание и выполнит клятву, если ты отыщешь его и представишь нам.

— Господин мой епископ, я нашла его и могу представить, хотя он изменил свое имя и одежды и лицо его стало совсем другим.

— А есть ли у тебя доказательства против него?

— Я сохранила залог его обещания, который он дал мне в ту ночь на речном берегу, когда клялся в вечной любви.

И шагнув вперед, она протянула человеку на троне кольцо.

Архиепископ взглянул на кольцо с печаткой, что лежало у нее на ладони, прочел подпись, и побледнел, и взял кольцо, чтобы разглядеть его поближе, и дыхание его ускорилось, глаза перебегали с кольца на женщину, с женщины на кольцо, а она, закутанная в белое, стояла перед ним с протянутой рукой, пока он, дрожа, не уронил кольцо в ее открытую ладонь и не откинулся назад на своем троне, бледный, задыхающийся, с глазами, вылезающими из орбит.

Но, услышав ропот, поднявшийся вокруг, он повелел очистить зал и запереть все двери. Когда они остались одни, архиепископ встал с трона и спустился к ней, и они стояли друг напротив друга, она — словно окаменевшая, а он — весь дрожа.

— Кто ты?— прошептал он с ужасом.

— Разве я не та женщина, которую ты искал последнее время? — ответила она спокойно.

— Где ты взяла кольцо? — продолжал он.

— Молодой человек надел мне его на речном берегу и сказал: «Да будет это кольцо залогом, что здесь, преклонив колени, я клянусь любить тебя всегда и вечно, и да будет эта река свидетельницей моей клятвы!»

— Река?— переспросил он. — Ты с реки? Откуда?

— Из лесов и с холмов в верховьях, господин мой, из тех мест, где река вытекает из озера.

— Край летучих мышей! — воскликнул он больше про себя, чем для нее.

— Да, господин мой; они свисают гроздьями, как плоды с деревьев, и проносятся по небу, как тучи...

— И на рассвете такой шум стоит от их крыльев, когда они возвращаются к себе!

— Все влюбленные в том лесном краю, господин мой, знают, что, когда большие летучие мыши проносятся с шумом над головой, значит, пора расставаться. Летучие мыши там — друзья влюбленных: они возвещают о приближении ночи и о ее конце и заслоняют своими крыльями места свидания на речном берегу. Влюбленные всю ночь лежат в объятиях друг друга, пока летучие мыши не предупредят их о близости дня. Сколько влюбленных проклинало и благословляло летучих мышей! Такие ужасные, уродливые создания, черные и гадкие! Но для меня они были ангелами любви и хранителями любви. Так я не раз говорила моему возлюбленному, когда черные крылья трепетали над нами. Господин мой помнит шум их крыльев на рассвете на том речном берегу?

Дыхание перехватило у него, и он тихо воскликнул:

— Херонима!

Она на мгновение дрогнула, и гордая голова ее поникла.

Сотрясаясь всем телом, он поднял руки, словно хотел к ней прикоснуться, но не смог и, отступив, воздел их к небу жестом отчаяния и рыдающим голосом прокричал опять:

— Херонима!

В ответ на его призыв она подняла склоненную голову и медленно откинула вуаль с лица, и рыдания застряли в горле старика, когда он с невыразимым изумлением увидел перед собой лицо, ослепительно сияющее юностью и красотой.

Видя его недоверие, она печально улыбнулась и сказала:

— Да, господин мой, это я — Херонима. Все эти годы я хранила свое горе, а горе хранило меня. Разве не обещала я дождаться твоего возвращения, разве не обещала не меняться и не стареть? Посмотри на меня, господин мой, и скажи, разве Херонима не сдержала своего обещания? Но где же твое слово, господин мой? Все эти долгие годы я ждала, и ждала, и ждала, а от тебя не было ни единого слова, и неизвестно было, где ты, жив или мертв, пока однажды на ярмарке я не увидела изображения человека, чем-то похожего на возлюбленного, которого я ждала, и я отправилась в город, и нашла его, и последовала за ним, и убедилась, что это он.

— Но я вовсе не он!— воскликнул архиепископ.— Посмотри на меня, Херонима, и скажи, разве это тот самый молодой человек, который клялся тебе в любви? Тот молодой человек умер давным-давным-давно, Херонима, и, если он причинил тебе боль, я готов за это ответить. Но я ношу ныне, как ты сама сказала, иное имя, иные одежды, и у меня иное лицо. Я — не он, Херонима!

Она поднесла кольцо к его лицу.

— Разве это не твоя печатка с подписью?— вскричала она.— Разве это не твое кольцо — залог клятвы, которую ты мне дал?

Отводя глаза от кольца, он простонал:

— Как может исполнить такую клятву тот, кто носит сутану и обручен со святою церковью?

— Но что ты сам говорил недавно?— возразила она.— Что боги устанавливают законы и должны быть верны им, что клятва, данная им, не может отменить клятву, данную простому смертному! Ты обручился со мной задолго до того, как обручился со святою церковью, а потому, сколько бы клятв ты ни приносил потом, та, первая, остается в силе. Вот что ты объявил перед лицом своих советников. Так позови их сюда в этот зал и скажи им: рассудите нас! Пусть решат, имею ли я на тебя право. И пусть засвидетельствуют, не сказал ли ты перед всеми: «Клянусь, он сдержит свое обещание и выполнит свою клятву, если ты отыщешь его и представишь нам»? Я отыскала этого человека, господин мой. Могу я призвать советников?

— Нет, нет!— вскричал он.

— Тогда исполни свое обещание и сдержи свое слово!— сказала она.

— Но чего ты хочешь теперь от меня?— простонал архиепископ. — Я стар, смерть близка, я устал от жизни и уже не способен на страсть. Что может дать тебе такая развалина, как я, Херонима?

— Если ты не можешь дать мне любви,— сказала она,— воздай справедливостью.

— Тогда предоставь мне время, чтобы я мог тщательно обдумать, как по закону можно вознаградить тебя.

— Хорошо,— сказала она,— я дам тебе время, но лишь для того, чтобы ты привел свои дела в порядок, прежде чем покинешь этот дворец. Месяц я дам тебе, господин мой, начиная с сегодняшнего новолуния. Но когда эта луна померкнет, я вернусь, чтобы потребовать то, что принадлежит мне по праву, взять то, что мне было обещано, и унести то, чем я владею.

Он смотрел, потрясенный ее пугающей красотой, а она улыбнулась ему, и склонилась перед ним в поклоне, и сказала:

— Я склоняюсь у ног твоих, господин мой епископ, но не для того, чтобы просить благословения, ибо оно уже принадлежит мне по праву, как и все остальное в сердце твоем, а для того, чтобы вспомнить те годы, когда я жила на коленях в надежде и смятении, в горе и унижении, пока мои колени не покрылись язвами, как мое страдающее сердце. Но когда мы встретимся следующий раз, ты упадешь передо мной на колени, как перед своей возлюбленной, ибо на берегу Пасига ты поклялся быть моим навеки и вечно!

Сказав так, она поднялась, опустила вуаль на лицо и выскользнула из зала, оставив архиепископа на его троне.

* * *

Луна прибывала слишком быстро для того, кто с замирающим сердцем считал дни, чье сердце болезненно сжималось при воспоминании о словах «Навеки и вечно!», и он содрогался от мысли, что когда-то жаждал бесконечности, ибо ему тогда казалось, что юности, любви, наслаждениям никогда не будет конца. И все же эта юношеская жадность, по крайней мере в одном, скоро была удовлетворена. Радости плотских утех быстро уступили место всепоглощающей страсти — стремлению к власти; и юноша, который на речном берегу молил, чтобы ночи никогда не кончались, внезапно исчез со всеми своими любовными

желаниями, исчез так бесследно, что в памяти даже памяти не осталось о том, кто так страстно повторял: «Навеки и вечно!»

Но похоже, он все-таки не умер, а только скрылся куда-то на время и ждал своего часа, чтобы вернуться, и теперь этот час приблизился и вместе с ним все горячее кипучее прошлое. И архиепископ почувствовал, что старику, какой он сейчас есть, угрожает юноша, каким он был.

Сын рядового конкистадора, он вырос в краю летучих мышей у истоков реки, в поместье, которое отец получил в награду за службу, но это была для него не награда, а тяжкая повинность, живьем снедавшая несчастного старого солдата, который занимался землей слишком мало, а пил слишком много, тщетно искал золото и поплатился за свое пьянство, свалившись в один из горячих источников, где его выварило дочиста, так что его юный сын нашел только голые кости и, оставшись на свете один-одинешенек, вскоре узнал, что король требует вернуть поместье, и решил поискать счастья в городе. Никаких привязанностей не оставил он в джунглях, кроме одной: то была девушка с противоположного берега реки, к которой он переправлялся на лодке по вечерам, когда летучие мыши с шумом кружили над головой, и от которой уплывал до рассвета снова под трепет крыльев летучих мышей. Расставаясь с ней в последний раз, он обещал вернуться, просил ждать, дал клятву верности, подарил кольцо и уплыл в искренних слезах, такой элегантный в своем пышном камзоле и шляпе с пером, и все оборачивался, а она сидела на прибрежной скале, где он так часто ее видел, неясно светясь в утреннем полумраке, и прекрасное лицо ее было задумчиво, и распущенные волосы обвивали ее, взлетая на ветру, и цветы, которые он в них вплел, рассыпались по земле, а над головой в шуме крыльев пролетающих мимо летучих мышей повторялся его крик: «Навеки и вечно!» Однако в городе, завороженный обилием легкодоступных женщин, он дал себе волю и сразу забыл обо всем; прекрасный образ растворился в скопище безымянной безликой женской плоти, бесформенной горе похоти, и все это, в свою очередь, было им отброшено и предано забвению, когда он наконец очнулся от долгой оргии и понял, что никакие любовные утехи уже не могут утолить его жажду, и решил пойти по иной дороге. Тогда он принял постриг, избрал наставника-покровителя, дал священный обет и начал долгое восхождение к архиепископскому трону, отринув со своего пути некоего юного повесу и распутника.

Отринутый, похороненный и навсегда забытый, этот юный повеса, в котором пылали асе страсти мира, сохранился, однако, в сознании одной женщины, выжил, уцелел и стремился вернуться обратно, ибо был властен свершить теперь то, чего жаждал в прошлом, и возродиться вновь. И архиепископ думал, что он не столь страшится молодой женщины из его прошлого, сколь этого молодого человека, возникающего оттуда, его пылкого жизнелюбия. Он не боялся ощутить юного мужчину в своей старой плоти, тот и не мог в ней возродиться, ибо плоть его была давно умерщвлена постами, бдениями и годами воздержания, все ее желания износились вместе с юношеским камзолом, и все ее огни погасли. Нет, архиепископ не боялся бунта страстей, ибо он помнил: увидев сияющее юностью и красотой лицо женщины, когда та откинула вуаль, он не испытал никаких плотских чувств — ничего, кроме изумления.

Он страшился слабости не плоти своей, а веры. Что было истинной реальностью: царство плоти или царство духа? Что, если все маски бренного мира, его образы и призраки вовсе не были иллюзиями, достойными презрения? Разве чувства и преходящие наслаждения не могут быть единственно постоянной величиной в вечном потоке идей и символов веры? Неужели он читал свой урок не с того конца? А что, если порывы плоти, ее желания и устремления были истинным огнем, а все науки разума и метафизика духа — лишь дымом, им порожденным?

С тревогой думал архиепископ о женщине под вуалью, которую страсть сохранила свежей и юной. Он вспомнил, каким представлялся ему в пору юности мир, и перед ним опять возникла бесформенная куча тел, огромная гора похоти. Но эта мерзостная гора извергала богов и богинь, творения искусства и культуры и прочие духовные ценности, которые таяли, как воск от огня, в то время как сама она оставалась вечной. Смертен лишь дух смертного человека, чувства его бессмертны. То или иное тело погибает, но плоть и жар плоти переживают своего бога, претерпевают все и существуют вечно, ибо это купина неопалимая, которая горит и не сгорает.

Юноша в камзоле, спускавшийся некогда вниз по реке! Его существование, так же как его чувства, казалось таким недолговечным, и все же он был до сих пор где-то там, на реке, все еще плыл, горел всеми страстями, а потому был сегодня реальнее — с горечью думал архиепископ,— чем этот опустошенный старик в епископской сутане, чьи желания давно угасли, и на кого эта женщина глядела, не видя его, ибо перед ее глазами стоял тот юноша, и к нему она стремилась.

На пустынном острове начал он свои поиски истинной сущности покоя и тишины, но теперь он страшился их продолжить,— ибо что, если, проникнув в сущность абсолютного покоя, он обнаружит, что вечным было движение, а единственной реальностью — плоть?

Он содрогнулся от этой мысли. Если в юности он стремился к нескончаемому — к сказке с бесконечными продолжениями, к еде и питью, которых вечно вдоволь, к любовным объятиям, которых никогда не прерывают на рассвете летучие мыши, то теперь он в ужасе отшатывался от всего бесконечного. Ибо все его существо возглашало, что никакая преисподняя не может быть страшнее того, что для него казалось в юности раем, а теперь вызывало в душе отвращение быть вечно юным, в поте лица исходить юношеской страстью и вечно любить, внедряясь из одного надушенного тела в другое. Поистине это было бы проклятие божье! Но юный любовник не знал, о чем он говорил, когда воскликнул: «Навеки и вечно!»

Архиепископ не мог более продолжать свой поиск тишины, ибо его одолевали сомнения, и не мог обрести одиночества в своей хижине над рекой, ибо душа его была смущена, и в полнолуние он сбежал оттуда, и вернулся во дворец, и занялся делами епархии, но все ему казалось не то и не так, и он начал ссориться со своими канониками и со своими священниками, с грандами и губернатором, пока в городе не стали говорить со смехом, что чудо кончилось, и старый дьявол снова стал дьяволом.

Но когда ущербный месяц померк, архиепископ вернулся в свое убежище на реке, суровый и неистовый, словно вновь шел в бой и наводил мушкет на врага. Он заглянул в темную хижину, где провел столько долгих часов в созерцании, и не почувствовал никаких сожалений, никакой душевной тоски по тем временам, а только глубокое смущение и стыд, ибо знал, что созерцание было таким же абсурдом, как его слава святого человека,— еще одна маска на еще одном маскараде. Его бегство от иллюзий было само по себе иллюзией, и эта хижина — всего лишь еще одной раковиной, которую он должен покинуть, точно такой же, как пустынный остров, или монастырь, или пышный камзол и шляпа с пером.

Не в силах вынести зрелища своей кельи, которая теперь казалась ему тюрьмой, он вышел в рощу и спустился к самой реке, к дружелюбной реке, коричневой реке, которая играла с ним в детстве и одарила первой любовью в юности. Речная зыбь едва мерцала в безлунной тьме. Ночь была черна, как летучие мыши там, в верховьях реки, и ему подумалось, что эти твари мудры, ибо избегают дневного света и предпочитают темноту, когда мир сбрасывает свою маску и лежит беззащитный, объятый невинным сном. Но он молил раньше света, который наряжает и приукрашает, а не темноты, которая раздевает и разоблачает, открывая тайны любовников в постели или спящего в сонном вскрике. Одни лишь летучие мыши видели мир обнаженным.

Он раздумывал об этом парадоксе, когда вдруг заметил, что рядом с ним стоит женщина, и, вглядевшись, увидел, что она без вуали и задумчиво смотрит на него, и распущенные волосы обвивают ее, взлетая на ветру, а цветы белеют в ее волосах.

— Готов ли ты, господин мой?— тихо спросила она после того, как они печально и безмолвно приветствовали друг друга.

— Да, Херонима, я готов,— ответил он еще тише и суровее, чем спросила она.

Она ожидала в недоумении, но он ничего больше не прибавил и улыбнулся ей.

— Значит, мы идем?— спросила она.

— Ты пойдешь, Херонима,— ответил прелат,— когда вернешь мне кольцо.

Но теперь уже она начала улыбаться и приблизила к его окаменевшему лику свое прелестное лицо.

— Кольцо, господин мой?

— В этом саду, Херонима, прячется отряд солдат, готовых схватить тебя. Мне достаточно подать им знак.

— Отряд солдат, господин мой?— Она рассмеялась.— Неужели целый отряд воинов короля вызвали сюда ради одной слабой женщины и одного маленького колечка?

— Так отдай его мне, Херонима, ибо, хочешь ты того или нет, тебе придется с ним расстаться.

Она подняла кольцо над головой и спросила:

— Вот эта малость так беспокоит вашу светлость?

— Херонима!— простонал он.— Умоляю тебя, подумай. Я ничем не могу вознаградить тебя, а ты ничем не можешь меня принудить. Но если ты отдашь мне кольцо, я отпущу тебя с миром.

— А если я откажусь?

— У тебя его вырвут силой.

— А что со мной будет потом?

— Здесь есть дома для женщин, удалившихся от мира, и я помещу тебя в один из них и заплачу сколько надо, чтобы о тебе заботились до конца твоих дней.

— Херониму в монастырь?

— А разве это не лучше края летучих мышей?

— О господин мой, ведь я говорила тебе, как люблю летучих мышей и их реку!

— Ты отдашь мне кольцо?

— Об этом просит мой любовник?

— Это повелевает тебе твой епископ, Херонима, ибо я должен спасти тебя от тебя самой.

— Я не могу отдать кольцо епископу, господин мой, и не могу оставить его у себя, ибо я в западне. Но вон там — свидетельница наших клятв. Пусть возьмет кольцо; и если она когда-нибудь вернет его, ты будешь свободен от своей клятвы.

И прежде чем он мог остановить ее, она бросила кольцо в реку.

Он увидел, как оно исчезло в воде с легким всплеском, и отшатнулся, белее полотна; колени его подгибались.

— Что ты наделала, Херонима!— горестно простонал он, падая на землю.— О Херонима, что ты наделала!

В ужасе она склонилась над упавшим.

— Господин мой, господин мой, тебе плохо?

Но он отвернулся от нее и лежал, стеная, на речном берегу.

— Уходи, уходи, Херонима!— прохрипел он вдруг.— Беги, спасайся! Солдаты близко! Скорее беги отсюда, Херонима!

Она заколебалась, дико вглядываясь в его искаженное мукой лицо, а потом бросилась вверх по берегу и дальше, в лес, и цветы сыпались на бегу из ее волос.

Когда Гаспар нашел своего хозяина, старик горел в лихорадке.

* * *

Последующие дни больной архиепископ лежал в своем дворце в жару и в бреду, и все думали, что он умирает, и во всех церквах молились за него, а он бредил и кричал о какой-то реке, через которую должен переправиться. Но он преодолел болезнь и вновь встал с ложа, но таким изможденным, мрачным и молчаливым, что даже его враги жалели его и говорили, что его яростный рык все же был лучше этого горького безмолвия.

Врачи посоветовали ему отдохнуть в деревне, но архиепископ прогнал их. С холодным рвением, похожим на отчаяние, он работал целыми днями и молился целыми ночами, но ничто не приносило ему облегчения. Река, вида которой он теперь не выносил, которая совсем недавно с ревом прорывалась сквозь его бред, ныне мчалась сквозь его сознание, сквозь его отчаяние, никогда не останавливаясь и не утихая, и казалась ему потоком крови из незаживающей раны его жизни. Река, которая была другом детства и наперсником юности, стала заклятым врагом старика.

Однажды поздно ночью он молился один в соборе, мучительно содрогаясь под напором бешеных потоков реки, злобной реки, когда вдруг услышал сквозь боль во тьме своего «я» стон боли в темном углу позади себя. Взяв тонкую восковую свечу, он начал обходить приделы собора и за одной из колонн наткнулся на существо, в рыдании простертое на полу. Когда архиепископ склонился над ним со своей свечой, существо подняло голову от пола, и прелат увидел, что это женщина.

Первые слова ее были словно эхо его вопля там, на речном берегу:

— Что я наделала, господин мой епископ! О господин мой, что я наделала!

— Херонима,— только и мог он вымолвить.

От горя ее юная ослепительная красота потускнела, она сменила свое белое свадебное одеяние на коричневую хламиду кающейся грешницы, препоясалась вервием и надела на голову черный капюшон.

— Я осмелилась прийти,— сказала она, преклоняя колени перед его согбенной фигурой,— дабы ты простил мне мой грех, хотя знаю, что этой просьбой наношу тебе еще одну обиду, ибо ты должен проклясть меня и никогда не простить.

— Нет, Херонима,— ответил он очень печально, становясь рядом с ней на колени.— Прощение — это единственное, чем мы можем одарить друг друга в этом мире. Так скажи: я прощаю тебя, и я отвечу: я прощаю тебя, и да сжалится господь нам нами обоими!

Она взглянула на его изможденное лицо, и тихие слезы потекли из ее глаз:

— О, как ты страдал, господин мой епископ!

— Но я утешаюсь мыслью, Херонима, что, если даже весь мир проклинал меня за все мои страшные прегрешения, хотя бы одно сердце все эти годы любило меня.

Но тогда она заломила руки и затрясла головой, горестно рыдая:

— Нет, нет, я никогда не любила тебя, никогда не любила! Ты ничего мне не должен, господин мой епископ, ибо любила я не тебя, а свою собственную гордость! Ты был для меня как река, которая нравилась мне, потому что я видела в ней свое отражение. Бог сподобил меня своей милостью, и я наконец узрела истину: мы думали, что любим друг друга, но это ложь, господин мой. Ибо кто ты был мне,— не более чем гребень, и щетка, и зеркало — орудия моего тщеславия! Я была молода и любила свой смех, когда ты веселил меня. Я была красива и любила твое любование мной. Я была горда, и любила свою власть над тобой. И я была женщиной, и наслаждалась страстью, которую ты мне давал.

А когда ты покинул меня, господин мой, покинул и не вернулся, я не знаю, кто горше рыдал: сердце мое или гордость моя? И когда я ждала тебя, и ждала, и ждала, разве не упивалась я собственной силой духа? Я думала, что все эти годы любила тебя, а на самом деле восхищалась сама собой. Это так, господин мой епископ, и верная любовь моя, которой я гордилась,— пустой обман, такой же, как юная красота моего лица. Ибо, страдая, я любила мои страдания; преданная тобой, я любила свою отверженность; униженная, я любила свою оскорбленную гордость. Этим жила я и благоденствовала; этим хранилась и питалась моя неувядающая красота, как роза питается могильным прахом. Моя страсть не могла меня пресытить, господин мой, ибо пресыщают только страсти, рожденные любовью.

Ах, если б я любила тебя по-настоящему, то, отыскав, выследив и увидев, чем ты стал, исчезла бы никому не ведомая и неотомщенная, но без горечи в душе. Ибо я узрела человека, который бросил вызов небесам. Я видела его в стенаниях, и в посте, и в молитвах, и на жестком ложе, и во власянице. И я видела его в неземном экстазе. Посмело бы хоть одно божье создание помешать его подвижничеству? Но поскольку любила я не тебя, а свою гордость, ничто не могло меня удержать: я хотела, чтобы тебя развенчали, чтобы тебя освистали, чтобы тебя выкинули прочь и я могла тебя унести, как если бы ты весил не больше лепешки, купленной на базаре, или был моей живой собственностью с моим клеймом.

Боги творят законы, и боги суть закон, сказал ты мне, но если бы они были только этим, они были бы ничтожнее людей, которые знают, как соединить закон с милосердием и правила с исключением. Ибо следовать лишь букве закона, как я это делала,— это не правосудие, а злобная мстительность. И поэтому я прошу у тебя прощения, господин мой епископ, за то, что именем закона провозгласила тебя собственностью, вместо того, чтобы именем милосердия назвать своей любовью.

Но он ответил ей:

— Я был только орудием божьим, дабы ты прозрела, Херонима,— гребнем, и щеткой, и зеркалом в руке всевышнего, чтобы душа твоя засияла так же ярко, как твоя красота.

Но она ответила ему:

— Я устала от моей красоты, ибо она породила мою гордость, и плоть моя ранит меня более, чем власяница. И теперь я думаю, что нет страшней проклятия, чем быть обреченной навсегда оставаться юной и прекрасной. Кто освободит меня от оков мирской суеты?

Заколебавшись на миг, архиепископ снова заговорил о доме для тех, кто удалился от мира.

И она, повторяя, как эхо, свои слова, ответила ему, смеясь:

— Херонима в монастыре?

— Так что же будет с тобой?— спросил прелат.

— Позволь мне жить, как когда-то, на другом берегу от тебя. В деревне поблизости от города на восточном берегу есть пещера, куда я могу удалиться. Дай мне позволение обитать там, как раскаявшейся грешнице, как отшельнице, дабы я могла искупить свои грехи и найти свой путь к небесам.

— Дозволяю,— сказал архиепископ,— и прикажу, чтобы никто не смел тревожить тебя в твоей пещере.

— Благослови же меня, господин мой епископ,— сказала она.— И отпусти мне мои грехи.

Исповедуя ее и исповедуясь сам, архиепископ вдруг почувствовал, что стремительный поток, до тех пор бушевавший в нем, остановил свой бег; он напряженно вслушивался, ждал, когда река вновь заревет, и, не дождавшись, успокоился, и теперь ничего не видел и не слышал вокруг себя, ибо мгновение тишины выросло в целую вечность, заполненную громогласным гимном: «Я прощаю тебя, ты прощаешь меня». И только когда зазвонил колокол, архиепископ очнулся от высшего счастья всепрощения и, взглянув вокруг, увидел, что женщина исчезла, а сам он стоит на коленях в соборе и свечка его роняет на пол слезы воска.

* * *

Новый период жизни начался для архиепископа, то был период безмятежности, когда он уже не искал истинной сущности тишины, а жаждал лишь покойно и смиренно влачить свои дни где-то на грани существования,— работал без увлечения, молился без надежды, что бог снизойдет к нему, и вновь обрел маленькие человеческие радости: чашка горячего шоколада после полудня и бокал вина на ночь. Он сбросил власяницу, помирился с губернатором. Река уже не проносилась с ревом сквозь него, он был где-то на ее берегу, смотрел и выжидал.

Он знал, что это затишье всего лишь отсрочка. Скоро он вновь окунется в поток, и на этот раз навсегда, и познает: действительно ли он ад, а может быть, рай или чистилище? Душа его, устрашенная суетностью мира, бренностью человеческой плоти, устремилась в иную крайность и, потрясенная мыслью о бесконечности, дошла до святотатственного признания плоти как единственной, первородной и окончательной истины. До сих пор он метался из одной крайности в другую, думал архиепископ, но теперь он станет ждать, не торопя событий, нового откровения. Каким бы оно ни было, оно придет к нему не извне, а из него самого, такого, какой он есть, со всеми его страстями, оно будет порождено тем, чего он желал, что вызывал к жизни — это будет не свет с высоты, а свет, возгоревшийся снизу: ясный и бездымный огонь купины неопалимой.

До него доходили тревожные вести об отшельнице в пещере на Пасиге, но он не шевельнул и пальцем, чтобы помочь ей, ибо знал, что она должна пройти через это испытание в своей искупительной аскезе. Когда она поселилась в пещере, в соседней деревне стали происходить чудеса. Река, которая до сих пор была скудной, теперь кишела рыбой; дожди проливались в положенное время и были обильны; поля и сады щедро плодоносили; скот тучнел и множился; бесплодные женщины беременели. Однако крестьяне, вместо того, чтобы радоваться, дрожали от суеверного ужаса и роптали, что все это слишком хорошо и потому не к добру, ибо только дьявол способен породить такие наваждения. Никто не мог припомнить, чтобы на его веку летучие мыши появлялись в этих краях, а теперь они кружили стаями над пещерой женщины на речном берегу, прилетали по ее зову, и было замечено, что она говорила с ними и ласкала черных крылатых бестий, и крестьяне шептались, что сама она обращается в летучую мышь по ночам, и носится над округой, и высасывает кровь у спящих. А потому крестьяне избегали пещеры, а дети забрасывали женщину камнями, и она не осмеливалась выйти из своего убежища даже на берег реки.

Она не прожила и года в своей пещере, как крестьяне схватили ее. Однажды Гаспар прибежал к хозяину и сказал, что огромная толпа крестьян движется к собору и тащит с собой отшельницу. Архиепископ поспешил на соборную площадь и встал перед толпой. Крестьянами предводительствовал священник; с криками и воплями они бросили женщину к ногам прелата. Она была в грязных лохмотьях, голову и лицо ее закрывал мешок, и вся она была перевязана веревками, как свинья.

Когда архиепископ взглянул на нее, сердце его облилось слезами, но лицо, обращенное к крестьянам и их священнику, было сурово.

— Не приказал ли я вам, чтобы никто не трогал эту женщину?— загремел он.

— Никто ее не трогал,— ответил священник,— пока ее пещера не стала вертепом.

— Что же дурного она сделала?

— Она поганая ведьма!— вскричал священник.

И толпа позади него заревела:

— Ведьма! Ведьма! На костер ведьму, на костер!

Архиепископ остановил шум гневным взглядом и поднятой рукой.

— Эта женщина,— сказал он,— святая отшельница. Она молится за всех грешников и хочет своим подвигом искупить грехи мира.

— Никакая она не святая отшельница!— словно плевок, бросил ему в лицо сельский священник.— Она ведьма и шлюха!

— Можешь ты доказать свое обвинение?— спросил архиепископ.

Священник обернулся к толпе прихожан.

— Вот честные люди, которые могут подтвердить, что видели сами, как молодой мужчина приходит к этой жен-щине ночью и остается с ней в пещере до самого восхода солнца.

И снова толпа возмущенно завопила:

— На костер ведьму! На костер распутницу!

Архиепископ побледнел и приказал Гаспару, который

стоял с ним рядом:

— Развяжи пленницу и приведи в собор, чтобы я мог допросить ее наедине.

В алтаре, воссев на свой трон, архиепископ обратился к стоявшей перед ним на коленях женщине в жалких лохмотьях и мешке, надетом на голову.

— Херонима,— сказал он с тоской и тревогой,— почему они так говорят о тебе? Свидетели обвиняют тебя в тяжком преступлении. Осмелишься ли ты отрицать свою вину?

— О господин мой епископ,— простонала кающаяся,— я самая грешная из грешниц, но их обвинение ложно. Перед богом в сем божьем доме, клянусь: ни один мужчина не приходил ко мне, и моя пещера была лишь местом свидания с богом. Семижды в день становлюсь я на молитву, полночь и рассвет встречая на коленях. Я пощусь и умерщвляю свою плоть, я очищаю мою совесть. Есть ли у Херонимы время и желание для любовных утех? Но если ты не веришь моим словам,— сказала она,— взгляни на мое лицо и скажи, кого оно может соблазнить?

И с этими словами она сдернула мешок со своей головы, и архиепископ ужаснулся тому, как страшно она изменилась всего за год. Ибо лицо, которое он увидел, было лицом дряхлой старухи: исхудалое, изможденное, измученное и поблекшее, ни сияния, ни красоты не осталось в нем, одни кости, да кожа, да безумные глаза, и еще — печать смерти.

— Какой молодой человек,— сказала она,— захочет обнять этот отвратительный скелет, который вожделеет лишь могилы? Но взгляни, господин мой, на другие мои прелести.

И, сорвав лохмотья со своей спины, она склонилась к полу, и он увидел следы бича на ее теле.

— Похоже это на ласки любовника?— спросила, рыдая, женщина.

И он ответил ей:

— Встань, Херонима, и воздай хвалу господу за то, что он освободил тебя от мирских уз. Твоя плоть свидетельствует о правдивости твоих слов. Возвращайся в свою пещеру и молись за нас, грешников.

Но она не могла подняться с пола.

И, спустившись к ней со своего трона, он сказал:

— Неужели они так мучили тебя, что ты не можешь стоять на ногах? Обопрись о мою руку, Херонима, и вставай!

— О господин мой епископ, твоя рука не может поднять меня, уставшую до смерти! Но я обопрусь о нее в знак приветствия, я обопрусь о нее в знак прощания.

И тогда он позвал своих людей и приказал отвезти женщину обратно в ее пещеру, а крестьянам и их священнику сказал:

— Пусть никто не прикасается к этой женщине, пока я сам не расследую ее тайну!

Слуге же своему Гаспару приказал:

— Приготовь коня и карету, сегодня ночью мы едем.

* * *

В вечерних сумерках выезжая из города, архиепископ дрожал от неосознанного волнения и спрашивал себя, неужели он сегодня ночью все узнает? На пустынном острове и в уединенной хижине на речном берегу он делал все, чтобы найти ответ: он бросал вызов небесам (как сказала женщина), но небеса остановили его, отбросили и отринули, ибо они хранят свои тайны от мудрых и открывают их только детям. Дети принимают жизнь с искренней радостью и теряют невинность души лишь тогда, когда сознают себя изгнанными из жизни. Может быть, поиски его были попытками вновь научиться этой искренней радости, а еще — уважению к презренной плоти, удивлению перед грешным миром? Может быть, эти поиски, шагнув по ту сторону жизни, превратили плоть и ее страсти, даже если они существуют всегда и вечно, вовсе не в ад, а в худшем случае в чистилище, в школу для любовников? «Я никогда не любила тебя!»— крикнула ему женщина, и воистину она не любила, ибо не была способна за короткую юность и даже за всю свою жизнь научиться ценить тело не как предмет минутного обладания в неудержимом беге времени, а как нечто достойное вечной любви. Увы, любовники не знают, какую страшную судьбу себе готовят, восклицая: «Навеки и вечно!» Но все равно их клятвы будут нерушимы «до скончания света».

Так размышлял архиепископ, пока карета катилась вдоль реки, апокалипсической реки, к деревне, рядом с которой находилась пещера. Светила луна, однако уединенная долина была пустынна. Когда они достигли рощи, где таилась пещера, Гаспар чуть ли не на руках пронес своего хозяина сквозь темные заросли и между прибрежных камней наверх, пока они не оказались в таком месте, откуда видели внизу вход в пещеру, но сами были скрыты выступом скалы. Пещера зияла на середине крутого склона, и каменные уступы спускались от нее к самой воде.

Едва господин и его слуга укрылись за скалой, в воздухе захлопали огромные крылья и лунный свет померк: стая летучих мышей закружилась над пещерой. И, словно на бой часов или звон колоколов, призывающих к молитве, из пещеры появилась женщина в лохмотьях и капюшоне из мешковины. Простершись на каменной глыбе, она начала молиться, и тишину разорвали такие горестные покаяния, что казалось, совесть всего мира рыдает в раскаянии. Луна поднималась все выше и выше, ночь становилась холоднее, а простертая на камнях женщина все молилась, стеная и плача, воздевая к небесам руки, подобно мифической жертве богов, прикованной к скале. И наконец безмолвие снизошло на нее, но не только безмолвие: архиепископу и его слуге показалось, будто кто-то поднял ее за волосы, поставил на колени, а потом — на ноги. Она широко раскинула руки, и ее лицо из-под капюшона обратилось к небу, и такое неземное блаженство разлилось по нему, что на мгновение содрогнулся воздух. А потом она упала, словно кто-то ее уронил, на колени, постояла так, раскачиваясь и пряча лицо в ладонях, затем поднялась и исчезла в темноте пещеры.

Архиепископ, недвижно сидевший на скале над пещерой, скрестив ноги, поднял голову и взглянул на луну. Гаспар сказал ему:

— Воистину, господин мой, это святая женщина, и она угодна небесам. А потому подождите меня здесь, я спущусь и разделаюсь с мужланами, которые ее преследуют.

Однако архиепископ, продолжая следить за движением луны, жестом приказал ему молчать.

Луна достигла зенита, и снова раздался шум крыльев, и воздух потемнел, ибо гигантские летучие мыши появились вновь и медленно закружили над пещерой.

И в тот же миг архиепископ и слуга увидели юношу в лодке, переплывающего реку, красавца юношу в пышном камзоле и шляпе с пером. Достигнув берега, он выпрыгнул из лодки, привязал ее и взлетел по ступенькам к пещере, где приветливо горел яркий свет, и навстречу ему взметнулись две белые руки, обняли его и увлекли в пещеру. Со своей скалы архиепископ и его слуга видели, как мерцает в пещере свет, и слышали смутные звуки музыки и веселья.

Поднявшись и вытащив из ножен меч, Гаспар сказал:

— Воистину, господин мой, это проклятая богом ведьма, угодная только преисподней. А потому подождите меня здесь, я спущусь и убью эту гнусную шлюху и ее сожителя!

И он устремился вниз, и в одно мгновение достиг пещеры, и удивился, не увидев в ней света и не услышав звуков музыки и веселья,— там царили безмолвие и мрак. С обнаженным мечом он осторожно вошел в пещеру, оглянулся вокруг и с трудом разглядел на земле женщину; она лежала одна, укрытая лохмотьями и мешковиной, и не ответила на его оклик, не вздрогнула, когда он кольнул ее кончиком меча. Приподняв мечом капюшон, он увидел в луче лунного света, который упал на ее старое, изможденное лицо, что она не дышит. Он прикоснулся к ней и почувствовал, что тело ее холодно, как ночь, опустился перед ней на колени и прошептал молитву.

Возвратившись на скалу, он рассказал архиепископу, который сидел все так же недвижимо, скрестив ноги, залитый лунным светом, о том, что он видел в пещере, но прелата это, казалось, ничуть не удивило, и он только слабым голосом попросил Гаспара поскорее вернуться домой, потому что почувствовал, что и его час близок.

— Ибо сегодня,— сказал он,— я видел свой собственный призрак.

Его доставили, как он просил, в уединенную хижину на речном берегу, и здесь он прожил еще три дня, лежа у окна и глядя на воду, и его умирающие глаза ни на миг не отрывались от реки, этой вечной реки, а на третью ночь, словно что-то завидев вдалеке (а те, кто бдел над ним, говорят, будто по реке в тот миг разлилось сияние, и мимо пронеслась в лодке женщина, и лицо ее было обращено к луне, и распущенные волосы обвивали ее), умирающий приподнялся вдруг с подушек и протянул руку, словно хотел помахать женщине вслед, или послать свое приветствие, или сказать: «Навеки и вечно!», а может быть, тот жест означал, что он понимает, принимает и подчиняется, а потом улыбнулся слабо, закрыл глаза, откинулся на спину, и дух его отлетел.

* * *

С того дня донья Херонима делит власть над рекой Пасиг со своим любовником.

Говорят, что ее пещера в языческие времена была убежищем нимфы, веселой и доброй. Рыбаки, которым случалось видеть, как «дивата» (так называли они нимфу), сидя у пещеры на берегу реки, расчесывает свои длинные волосы, знали, что река будет для них щедра рыбой. По ночам они часто видели в пещере мерцающий свет, слышали смутные звуки музыки и веселья, ибо нимфа любила пировать с жителями волшебного царства. А на следующий день золото сверкало на дне реки, то были золотые блюда нимфы, которые она по лености бросала в реку, предоставляя речным струям мыть за нее посуду. Бывало, что влюбленные, проснувшись в лесу, находили у себя в руках драгоценные украшения, которые, однако, превращались в простой камень, если они начинали из-за них ссориться. Невесты накануне свадьбы порой слышали за окном звонкий смех, а когда выглядывали за дверь, обнаруживали подарок от нимфы. Но она была сладострастна и потому иной раз жестока. Если ей нравился какой-нибудь юноша, она завлекала его в пещеру, кормила со своей золотой посуды, а наутро его находили в лесу, где он блуждал с безумным взглядом, и потом уже рассудок больше никогда к нему не возвращался.

Когда пришли Конкистадоры и Крест, нимфа исчезла, забытая всеми. Пещера ее опустела.

Рыбаки уже не склонялись Перед ней в поклоне, проплывая мимо, их жены не приносили больше в дар белых цыплят. Из пещеры по ночам теперь не пробивался свет и не доносились звуки музыки и веселья — пока не появилась донья Херонима.

На рассвете после той ночи, когда умерла отшельница, крестьяне увидели у входа в пещеру донью Херониму, прекрасную и юную, и поняли, что она добра.

И с той поры в пещере поселилась новая «дивата», пещера ожила и река тоже, ибо донья Херонима и ее любовник каждый день проплывали в своей волшебной лодке, быстрой, как луч света, весь путь реки от страны рассвета в верховьях, где Пасиг вытекает из озера, до страны заката в низовьях, где он впадает в море. Если вы услышите шум невидимых крыльев, знайте: это вьются над головой летучие мыши доньи Херонимы, и она проплывает мимо со своим возлюбленным. Обильный улов ждет того рыбака, кому посчастливится увидеть хоть на миг, как они проносятся по реке в волшебной лодке, и она откидывает назад и расчесывает свои волосы, а он, красавец в пышном камзоле и шляпе с пером, гребет, и оба глядят друг другу в глаза. А поэтому, проплывая мимо пещеры доньи Херонимы, рыбаки склоняются перед ней в поклоне.

В лунные ночи в пещере мерцает свет и слышатся звуки музыки и веселья. А на следующий день, увидев под водой золотые сверкающие блюда, жители речных деревень подмигивают друг другу и говорят:

— Донья Херонима опять пировала со своим возлюбленным.

Иногда ее видят на скале перед входом в пещеру — смутный призрак в полутьме рассвета или заката; прекрасное лицо задумчиво, распущенные волосы вьются на ветру, а ее возлюбленный стоит на коленях у ее ног и смотрит на нее взглядом, в котором пылают все страсти мира, и украшает ее волосы цветами, а над ними трепещут призрачные крылья летучих мышей, и небо темнеет от их стай.

И так будет вечно: всегда он будет любить, и всегда она будет юна и прекрасна, — пока река не отдаст кольцо архиепископа.

БЬЕНВЕНИДО Н. САНТОС

Бьенвенидо Н. Сантос (род. в 1911 г. в Маниле) — крупнейший англоязычный прозаик и поэт. Окончил Университет Филиппин, где принимал участие в создании в 1928 г. знаменитого Клуба писателей. Работал школьным учителем. Печататься начал в конце 30-х годов. В 1941 г. по конкурсу получил стипендию для продолжения образования в США. Учился в Иллинойском, Колумбийском и Гарвардском университетах, выступал с лекциями о Филиппинах. После войны был профессором стилистики и литературного мастерства в вузах Филиппин и США, преподавал английский язык и литературу. Новеллы этого периода посвящены нелегкой жизни его соотечественников в Америке. Лучшие рассказы собраны в книгах: «Вы милые люди» (1955), «Брат, мой брат» (1960), «День, когда приехали танцоры» (1967). Новелла, давшая заглавие последнему сборнику, отмечена наиболее престижными национальными премиями. Избранные стихотворения

Б.-Н. Сантоса вышли в сборнике «Раненый олень» (1956). В 1965 г. писатель был удостоен Республиканской премии культурного наследия в области литературы.

ДЕНЬ, КОГДА ПРИЕХАЛИ ТАНЦОРЫ

Как только Фил проснулся, он заметил за окном какую-то белизну, совершенно необычную для ноябрьского утра. Вчера весь день Чикаго был городом-призраком, сонным ущельем, вялым и серым, туманным и бессолнечным с восхода и до полудня, когда облака вдруг собрались в вилки цветной капусты, и сразу за тем упали сумерки. На улицах зажглись фонари, тусклые, будто грязные лампы столетней давности, и небоскребы превратились в чудовищ с тысячами плачущих глаз. Но теперь, теперь сам воздух сверкал и светился, и Фил понял, в чем дело, и закричал:

— Снег! Идет снег!

Тони, спавший в соседней комнате, проснулся.

— Что стряслось? — спросил он.

— Снег идет, — сказал Фил, глядя на кружащиеся снежинки и радостно улыбаясь, словно он сам заказал все это и теперь был счастлив, что ему вовремя доставили такой чудесный снегопад.

— О, это им понравится, обязательно понравится, — повторял он почти про себя.

Из спальни донесся стон матраса, глухой, фальшивый аккорд провисших пружин.

— Кому это понравится? — послышался голос Тони, когда матрас умолк.

Фил не ответил, и Тони спросил снова, в раздражении повысив голос.

— Танцорам, конечно, — сказал Фил, глядя в сторону спальной. — Они приедут сегодня. Может быть, уже приехали. И они увидят этот снег и пройдут по нему. Это будет их первый снег в жизни, я знаю. Теперь им будет о чем вспоминать, когда они уедут из Чикаго.

— А может, в Нью-Йорке тоже шел снег, когда они там были? — спросил Тони, и слова его еле донеслись сквозь скрип и скрежет терзаемых пружин.

— Снег в Нью-Йорке в начале ноября? — сказал Фил. — Ты рехнулся...

— Это еще посмотреть, кто рехнулся! — ответил Тони. — С тех пор как ты услышал об этих танцорах с Филиппинских островов, которые должны приехать в Чикаго, ты ведешь себя как круглый дурак. Совсем спятил. Как будто они приезжают специально для тебя.

Тони хихикнул.

Услышав это, Фил покраснел. Может, и в самом деле он принял слишком горячо известие о том, что танцоры из Нью-Йорка приедут в Чикаго, но он ничего не мог с собой поделать. Тони правду сказал: ему в самом деле казалось, будто танцоры приедут в Чикаго специально для него.

Филомону Акайяну, филиппинцу, гражданину США, исполнилось пятьдесят. Он был капралом в армии США и проходил обучение в Сан-Луис-Обиспо, в Калифорнии, когда его с почетом демобилизовали, подобно тысячам других таких же счастливчиков, для которых война внезапно кончилась в тот самый день, после Хиросимы, и которым так и не довелось пролить кровь за родину. Вместо этого через несколько месяцев он получил документы гражданина США. Тысячи таких же, как он, одетых в свои мундиры, подтянутых и низкорослых, стояли по стойке смирно на торжественном построении под палящим солнцем и хором, как на благодарственном молебне в его родной Лунете, произносили слова присяги знамени и государству, которое он воплощал. Почти сразу же после этого ему снова пришлось искать работу. Для новоиспеченного гражданина США работа означала всевозможные занятия во всевозможных местах: на фабриках, в больницах и гостиницах; приходилось ухаживать за розами и столетним инвалидом позапрошлой войны, быть официантом и поваром и заниматься множеством других странных дел, которые даже не имеют названия. Сейчас он был полицейским охранником в почтовом отделении. У него хранились фотографии, где он был снят в полной форме, в слишком просторном и длинном кителе, и походил на кого угодно — на музыканта, швейцара, трубача из Армии спасения, — но только не на полицейского охранника.

Он был на несколько лет моложе Тони — Антонио Баталлера, бывшего проводника спальных пульмановских вагонов, теперь пенсионера, но выглядел гораздо старше, несмотря на то, что Тони последние два года почти не вставал с постели, пораженный какой-то прогрессирующей болезнью, которая ставила в тупик врачей. По всему телу кожа у Тони шелушилась, захватывая все более обширные участки. Вначале он думал, что это всего только лишай, кожная болезнь, весьма распространенная среди юношей на Филиппинах. Все началось с шеи, а теперь недуг добрался до рук и ног. Лицо его выглядело так, словно он только-только начал выздоравливать после ожогов. И все же это было молодое лицо, гораздо моложе, чем у Фила, который всегда выглядел старообразно.

— Я становлюсь белым человеком, — однажды сказал Тони, тихонько хихикая.

Наверное, такое хихиканье услышал Фил и сейчас, но сейчас оно показалось ему ехидным, оскорбительным.

— Я знаю, кто из нас спятил, — сказал Фил. — Больной парень с больными мыслями. Тебе на все наплевать, ты думаешь только о своей боли, да и боль-то у тебя придуманная.

— Это ты все придумываешь! — заорал Тони из спальни. — Мне больно, больно!

Он опасался, что с ним что-то похуже лишая, который белыми пятнами разливается по его коже. Он чувствовал боль внутри, словно ему скребли кишки тупыми ножницами. Это рак. И в бешенстве он добавил:

—Ты думаешь, почему мне дали пенсию?

— Ты старый человек, вот почему, старый и больной, но нет у тебя никакого рака, — сказал Фил, поворачиваясь к окну, за которым белело заснеженное небо. Он прижался лицом к стеклу. «Наверное, и на земле снега уже с дюйм, — подумал он. — А может, и больше».

Тони вышел из спальни с таким лицом, будто он не спал всю ночь.

— Я знаю, рак у меня, — сказал он, словно умереть от рака для него было честью, а Фил пытался лишить его этой привилегии. — Никогда еще не было так больно. Когда-нибудь я подохну.

— Конечно. Кто сказал, что ты не подохнешь? — ответил Фил, думая о том, как было бы чудесно, если бы ему удалось познакомиться с танцорами с Филиппинских островов, повозить их по городу, походить с ними по снегу, увидеть их изумление, ответить на все их вопросы, рассказать обо всем, что им захотелось бы узнать о смене времен года в этой чужой стране. Они, наверное, будут хватать снег пригоршнями, лепить из него снежки или совать его в рот, как он сам это делал давным-давно, вспоминая натертый лед, который китаец продавал на пляже возле городской площади, где они играли в пятнашки со старшим братом, утонувшим потом во время внезапного шквала; вспоминая, как мать, которая не очень-то оплакивала смерть отца, несчастного неудачника, убивалась по старшему брату. Теперь все они ушли, одни внезапно, после шторма, другие — постепенно, в годы засухи и голода, все, кого он любил. И Фил сказал:

— Все мы умрем. Когда-нибудь. Средняя бомба упадет на Чикаго, и этой мусорной свалке — крышка, конец. Кто от этого убежит?

— Может, твои танцоры? — сказал Тони, теперь тоже глядя на снег. — Не понимаю, почему ты сходишь от них с ума.

— Конечно, они убегут, — ответил Фил. В голосе его прозвучала твердая уверенность, что танцорам не грозит опасность, ибо он о них позаботится. — Бомбежки не будет в эту ночь. А когда они уедут домой на Филиппинские острова...

И тут он замолк, не зная, что еще сказать, и не уверенный в себе.

— А может, даже на Филиппины посыплются бомбы? — продолжал он, печально глядя на падающий снег.

— А тебе-то что? — ответил Тони. — У тебя же там никого не осталось, правильно? Впрочем, мне наплевать. Я подохну раньше.

— Давай поговорим о чем-нибудь хорошем, — сказал Фил, и печаль разлилась по его лицу, когда он попытался улыбнуться. — Скажи мне, как мне с ними заговорить, как мне им представиться?

Он уже составил план. Он познакомится с танцорами и пригласит их на прогулку по городу. Его машина была начищена и готова принять гостей. Он вымыл с мылом пепельницы, вычистил обивку, выбросил старые коврики и заменил их новыми, пластмассовыми. Он сам промок до нитки, пока мыл автомашину, напевая про себя полузабытые мотивы. По строчке, по строфе возвращались в его память песни его островов. Танцоры будут петь их и плясать под эти песни. А он мог вспомнить только обрывки фраз, неоконченные куплеты. Между строчками и куплетами оставались забытые слова и строфы. И к тому же модные песенки, которые он выучил в Америке, оттесняли в памяти песни его родных островов.

Фил потряс головой, дожидаясь, чтобы Тони сказал что-нибудь.

— Боже, я бы хотел выглядеть как ты, даже с этими белыми пятнами, — заговорил он снова. — Тогда бы я мог подойти к любому из них... Но с такой страшной рожей...

— Твоя рожа — великая вещь! Это твоя визитная карточка. На ней написано: филиппинец. Туземец, — сказал Тони.

— Ты не проведешь меня, дружище, — сказал Фил. — Эта рожа говорит: филиппинец — урод. Она говорит: старик. Она говорит: дубина. Вот что она говорит, мучачо[28].

Для Фила время было злым гением. Сначала он без конца слышал: «Слишком молод, слишком молод». И вдруг неожиданно ему стали говорить: «Слишком стар, слишком стар, слишком поздно». Что же было в промежутке? Усталость, туман, заволакивающий все. Нет нужды смотреться в зеркало, чтобы понять, что ты стар, вдруг постарел, стал непригодным для множества дел и ненужным для своих собственных великолепных и прекрасных грез, которые всю жизнь откладывал на черный день. Лица всех, кого ты когда-то знал, затерялись среди незнакомых, чужих лиц.

Когда Фил работал в больнице Кук Каунти, ему приходилось каждый день соприкасаться с болью и грязью. Он приходил домой, пропитанный запахами хирургического мыла и дезинфекции.

В больнице ему доверили следить за рядом сосудов в шкафу, и в каждом сосуде был законсервированный человек, начиная от зародыша в несколько дней, похожего на ящерицу, и кончая новорожденным ребенком, застывшим в скорченной испуганной позе. Порою, во сне, Фил мечтал зафиксировать вот так же все этапы своей жизни и не мог: между «слишком молод» и «слишком стар» был провал во много лет.

— И еще я скажу: ты пижон, — заявил Тони. — Ну, какого черта ты хочешь пригласить их? Сюда? Неужели тебе не стыдно за эту дыру?

Последние десять лет они жили в квартире на Уэст Шеридан-роуд и ни разу ничего в ней не изменили, ни разу ее не отремонтировали, словно между квартирами этого дома шло тайное соперничество, которая из них протянет дольше нетронутой.

Тони занимал спальную, а Фил спал в гостиной на раскладной кровати. Ковер потерял свои краски, как будто пыль, осаждаясь, впиталась в него и постепенно превратила рисунок, когда-то, может быть, прекрасный, в расплывчатые грязные пятна. Все в этой квартирке было старым, вплоть до газет и журналов с Филиппинских островов, купленных лет десять назад. Стены были голыми, как скорлупа яйца, если не считать маленького распятия, которое неизменно падало на пол, когда сильно хлопали дверью, но кто-нибудь из них каждый раз поднимал его и вешал на место.

Кухня напоминала клозет со всевозможными дезодорантами в открытых бутылках и распылителях. Проснувшись, Фил тут же хватал ближайший из них и начинал распылять дезодорант, словно надо было срочно изгнать из комнаты гнилостный запах разлагающихся эмбрионов, накопившийся за ночь.

В кухне стоял буфет с ячейками, над которыми значилось: «соль», «хлеб» и все прочее, что им было нужно в хозяйстве. Надписи все время менялись, — мало ли что они могли сунуть в ячейку! — за исключением одной: над ней вместо слова «крахмал», которым они никогда не пользовались, Тони наклеил рекламный листок со словом «Лигайя». Лигайя — это женское имя, но в то же время оно означает счастье. Эта наклейка так и не менялась. Какое-то время оба они воображали, что это очень забавно и умно.

В кухне Фил чувствовал свое превосходство над другом, который не умел так хорошо стряпать, как он.

— Да, я знаю, квартирка у нас неприглядная, — сказал он. — Но кому нужен дворец, если они могут получить здесь самое вкусное адобо и таких фаршированных цыплят... ньям-ньям!..

Тони рассердился.

— Ньям-ньям... Дурачина! — сказал он. — Ты просто-напросто спятил. Какого черта ты собираешься тратиться? Почти всю жизнь ты экономил на спичках и теперь, кроме дыр, ничего не имеешь — и вдруг решил выложиться на этих сопляков, которые тебя вовсе не знают и даже не скажут тебе потом «спасибо»!

— Не нужны мне их «спасибо», — ответил Фил. — Кому нужны визитные карточки с благодарностями? Разве ты не понимаешь: они будут счастливы. И знаешь еще что? Я сохраню их голоса, их слова, их песни и смех в моем волшебном звуковом зеркале.

В первый раз услышав свой голос, записанный на магнитофон, Фил не поверил собственным ушам. Но когда узнал свой голос, все это показалось ему чистейшим волшебством! И он купил портативный магнитофон. Вместе с Тони они веселились, записывая песни из радиопередач и слушая свои голоса, когда они спорили по-английски или на родном языке. И было очевидно, что Тони говорит по-английски лучше, но зато на родном языке Фил брал над ним верх. Его речь была красочной, поэтичной и полной чувств.

Теперь магнитофону было уже много лет, но он все еще выглядел как новенький. У Фила накопилось множество кассет с аккуратно наклеенными этикетками. Песни были все на английском, но разговоры по большей части на родном языке.

Ничего не говоря об этом Тони, он пытался также записывать разные звуки: как скрипит кровать, как открываются и закрываются двери, как дождь или снежная крупа стучит в стекло, как звучат шаги в коридоре и по вытертому половику. Он прослушивал все это и старался вспомнить, какими были тот день или ночь, когда он их записывал. Могут ли звуки вернуть пролетевшее мгновенье? Ему начинало казаться, что могут. Он научился связывать каждый звук с определенным событием или настроением. И порой предавался фантастическим мечтам: а что, если бы можно было записать тишину! Потому что для него тишина, как и снегопад, была самым богатым звуком.

Сейчас, когда он вместе с Тони смотрел, как ветер кружит снежинки, Фил думал: что может удержать это мгновение, если память подкачает? Ибо память, подобно времени, тоже частенько превращалась в его злого гения и предавала его.

— Как только они примут мое приглашение, я сразу тебе позвоню, — сказал Фил и тут же поспешно добавил: — Нет, нет, тебе ничего не придется делать! Просто я хочу, чтобы ты знал заранее и мог их здесь встретить.

— Я сам сейчас ухожу, — сказал Тони. — И не знаю, когда вернусь. — Потом спросил: — Значит, ты сегодня не работаешь? У тебя что, отпуск?

— На два дня,— сказал Фил.— Пока танцоры будут здесь.

— Я все же никак не пойму тебя, — сказал Тони. — Впрочем, желаю удачи.

— Но ты же сам их увидишь сегодня вечером, — сказал Фил. — Тот билет, что я тебе достал, это очень хорошее место, прямо напротив сцены.

— Знаю. Но я не уверен, смогу ли прийти.

— Что такое? Ты не уверен?

Фил не верил своим ушам. Такая возможность, единственная в жизни! Нет, Тони просто не в себе. Фил пристально вгляделся в него, но ничего не сказал.

— Я бы хотел пойти, Фил, но я болен. Я же говорил, что чувствую себя паршиво. Сегодня доктор меня посмотрит. И все скажет.

— Что он тебе скажет?

— Почем я знаю.

— Я хотел спросить, что он должен определить?

— Рак у меня или нет, — сказал Тони и, больше ничего не прибавив, ушел в свою комнату.

Фил помнил, как Тони иной раз не давал ему спать по ночам громкими проявлениями своих страданий. Он окликал его: «Тони, Тони, что с тобой?», и стоны на время прекращались. Но потом, словно не в силах больше выносить мучительную боль, Тони начинал стонать, зажимая себе рот подушкой. Когда Фил подходил к нему, тот его прогонял. Или сворачивался калачиком и затихал, как больной ребенок, на которого прикрикнули, чтобы он перестал реветь.

Наутро Тони выглядел как ни в чем не бывало. Если Фил спрашивал, что с ним было ночью, он говорил: «Я умирал», но в этом ответе звучало скорее отвращение к некоему безымянному недугу. Фила гораздо больше тревожили белые пятна, расползавшиеся по коже Тони. Он кое-что слышал о проказе. И каждый раз при мысли об этой ужасной болезни у него на глазах наворачивались от жалости слезы. За все годы жизни в Америке у Фила не было друзей, пока он не встретил Тони. Он сразу полюбил его всей душой и преклонялся перед ним, потому что Тони обладал теми достоинствами, которых сам он был лишен.

— Фил, я не могу найти зимние ботинки, можно, я возьму твои?

Голос Тони был бодрым, совсем не болезненным.

— Конечно, бери! — отозвался Фил. Ему не нужны зимние ботинки, а Тони они нужны.

Они давно носили вещи друг друга. Сначала они их метили, каждый своими инициалами, но потом перестали обращать внимание на эти метки. И теперь надевали чьи попало носки, трусы, рубашки, жилеты, брали без разбора галстуки, носовые платки, ботинки и все прочее. Однако это не мешало им обмениваться рождественскими подарками. Лишь изредка получали они на рождество поздравительные открытки: от торговцев цветами из соседней лавки и от страховой компании. Но все равно в праздники веселились и немало пили. И тогда без стеснения заявляли, что таких друзей, как они, искать не сыскать. И в знак истинности этого пожимали друг другу руки. Каждое слово свое они скрепляли рукопожатиями. День рождества был днем перемирия. Они пожимали друг другу руки и восхищались полученными друг от друга подарками. Но спиртное действовало на них по-разному. Фил становился болтливым, читал стихи на родном языке и шумно хвастался. Тони начинал глупо хихикать и проклинал все железные дороги Америки. На следующее утро, взглянув друг на друга, они молча убирали следы попойки, и обоим было явно неприятно даже находиться рядом. Кто-нибудь из них уходил, но уже через день все возвращалось в норму.

Собираясь уходить, Фил сказал:

— Ну пока, до скорого. Постарайся вернуться вовремя. Я приглашу танцоров к завтраку, а может, к обеду, скорее всего, завтра. Но сегодня вечером давай пойдем в театр вместе, ладно?

— Постараюсь, — ответил Тони.

В голосе его не было никакого энтузиазма. Он снова улегся в постель, как будто с раннего утра уже чувствовал усталость.

Закрывая дверь, Фил услышал, как Тони сказал:

— Желаю удачи!

Голос у него был слабый.

Воздух на улице пах превосходно. Фил поднял голову, зажмурился и подставил лицо снегу и мокрому ветру. Так стоял он сам не зная сколько времени, и просил, и плакал, — еще, еще, еще! — опьяненный этим снегом и холодом. Машину свою он оставил в квартале от дома. По дороге к ней он нарочно прошелся по снегу и оглянулся на оставленные им уродливые следы среди совершенных отпечатков чужих ног. Он вдохнул полной грудью холодный воздух и почувствовал себя смелым и сильным, словно теперь ему было наплевать на то, как он выглядит, и на то, как он говорит по-английски. К тому же ведь он мог разговаривать с танцорами на родном языке! А почему бы и нет?

Слой снега налип у него на наушниках, и, когда Фил стряхнул его голыми руками, он почувствовал себя юным и легкомысленным, как во время игры в пятнашки, и снова поднял лицо к небу, и слизнул с губ снежинки, холодные и тающие на языке, не оставляя вкуса.

* * *

Когда Фил добрался до гостиницы, ему показалось, что весь «Гамильтон-отель» захвачен филиппинскими танцорами. Они были повсюду, во всех уголках холла, стояли оживленными группами, повсюду слышалась веселая болтовня и сверкали белозубые улыбки, глаза щурились от яркого света. У некоторых девушек длинные черные волосы были распущены по плечам. На какой-то миг Фил подумал, что для него это уже слишком, потому что он давно забыл, как прекрасны филиппинские девушки. Он хотел отвести глаза, но не мог оторваться от такой красоты. Нет, надо что-то делать, может, просто зажмуриться? Он так и сделал, но их смех все равно доносился до него, как рокот моря и ветра, напоенного всеми звуками его родной земли. Это было само счастье!

Он попытался успокоиться, расслабиться, держать себя непринужденно. Да, в самом деле, все они были слишком молоды, но он отыскал глазами несколько мужчин и женщин постарше, наверное, их руководителей или таких же поклонников, как и он. Фил радостно улыбался всем, кто случайно смотрел в его сторону. Большинство отвечало улыбкой на его улыбку, но только так, для вида, не узнавая его, а может, и вовсе не ему они улыбались, а кому-то стоявшему рядом или за его спиной.

Губы Фила шевелились, пытаясь выговорить слова, возникавшие в его мозгу:

«Илокано ка? Ано на, паисано? Комуста?»[29] А может, ему надо прямо представиться? Но как? Губы его дрожали, не справляясь с незнакомыми фразами, и он все больше робел и заикался.

Внезапно ему почудилось, что он вообще случайно попал в чужую компанию, где он никому не нужен. Все, что Фил до сих пор пытался скрыть, все выплыло на поверхность: его возраст, его лицо, его корявые, мозолистые руки. Он понял это в тот миг, когда хотел пожать руку первому пареньку, который подошел к нему с дружеской улыбкой. Фил спрятал свои руки в карманы. Руки были холодными и мокрыми.

Теперь ему хотелось, чтобы Тони был рядом. Тони бы знал, что надо делать. Он бы очаровал этих молодых людей своей улыбкой и учеными словами. Фил решил уйти, но его окружало беспокойное море тел, казалось, они надвигались и отступали как волны, и вырваться из их плена было невозможно. Все кругом болтали, главным образом по-английски. Лишь изредка он слышал восклицания на родном языке, словно доносившиеся из далекого прошлого, из времени детских игр, длинных тенистых вечеров на деревенской пласа, фиестас, миса де галло^30.

Их голоса звучали как музыка. Все было родное. И все чуждое... Этот парадокс смущал его, но ощущение было именно таким, и он не знал, не являлось ли оно на самом деле горьким сожалением обо всех этих прошедших годах, проведенных вдали от родины. Он любил их всех — это было самой отчетливой его мыслью, и он повторял ее без конца, расхаживая между танцорами и делая вид, что он им не чужой.

Время шло, а он так и не мог ни с кем заговорить. А что, если бы он взобрался на стул и обратился к ним с одной из своих пылких речей, записанных в его волшебном звучащем зеркале?

«Дорогие земляки, прекрасные дети Жемчужины Восточных Морей, слушайте меня! Я Фил Акайян. Я пришел предложить вам свои услуги. Располагайте мной. Я ваш слуга. Скажите, куда вы хотите поехать, что хотите увидеть в Чикаго. Я знаю каждый фут приозерных дорог, каждый сад, каждый парк, все музеи, все универмаги и даже планетарий. Позвольте мне быть вашим гидом.

Я предлагаю вам бесплатную экскурсию по Чикаго, а потом — обед в моей квартире на Уэст Шеридан-роуд: свинина адобо и цыплята реллено, выбирайте, что хотите. Ну как насчет этого, земляки?»

Нет, это было бы слишком глупо. Они бы подняли его на смех. Он почувствовал сухость в горле, а по лицу его катился пот. Пока он вытирался носовым платком, с ним чуть не столкнулась маленькая гибкая девушка, и на мгновение ему показалось, что он сейчас упадет в обморок от нахлынувшей на него волны запахов. Это были давно забытые ароматы, эссенция цветов камии, иланг-иланг, дама де ноче.

Двое пареньков с прилизанными, напомаженными волосами сидели рядом со свободным креслом. Он опустился в него и сказал по-илокански:

— Разрешите пригласить вас ко мне домой?

Юноши вскочили, извинились по-английски и поспешно ушли. Он вытер пот со лба, но вместо того чтобы отчаяться, почувствовал прилив смелости, словно он сделал решительный шаг вперед по пути бесстыдства. Приблизившись к другой группе, он повторил свое приглашение, и девушка с родинкой на верхней губе ответила ему:

— Спасибо, но у нас нет времени.

Когда он двинулся дальше, он почувствовал, как его провожают взглядами. Один раз какой-то юноша подошел к нему, но, как только Фил заговорил, он сказал: «Извините», — и удалился.

Они все от него удалялись. Словно по общему сговору решили избегать его, не замечать его присутствия. Может быть, сами они не были ни в чем виноваты. Может быть, так их проинструктировали. А может, его вид отпугивал их? Эта мысль терзала его.

Немного спустя, разгуливая по верхнему холлу среди танцоров, но в полном одиночестве, он обратил внимание, что кое-кто из них спускается по лестнице, а остальные шумными стайками втискиваются в два лифта, чтобы внизу через вращающуюся дверь выйти на улицу. Он последовал за толпой, спускавшейся по лестнице. Сквозь стеклянную дверь он увидел, как они усаживаются в автобус, ждавший их близ станции подземки «Диарборн».

Снег больше не шел: он быстро таял на солнце, превращаясь в жидкую грязь.

Фил побрел бесцельно, сам не зная куда, и тут кто-то тронул его за рукав. Это был один из танцоров, совсем еще мальчик, высокий и гибкий.

— Извините, пожалуйста, — сказал он.

Только тут Фил понял, что стоит между другим юношей с фотоаппаратом и группой танцоров, которая позирует ему у входа в отель.

— Простите! — сказал Фил и отскочил в сторону.

Толпа разразилась хохотом. И тут все поплыло у него перед глазами, как в кинофильме вне фокуса, но потом постепенно лица стали четкими, он увидел грязь на мостовой, где стояли танцоры, позируя. Солнце отбрасывало тень к их ногам.

«Пусть себе забавляются, — подумал он. — Они молоды и приехали в чужую страну. Я не имею права ломать им программу, не имею права навязываться».

Он смотрел на танцоров, пока последний из них не сел в автобус. Их голоса доносились до него сквозь шум уличного движения. Они махали ему руками и улыбались, когда автобус тронулся с места. Фил поднял руку, чтобы помахать им в ответ, но вдруг замер и не закончил жеста. Он обернулся, чтобы посмотреть, кому же они махали. Там, за его спиной, не было никого, кроме его собственного отражения в зеркальном стекле двери, двойного изображения его самого и еще — гигантского дерева с корявыми ветками, раскинутыми, как руки в любовном объятии.

ки. Рис был холодный, зато суп горячий и вкусный. Фил ел и прислушивался к шагам снаружи.

Потом он лег на софу, и усталость охватила его, но он изо всех сил старался не спать. Он смотрел в потолок, и ему казалось, будто он уплывает в сон, и все же он не закрывал глаза, полный решимости бодрствовать.

Он смотрел на этот потолок так много лет, что запомнил каждый кусочек: отсыревший когда-то угол в пятнах копоти и грязи, с разводами, похожими на пограничные линии между странами, заключившими вечный мир, чьи границы отныне неизменны. Он запомнил извилистые линии внутри этих стран, похожие на реки, впадающие в моря, и другие разводы и пятна, обозначающие какие-то города, мысы или полуострова, и паутину, которая от времени и грязи превратилась в бахрому цвета старой ржавчины.

И всякий раз, когда он смотрел на потолок в своей комнате, Фил старался увидеть, не изменились ли за ночь границы, не исчез ли какой-нибудь город, и кому пришлось уступить, и кто хитростью или коварством добился, чтобы пятно, которое было городом, вдруг исчезло, а на месте его появились другие пятна, еще безымянные, пока он не придумал им названия. Это была захватывающая игра, и он мог играть в нее один, забывая о времени.

Так он лежал с широко открытыми глазами, пока города, реки и границы не слились и не превратились просто в грязные разводы. Он не хотел засыпать до прихода Тони. Но скоро глаза его закрылись, преодолев сопротивление ослабевшей воли: он слишком устал и измучился, чтобы бороться со сном, — и тогда он услышал звуки и голос. Тони был в комнате и горел желанием поделиться собственными новостями.

— Я изобрел новый способ держаться на воде, — говорил он.

— Кому это нужно — держаться на воде? — спросил Фил.

— Всегда пригодится. Скажем, на случай кораблекрушения, — сказал Тони.

— Плевал я на кораблекрушение. Я должен рассказать тебе о танцорах, — сказал Фил.

— Но это очень важно! — настаивал Тони. — По моему способу ты сможешь держаться на воде до бесконечности.

— Кому это нужно — до бесконечности?

— К примеру, если ты на корабле... Я хочу сказать, если ты вдруг почему-то окажешься один без всякой помощи посередине Тихого или Атлантического океана, тебе нужно будет держаться на воде, пока не подоспеет спасение... если только оно подоспеет, — объяснил Тони.

— Лучше бы ты придумал способ добраться до берега, пока акулы тебя не учуяли. Вот и думай.

— И придумаю, — сказал Тони обескураженно, словно заранее знал, что такого способа нет, а потому его открытие бесполезно.

— А теперь послушай меня, — сказал Фил, резко садясь на софе. Поскольку он заговорил на родном языке, Тони слушал его со все возрастающим безразличием.

— Там все они были, — воодушевленно начал Фил тоном заправского оратора. — И наверное, среди них могли быть мои дети, если бы я не покинул родину. Или твои дети, Тони. Они озирались вокруг с удивлением, улыбались мне, отвечали на мои вопросы, но как-то неохотно и спешили отойти, как будто быть рядом со мной им не положено, как будто это запрещено. Но, наверное, это потому, что каждый раз, как я открывал рот, я выдавал себя. Я говорил с ними на нашем языке, по-илокански, по-тагальски, — но никто меня не слушал. Они избегали меня. Их слишком хорошо натаскали: «Не разговаривай с незнакомыми людьми. Не принимай их приглашений. Будь сверхосторожен в больших городах, таких как Нью-Йорк и Чикаго. Бойся старых эмигрантов. Большинство из них просто бродяги. Держись от них подальше. Не искушай судьбу. Не отходи от своих товарищей и разговаривай только с теми, кого тебе официально представили».

Я уверен, они получили такие инструкции «по мерам безопасности», как им, наверное, сказали. Что же мне было делать? Кричать во весь голос о моих самых добрых намерениях, бить себя в грудь и клясться, что я просто люблю их и совсем не опасен? Да, я люблю их! Понимаешь, я сам был когда-то таким же. У меня были резвые ноги и гибкие руки, и я говорил как поэт. Спроси деревенских девушек и завистливых парней из нашего городка, — да только где их теперь найдешь! Столько лет прошло, что это, наверное, нелегко. Чтоб найти хоть отблеск юности и красоты тех дней, тебе придется всматриваться в каждое измученное болью лицо в нашей деревне или искать на кладбищах, где могилы тянутся рядами вдоль аллей. Одно такое лицо... О господи, о чем я говорю?

Единственное, чего я хотел, это поболтать с ними, показать им Чикаго, угостить их на свои деньги, чтобы им было что вспомнить, когда они вернутся на наши острова.

Они бы сказали своим родным: «Мы встретили старого, доброго человека, он пригласил нас к себе, в свою не слишком просторную, такую же старую, как он сам, квартиру. Когда мы уселись на софу, она провалилась и поломанные пружины уперлись в пол. Но зато каким поваром оказался этот старик! И каким он был добрым. Мы никогда не думали, что рис и адобо могут быть такими вкусными. А цыплята реллено! Когда кто-то спросил, чем он их фарширует, — мы никогда ничего подобного не пробовали! — он улыбнулся и ответил: «Они из небесного супермаркета», и, как клоун, коснулся руками своей головы и прижал их к сердцу, словно в нем-то и хранились дары небес. У него был магнитофон, который он называет волшебным звучащим зеркалом, и он записал голос каждого из нас. «Скажи что-нибудь по-илокански, спой какую-нибудь нашу кундиман[31], пожалуйста», — говорил он, и глаза его тоже просили, умоляли. О, как мы веселились, слушая эти записи! «Когда вы уйдете, — сказал нам старик, — я буду слушать ваши голоса с закрытыми глазами, и вы будете снова со мной, и я уже больше никогда не буду одинок, никогда». Нам хотелось плакать, но он был таким смешным, и мы засмеялись, и он смеялся вместе с нами».

Но, Тони, они не захотели прийти. Они благодарили меня, но отвечали, что у них нет времени. А другие вообще ничего не отвечали. А может, еще хуже — я был им противен. Они стыдились меня. Как я осмелился быть филиппинцем?

Воспоминания внезапно обрушились на него, каменным грузом легли на грудь. Он задохнулся.

— Ладно, теперь послушай, как надо держаться на воде, — сказал Тони, но голос его был каким-то чужим, — это не был голос Тони.

Фил был один и плакал, пытаясь вдохнуть воздух. Глаза его постепенно открылись, дышать стало легче. Небо за окном было серое. Он взглянул на часы: четверть шестого. Концерт начнется в восемь. Может быть, Тони скоро вернется?

Квартира медленно нагревалась. В радиаторах батарей, казалось, скреблись сотни крыс. У него была запись этих звуков в «звучащем зеркале».

Фил улыбнулся. Ему пришла одна мысль. Он возьмет «звучащее зеркало» в театр, сядет на свое место возле Самой сцены и запишет все песни и танцы.

Теперь он совершенно проснулся и был даже по-своему счастлив. И чем больше он думал о том, как запишет выступление танцоров, тем лучше он себя чувствовал. Если Тони сейчас появится... Он сел, прислушался. Радиаторы молчали. И не было слышно звуков шагов и щелканья ключа в замке.

* * *

Поздно ночью, вернувшись из театра, Фил сразу понял, что Тони уже дома. Ботинки стояли перед дверью. Он тоже, наверное, устал, и не стоило его беспокоить.

Фил ждал его до последней минуты, а потом ему пришлось гнать машину вовсю. Он не хотел, чтобы на него глазели со всех сторон, когда он будет пробираться со «звучащим зеркалом» на свое место перед самой сценой. Он надеялся, что Тони уже здесь. Незадолго до того, как свет начал гаснуть, он поставил магнитофон на его кресло рядом с собой. Откинувшись назад, он следил за началом представления, уверенно и ловко управляясь с микрофоном, кассетами и регуляторами, не спуская со сцены глаз. Он все запомнит. А потом станет озвучивать свои воспоминания об этом вечере магнитофонными записями, и танцоры снова будут с ним, такие же хрупкие, изящные и юные.

Электрический фонарь, подвешенный высоко на кирпичной стене вдоль аллеи напротив южного окна гостиной, освещал Филу дорогу к софе; он осторожно положил на нее магнитофон, стараясь не шуметь. Потом включил верхнюю лампу; снимая пиджак, он думал: может быть, Тони не спит и ждет его? Они бы послушали вместе записи танцев и песен, которые Тони пропустил. А потом он расскажет Тони обо всем, что случилось за этот день, и даже часть своего сна.

На цыпочках подошел он к двери в спальню Тони и услышал ровное дыхание крепко спящего человека. В полумраке голова Тони, глубоко вдавленная в подушку, выделялась темным пятном, он лежал на боку, и колени его были подтянуты почти до рук, скрещенных под подбородком, — гигантский эмбрион из последнего стеклянного сосуда! Фил тихонько закрыл дверь и вернулся к софе. Сняв крышку магнитофона, он оглянулся, отыскивая ближайшую розетку, нашел, включил «звучащее зеркало», поставил кассету и нажал кнопку воспроизведения, отрегулировав громкость на самый тихий звук. Сначала ничего не было, кроме потрескивания статики и каких-то странных вздохов, но затем послышался ритмичный топот ног под знакомую мелодию.

Все прекрасные юноши и девушки вошли в его комнатушку, танцуя и распевая. Юноша и девушка сидели на полу напротив друг друга, держа за концы два длинных бамбуковых шеста параллельно над самым полом; они с треском сталкивали их и разводили, а танцоры, изгибаясь и раскачиваясь, легко впрыгивали в эту щелкающую бамбуковую ловушку и ловко выпрыгивали, когда она захлопывалась, спасая свои стройные коричневые ноги, — туда и сюда, туда и сюда, все быстрее и быстрее, подчиняясь возрастающей ярости деревянных щипцов, в деланной панике и в гармоничном порхании босых пальцев и лодыжек, ибо горе неловкому: его ждала боль раздробленных костей и защемленных мускулов, а еще — боль унижения. Затем последовали другие танцы в сопровождении других песен, полные отзвуков жизни и смерти древней родной страны: вот игороты вереницей спускаются с горной вершины, вот крестьяне взбираются на холм в дождливый день, вот соседи переносят хижину, и сильные ноги их выглядывают из-под съемной крыши, вот возлюбленные скрывают свою любовь среди диких живых изгородей, подальше от глаз людских, подальше от часовни, чей колокол то и дело звучит, призывая на празднество или на молитву. И наконец — нескончаемая овация, набегающая волна за волной.

— Выключи эту штуку!

Голос Тони прозвучал отчетливо и резко, перекрывая замирающее эхо гонгов и аплодисментов.

Фил выключил магнитофон; во внезапной тишине голоса превратились в лица, знакомые и близкие, как жесты и прикосновения, и не уходили, даже когда он перестал их вспоминать, продолжали кланяться, как там, на сцене, грациозно и легко, повторяя: «Спасибо, спасибо, благодарим вас!» — перед призрачной аудиторией, которая продолжала аплодировать в безмолвии и восторженно топать ногами в поглощающей все пустоте. Фил хотел присоединиться к этому финалу, вообразить, будто и он прощается со зрителями перед закрытием занавеса, стыдливо отвесить грациозный поклон, но он был нескладный, негибкий и старый, — какая уж там грация! — и мог только повторять: «Спасибо, спасибо, благодарим вас!», благодарный тем, другим голосам, и поющим звукам, и воспоминаниям.

— О господи боже мой! — вскричал человек в соседней комнате и застонал так мучительно, страшно, что Фил упал на колени и прикрыл обеими руками свое «звучащее зеркало», чтобы заглушить его, ибо ему показалось, что оно еще продолжает смеяться и петь, хотя он его выключил.

И тогда вдруг он вспомнил.

— Тони, что сказал тебе врач? Что он сказал? — крикнул Фил и замер, затаив дыхание, уже не понимая, кто из них двоих целый день больше ждал этого окончательного приговора.

Ответа не было. А у него под пальцами трепетали крылья птиц и звучали гонги. Что там бормочет Тони? Фил хотел услышать, он должен был знать. Руки его обняли мертвую машину, и голова упала на проигранную кассету.

Близилось уже утро, и сон сломил его и унес во тьму, где он закачался на волнах безбрежного моря.

А ДАЛЬШЕ — СТЕНЫ, СТЕНЫ, СТЕНЫ...

Я приехал в Нью-Йорк посмотреть статую Свободы и кузена Мануэля, покинувшего Филиппины шестнадцать лет тому назад. В Интернэшнл Хаус места для меня не нашлось. Начались занятия на летних курсах, и с жильем было туго. Даже мольба «Я — филиппинец!» не возымела действия. Коррехидор[32] давным-давно пал, и журнал «Лайф» поместил фотографию — генерал Уэйнрайт сдается японцам в Батаане и еще одну — мои низкорослые соотечественники идут навстречу врагу с развевающимися белыми флагами.

Мне пришлось заночевать в отеле. Жара была как летом на Филиппинах. Я спрятал голову под подушку, но рев поездов наземной железной дороги не давал уснуть; я так и пролежал всю ночь без сна, размышляя о доме и детстве, о железных дорогах за белеными стенами, о поездах, бегущих ночью в ближние и дальние края.

В угловой комнате в другом крыле здания белая женщина, лежа на кровати, читала при свете лампы; мне почему-то захотелось узнать, видела ли она уже статую Свободы.

Я так и уехал, толком не разглядев ее, зато повидал кузена Мануэля.

Лето было в разгаре, и духота стояла такая же, как в первую бессонную ночь в Нью-Йорке. Хоть солнце и светило над Гудзоном, дело шло к вечеру, когда я наконец разыскал жилье Мануэля. Я очень волновался: какой будет наша встреча после стольких лет разлуки?

Мануэль знал, что я в Нью-Йорке.

— Жду тебя, приезжай как можно скорей, — сказал он по телефону.

Мне хотелось верить, что ему и впрямь не терпится поглядеть на меня. Я постучал в дверь и замер, выжидая. Какой он — изменился или нет? О чем с ним говорить? Может, лучше скрыть от него, что его мать умерла, а единственный брат находился в туберкулезном санатории, когда я уезжал? Я постучал снова.

— Кто там? — донеслось из комнаты.

Странно, но я сразу узнал его голос. По телефону он показался мне чужим.

— Это я, Бен.

Я приставил ухо к двери, чтоб еще раз услышать голос Мануэля. Мы были с ним как братья, хоть он и старше меня. Дверь медленно отворилась.

— Бен! — Мануэль втащил меня в комнату и захлопнул дверь. Мы обнялись, но я так и не смог выговорить его имени: перехватило дыхание. Мануэль усадил меня, я оглянулся и увидел девушку; она сидела на кровати и раскладывала карты.

Комнатушка была маленькая, душная, меньше моего номера в отеле. Шторы прикрывали какие-то чудные окна, посредине стоял стол, два стула, у двери — холодильник. Из окна был виден внутренний двор с высохшей травой, а дальше — стены, стены, стены...

Мануэль был точно такой, каким я его себе представлял, — высокий, стройный. Одет в тон — шелковая голубая рубашка и светло-голубые брюки без манжет. На руке — золотые часы. Мануэль улыбнулся и сказал, повысив голос, чтобы перекричать приемник на тумбочке у кровати:

— А ты совсем не изменился, — и, обернувшись к девушке, добавил: — выключи!

Она приглушила звук. Девушка была беленькая и очень худая.

— Ах, да, — Мануэль будто спохватился, что в комнате кто-то есть, кроме нас. — Это Элен. Элен, это Бен, мой братишка.

Элен посмотрела на меня и улыбнулась. Зубы у нее красотой не отличались.

— Господи, ну и пекло, — сказал Мануэль, направляясь к холодильнику. Он отворил дверцу, заглянул внутрь. — Надо же, кто бы подумал, что через шестнадцать лет мы с тобой встретимся в Нью-Йорке!

Я был счастлив. Мануэль совсем не изменился, повторял я про себя. Те же толстые улыбчивые губы. Те же темные глубокие глаза, совсем как у моей матери.

— Как тебе Америка? — спросил он, ставя на стол бутылки с пивом.

— Хочешь сказать — Нью-Йорк?

— Это и есть Америка.

— Хороший город.

Я подумал, что Мануэль выглядит лучше своего брата — того, в санатории на Филиппинах. Мануэль такой моложавый, не скажешь, что ему уже тридцать пять.

— Как зиму пережили? Холодно было? — Мануэль говорил по-английски бегло — настоящий американец! Мне стало стыдно за свой акцент. — В Нью-Йорке тоже случаются холода, — продолжал он, ставя на стол стаканы.

По радио пел негритянский певец — с надрывом, будто прощаясь с жизнью. Я сидел спиной к девушке, но каждый раз, взглянув в зеркало над комодом, видел, как она тасует карты и раскладывает их на кровати.

— Выпьем? — предложил Мануэль.

Я помотал головой. Он снисходительно засмеялся и снова заглянул в холодильник. ,

— Учись пить, Бен, это Америка!

Поставив на стол бутылки содовой, Мануэль откупорил одну и наполнил мой стакан.

— А я предпочитаю пиво. — Мануэль откупорил другую бутылку.

Холодный напиток приятно освежил ссохшееся горло, и я залпом выпил чуть ли не все разом.

— Чертовски приятное пойло, — молвил он, кивнув на мой стакан, — но не забористое.

— Дай бутылку, — попросила Элен.

— Бери, — отозвался Мануэль, не сводя с меня ласкового взгляда.

В комнате воцарилось молчание, лишь тихо лилась песня, да звякнул колпачок откупоренной Элен бутылки. Она снова взялась за карты.

— Да-а, — протянул я, не зная, что сказать.

— Как настроение после Перл-Харбор?

— Хотел бросить учебу.

— Тяжелые времена, — покачал головой Мануэль. — Держу пари, не раз с тех пор слезами умывался?

— Случалось, — признался я. — А ты — нет?

— За эти шестнадцать лет, Бен, я все слезы выплакал.

Стены в комнате были голые, если не считать маленькой акварели в рамке, изображавшей вид Венеции.

— Не моя. — Мануэль ткнул стаканом в сторону картины. — Висела здесь, когда я поселился в этой клетушке. Смешно сказать, сначала всюду таскал за собой в бумажнике фотографии отца, матери, брата Берто. Потом увеличил их, окантовал по моде, выставил на комод. Бывало, заскучаю по дому и гляжу, гляжу на них. Черт подери, если б я заклинился на этом, наверняка рехнулся бы.

Теперь на комоде стояла фотография Мануэля, обнимавшего полнотелую американскую девицу в купальном костюме.

— Ты когда писал домой в последний раз? — спросил я.

— Дай подумать... Лет пять тому назад. Да, примерно так.

— Помню. Вдруг ни с того ни с сего наши потеряли с тобой всякую связь. Почему ты бросил им писать?

— Да как тебе сказать... Пропала охота, писать-то не о чем. Что, удивляешься?

— Нет, — выдавил я из себя. Я не сказал: Мануэль, я был возле твоей умирающей матери. Ей выпала тяжелая смерть. Рак. Люди говорят — из-за тебя. Все крепилась, хотела повидать сыночка, прежде чем умрет. А перед отъездом из Манилы навестил Берто в санатории. Ходячий скелет. Съезди, говорит, за меня к брату, передай привет.

— Что с тобой? — насторожился Мануэль.

— Ничего, — буркнул я, вытирая лицо. — Душно здесь.

— Мне, наверно, следует поинтересоваться, как там отец, мать, Берто, — Мануэль будто не слышал моих слов. — Что, плохие новости? Выкладывай, Бен, я все выдержу, можешь не сомневаться. Положим, они все умерли — что поделаешь? Положим, еще живы — какая разница? Говорят, в тех краях сейчас лучше быть мертвым, чем живым. — Мануэль смолк, будто его враз одолела усталость, потом добавил: — Угощайся, попробуй пива, братишка, оно тебе не повредит.

И выведет пастух овечек в поле,

И расцветет долина по весне, —

тихо и проникновенно пел певец по радио.

— Да, кстати, — встрепенулся Мануэль, — в одном из последних писем они сообщали про страшный ураган.

— Это было давно, пять-шесть лет тому назад. Ужасный был ураган. Смел целый город. Потом — наводнение. Песку нанесло на рисовые поля — пропасть! Много домов пострадало, но ваш устоял.

Мануэль оживился, просветлел лицом.

— Добрый старый дом! — Мануэль одобрительно взмахнул рукой. — Здоровенные сваи, толстые прочные стены из дерева. Этот дом — вечный, ясное дело. Ты знаешь, сколько он уже стоит? Лет сто, я не шучу. Сколько там людей жило-пережило, сколько умерло! Глядишь, в добром старом доме скоро останутся только призраки. Но моего среди них не будет, нет, сэр, — покачал головой Мануэль.

И тут я заметил форму посыльного, висевшую возле туалета.

Мануэль перехватил мой взгляд и рассмеялся.

— Призрак в форменной одежде посыльного — ну и потеха!

Он хотел выпить пива, но пива в холодильнике не оказалось. Мануэль чертыхнулся. Содовая вода в моем стакане нагрелась, дышать в комнате было нечем.

— Да, да, — бормотал Мануэль, глядя на пустой стакан. — Дом что надо, первостатейный дом. Покрепче церкви будет. А ты знаешь, наш прадедушка был очень богат, вот и построил дом дороже церкви, но...

— С церкви ураганом снесло крышу, — вспомнил я.

— Да ну! Подумать только! Досталось, наверно, старому падре. А помнишь, мы прислуживали ему по воскресеньям?

Я улыбнулся, представив, как это было. Кузен вдруг расхохотался, да так громко, что девушка удивленно взглянула на него.

— Если б старик знал, что я всегда ухитрялся до него причаститься, — заливался Мануэль. — Может, благодаря ему я и стал таким докой по части выпивки!

Девушка, наклонившись, протянула руку к приемнику, и смех моего нечестивого кузена заглушила песня и аплодисменты публики из техасской глубинки. Мануэль принялся отбивать ногой ритм.

На полу валялась газета, я наклонился, пытаясь разобрать заголовок.

— Ты к каким частям приписан? — спросил Мануэль.

— У меня 11-А — отсрочка от призыва по броне. Получил как учащийся. А ты?

— Я — большая шишка. — Мануэль отвесил мне церемонный поклон, словно придворный кавалер — знатной даме. — Президент Соединенных Штатов Америки приветствует Мануэля Буэнависту! — И, распрямившись, добавил серьезно: — Меня, понимаешь, вот-вот призовут.

— Ну и как ты?

— Я? Готов. Готов умереть за свою страну! — воскликнул Мануэль, пародируя уличного оратора.

— Он спятил, — подала голос Элен.

— Заткнись! Я иду умирать за родину! — торжественно произнес Мануэль и закатил паузу, точно актер, позабывший текст. — Вот дьявол, где же моя родина? Помнишь, мы, бывало, пели в школе... — И он запел:

Тебя пою, моя страна,

Любимая страна Свободы!

— Ну и псих,— усмехнулась Элен.— Это ж про Америку!

— Так какую же мы пели песню? «Букет роз»?.. Да, парень, какие песни мы пели в школе! Теперь уж ничего похожего не услышишь. Наша школьная программа...

В комнате по-прежнему стояла невыносимая духота, но воспоминания Мануэля захватили и меня. Мануэль единственный из всех ребят в нашем городке играл на скрипке. Еще бахвалился, что станет великим скрипачом.

— Ты ведь взял с собой скрипку, Мануэль, — вдруг вспомнил я.

— Взять-то взял, а что толку? Живешь, как мышь, бегаешь из одной норы в другую, вроде этой жалкой клетушки. Только подумаешь: «Ну, уж здесь-то я поиграю», — соседи поднимают шум, стучат в двери, ругаются... Тебе бы это понравилось?

— Может, ты скрипач никудышный? — съехидничала Элен, не повернув головы; она все еще играла сама с собой в карты.

— С чего ты взяла? Спроси Бена. Бен, что скажешь?.. А даже если никудышный — ну и что? Все дело в том, что я хотел играть, и мне негде было играть. Зачастую не было и времени. Вот ведь как: ни места, ни времени. Вкалывал по сменам — целый день и полночи, или всю ночь и до полудня. Случалось, и крыши над головой не имел. Уснешь, бывало, в метро, полицейский увидит футляр от скрипки, вскинет насмешливо брови: «Виртуоз?» — Господи, ну и черные были денечки!

Тьма сгустилась, я уже не видел из окна стен, ограждавших внутренний двор с выгоревшей травой. При электрическом свете Мануэль казался старше.

— Но теперь ты можешь... — начал было я.

— Теперь это ни к чему, — прервал меня Мануэль. — Глянь-ка на мои руки.

Руки были морщинистые, как пожухлая трава. Мануэль прав: это не руки скрипача.

— Теперь понимаешь? — спросил он.

И я смутно вспомнил его письма. Из Калифорнии, где он работал в поле, рубил лес; из Фресно, Сакраменто, Аляски, Чикаго, Нью-Йорка, где брался за любую работу.

Мне хотелось пить, в горле пересохло, но вместо того, чтоб попросить воды, я пробормотал:

— Пойду, пожалуй.

Мануэль ничего не ответил, только посмотрел на меня долгим взглядом и проводил до двери.

— Прощай, — сказал я.

— Заезжай как-нибудь, Бен, до того, как я отправлюсь умирать за родину, — молвил Мануэль, и вид при этом у него был очень усталый.

Мануэль достал пачку сигарет из кармана рубашки, и я снова увидел его руки — морщинистые руки, отжившие свой век, у человека с молодым лицом. Он протянул мне пачку и сказал нараспев, обдав меня запахом пива:

— Угощайся!

— Спасибо, я не курю, — ответил я и перевел взгляд на девушку, игравшую в карты.

Когда я вернулся в свой номер, у меня было такое чувство, будто умер кто-то из близких, и в темноте мне особенно тоскливо без него. Я подошел к окну. Высоко в небе над городом гудел самолет. Белая женщина — та, что я приметил в день приезда, — стояла на коленях возле кровати. Она молилась. На стене висело не распятие, а цветная фотография отеля «Уолдорф-Астория».

ХЕНОБЕБА Д. ЭДРОСА-МАТУТЕ

Хенобеба Д. Эдроса-Матуте (род. в 1915 г.) — тагалоязычная писательница и педагог, лауреат многочисленных национальных премий в области литературы. Окончила Университет Св. Фомы в Маниле, преподавала в школе. Профессор, заведующая кафедрой филиппинского языка и литературы Филиппинского педагогического института, автор многих учебников, учебных пособий и хрестоматий, широко известных в стране.

X. Эдроса-Матуте принадлежат многочисленные рассказы о детях и для детей, новеллы на морально-этические темы. Ее избранные рассказы и очерки собраны в книге «Я — голос» (1952). Писательница — также автор социально-бытовых романов «Восьми лет от роду», «И наступила ночь» и других.

X. Эдроса-Матуте — активная участница движения за развитие и обновление современного тагальского языка, за сохранение национальной культуры Филиппин. Она — автор ряда книг, монографий и многочисленных статей о филиппинской культуре и литературе, о тагальском языке.

ХОЛОДНЫЕ СУМЕРКИ

Впервые она услышала об этом от Лидии.

— Ба, — спрашивала Лидия, сидя у нее на коленях и обнимая за шею ручонками, — ты, правда, уезжаешь от нас, ба?

— Уезжаю? Да где мне! — усмехнулась она. — Проклятый ревматизм и ходить-то не дает. Разве я могу куда-нибудь уехать?

— Вот здорово! Здорово! — радостно закричала девочка и, отпустив бабушкину шею, в восторге громко захлопала в ладоши. — Вот, что я говорила, ты никогда не поедешь к этой противной Одете!

Бабушка тихонько смеялась, обнажая беззубые десны, и, казалось, смех уносил куда-то все ее горькие мысли. Она щурилась, подслеповато вглядываясь в милое личико внучки. Всегда эта глупышка болтает невесть что.

— И откуда ты все это взяла? Что я поеду к Одете? Я даже не знаю, где они теперь живут. Я была у них раза два, да и то, бог знает, когда.

Но Лидия уже больше не слушала ее. Она соскочила с

бабушкиных колен и бросилась из комнаты, едва заслышав скрип двери: это пришла ее мамочка.

— Ли-и-дия, — позвала Кармен своим мелодичным, нежным голосом. Бабушка никогда не слышала, чтобы невестка говорила резко, с раздражением. Только спокойно, всегда спокойно. Недаром она воспитывалась в монастыре. От нее не услышишь ни одного резкого или грубого слова, ни одного. Она говорила спокойно, только спокойно.

Лидия побежала на кухню. За ней шла Кармен. Со своего кресла на колесиках бабушка видела, как Кармен старательно намыливает дочке руки. Когда-то и она, бабушка, так же учила умываться своего старшего сына, ее отца.

— Мама, — тихо позвал ее старший сын Рамон. — Вы знаете, Рэй просит вас погостить у них: его дочка Одета спит и видит, чтобы бабушка была с ними. Я думаю, что вы не будете против, — продолжал он, — ведь вы совсем не знакомы с детьми своего младшего сына, вашими внуками. — Рамон деланно засмеялся. — Я сказал ему, что ни Кармен, ни я не позволим забрать вас насовсем, но...

— А мне не хочется туда, Рамон. Это, наверное, моя невестка, жена Рэя, говорит, что я даже не знаю своих внучат?

— Но, мама, — попытался исправить положение Рамон, — Рэй ведь может обидеться. Мы с Кармен согласны только, чтобы вы побыли у них во время каникул...

Глаза Рамона беспокойно бегали. Ему очень не хотелось встречаться взглядом со старой матерью, он старательно избегал глядеть на ее изборожденное морщинами лицо, в эти глаза, блеклые, бесцветные, так внимательно и напряженно смотревшие на него.

Провести каникулы, побыть... в доме младшего сына? В голове старой женщины медленно, лениво повторялись слова, только что произнесенные старшим сыном, Рамоном, ее первенцем. Костлявые пальцы осторожно поглаживали посеребренные волосы. О чем он говорит? Что это значит: побыть на каникулах? С кем? С Рэем? А где мой младший сын живет теперь? Как зовут ту девушку, на которой он женился? Одета, должно быть, моя внучка, его дочка, дочка моего младшего... Я даже не помню ее лица... Вот Лидия — это другое дело. Лидию я знаю. Это младшая дочка моего старшего сына. И мать у нее хорошенькая. И так чисто моет ей ручки... Но почему? Ведь дети могут навещать меня, а? Эх, как давно умер их отец...

— Мама, вы меня слышите? — Голос Рамона будто откуда-то издали донесся до нее, ворвавшись в поток беспорядочных мыслей, нахлынувших на старую женщину. Тысячи тревожных дум, сомнений, посещавших ее и раньше, вдруг всплыли разом откуда-то из глубины... Когда она была еще совсем молодой...

— Простите, если я поторопился и решил за вас. Пожалуйста, не принимайте все так близко к сердцу... У вас ведь действительно двое сыновей, что там ни говори...

Она почувствовала, как тяжелые, сильные руки легли на ее плечи.

— Кармен и я поразмыслили, мама, и решили, что надо уважить просьбу Рэя.

Теперь ей многое стало понятней. Так, значит, я поеду к Рэю на каникулы, ты сказал? Ее выцветшие потухшие глаза искали лицо, которое только что было перед ней, но она уже осталась одна. Старая женщина подкатила кресло к двери, ухватилась за круглую ручку. Однако дверь не поддавалась: она была плотно прикрыта.

Из-за закрытой двери до нее доносился голос Рамона, возбужденный, громкий. Но кроме отдельных слов она ничего не могла разобрать: толстая дверь заглушала разговор. Голос Кармен вообще еле слышался, тихий, спокойный. Как всегда, спокойный. Это спокойствие проникало даже сквозь плотно затворенную дверь.

Гул голосов убаюкивал старую женщину, ее клонило ко сну. Отчего теперь так часто хочется спать, даже днем? На память снова и снова приходили слова Рамона, и ей все яснее становился их подлинный смысл. Так вот о чем болтала Лидия, да и другие дети тоже. Вот на что намекала, стало быть, и служанка... А Кармен давно уже не находила нужным даже разговаривать с ней.

Воспоминания, самые разные, настойчиво преследовали ее. На душе становилось тревожно. И как старая женщина ни старалась отделаться от этих воспоминаний, они не оставляли ее.

— Да, у нас двое сыновей, что там ни говори. — Ее собственный голос доносился до нее, словно сквозь годы, возвращая в мир молодости. И сразу на сердце потеплело, стало спокойней. — Оба учились в колледже. Сильные, крепкие были ребята. Все у них ладилось... Мы вместе объездили всю страну: были даже на острове Минданао, ездили в Илокос, чтобы показать им наш родной город, прежде чем умрем.

Делали для них, что могли; впрочем, я сама любила путешествовать. И были нужны им... Нет, нельзя было всем жертвовать ради них. Отрывать от себя последние жалкие крохи: они сделались эгоистами... — Мягкий, нежный голос заглушил другой, в котором слышались обида и горечь. Старая женщина попыталась прогнать эти чувства воспоминаниями о том хорошем, что было в ее жизни. — Да, полно, разве мои сыновья выросли эгоистами? Нет, это не так. Никто не знает их лучше, чем я.

Рамон был наш первенец. Большая часть наших накоплений пошла на устройство его конторы: он ведь стал адвокатом. Отличная репутация, респектабельность — вот что привлекает приличных клиентов; он умеет деликатно вести деликатные дела добропорядочных людей. Это принесло ему успех и хорошенькую жену Кармен, воспитывавшуюся в монастыре... Вторым был Рэй. Оставшиеся деньги ушли на то, чтобы он тоже вышел в люди, был принят в обществе. Это помогло ему найти богатую невесту с Юга.

Ей почему-то вспомнилось утро после ее свадьбы, тишина, окутавшая все вокруг... И эти воспоминания успокаивали, убаюкивали ее, отодвигая — пусть на время — куда-то в сторону те неприятности, которые вдруг выпали ей в эти холодные, унылые сумерки жизни.

— Ну что вы плачете, мама? — Снова появился Рамон. — Вы останетесь с нами. Кармен, по-моему, так хорошо к вам относится. А вот и внучата бегут...

— Внучата?.. — В комнату с пронзительным криком вбежали дети и подняли беспорядочную возню. Сразу стало шумно. — Что? Что это такое? — Встрепенулась бабушка и сдвинула с места свое кресло, как будто пытаясь стряхнуть с себя сон. Она действительно спала? Или только задумалась?

Тинай, молоденькая служанка, подошла к ней с ложкой микстуры в одной руке и стаканом воды — в другой.

— Бабушка, вам надо принять лекарство... Это чтобы кожа не сохла. — Она поднесла полную ложку ко рту старушки. — Глотайте быстренько, а то оно горькое, и сразу запейте водичкой. Вот так. — Тинай задержала взгляд на желтых шелушащихся руках старой женщины. «О, господи, неужто и у меня будут такие руки, когда я стану старой?» Девушка улыбнулась своей подопечной и, прежде чем уйти, наклонилась к самому ее уху.

— Бабушка, пришли мистер и миссис Вальи.

— Кто?

— Ну, та миссис, кума сеньоры Кармен, которая говорила в прошлый раз, когда вас увидела, что вы похожи на ее покойную маму. Она еще говорит, что Лидия счастливая, потому что у нее есть бабушка, а у ее ребенка бабушки нет...

— A-а, так это она?

Тинай ушла, забрав ложку и пустой стакан, и притворила за собой дверь. И снова все стало тихо: ни громкий голос Рамона, ни спокойная речь Кармен не доносились до старой женщины.

После полудня небо посерело, пошел мелкий дождь. О том, что на своей машине приехал Рэй, первой ей доложила Тинай.

— А вот, бабушка, и гость, о котором вы говорили, — улыбнулась ей служанка. — Это — Манг Рэй. Ваш сын. Разве вы не знали, что он должен сегодня приехать? — И она снова улыбнулась старушке.

У старой женщины внутри будто что-то оборвалось, в ушах раздался звон, перед глазами вспыхнул ослепительный свет, и знакомые предметы поплыли по комнате. Сквозь пелену дождя она различила высокую стройную фигуру, направлявшуюся к дому. Как луч солнца, который в один миг освещает все вокруг, разгоняя мрак, ее озарила мысль: «Отец! Вылитый отец — одно лицо!»

Она отвела глаза от окна, поспешно развернула свое кресло и направила его колеса туда, где должен был появиться младший сын. Память услужливо подсказала ей его ласковый голос. Ей почудилось, будто кто-то шепотом спрашивает ее: «Так ты что ж, ты любишь младшего больше?» И она отвечает: «Нет! Нет, мне не нравится, когда у родителей есть любимчики». Но голос снова шепчет: «Разве я не знаю, что старший сын и есть твой любимчик?»

Сбивчиво, волнуясь, она заговорила вслух, обращаясь к отцу своих детей, как к живому: «Ты видишь... Ты видишь... Не беспокойся обо мне, пусть тебя больше нет. Наш младший сын заберет меня к себе. В свой дом там, на Юге. Понимаешь... Не беспокойся обо мне...»

Она решила въехать в соседнюю комнату, куда, должно быть, уже вошел младший сын. Мысленно она уже гладила костлявыми пальцами его до боли знакомое лицо, вдвойне дорогое этим удивительным сходством. Ее поблекшие глаза светились любовью и нежностью. Его, маленького и слабого, она когда-то укачивала на руках.

У самой двери, однако, ее неожиданно остановили злые хриплые голоса сыновей. Руки сами собой перестали вращать колеса кресла. Она в напряжении застыла на месте. Свет снова померк в глазах старой женщины.

— Все эти годы мы заботились о ней, ухаживали. Теперь твоя очередь, ты столько раз отговаривался...

— Я не понимаю, чем она вам мешает? Почему так надоела? И потом, разве я не говорил тебе, что мы сейчас собираемся в кругосветное путешествие? Как мы можем взять ее к себе?

Тут вступила в разговор Кармен. Негромким, как всегда, кротким голосом, она что-то говорила, но старушка не могла разобрать слов. Этот кроткий голос, казалось, леденил душу. Струи холодного дождя ударили старой женщине в лицо, когда ее кресло выкатилось через порог террасы. Сумеречная прохлада охватила все тело. Заметив ее на открытой террасе под дождем, к ней бросилась Тинай.

— Боже мой, уж эта мне бабушка... С чего вы вздумали мокнуть под дождем? А ну-ка в дом, скорее! Что вы там шепчете, а? Миссис Вальи, миссис Вальи... О, боже, да вы, видать, совсем впали в детство. Честное слово, ну прямо как ребенок... В дом, в дом скорее...

Голос служанки был для нее олицетворением ласки, искренности и любви.

АЛЕХАНДРО P. РОСЕС

Алехандро Р. Росес (род. в 1924 г.) — известный прозаик и публицист, исследователь фольклора. Окончил Аризонский университет в США, там же во время учебы в университете стал впервые печататься как новеллист и журналист. Опубликованные в 40-е годы в США рассказы «Мы, филиппинцы, народ непьющий», «Дуриан» и др. завоевали широкую популярность среди американских читателей. В 50 — 60-х годах А. Росес преподавал литературное мастерство в манильском Университете Востока. Его сборник юмористических рассказов «О петухах и коршунах» (1959) приобрел хрестоматийную известность и изучается теперь в школах и вузах Филиппин.

ПЕТУХИ И КОРОЛИ

— Ну, уж этого петуха никто не побьет!

Такие слова я слышал от моего брата Кико множество раз. И всякий раз просаживал из-за него кучу денег. Взять, к примеру, хотя бы историю с заговоренным петухом: в тот раз Кико утверждал, что у этого бойцового петуха кожа совершенно непробиваемая. У одного полицейского был амулет, который он заполучил у арестованного уголовника-моро. Кто носил этот амулет, тот считался заговоренным, он мог не бояться никакого нападения. Вот Кико и купил этот амулет для своего бойцового петуха. А мне объявил, что он, мол, выложил за амулет баснословную сумму, остался без гроша и теперь ему нечего поставить на своего петуха. Поэтому он приглашает меня в компаньоны: петух и амулет — его, деньги — мои. Я принял его предложение, хотя и до сих пор не понимаю почему. В то воскресенье я не мог пойти с Кико на петушиные бои. Мать заболела, и пришлось мне остаться с нею. Так что Кико отправился один, прихватив своего бойцового петуха и мои деньги. Я с тревогой дожидался его возвращения.

Не успел он войти в дом, как я спросил:

— Ну, что там было?

— Видишь ли, — ответил Кико, скребя в затылке, — это длинная история.

— Ну как, выиграли мы? Заговор подействовал?

— Да-да, амулет сработал.

— Вот здорово! — сказал я. — До чего же я рад! И сколько мы выиграли?

— Видишь ли, компаньон, — протянул Кико, — пожалуй, лучше будет, если я расскажу тебе все по порядку.

— Валяй, — сказал я. — Просто умираю, до чего интересно.

— Ну вот, прежде всего пошел я в город и там заставил петуха проглотить амулет. Ясное дело, после этого петух стал совершенно неуязвим. Я же говорил, что так будет. Во время боя все наступательные маневры его противника оказались бесплодными.

— Так-так. Ну дальше, дальше!

— Как я уже сказал, противник не смог причинить нашему петуху никакого вреда.

— Ну, а потом?

— Потом наш петух перешел в атаку, он бросился на противника и нанес ему удар колоссальной силы. Хочешь верь, компаньон, хочешь нет — он разорвал противника пополам.

— Ух ты! И это, значит, принесло нам победу?

— Нет, компаньон, это принесло нам поражение.

— Минутку-минутку. Что-то я не пойму. Ты же сказал, что наш петух разорвал противника пополам. Верно?

— Верно.

—Так я и понял. Значит, мы выиграли.

— Нет, компаньон, проиграли.

— Проиграли? Почему же?

— Вот это я и пытаюсь тебе втолковать. Мы проиграли вот почему: когда наш петух увидел, что его противник развалился на две части, он решил, что теперь у него два противника, и бросился наутек.

— Значит, вышла ничья.

— Нет, компаньон, мы проиграли.

— Почему?

— А потому, что другой петух исхитрился сделать вид, будто он сдох, бросаясь в атаку. Ты же знаешь, как решается дело в таких случаях. Если петух убежал, он считается побежденным.

— Ты хочешь сказать, что противник сумел, как положено, нанести два удара клювом?

— Ну да, компаньон.

— Да как же это он изловчился? Ведь наш петух разорвал его пополам?

— Рефлекс, понимаешь? Что ты так удивляешься, компаньон? Взять, к примеру, змею. Я сам видел: змею разрежут пополам, а она после этого еще сколько времени извивается, даже укусить может.

— Так то змея. А тут петух. И потом — где это слыхано, чтобы один петух разорвал другого пополам? В петушиной ноге нет такой силы.

— А силу ему дал амулет, понимаешь, компаньон? Я же тебе говорил: амулет мощный. И он сделал петуха неуязвимым и сильным. Пожалуй, даже слишком сильным, это ему и повредило. В науке это называется: точка убывания прибылей. Что это такое, ты узнаешь в старших классах.

— Послушай, Кико. Ну, проиграл наш петух, и ладно. Но для чего тебе нужно было все это наворачивать?

— Ты о чем?

— А вот о чем: для чего ты уверял меня, будто наш петух неуязвимый?

— Он и был неуязвимый.

— Но как же неуязвимый петух мог проиграть?

— Я ведь тебе уже объяснил, компаньон. В конце концов, я сказал только, что он неуязвимый. Я же не говорил, что он непобедимый. А это, знаешь ли, большая разница. Сдается мне, что ты все перепутал, компаньон.

— Так, ясно. Ну, а где же,петух? Хотелось бы взглянуть на петуха.

— Петух? Какой петух? Ах, петух... Ну да, петух. Это второе, о чем я собирался тебе рассказать. Я... я его прикончил.

— Прикончил? Но почему?

— Так он меня возмутил — подумать только! Повернул хвост и пустил прахом все наши денежки. Вот я его и прикончил.

— Но каким же образом? Ты ведь сам говорил, что он неуязвимый.

— Ну да, он и был неуязвимый. Я утопил его в реке, по дороге домой. У того, кто проглотил амулет, кожа непроницаемая, но утонуть-то он может, от этого амулет не спасает. Ты ведь и сам знаешь, компаньон.

— Но где же он, этот утопленник? Почему ты его не принес? Ведь ты всегда приносишь убитых петухов домой, чтобы мать зажарила.

— Только не этого, компаньон. Из него ничего не приготовишь. Мясо у него стало совсем жесткое — из-за амулета. Как же его зажарить? А потом, ведь мать больна и готовить не может. Кстати, как ее здоровье? Лучше?

— Мать не припутывай. Слушай, а может, все-таки петух не был неуязвимый? Может, ты не принес его потому, что он весь изранен?

— Да что ты! Я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

— Прекрасно понимаешь. Ты уже не первый раз просаживаешь мои деньги на петушиные бои. Помнишь того петуха, у которого на ноге были семь чешуек неправильной формы? Тогда ты меня уверил, что уж его-то никто не побьет, потому что те семь чешуек — это семь добродетелей. А его все равно побили.

— Но я объяснил тебе: его побили потому, что смертных грехов тоже семь.

— Зачем же тогда ты уговорил меня на него ставить? А что ты скажешь насчет другого, с двенадцатью неправильными чешуйками? Ты утверждал, что его никому не побить, потому что апостолов было тоже двенадцать.

— Так и есть, апостолов было двенадцать. Но ведь верными господу нашему остались только одиннадцать? Вот и выходит, что нам надо было искать петуха с одиннадцатью неправильными чешуйками, а вовсе не с двенадцатью. Наука о числах совсем не такое простое дело, как ты думаешь. Это штука сложная. Тут приходится каждую мелочь учитывать. А главное, никогда ни на что,— слышишь, ни на что,— нельзя полагаться целиком и полностью.

— Почему же ты тогда не выложил мне все это перед боем? И потом, вот что, мне просто интересно: которая половина противника ухитрилась нанести нашему петуху два решающих удара?

— Та, что с клювом, — ответил Кико.

С меня довольно, решил я. Больше о бойцовых петухах знать не желаю. Мало того, я перестал делать ставки заочно и решил не вступать ни в какие разговоры о петухах. Даже с цыплятами имел дело только тогда, когда их ел. Кико, разумеется, лез из кожи вон, чтобы снова приохотить меня к петушиным боям. И о чем бы мы ни говорили, сворачивал на свое.

Как-то раз, к примеру, шел у нас разговор о взятках и коррупции в правительстве. Вдруг Кико прервал меня:

— Слышишь, петух пропел!

— Нет, — говорю. Я мог голову дать на отсечение, что ни один петух и не собирался петь.

— Да, кстати, о петухах, — сказал Кико. — Видел ты моего нового, красноперого пету...

— Прекрати, — оборвал я его. — Сказано тебе, я больше про петухов слышать не желаю. Они у меня уже в печенках сидят, черт побери!

Убедившись, что я твердо решил не иметь с петухами никакого дела, Кико переменил тактику. Как-то раз он признался мне, что амулет не сработал. Но тут же сказал, что вовсе не собирался меня обманывать, и всю вину свалил на полицейского, продавшего ему этот амулет. Он даже пригрозил вздуть полицейского, когда будет в городе, — пусть он только на глаза ему попадется. Я чувствовал, что Кико изобретает какой-то новый психологический ход, но никакие приемы моего братца уже не могли возродить у меня интереса к петушиным боям. Чтобы вновь втянуть меня в это дело, потребовался Король-петух.

Этот самый Король-петух был отчасти и моим творением. Однажды учитель дал нам задание: записать какую-нибудь легенду в нашем поселке. В связи с этим внеклассным мероприятием я отправился к Лакай Кардо, и тот рассказал мне народное предание о происхождении петухов.

Вот эта легенда в том виде, как я записал ее для учителя.

За много тысяч лет до испанского завоевания жил-был добрый и могущественный король. Были у короля два сына-близнеца. Когда король умер, близнецы перессорились из-за отцовской короны: каждый уверял, что он — единственный и законный наследник престола. Ссора их так разгневала Батхалу[33], что он их проклял. Едва произнес он слова проклятия, как оба королевича покрылись яркими перьями, руки их превратились в крылья, голени усохли, обросли плотными чешуйками, ступни превратились в лапы с когтями, носы и подбородки слились в твердый клюв, глаза очутились на месте ушей, а в довершение всех бед у каждого из них на голове выросла корона из его же собственного мяса. Батхала обратил их в петухов!

Но так велика была власть старого короля, что мы ощущаем ее и поныне. Едва прокричит петух, все люди, начиная с самого президента, поднимаются с постели. А потомки короля и сейчас еще норовят сорвать друг у друга корону с головы.

Кико прочитал мое изложение и сказал:

— Очень интересно. А знаешь, по-моему, тебе надо всерьез заняться писательством. Как знать, может, из тебя получится новый Ротор или новый Аргилья.

Если бы Кико, прочитав мое изложение, ограничился этими комментариями, то я, быть может, больше не стал бы подвергать себя превратностям петушиных боев. Но совершенно неожиданно для меня легенда о происхождении петухов натолкнула моего брата на новую идею, и она завладела им целиком. Через несколько месяцев он подошел ко мне и объявил:

— Пойдем со мной. Я хочу тебе кое-что показать.

Мы спустились по лесенке во двор, где расхаживал на

привязи великолепный петух.

— Смотри, — сказал Кико, — это Король-петух. Я искал его повсюду с тех пор, как прочел твое сочинение. И вот — нашел.

— Симпатичный петушок, — сказал я. — Не понимаю только, при чем тут мое сочинение?

— Не понимаешь? — удивился Кико.

— Нет.

— А помнишь, что ты писал насчет петушиного гребня?

— Ну, помню.

— Так вот, взгляни-ка на его гребень.

Я поднял петушка и стал рассматривать его гребень. Он и вправду был не такой, как у других петухов. Обычно гребень бывает плоский, продолговатый, а этот был круглый, в форме короны. Но все-таки мне было невдомек: какая связь между этим необычным гребнем и моим сочинением?

— Ну как ты не понимаешь? — Кико уже начинал злиться. — Это же Король-петух. Гребень есть у любого петуха, но только у этого одного гребень — как корона. А почему? Да потому, что это Король-петух. Вот кто! Он и есть законный наследник престола.

— Ну и что?

— А то, что он непобедим. Разве может Король-петух оказаться побежденным?

— Слушай, а к чему ты мне все это говоришь?

— К тому, что этот Король не только мое открытие, но и твое. Если бы я не прочел твоего сочинения, то вовек не узнал бы, что есть на свете такой петух. Вот и выходит, что мы открыли его с тобой на пару. Помнишь петушка-гермафродита — того, что победил в бою?

— Ну, помню.

— Так ведь того петуха мы тоже нашли сообща — ты и я. И он победил. Укокошил своего противника одним ударом.

— Он победил потому, что противник принял его за курицу. А когда разобрался, что к чему, было уже поздно.

— Да не дури ты. Он потому победил, что мы с тобой вместе нашли его в кукурузном поле. Это был наш общий петух. Так же, как вот этот. Он тоже — наше общее открытие. Твое и мое.

— Ну хорошо, чего же ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты помог мне подготовить эту царственную птицу к бою. Мы можем сообща сорвать большой куш. Ну как? Идет?

Подготовить Короля к бою было делом несложным. Кико решил, что на этот раз обычные приготовления просто не нужны. Мой братец и не подумал вырвать у петуха шпоры, или подрезать ему перья, или снять у него гребень, сережки и ушные мочки.

— Это все нужно, когда готовишь простого бойцового петуха, а не царственную птицу, — объявил Кико. — Корона — это sina gua non[34] для всякого короля. Наш петух должен выйти на арену в полном блеске.

Поэтому нам оставалось только привести короля в форму, то есть укрепить его мускулы и согнать жир, потому что жир дает излишний разогрев и вызывает быстрое утомление. Единственное, что мы должны были делать, это правильно кормить Короля и каждый день его тренировать. Не прошло и месяца, как он уже был в прекрасной форме.

В день боя мы с братом поднялись чуть свет. Кико вынул петуха из клетки и бросил его на землю. Король величественно взмахнул крыльями и закукарекал, словно солнце взошло специально для того, чтобы услышать его клич. Сомнений быть не могло: он был готов к бою. В нем трепетал каждый нерв, и он жаждал схватиться с противником, чтобы сразить его. По правде говоря, мне казалось, что никогда еще я не видел петуха в такой прекрасной боевой форме. Увенчанная тяжелой короной царственная голова его была как ананас. Кико поднял Короля с земли, и мы отправились к арене для петушиных боев. По дороге мы завернули к дону Висенте Валенсуэла, чтобы одолжить у него старую петушиную шпору. Она хранилась у него в качестве реликвии со времен кофейного бума восьмидесятых годов — тогда, если верить слухам, бойцовым петухам надевали шпоры из литого золота. Острие ее было сделано из толедской стали, а раздвоенный зажим инкрустирован золотом. Это было замечательное произведение искусства.

— Только такая шпора и подобает Королю, — объявил Кико.

Дон Висенте охотно дал ее нам взаймы. От него мы с Кико направились к арене. Не прошло и минуты, как к нам подошел человек, державший холоанского[35] петуха, и вызвал нашего на бой. Даже если бы мы очень постарались, едва ли нам с Кико удалось бы подыскать для Короля такого невзрачного противника. На шее у него торчало всего несколько перьев, он был какой-то общипанный, полудохлый. Мы с Кико тут же приняли вызов.

После обычных приготовлений обоих петухов выпустили на арену. Холоанский петух не проявил никакого уважения к особе королевской крови. Стоило ему коснуться земли, как он пулей бросился на Короля. Король так наподдал ему снизу, что холоанец перекувырнулся и задрыгал лапами. После этого они снова стали друг против друга.

Король попытался было цапнуть холоанца за гребень, но у того голова была как обчищенная — ни одной мясистой складочки, за которую можно было бы уцепиться. А вот корона нашего Короля, наоборот, служила противнику идеальной мишенью. Холоанскому петуху удалось раз-другой основательно ухватить Короля за гребень, и тот очутился в самом плачевном положении. Всякий раз, вцепляясь клювом в корону нашего Короля, холоанец мог свободно наносить ему удар, куда заблагорассудится. Потом оба петуха перешли к отвлекающим маневрам: стали наскакивать друг на друга. Каждый старался захватить противника врасплох.

Вот холоанец прыгнул, Король инстинктивно присел. На какую-то долю секунды наш петух очутился в выгодной позиции. У холоанца оказалось открытым сердце и другие уязвимые места, а у Короля — только спина и голова. Но Король не сумел использовать это преимущество. А холоанец ринулся на него и нанес ему удар в темя. Вообще-то голову легко отвести от удара, но на сей раз дал себя знать двойной вес королевской короны: наш петух уже не в силах был вертеть головой так быстро, как вначале. Словом, Король не сумел вовремя увернуться. Стальная шпора пронзила корону и впилась в череп его королевского величества. Что и говорить, тяжела голова, увенчанная короной!

Я был так ошеломлен, что сперва не мог вымолвить ни слова. Затем нам подали нашего петуха. Он был мёртв. Голова его повисла свинцовым грузилом. Взяв петуха за хвост, я повернулся к Кико.

— Если не ошибаюсь, ты утверждал, что это Король-петух?

— Он и был Король.

— Так почему же он потерпел поражение?

— Господи помилуй! — взорвался Кико. — Не станешь же ты убеждать меня, что до сих пор веришь в божественное право королей! Мы живем в эпоху простого человека. Эра королей миновала. Ты что, ничего не слышал о подъеме народных масс? Надо бы тебе как следует приналечь на историю!

ДУРИАН

Я никогда не хожу в церковь. В самую суровую и горькую пору — в пору войны все, даже те, кто прежде никогда не бывал в церкви, не пропускали ни одной мессы. Но я и тогда не сподобился этой благодати. А держусь я от церкви подальше из-за дуриана — так зовется один наш местный фрукт. На первый взгляд трудно себе представить, какая связь может быть между мессой и плодом. Поэтому начну с самого начала.

В филиппинской деревне, где я жил, все жители были прихожанами римско-католической церкви. И как положено, исправно ходили в церковь все, кроме меня. Поэтому, когда налетали наши знаменитые «буйволиные тайфуны» — багьо, мощные и стремительные, когда они неожиданно обрушивались на деревню и сметали с лица земли пальмовые хижины, всю вину за это бедствие возлагали на меня. Односельчане уверяли, что это из-за меня, закоренелого безбожника, деревню постигла беда. И то, что однажды весь урожай у нас пожрала саранча, они тоже отнесли на мой счет: это, мол, наказание за грехи и пренебрежение мессой. Но, вопреки всему, я по-прежнему не ходил в церковь.

В то лето, когда случилось страшное извержение вулкана, и наши поля сделались совсем непригодными для обработки, отец не выдержал и тоже заявил, что это не иначе как из-за того, что я упорно не посещаю «дом господний». Но я остался глух к его укорам. Потом в сезон дождей река вышла из берегов и смыла наших свиней, и мать, в сердцах схватив хворостину, крепко меня вздула, приговаривая: «Будешь знать, как не ходить в церковь!» Однако я по-прежнему упорствовал. Но вот когда японцы захватили Филиппины и на постой в деревню прислали солдат, терпение родителей иссякло. Это стало той последней соломинкой, которая, как говорится, может переломить хребет и буйволу. Тут моя мать объявила: или я отправлюсь в церковь, или она не пустит меня на порог дома. Я, разумеется, выбрал меньшее из двух зол. Я решил наконец пойти в церковь.

В одну из суббот приходский священник самолично посетил нашу деревню. Это был толстенный испанец. Я в жизни не встречал человека толще. Глыба мяса, да и только. Я ему всегда не нравился, поскольку он, разумеется, прекрасно знал, что мне до примерного католика далеко. Когда он вошел в наш дом, мать сказала, что я должен исповедаться. Вот так я впервые и получил отпущение грехов.

Я честно признался священнику, что много лет не ходил в церковь, и побожился, что отныне не пропущу ни одной воскресной мессы.

— Ты цыплят воровал? — вдруг огорошил он меня вопросом.

— Что вы! Да никогда! — честно ответил я.

— А поросят?

— Нет, тоже не воровал. — В те дни у нас в деревне, действительно, пропадало немало живности.

Толстый священник благословил меня и отпустил мне все прегрешения разом. Я был рад, что он не спросил еще и про овец.

— Ну, посмотрим, будешь ли ты завтра поутру в церкви, — проговорил он на прощание и ушел.

Наутро в воскресенье мать разбудила меня чуть свет. Ей пришло в голову, что неплохо было бы захватить с собой в церковь какой-нибудь подарок для священника. Я от кого-то слыхал, что наш падре обожает дурианы. Поэтому, не долго думая, я вскарабкался на большое дуриановое дерево и нарвал с полдюжины самых лучших плодов. Дуриан — это такой фрукт с толстой кожурой, покрытой колючками, величиной с хороший грейпфрут. Мякоть его, приятная и сладкая на вкус, в жару остается прохладной и слегка напоминает плод драцены, но в то же время у дуриана омерзительный запах, да такой силы, что впору свалить с ног карабао. И несмотря на этот запах, дуриан — один из самых любимых плодов на наших островах.

Приготовив подарок священнику, я побежал на речку искупнуться и помыться. Потом смазал волосы свежим кокосовым маслом, причесался и надел свою белую праздничную рубашку. Ботинки я старательно надраил банановой кожурой. Их мне разрешалось носить лишь по особо торжественным случаям — в рождественские праздники или в день нашего национального героя Хосе Рисаля.

Все в деревне уже, конечно же, прослышали, что я наконец иду к мессе, и пялились на меня во все глаза, когда я проходил по деревенской улице с корзинкой дурианов в руке, а молоденькие девушки поглядывали из-за занавесок. Мой путь лежал мимо арены для петушиных боев. Дружки и приятели из соседних деревень принялись зазывать меня посмотреть, как дерется их петух. У них был великолепный красный петух, которого они готовили уже к третьей схватке. Но мне пришлось сделать вид, будто он меня нисколько не интересует, и гордо пройти мимо. Я был полон решимости отстоять мессу.

К церкви я подошел как раз вовремя. Это было самое большое и самое старое строение в деревне. Ее выстроили в свое время бедные крестьяне, которым нечем было платить налоги испанцам. Она была сложена из больших плоских камней и успешно противостояла тайфунам, землетрясениям, войнам и революциям. Рядом с церковью продавались свечи. Их покупали и ставили, чтобы осветить жертвоприношения.

Когда я протиснулся внутрь церкви, священник уже начал проповедь о Девятой заповеди. Он, видно, заметил, как я пробрался в боковой придел храма. А я отыскал свободное место и уселся, запихнув под скамью свою корзинку. С обеих сторон люди вдруг начали потягивать носом и отодвигаться от меня. Они позабыли даже о злых москитах, беспокоивших их, и отсаживались от меня все дальше и дальше. Немного погодя и священник шумно втянул носом воздух и неожиданно прервал проповедь.

— Откуда это так премерзко пахнет?

— Отсюда, — радостно выкрикнул я и поднял над головой корзинку.

— Сейчас же унеси эти плоды прочь!

—Так это же для вас, — попытался объяснить я. — Я их вам принес.

Но священник, будто не слыша меня, вдруг гаркнул:

— Убирайся вон!

Мне не приходилось еще видеть его таким разъяренным. Лицо у него сделалось красным как помидор, он был похож на огромный воздушный шар, готовый вот-вот лопнуть. Не успел я опомниться, как двое дюжих ризничих схватили меня под руки и вывели из храма божьего, не дав мне сказать ни слова в свое оправдание.

Меня не раз выставляли из деревенских пивных, но из церкви, да так грубо, — впервые. Все хорошенькие девицы, которые пришли к мессе, хохотали надо мной до упаду. Я же отправился домой и с превеликим наслаждением съел все дурианы сам.

С тех пор я больше не хожу в церковь.

ФРАНСИСКО СИОНИЛЬ ХОСЕ

Франсиско Сиониль Хосе (род. в 1924 г.) — известный прозаик и журналист, автор нескольких сборников новелл и романов. Пишет на английском языке. Наибольшей известностью пользуется его тетралогия, три романа из которой переведены на русский язык: «Притворщики», «Мой брат, мой палач» и «Дерево». Ф.-С. Хосе занимается журналистской деятельностью. Сотрудничал в известных журналах «Манила тайме санди мэгэзин», «Эйша мэгэзин» и некоторых других. В 1958 г. явился инициатором создания филиппинского отделения Пен-клуба и с тех пор уже более четверти века остается его руководителем. В 1966 г. основал просуществовавший полтора десятилетия литературно-публицистический ежемесячник «Солидэрити», завоевавший популярность далеко за пределами Филиппин. (На его страницах выступали многие видные писатели и деятели культуры стран Азии.) Ф.-С. Хосе — лауреат почти всех известных национальных литературных премий. Не раз встречался с советскими писателями и переводчиками филиппинской литературы в Маниле и в Москве.

МАГИЯ

Великий Профессор Фаустус болен, и мне необходимо повидаться с ним, пока он жив. Он по-настоящему великий человек, если бы даже он не предварял свое имя этим эпитетом. Меня не нужно в этом убеждать, поскольку Великий Профессор Фаустус — мой отец.

Он мне не сообщал, что болен, — он никогда не касался в письмах личных проблем, — но даже живя в Манхеттене, филиппинец во всех подробностях узнает, что происходит дома. В прошлом году я вышел с работы ранним ноябрьским вечером — и кого же я увидел? Из объемистого, лоснящегося «кадиллака» с притемненными стеклами выбирался Клаудио, друг моих мальчишеских лет, которого тогда мы звали Клодом.

Он сразу узнал меня, хотя мы не виделись лет пятнадцать. С ним была пара типов уолл-стритовского вида, и после бурных объятий в облаке его французского одеколона я дал ему адрес и телефон, которые, как он объявил, он никак не мог у себя отыскать. Клод сказал, что весь его месяц в Америке буквально расписан по минутам, но завтра вечером он свободен, так не поужинаю ли я с ним в «Плазе». На Клоде был элегантный серый костюм, он так и лучился благополучием — будто выиграл все ставки на манильских бегах. До того все это было непохоже на прежнего Клода, который пошел в ассистенты к отцу, когда отец убедился, что я не собираюсь продолжать его дело...

Номер Клода состоял из гостиной и спальни габаритами с церковный притвор. Нам принесли ужин: омары из залива Мэн, артишоки, рейнвейн. За едой Клод рассказал мне о том, как удачно сложилась его жизнь, особенно в последние десять лет.

— Я всем обязан Великому Профессору Фаустусу, — говорил Клод, и глаза его светились благодарностью. — Без него, без тех вещей, которым он обучил меня, я не смог бы стать врачевателем и жить, как живу...

Клод пустился в приятные воспоминания. Он радостно описывал, как за последний десяток лет бескровная хирургия превратилась в большой бизнес, как начали съезжаться в Манилу люди с колоссальными деньгами, больные из Европы и Америки. Некоторые даже специально арендовали самолеты, рассказывал Клод.

— Моя поездка по Америке, сам понимаешь, полностью оплачена, а когда я буду уезжать, мне еще отвалят приличный куш, не важно, вылечу я тут кого-нибудь или нет.

Клод занимался хирургией без ножа — будучи ассистентом у моего отца, он научился иллюзионистским трюкам. Теперь он так ловко пускал их в ход, что сам поражался, скольких ему удавалось вылечить. У меня возникло подозрение, что Клод со своей восторженностью сам уверовал в то, что обладает способностью исцелять.

— Я его давно уговариваю заняться целительством, — продолжал Клод. — В Маниле перестали считать это недостойным делом. Кто только не обращался ко мне: политики, богатые дельцы из Макати, даже — поверишь — генералы, их жены и любовницы...

— Ну и что же отец? — спросил я.

Клод отставил тарелку и сказал, что сравнить нельзя, насколько здешние омары вкуснее хилых филиппинских крабов.

— Ты же знаешь своего отца, — грустновато ответил он. — Человек прошлого. Старомодный человек. Говорит, что лечить не умеет, что это дело докторов. Или господа бога.

Как ни нахальничал Клод, а оставалось в нем что-то порядочное.

— Я думаю, надо тебе съездить домой и повидать отца, — сказал он позднее.

Мы уже принялись за десерт — шоколадный торт, камамбер и кофе. Огни Манхеттена ярко светились в прохладной осенней ночи.

— Я расскажу твоему отцу, что мы встретились. Я как-то заходил к нему, и мне он показался нездоровым.

Отец помог не одному Клоду. Весь Мандалуйонг, где мы жили, знал отца не только как иллюзиониста, фокусы которого были почти чудесами, но и как человека, чей дом всегда открыт любому, кто нуждается в приюте. Умел бы отец хоть иногда закрывать свою дверь!

Письма писать он не любил. Я часто упрекал его за то, что редко пишет. Но уж когда писал, письма его были веселыми, а бывало, и уморительно смешными. Когда на Филиппинах ввели чрезвычайное положение, отец даже не упомянул ни. о каких эксцессах, которые так подробно освещала американская пресса. И не потому, что боялся, — просто такой он человек.

Он трунил над властями, и я, читая его письма, представлял себе, как он смакует анекдот, — будто он все еще выступает со сцены старого «Савоя» или «Паласа», где он был звездой первой величины, когда после войны стали выходить из моды водевили и шоу.

Вот поднимается он в лифте, а там еще один человек. Он и спрашивает того человека — вы не из Лейте, откуда мадам[36] родом? Да нет, говорит тот. Может, из Илокоса, откуда... ну, сам[37]? И не оттуда, отвечает. Тогда отец справляется: в армии служите или, может быть, какому-нибудь сержанту родня? Опять тот говорит, что нет, мол. И тут Великий Профессор Фаустус собирается с духом и говорит: в таком случае, не будете ли вы любезны не наступать мне на ногу? Больно же!

Отец умеет так рассказывать анекдоты, что слушатели принимают их за правдивейшие истории.

Мои первые детские воспоминания связаны с фокусами, с ровным голосом отца, который звучит все громче, по мере того как приближается кульминация представления: отец высвобождается из веревочных пут или снимает цилиндр, а тот взрывается. Я целыми днями торчал в парной духоте за кулисами, видел подсвеченные огнями рампы лица замерших зрителей, слышал долгие аплодисменты, окатывавшие меня волной восторга, потому что человек, раскланивавшийся теперь на сцене, — мой отец, — на мгновение избавлял зал от бремени повседневности.

Была и женщина. Красивая женщина, у отца они всегда бывали красивыми, особенно рядом с ним на сцене, в костюмах с блестками. Сначала женщина была готова пылинки сдувать с отца, радостно бросалась выполнять его просьбы, готовила нам обоим еду, стирала белье. Ее хватило ненадолго — как всех, что появлялись после нее. Я думал, что это моя мама, а она была ассистенткой Великого Профессора Фаустуса и, как все остальные, ушла, когда ей подвернулась работа получше, а сейчас я подозреваю, что ей просто надоели фокусы.

О матери отец ничего не рассказывал, хотя я часто спрашивал его. Он всякий раз увиливал от ответа, отделываясь дежурной фразой, что придет время и я увижу мать. Говорил, что она его оставила, и никогда не забывал добавить, что дело было не во мне.

— Во всем моя вина, — говорил он с тоскливым видом, — наверное, я слишком много требовал, мало думал о ней. Наверное, я не мог дать ей всего, что она хотела. А главное — счастья.

Отец твердил мне:

— Ты должен всегда любить маму.

Мне в голову не приходило не верить ему. С чего это отец станет лгать сыну? Все равно что самому себе лгать.

Но если у меня не было матери, то зато теть было великое множество — временных, которые смотрели за мной, выступали с отцом на сцене и часто делили с нами семейную трапезу. Второй раз отец так и не женился.

Мы были удачливей большинства людей его профессии: заклинателей змей, которым приходилось работать свои номера на улицах; хористок, которые скатывались по наклонной и начинали торговать собой; других фокусников типа Кануплина — отец помогал им, хоть они и были его конкурентами.

Нам было легче, потому что отец получил в наследство от родителей участочек — он весь зарос бурьяном — и дощатый домик на нем. Туго приходилось в сезон дождей, когда отец выступал только на приемах в богатых домах, а из ангажементов оставались одни школы и вечера на предприятиях.

Когда я пошел в школу, отец стал заниматься со мной, хоть и не очень регулярно, потому что он много разъезжал по городским фиестам. Дома он поздно ложился спать — стирал мои рубашки. С самого начала отец заявил, что раз мне хорошо дается математика, то после школы я должен уехать в Америку и вырваться из филиппинской нищеты. Мы с ним годами мечтали об этом, и мечта сбылась: в колледже я добился стипендии для обучения в Массачусетском технологическом институте.

Так и началось мое пятнадцатилетнее пребывание в Америке. Первые пять лет прошли невесело: стипендии хватало еле-еле, а зимы в Бостоне довольно холодные. Голодать мне не пришлось, потому что я умею работать руками — отец с детства приучил. В Штатах не умрешь с голоду, если берешься за любую работу.

После окончания института — Большое Яблоко, где конкуренция сильней всего. Филиппинцы говорят: кто выжил в Нью-Йорке, тот нигде не пропадет. Впрочем, я особых трудностей не испытал, потому что фирма предложила мне работу еще до того, как я получил диплом. По службе я тоже продвигался легко: и квалификация у меня была высокая, и старался я изо всех сил, чтобы не вернулись те времена, когда мы с отцом сидели на сушеной рыбе, пока отец искал себе ангажементы. Короче говоря, я устроился. Часто приходил на ум анекдот, который, по-моему, сначала рассказывали про поляков, потом филиппинцы присвоили его себе: ни один нью-йоркский филиппинец не выбросился от отчаяния из окна, потому что филиппинцы в Нью-Йорке живут по подвалам.

Я пробовал разыскать мать, хоть не имел ни малейшего представления, где она может найтись, если она вообще жива. Филиппинцам, которые давно жили в Америке, я представился как сын Великого Профессора Фаустуса. Некоторые его помнили, но про его жену никто даже не слышал.

С течением времени я стал понимать, что детство без матери оказало влияние на мой характер. Я не то чтобы дичился женщин, и женоненавистником я, конечно, не был, но я боялся прочных привязанностей. Страх прошел, когда я закончил колледж и познакомился в Нью-Йорке с Джейн. Она приехала из Элджина — городка в штате Иллинойс, который славился теми самыми часами, что, по словам отца, очень дорого стоили и считались модными в Маниле. Отец Джейн врач, ее семья и сейчас живет в Элджине в собственном доме.

У Джейн были зеленые глаза, веснушки и очаровательный носик. Сначала у нас ничего серьезного не было. Я, как многие филиппинцы, рассчитывал, что поеду в отпуск в Манилу, познакомлюсь с девушкой, женюсь.

Что бывает в смешанных браках, мне было отлично известно. С другой стороны, я слышал о бедах филиппинцев, которые, прожив жизнь на Гавайских островах или в Калифорнии, годам к шестидесяти отправлялись куда-нибудь в Илокос, брали в жены прелестных юных девушек, выложив за них все свои сбережения, а когда привозили молоденьких жен в Гонолулу или в Сан-Франциско, те бросали их.

Отец мне говорил, что я унаследовал от матери властные манеры и наклонности к выдумкам. Я бог знает что рассказывал о своем прошлом, которое мне хотелось приукрасить. Про отца, например, я сказал Джейн, что он у меня инженер. О подробностях Джейн не спрашивала. Если бы спросила, я бы начал объяснять, будто отец инженер по социальным проблемам, — кто знает, что это значит, — и в своей деятельности он исходит из убеждения, что радость, доставляемая людям, хотя бы возможность посмеяться, отвлекает их от жизненных трудностей. Отец и на самом деле верил в это.

Был такой год, когда мы жили просто впроголодь. Упоение от того, что Филиппины стали независимыми, прошло, вкусы зрителей переменились. Иногда отец возвращался домой с кулечком черствых сиопау[38], которые были королевским блюдом для меня. Готовить в доме было некому, а меня отец не хотел допускать к стряпне. Отец смотрел, как я поедаю сиопау, а мне по глупости и в голову не приходило, что сам он оставался без ужина. Когда у отца заводились деньги, он раздавал их друзьям по профессии в долг, прекрасно зная, что долги никогда не вернут.

Анекдоты, которые он тогда рассказывал, все были про президента Магсайсая, очень нравившегося отцу. Я запомнил про крестьянина — Великий Профессор Фаустус, рассказывая его, принимал обличье деревенщины. Крестьянин решил пробиться к президенту с жалобой насчет артезианского колодца.

Три дня он околачивался вокруг дворца, а Магсайсай ездил по деревням и, лихо перепрыгивая через оросительные канавки, тряс крестьянам руки.

Наконец Магсайсай возвращается, отец перехватывает его и говорит:

— Мистер президент, помните обещание, которое вы дали в Барри Ликуте?

А президент отвечает:

— Я все время даю обещания. А там я что наобещал?

— Артезианский колодец обещали!

— Ну так как, есть он у вас?

— Колодец есть, — говорит отец, — но в нем нет воды!

Президент смотрит на отца с досадой и спрашивает:

— Ну и что? Я и обещал артезианский колодец. А воду я не обещал!

Сам Магсайсай наверняка покатился бы от хохота, услышь он этот анекдот.

Итак, я уже пятнадцать лет живу в Штатах с женой-американкой и семилетним сынишкой, которого я когда-нибудь отвезу в Манилу к Великому Профессору Фаустусу. Наблюдая, как растет мой собственный сын, я все время вспоминаю свое детство и отца. Не могу сказать, что я не выполняю сыновний долг. Я начал посылать отцу деньги, как только стал подрабатывать и брать на летние каникулы работу в Бостоне. А уж с тех пор, как я устроился по специальности в Нью-Йорке, я ежемесячно перевожу в Манилу приличную сумму. И у Джейн хорошая работа: она биохимик. Жена меня отлично понимает и во всем поддерживает, Я ей объяснил, что пенсий за выслугу лет на Филиппинах не платят, что мой отец нуждается в средствах не только на жизнь — он приводит в порядок наш дом. Больше всего меня тревожило, что отец питается как попало, раз у него больше нет постоянных ангажементов.

Были у меня возможности съездить домой, но я так и не воспользовался ими. Как-то я засиделся поздно на работе, задумался обо всех этих неосуществленных поездках и с изумленным ужасом понял, что не хочу в Манилу, что я там не могу жить, что отец, конечно же, сильно переменился.

Я тогда уже получил американское гражданство и уговаривал отца переехать к нам в Нью-Йорк, но он отказался. Три месяца от него не приходило писем, а телефона у отца не было, и позвонить было некуда. Потом мы получили письмо — такое сухое, такое непохожее на живые и веселые отцовские письма. А тут и Клод подтвердил мои опасения: Великий Профессор Фаустус болен, может быть, он умирает.

Я воочию убедился, насколько успешно филиппинское правительство заманивает зарубежных филиппинцев обратно на родину, в тот ноябрьский день, когда самолет совершил часовую посадку в чикагском аэропорту и в него битком набились мои земляки с кучей подарков, которые они везли на Филиппины. Чистый бедлам!

В Нью-Йорке я мало общался с земляками. На работе я был единственным филиппинцем среди специалистов. Работали у нас еще две секретарши из Себу. В самолете же я сразу почувствовал себя дома на каникулах. Я высмотрел людей постарше. Многие были родом из самой глубинки, из Илокоса. Мало кто знал Манилу, помнил «Кловер» или «Савой». И ни один даже имени отца не слышал.

К Маниле мы подлетали часов в восемь утра. Еще когда самолет летел над океаном, я прилип к иллюминатору, ожидая появления привычного пейзажа: зеленых гор, зеленых заливов, зеленых полей, золотеющих там, где созрел рис.

Самолет пошел на снижение, и я поразился количеству огромных зданий справа — это Макати так обстроился за десять лет. Однако аэропорт не изменился: все то же угнетающее кишение неприступных клерков, наглых таможенников и праздного любопытствующего люда, которому там вообще нечего делать. Тут и начали они прибывать: громадные чемоданы, ящики, узлы с дарами для родственников и друзей. А я — с двумя чемоданчиками. Совершенно я не собирался изображать из себя Санта-Клауса для полусотни родичей. У меня есть только отец, и в один из чемоданов упакованы подарки ему, там даже новая книга о фокусах, которую я купил за день до отъезда из Нью-Йорка.

Выбравшись из удушливого аэропорта, я тщетно всматривался в толпу, напирающую на сетчатую загородку, ища знакомые лица — отца или соседей. Я послал телеграмму, и то, что никто не встретил меня, усилило мою тревогу.

У выхода на меня накинулся целый полк с предложением различных услуг, и, будь я провинциалом, мне бы несдобровать. Но я быстро дал им понять, кто я. Таксист был разочарован, когда увидел, что я знаю, куда ехать.

Многое переменилось. Улицы стали чище, они уже были не те, какими я их помнил, с грудами мусора по обочинам. Благотворное чрезвычайное положение. Чрезвычайное положение на филиппинский лад. Всего несколько солдат в аэропорту, никаких танков, никаких патрулей или уличных баррикад. А Макати! Роскошные новые здания, разросшиеся акации...

Транспортные пробки стали еще плотнее, чем прежде.

Свернув с магистрали, видавшее виды такси ракетой влетело в переулок и загремело по разбитой мостовой. И вот он, наш старый квартал, все та же немощеная улочка, хлипкие дощатые домишки, полно детей, белье полощется, как праздничные флаги, — подсохшие раны минувших лет.

Наш дом. Я ожидал увидеть новый дом, достаточно просторный и комфортабельный дом, в котором может жить американская семья. Участок не только не расчищен — даже грядки, которые я разбил когда-то, заросли теперь бурьяном. Я заглянул поверх замшелой глинобитной загородки — дверь в дом была распахнута.

Отец явно видел, как я открываю проржавевшую железную калитку, потому что ко мне подбежало трое мальчишек, пытаясь помочь с багажом. Я дал им тащить чемоданы. Отец вышел на крыльцо. На нем были его старые широкие шелковые штаны — сколько же они служат ему! Отец надевал эту пару только ради важных гостей. Штаны успели слежаться — складки явственно виднелись на них.

Как постарел отец! Совсем седой, сморщенный. А глаза — глаза по-прежнему живые и веселые. Он, шаркая, пошел навстречу мне. Я поцеловал ему руку, обнял его. Отец улыбался, но взгляд его туманился. Потом посыпались вопросы: как я долетел? Как внук, которого он еще не видел?

Потянулись соседи: Манг Энтенг, Алинг Джулия, Ка Эдро. Узенькая комната скоро переполнилась народом, люди толпились перед домом, а я старался сказать каждому хоть слово, никого не пропустить, чтобы потом не говорили, что этот американо много о себе понимает. Я не ожидал, что соберется столько народу, — в чемодане, который я привез для отца, подарков на всех не хватало. Парочка паркеровских шариковых ручек, с полдюжины колод пластмассовых игральных карт, два блока сигарет и две бутылки беспошлинного виски. Я не решался раздавать их, пока не посоветуюсь с отцом.

После обеда, который приготовила тетя Джулия, мы с отцом наконец остались вдвоем в спальне. На улице нещадно палило солнце, и я уже горел в тропическом жару. Еще я злился, видя, что отец ничего не сделал в доме, несмотря на все деньги, которые я посылал ему.

Отец явно устал от шумной встречи: он трудно дышал, растянувшись на железной кровати. Если бы он только согласился переехать в Америку, как быстро он пришел бы в себя: свежее молоко, прекрасный апельсиновый сок...

Через какие-нибудь две недели округлились бы его запавшие щеки, исчезло бы тоскливое безразличие взгляда — плод старости и скудной жизни.

— Теперь я понимаю, почему тебе не хочется уезжать отсюда, — сказал я, вспоминая толпу соседей, соседскую детвору.

По воскресеньям после обеда отец посылал меня за соседскими детьми, все собирались в нашем дворе, и отец показывал фокусы, которые никогда им не надоедали.

Я не мог скрыть разочарования от вида нашего дома, куда я не мог привести семью, во всяком случае пока он был в таком состоянии.

И тут я задал ему этот вопрос:

— Папа, а куда ты дел деньги, что я присылал? Я думал, ты отремонтировал дом, как я просил. Денег было больше чем достаточно.

Отец будто не расслышал. Он спустил ноги с кровати, сел и уставился на выгоревшие афиши на дощатой стенке, на которых красовался Великий Профессор Фаустус на сцене «Савоя», Лучший Иллюзионист Дальнего Востока, Чудо- Прорицатель.

Когда он перевел взгляд на меня, его глаза искрились.

— У меня есть новый фокус, — объявил он. — На него ушли все деньги. Думаю в воскресенье для начала показать его детишкам.

Его привычная уловка, он пускал ее в ход всякий раз, когда мальчишкой я начинал допытываться, где наша мама.

— Трудный фокус, — продолжал отец. — Он требует физической силы, но слава богу, силы у меня пока хватает. Значит, так: я выхожу на сцену, в кандалах, а на сцене заранее приготовлен мешок...

Я никак не думал, что в моих словах будет столько злости. Все дело, видимо, в долгом полете из Нью-Йорка, во многочасовой неподвижности, в вонючих туалетах «Боинга-747», аэродромной сутолоке. Глупо было требовать отчет в деньгах, раз мне так хорошо известно отношение отца к ним — он же всегда говорил, что их нужно разбрасывать, как удобрение, и тогда они могут что-то дать. Наверняка же всем соседям, всем их детям перепало от денег, которые я так аккуратно переводил. Можно было и не привозить для них подарки.

Я и сам понимал, что семейный очаг — это не дом и не ковры в каждой комнате, но я столько лет гнул спину и рассчитывал увидеть плоды своих трудов. А может быть, я слишком долго жил в Америке. Нельзя было так разговаривать с отцом.

— Ладно, папа, — сказал я, — я уже не ребенок, и я больше не ищу маму. Я говорил когда-то, что найду ее, — и нашел.

Улыбка сбежала с отцовского лица, а глаза широко раскрылись, не столько от удивления, подумал я, сколько от испуга.

— Да? — еле выговорил отец. — Ты с ней виделся?

Я отрицательно покачал головой; не оттого, что рассердился, — мне стало противно все это. И жара, боже мой, какая жара! Мне казалось, что она наваливается на меня всем своим белым калением.

— Не в этом дело. Просто я понял, почему она тебя бросила. И что незачем искать ее.

Он протестующе поднял старческую руку и отвернулся.

— Ты не изменился, папа. Ты все такой же, каким я помню тебя с детства. Только мне уже тридцать три года, а тебе шестьдесят три. Неужели ты не видишь, что времена другие, что я другой? Живешь, будто время для тебя остановилось. Нет больше «Кловера», его еще до моего отъезда снесли и сделали на его месте автомобильную стоянку. И «Савоя» нет, и нет Кануплина, с которым ты дружил...

Я бы не остановился, но отец поднялся на ноги.

Его старое тело еще сохранило былую стройность. Он вскинул руку в сценическом жесте, будто отвечая на овацию зрителей. Он заговорил, глядя мимо меня:

— Верно, времена другие. Верно, я многое так и не рассказал тебе!

Он потряс головой и перешел почти на шепот:

— Не рассказал про этот потрясающий вечер в Дагупа-не — толпа так и рвалась на мое представление... И твоя мама, она была уже на шестом месяце, скоро должен был родиться ты, — а мы их всех надули: в костюме, в гриме она смотрелась как юная девушка... Как ее принимали!

По-моему, я чуть не закричал:

— Все, папа, хватит! Не хочу я больше слышать, что ты делал, и про маму больше не хочу! Не нужно ничего мне объяснять! Я понял, почему она тебя оставила. Тебе вечно хотелось доставлять удовольствие другим, заставлять их забывать о настоящей жизни. Но жизнь — не фокус, и жизнь — дело жестокое. А люди неблагодарны. Деньги твои ушли неизвестно куда. И с чем ты теперь остался — вот с этими старыми афишами?

Он наконец посмотрел на меня. Я теперь думаю, он загодя готовился к тому, что сказать в эту минуту.

— С воспоминаниями, — негромко ответил отец, прихрамывая, подошел к ржавой железной кровати и сел. Он сидел полуотвернувшись, но я все равно видел, что по щекам его текут слезы. Я бросился к нему, к моему дорогому отцу, я обнял его.

Через неделю я улетел в Нью-Йорк. У меня была уйма оправданий: ужасная погода, дома полно работы, скучаю без Джейн, без сына. Но я знал, что обманываю себя.

Люди всю жизнь ищут свое счастье; может быть, и мое найдется в Америке, в стране изобилия, к которому только руку протяни. Не знаю. Знаю, что отец всегда был счастлив, даже после того, как от него ушла мама, и не мешало его счастью ни то, что разваливался дом, ни то, что обирали его соседи и неблагодарными оказались друзья.

Я преданный сын, но я больше не смогу вернуться домой.

БЕЗ ЛОЖНОЙ СКРОМНОСТИ

С шести до девяти вечера в баре «Джунгли» отеля «Манила» дает аудиенцию Аду Т. Куартана — Оракул, оглашая бар своим несдержанным смехом. В правом, дальнем от стойки углу ему раз навсегда отведен особый стол на двенадцать персон, и любой, кто что-то собой представляет в стране — исключая, разумеется, Лидера и Супругу, — рано или поздно должен появиться за этим столом и засвидетельствовать свое почтение.

— Говорят, что я делатель королей, самый влиятельный журналист в стране, — напоминает Аду время от времени своей свите, особенно если за столом присутствует новенький. — Должен сказать без ложной скромности, что этот титул я, полагаю, заслужил.

Аду никогда не нравилось имя, полученное им при крещении. Мать рассказывала, что, когда его крестили в Ла-Унионе, где он родился, у падре был трудный день: еще двенадцать младенцев дожидалось своей очереди. А падре, упрямый старик консервативных взглядов, не принимал в расчет имена, выбранные родителями. Скажем, хочет мамаша назвать дочку Ширли, он ее крестит как Марию-Шир-ли, или Консоласьон-Ширли, или как-нибудь еще, в зависимости от того, имя какого святого приходилось на тот день.

Вот так Аду дали имя: Адорасьон Мигель Т. Куартана. Адорасьон — имя женское, а он был никак уж не девочкой. Со временем он начал называть себя Адор, но это звучало чересчур претенциозно, и дело кончилось тем, что он превратился в Аду — с ударением на «у», и легко запоминается, и что-то в этом имени есть.

Смеркалось, когда он подъехал к отелю. Поскольку управляющий устроился на работу благодаря Аду, то теперь Аду в числе других привилегий пользовался правом ставить свою машину прямо перед главным входом. Привратник и мальчишки-посыльные строго охраняли место, забронированное за Аду, наперекор знаку «Машины не ставить». Говорили, что, кроме Аду, только Лидер мог бы поставить там машину, и все. Это не разрешалось ни одному из всемогущих генералов, которые, выпятив грудь, разгуливали нынче по роскошному фойе отеля.

За столом уже сидел народ; пока Аду усаживался на свое место, Марс Флоро, промышленник из Давао, спросил, получил ли он приглашение во Дворец на следующую пятницу.

— Нет, не получил, — правдиво ответил Аду, — но меня всегда приглашают, я не волнуюсь, в отличие от некоторых, кого вполне могут вычеркнуть из списка за то, что они не оправдали возлагавшихся на них надежд.

Марс Флоро просиял.

— Если кого-то вычеркнули, значит, меня вписали на его место, Аду, я же первый раз, меня никогда еще не приглашали, так что это значит — пробился я наконец?

— Смотря к чему — к большим деньгам ты давно пробился, разве нет? — съязвил Аду под общий смех.

Перегибать палку Аду не хотелось, и он добавил:

— Туда ведь без подарков не ходят, так что без денег не обойтись.

Аду любил бар «Джунгли». Те, кто плохо знали его, думали, что Аду просиживает вечера в баре, полупьяный, и не всякий раз отдает себе отчет в своей болтовне. Тем более, что, выступая в вечерней радиопередаче о событиях дня или сразу после нее заполняя пророчествами популярнейшую телевизионную программу в восемь, Аду еле выговаривал некоторые слова. Лицо его на экране было красным, хотя от природы он был темен, как донце чугунка; причиной, однако, был не алкоголь, а пыл гримера. Язык же у него заплетался потому, что сильный илоканский акцент мешал ему произносить длинные английские слова. Виноват был и один из тех, кто готовил ему материал, —- поэт, литератор, все время забывавший писать попроще.

В «Джунглях» Аду ставил перед собой стакан кока-колы, а всем говорил, что пьет кока-колу с ромом. Официанты давно знали его, а бармен был предупрежден, что никто не должен подозревать об отсутствии рома в стакане мистера Куартаны.

Мистер Куартана находил бар удобным во всех отношениях: in vino veritas, как известно, и именно таким образом он собирал большую часть материала для своей рубрики, для радио и телепередач. Аду попадали в руки сведения, которых не было — и быть не могло — у других журналистов, что служило доказательством и его связей, и доверия, оказывавшегося ему. Доверием Аду не злоупотреблял никогда.

Он много зарабатывал, но он и широко благотворил: пользовался репутацией человека отзывчивого, особенно в отношении бедных. К тому же Аду умел заставить раскошелиться и бизнесменов, и политиков. Таким образом он выстроил плавательный бассейн в трущобах Тондо, превратил в игровую площадку бывшую свалку. Эти и другие добрые дела, которыми Аду занимался между прочим, принесли ему популярность в городских низах.

Одно время все были уверены, что Аду сделается мэром Манилы — он был бы на своем месте на этом посту, но власти рассудили по-другому. Высказывались предположения, что Аду с его журналистским нюхом много что раскопал бы в муниципалитете, и рано или поздно обязательно бы выяснилось, что ниточки тянутся во Дворец. А это дало бы дополнительный материал для досье, которые собирал Аду, — было известно, что у него заведено досье на всякого, кто на виду, и что эти досье разбухают с каждым днем. Ходили даже слухи, что факты из досье уже введены в компьютер и, попади все это в руки разведывательной службы или непорядочного человека, служба или человек могут получить миллионы шантажом.

— Без ложной скромности, — обронил Аду, — я и без компьютера могу достать любого.

Аду был ловкач и джентльмен: его сведения о любовных похождениях окружающих нередко документировались фотографиями. Но эту клубничку он никогда не давал в печать, только позволял себе иной раз кое-что сболтнуть. Аду считал, что никого не должно касаться, чем занимаются по доброму согласию двое взрослых в постели, как никого, к чертовой матери, не должна волновать и его собственная слабость к едва созревшим девушкам.

Ему было известно, например, что, как только Марс Флоро приезжает в Манилу, очаровательная девица из Давао, которую он отправил на учебу в Марикнолл, оказывается вечером в его номере; если же их увидят вместе в одном из ресторанов или магазинов Макати, девица станет его благовоспитанной «племянницей». Аду никогда не говорил Марсу Флоро, что знает об этом. Или взять другого промышленника: Эусебио Бусабуса, который как раз пробирался к столу Аду; Эусебио только что приобрел для своей новой любовницы дом в Альта-Грин, выстроенный по проекту самого Рочелио Локсина в классическом японском стиле, но без этих хлипких сёдзи, которые может унести тайфун или прострелить какая-нибудь из недавно расплодившихся моторизованных банд, отравляющих жизнь обитателям роскошных предместий.

Что же до амурных дел Лидера — это был совершенно особый вопрос.

— Без ложной скромности, — говорил Аду, — я и здесь в курсе.

В свиту Аду входили люди с деньгами и с весом.

До чрезвычайного положения к столу Аду забредали и политики. Потом их пересажали, а поскольку Конгресс был упразднен и никто из политиков больше не имел власти, то они исчезли из-за стола вообще. У людей, составлявших свиту Аду, была одна общая черта: все они отлично жили, преимущественно на чужие деньги, иногда на государственные. Все часто выезжали за границу, побывали во множестве стран, что явствовало из убранства их домов. Все придавали большое значение престижной внешности: костюмы по последней парижской моде, итальянские кейсы, швейцарская обувь, под мышкой — свеженький путеводитель по злачным местам трех континентов.

«Филиппинец, — писал Аду Т. Куартана в эссе, сборник которых был опубликован в 1966 году и «рекомендован» министерству просвещения для включения в список школьной литературы для старших классов, — уделяет большое внимание тому, как он выглядит. Взять, например, вопрос одежды и ухода за собой. В приличном городке на Филиппинах найдется больше модных ателье и кабинетов красоты, чем в любой из столиц Юго-Восточной Азии. Филиппинец по природе щеголь, и он тщательно наряжается — крестьянин ли это из Центрального Лусона, собирающийся на петушиный бой, или президент Кесон, открывающий бал во Дворце. Филиппинец убежден, что одежда делает человека, и уносит эту веру с собой в могилу, ибо в гробу филиппинец лежит, обряженный в свой лучший костюм. И ухаживать за собой филиппинец умеет. Где, кроме Филиппин, увидишь мужчин с наманикюренными пальцами в бриллиантовых кольцах? Наши женщины чересчур нарядно одеваются, чересчур тщательно причесываются и, если только у них есть деньги, носят чересчур много украшений. Естественно, что средний филиппинец подражает в этом верхам страны и общества, но и без их примера он поступал бы точно так же. Филиппинца узнаешь где угодно по кичливому виду, по броской одежде, а если у него нет и гроша за душой, то стоит ли об этом думать?»

Описание было автопортретом Аду с одной только разницей: за душой у него было всегда побольше, чем грош.

— Без ложной скромности, — рассказывал Аду приятелям, — без десяти тысяч песо в кармане я из дому не выхожу.

С другой стороны, ну что такое сегодня десять тысяч? Инфляция растет колоссальными темпами, а заработная плата остается прежней. Три месяца назад шофер Аду попросил помощи для брата, он у него кадровый военный и не может больше прокормить семью на то, что платят в армии.

Справа от Аду сидел Аурелио Кастильо, председатель банка Филиппин.

— Какой у нас процент инфляции в этом году, Ауринг?

— Только не пиши в своей газете, а напишешь, так на меня не ссылайся, — предупредил Кастильо. — В пределах от двадцати четырех до двадцати процентов.

Обыкновенно в богатых семьях, где не меньше пяти человек прислуги, хозяевам готовили отдельно. Дом Аду был исключением в этом смысле. Издатель «Дейли пресс» Хосе Суарес как-то сказал, что собирается выдавать прислуге меньше риса, потому что и так расходы на ее питание уже сравнялись с хозяйскими.

— Пускай едят пирожные! — посмеялся Аду.

Суарес издавал газету только лишь потому, что был братом супруги Лидера. Известная в истории фраза не вызвала никакой реакции в его неандертальском мозгу.

— Ты, наверное, шутишь, Аду! Ты же знаешь, сколько стоят пирожные, особенно те, что покупает моя жена, — грустно возразил он.

Аду приехал домой к десяти, но жена еще не возвращалась. Наверняка играет в маджонг с приятельницами, либо в Альта-Грин на другом конце города, либо в Дасмари-нас неподалеку. Жене надоело ходить в гости в их квартале, в Парке; тут в аристократических домах было принято перемежать речь испанскими словами, а она не понимала по-испански.

Сын Томми, будущий художник, в гостиной рассматривал с друзьями новые альбомы по искусству, выписанные для него отцом.

— Я положил тебе приглашение на мою первую выставку в том месяце, папа, — сказал сын. — И еще там какие-то письма. Книга по японским гравюрам, что ты мне заказал, — очень интересная, ты тоже почитай. Все лежит у тебя на письменном столе.

Аду был в недоумении: понедельник на исходе, какой-то Марс Флоро получил приглашение, а у него еще ничего нет. Может быть, Рита придет домой и что-то прояснится.

В столовой ждал холодный ужин: мясо и его любимый салат с оливковым маслом. Аду быстро поел, прошел в кабинет и попробовал сосредоточиться на материале к завтрашней статье. Четверо репортеров, которые работают с ним, должны прийти завтра к полудню с тем, что удалось собрать, после чего Аду или отпечатает, или отдиктует статью. Аду Т. Куартана славился тем, что писал свою рубрику сам, почему его и ругали за грубые грамматические ошибки.

Взгляд его упал на подарочное издание японских гравюр. Поклонником японского искусства Аду не был, поэтому он даже не раскрыл альбом и просто поставил его на полку справа от себя. Усевшись за громадный письменный стол, он уставился на дипломы и грамоты, развешанные на стене перед ним. Это зрелище всегда поднимало его дух в минуты депрессии. А депрессии бывали, бывали минуты, когда он горько сожалел, что не живет, не пишет по-другому.

Этот его репортер, который писал стихи, затеял однажды разговор о неуемности желаний человека, о беспредельности его амбиций, о том, как ограничить себя и сделать жизнь проще. Аду припомнил, как жилось ему в Ла-Унио-не, где он питался одной вяленой рыбой с рисом, не всякий раз приправленным кокосовым маслом. Вкусно как все тогда было! Припомнил тесный домик, где они жили, спали с дедушкой прямо на бамбуковом полу, и дедушка рассказывал ему истории про призраков, ведьм и всяких невидимок.

И вот, пожалуйста, Манила, все радости жизни, которые можно купить — на свои или на деньги приятелей, дом в самом изысканном квартале Азии... Откуда же депрессии?

— Без ложной скромности, — любил говорить Аду, — я сам и спроектировал себе дом и сам руководил строительством. Архитектор нужен только дураку.

Дом выглядел как собор. Аду построил его в начале шестидесятых, он не рассчитывал, что новый дом будет больше прежнего, который он оставил женатому сыну. Аду мечтал об уютном домике с плавательным бассейном на просторном участке. Но у Аду было такое множество друзей, и один, которому Аду не раз оказывал услуги, запротестовал:

— Ты что это, Аду? Говорят, ты строишься? Ты не забыл: у меня же цементный завод, я прямо завтра пришлю машину цемента и все, что требуется. Только объясни, куда доставить.

Аду был уже слишком большим человеком, чтобы забивать себе голову такой прозой, как строительные материалы. Но он все равно обзвонил несколько знакомых, и ему столько всего навезли, что хватило бы на собственную строительную контору: он мог выстроить не один дом, а три.

Когда закончилось строительство, получился «собор» под синей черепичной крышей, с красными кирпичными стенами и полами из лучшей древесины. Можно было сплошь затянуть полы ковровым покрытием, но Аду подумал, что смешно это делать на Филиппинах, где жарко и где есть дорогие сорта древесины, которая так красиво смотрится. Поэтому покрытие сделали только в его кабинете и в подвальной комнате для игр. У Аду было три превосходных ковра, привезенных когда-то из Персеполиса; они украсили собой бар, кстати, лучший по разнообразию напитков во всей Маниле. Аду доставал спиртное из-за границы или у друзей, знавших его слабость к нарядным бутылкам. Бутылки закрывали собой стены, как на выставке, а кто-то из любителей статистики однажды сообщил Аду, что спиртного у него побольше, чем на сто тысяч песо. Аду мог бы открыть винный магазин.

В искусстве Аду не разбирался. Он приобретал или принимал в дар только картины, в которых ему все было ясно, вещи Амарсоло, например. Этот художник, прославившийся цветными настенными календарями, был приятелем Аду, и в пятидесятые годы Аду частенько заглядывал в его мастерскую в Азкарраге. Лидер ввел тогда валютные ограничения, Аду шел в гору, денег была куча, и он мог скупать картины Амарсоло с еще не просохшей краской. После смерти Амарсоло у Аду осталась целая коллекция его элегических деревенских сцен и ярчайших закатов, и он не знал, где все это развесить. Одна эта коллекция могла бы дать больше миллиона.

Аду не нравилась абстрактная живопись, он не понимал ее и однажды написал в своей рубрике — справедливо написал, — что манильские модернисты представляют собой претенциозное дерьмо. Он чуть не умер с досады, когда его младший сын Томми начал писать абстракции. Только тогда он попробовал всерьез разобраться в том, что это такое, но сколько книг ни покупал он сыну, сколько ни вчитывался в них, все равно абстрактная живопись ему казалась бредом.

— Без ложной скромности, — говорил Аду, — я теперь могу читать лекции по французскому модернизму, по абстрактному дзэну, даже по кинетическому искусству, но мне все равно это не по вкусу.

Рита вернулась в первом часу в полном восторге: выиграла пять тысяч, первый выигрыш за полгода! Дело было, конечно, не в сумме — во Дворце иной раз проигрывали в покер и по двести тысяч песо в ночь, и никто не удивлялся.

Нет, никакого приглашения она не видела, и вообще это ее не волновало. Терпеть она не могла все эти дворцовые приемы, где говорят не поймешь о чем. Рита закончила колледж в JIa-Унионе и к космополитическому высшему свету Манилы не применилась даже после того, как объездила весь мир и побывала во всех «Ритцах». Рита любила блюда, привычные с Ла-Униона: тушеные овощи с соленой рыбой и помидорами ломтиками — пищу илоканской деревни.

Рита легла спать. Аду слушал, как она посапывает, но у него сна не было ни в одном глазу. «Черт, — думал он, неужели со мной что-то не то. Только вообразить себе, чтобы Марс Флоро получил приглашение раньше меня! Он же ничего собой не представляет и не поддерживал их так, как я». Аду действительно поддерживал их и, как большинство илоканцев, был человеком упорной преданности. Он знал Лидера, когда тот был начинающим политиком, когда его еще и в Конгресс не избирали, но уже в те времена Аду относился к нему с любовью и уважением.

Аду планировал дать в пятничный номер небольшую заметку о годовщине, но сейчас он решил выделить это событие крупным планом: по целой колонке в трех номерах о браке Лидера и его Супруги и о том, что было сделано ими для страны. Вместо обычного комментария по телевидению — серия кинодокументов, которые Департамент пропаганды вполне успеет подобрать ему за день. Аду сел за машинку:

«Поздравляем Лидера и его Супругу».

Аду хорошо знал, неумеренная похвала производит обратное впечатление на читателя: избыточная лесть звучит как оскорбление. В отличие от некоторых царедворцев, превозносивших Лидера до небес в своих книгах, даже историю переписывавших наново, похвалы Аду удерживались в рамках правдоподобия. Эпос хорош для легендарных героев, а Лидер, при всей легендарности своих деяний, все-таки живой человек, не застрахованный ни от болезни, ни от злодейской пули. Аду был осмотрителен: Лидер должен оценить его сдержанность.

Он долго бился над последним абзацем, его пришлось переписывать дважды.

«Во всем мире политики утверждают, что действуют в интересах народа, когда объявляют с трибун, что являются его правомочными выборными представителями. Правомочность правителя не должна основываться на народном волеизъявлении, которое зачастую является результатом невежественности, предвзятости и воздействия средств массовой информации; более, чем на чем-либо другом, должна она основываться на прошлом Лидера, а когда он стоит у власти, то и на оценке того, на что употребляет он свою власть. Сорок пять же миллионов филиппинцев, возглашающих славу «Нашему Лидеру», можно не брать в расчет.

В то время как другие лишь говорят о патриотизме, он носит на себе шрамы войны, свидетельствующие о его убеждениях. В то время как другие рассуждают о том, что они сделали бы, он — за несколько последних лет авторитарного конституционизма — занялся джунглями и облагодетельствовал сельскую местность мощеными дорогами, открыл школы для детей, больницы для народа. Он единственный предоставил наконец крестьянину возможность жить с достоинством, какого не мог тот достичь в годы мрачной ночи олигархического феодализма.

Так нужны ли нам избирательные урны?»

Аду упивался последней фразой. Еще ему нравилось выражение «олигархический феодализм». Никто не додумался до этого раньше: ни интеллектуальные университетские радикалы, ни надутые «вершители судеб» из кофейни в «Интерконтинентале» — все они слюнявые мечтатели, а он, Аду, всегда был последовательным реалистом.

Надо будет ввернуть это выражение и в вечерний комментарий тоже.

Между тем наступил вторник, а приглашения так и не пришло. Аду подумал, не позвонить ли во Дворец: генералу Дисону, генералу Дакумосу и, естественно, секретарю, этому маленькому поганцу, который извел его просьбами о рекомендациях, ну и Анни, секретарше Супруги по личным вопросам. С другой стороны, можно было бы и заехать во Дворец под предлогом, будто есть что шепнуть, но впервые в жизни Аду почувствовал илоканскую гордыню. Он достаточно наклянчился в прошлом, а вот сейчас не станет.

Сегодня закончится показ телевизионной серии. Он душу вытряс из группы, требуя не только монтажных стыковок между документальными кусками, но и деталей, от которых заиграл бы фильм. Особенно удался комментарий — хорошо вышло. Аду два раза просмотрел готовую серию на видео и удостоверился в безупречности монтажа.

Он был в ярости оттого, что у департамента пропаганды не оказалось съемки родного городка Лидера — без этого невозможно было раскрыть личность Великого Человека и показать, какой длинный путь был им пройден.

К четырем Аду закончил запись и решил вздремнуть. Проснувшись в пять, он позвонил в редакцию, домой, в «Дейли пресс» и, конечно, в отель «Манила», куда, как обычно, он должен был прибыть к шести. Да, есть несколько приглашений, и письма тоже есть. Аду велел секретарше прочитать ему приглашения. Из Дворца ничего не пришло. В редакции он не решился ни о чем спрашивать: сотрудники, почуяв, что его положение пошатнулось, больше не сумеют высоко держать головы.

Аду становилось страшновато. Может, они недовольны чем-то из опубликованного им, но ведь он никогда не писал о них в лоб. Он не из борзописцев, которых столько развелось после второй мировой войны, когда и журналисты, и издатели просто занимались шантажом. В отличие от большинства газет, «Глоб», в который Аду писал с 1945 года, этими делами не занимался. «Глоб» нес знамя справедливости и добропорядочности, хотя и было ясно, что японская оккупация многим филиппинцам покалечила души, — то были жестокие времена, и выживали те, кто умел быть коварным и изворотливым.

Насилие было чуждо Аду. Мысль о ношении огнестрельного оружия вызывала содрогание в его душе, поэтому, как только у него появились деньги, он обзавелся телохранителем — человеком непримечательной внешности, игравшим роль шофера, который постоянно был неподалеку от Аду и зорко следил за помещением, где Аду встречался со своими дамами.

— Без ложной скромности, — говорил Аду, — я и сейчас могу нравиться молоденьким. И я не вожу их по дешевым отелям. Это унизительно. Они должны получать все высокого класса... все. Я не посол Ингге, — Аду с улыбкой повернулся к старику дипломату рядом, — на которого, по слухам, одна секретарша подала в суд за нападение с незаряженным оружием.

Присутствующие сто раз слышали этот анекдот от самого посла, но все равно послушно залились смехом. Посол пришел на ужин в Шампанском зале и нарочно явился пораньше, чтобы успеть посидеть за столом оракула.

— Я вчера утром получил приглашение на пятницу, Аду, — сказал посол, когда смех затих. — Во вторник я звонил Анни и сказал ей, что у меня нет приглашения, она говорит — не может быть, все приглашения были разосланы с нарочным еще в воскресенье с утра. Нарочный! Какой-то новый адъютант, полковник, который вызвался разнести карточки по адресам, чтоб всем нам лично представиться. Вы когда свою получили?

— Во вторник утром, — лениво протянул Аду, будто неохотно отвечая на пустой вопрос, хотя внутри все в нем кипело от обиды. Завтра и пятница — и все.

— А какой вы приготовили подарок? — заинтересовался Марс Флоро, промышленник из Давао.

— Вы видели мою передачу вчера и во вторник. Посмотрите заключительную часть сегодня.

— Я смотрел первые две передачи, — сказал посол Ингге. Посол знал толк в проблемах общественного сознания, и Аду с его мнением считался. Истинных друзей отличаешь от приятелей по тому, как они тебя критикуют. Аду, опытный газетный волк, хорошо это знал.

—Хроникальные кадры были не очень, Аду, — заметил старый дипломат. — Я помню, были кадры с Лидером получше. Его пребывание в Америке, в Китае. И вот еще что: надо было показать, где он родился.

Старик был профессионалом, и он был прав. Аду кивнул.

— ...больше всего мне понравился конец: где вы говорите о правомочности правительства. Но возникает вопрос, как вы дальше поведете речь? После такой концовки, что ни скажи, все уже будет снижением уровня.

— Не будет! — Аду усмехнулся, перебарывая досаду. — Сегодняшняя передача — о Супружеском Партнерстве. Я его рассматриваю в плане национальной традиции, когда муж с женой ведут дом, не вмешиваясь в дела друг друга, но при этом жена всегда делает то, что, как ей кажется, хочет от нее муж. В конце концов, если мы — филиппинцы, как мы все время утверждаем, то супружеское руководство надо понимать в контексте нашей традиции.

Марс Флоро зашелся от восхищения:

— Подумать только! А мне это никогда не приходило в голову. Возьмите нашу семью — у жены собственный бизнес, как и у меня, но если бы не она, я не мог бы позволить себе разные там штучки! Да здравствует филиппинская жена!

— Которая иногда умеет не видеть вещи, о которых ей кое-что известно, — добавил Аду.

— Ей известно только то, что муж ей сам говорит, — поддакнул Марс Флоро. — Но вы так и не открыли нам — что вы решили подарить?

— А вы? — спросил Аду.

Прыщавое лицо Марса Флоро лоснилось. Он важно поджал пухлые губы.

— Я им глиссер подарю, глиссер с потрясающим итальянским мотором, прошел испытания на озере Комо. Он сейчас в яхт-клубе, а завтра вечером — охрану я предупредил — я пройду на нем по Пасигу — и прямо ко Дворцу. Эффектно, не так ли? А вы?

— Марс, вы неисправимый прагматик, — усмехнулся Аду и, понизив голос, продолжал: — Моя рубрика, моя телепередача и то, что я им всегда преподносил, — искреннее восхищение. Я уже вам говорил — это за деньги не купишь...

В пятницу утром Аду перестал надеяться. Если его и пригласят сейчас, так только потому, что увидели газету, посмотрели телевизор и вспомнили, что он существует. Он приехал в отель к семи, на час позднее обычного, и, хотя никто не задавал ему вопросов, он понимал, что официанты недоумевают, отчего он не во Дворце. За его столом никого не было: свита тоже знала, где он проводит сегодняшний вечер.

Когда официант подал Аду традиционную кока-колу, оракул вдруг взвился:

— К черту, Алекс! Почему бы сегодня не подбавить для разнообразия и ром, а? Сегодня мне хочется выпить!

Аду выпил стакан. Потом еще стакан. Как можно было так стереть его с лица земли? Деньги есть, на газету и телевидение наплевать. Что же касается Парочки, черти бы ее взяли, пусть варится в собственном соку. Аду попробовал посмотреть на себя со стороны. Сколько раз его обзывали проституткой, говорили, что он никогда и не был журналистом, а был Их агентом по связям с публикой, по публичным связям, как кто-то съязвил. С горечью припомнил Аду статью в «Аур пресс», перед тем как прихлопнули этот журнал, в котором его изобразили мальчиком на побегушках: «чего изволите?» Ну конечно, это было вранье. Аду знал, у него бывали расхождения с Лидером. Ну и что, говорил он о них вслух? Как он мог выступать в поддержку наглейшего пренебрежения правами человека, гражданскими правами? Откровенной безнравственности и коррупции? Генеральской ненасытности? Он часто думал об этих вещах, но потом выбрасывал их из головы. Если бы те, кто нападал на него, знали о его душевных муках!

В эту минуту в баре зазвонил телефон. Официант поднес аппарат к столу. Звонила взбудораженная Рита.

— Господи, наконец ты отыскался! Почему ты не во Дворце?

Аду промолчал.

— Звонил генерал Дисон, Лидер спрашивает, куда ты делся и почему ты не там!

— Приглашение, — выдавил он.

Щеки его пылали, сердце колотилось.

— Оно же лежало у тебя на столе, а ты, не распечатав конверт, переложил его на полку. Томми мне сейчас сказал, что его принесли в понедельник утром.

Аду положил трубку. Он хохотал во все горло, отваливаясь на спинку кресла, вскидывая руки к пластмассовым висюлькам, болтавшимся на потолке, но хохот переходил в плач, и по его лицу катились слезы. Смех прекратился, и он громко, по-детски рыдал, будто сотрясаемый ураганным ветром. На него смотрели посетители бара.

«Бедный мистер Аду Т. Куартана, — думал про себя бармен, — две порции рома, и пожалуйста, готов».

АГАПИТО М. ХОАКИН

Агапито М. Хоакин (1927— 1981) — новеллист, поэт и публицист. Писал на тагальском языке. По образованию юрист, долгое время избирался муниципальным советником одного из районов Большой Манилы. Автор сборника избранной прозы «Мост из песка», издававшегося на Филиппинах дважды: в 1957 и в 1964 г. Значительная часть рассказов А. Хоакина публиковалась в журнале «Ливайвай» («Рассвет») — одном из наиболее популярных литературнохудожественных журналов на тагальском языке. А. Хоакин был лауреатом нескольких национальных литературных премий, в частности за публикуемые ниже рассказы «Право на жизнь» и «Пенсионер».

ПРАВО НА ЖИЗНЬ

В серебряном свете луны дом был похож на голову женщины, погруженной в самозабвенную молитву. Белая вуаль — пальмовая крыша, темные окна — закрытые глаза, рот — запертая дверь.

Дрожь охватила Рико. В затемненном городке призрачный лунный свет создавал причудливые образы: гримасничающие лица смотрели на него из-за банановых листьев, тень от мангового дерева походила на человеческий труп.

Сомнительная реальность окружающего требовала подтверждения. Мир расплывался и ускользал. Рико прикоснулся к шероховатому стволу дерева. Рука ощутила влагу. Прежде чем Рико отнял ее от ствола, два крупных муравья поползли по руке. Рука зачесалась. Сразу очнувшись, Рико вытер руку о рубаху. А когда он ощутил под нею рукоятку заткнутого за пояс пистолета, страх, навеянный волшебством ночи, прошел окончательно.

Рико посмотрел на дорогу. Прохожих не было. Он сунул руку под рубаху — ладонь легла на холодную рукоятку. Пригнувшись, Рико стал бесшумно приближаться к дому.

Когда он был уже возле бамбуковой лестницы, сверху донесся какой-то звук. Рико замер. Было по-прежнему темно, свет в доме не зажигали. Он вынул пистолет и нырнул под лестницу.

Мартин еще не спал. Рико слышал звук его шагов, приглушенный циновками. И не только его. Наверху был еще один человек. Значит, Селинг тоже еще не спит.

А он-то надеялся, что Селинг не будет, когда он поднимется в этот дом. Он знал, что Мартин не спит. Мартин сейчас не спит по ночам. Что ж, он и не собирался пристрелить его во сне. Ради их старой дружбы он не станет приканчивать его по-предательски.

— Только ты сумеешь подойти к нему, Рико, — сказал ему капитан Бургос еще в лагере.— Только тебя он подпустит к себе. Поэтому мы выбрали тебя. Смотри не дай ему схватиться за пистолет. Лучше всего прикончить его во сне.

Рико в это время наполнял обойму пистолета.

— Капитан, — сказал он, не поднимая глаз, — я вовсе не против того, что мне поручили убрать Мартина. Хотя я мог бы попросить полковника освободить меня от этого задания — он бы не отказал... Вы же знаете, что мы росли с Мартином. Он мой друг. Но я уважаю ваше решение. Вам лучше знать, кто подходит для этого дела. Я всего лишь солдат и выполняю приказы старших по званию. Только я хочу предупредить вас об одном.

— О чем, Рико?

— Я не стану убивать его из-за угла.

Капитан внимательно посмотрел на него.

— Он предатель, Рико. Разве он предупредил наших товарищей в У гонге, когда выдал лагерь японцам? А предателей надо убивать, как собак. Нам дорога жизнь каждого из наших людей. Твоя тоже. Я не хочу, чтобы ты позволил Мартину убить себя. Поэтому лучше всего прикончить его во сне или выстрелом в спину.

— Ну, меня ему не убить. У меня нервы покрепче. Мы ведь давние друзья. Что бы там ни случилось, ему меня не одолеть — это я точно знаю.

Они направились к пещере. Капитан положил ему руку на плечо.

— Смотри сам, Рико, — мягко сказал он. — По правде говоря, не по душе мне это. Если бы среди нас был хоть кто-нибудь еще из Санта-Инес, я бы не послал тебя. Я знаю, как тебе тяжело, но...

— Не беспокойтесь, капитан, — прервал его Рико. — Я не знаю, что заставило Мартина выдать японцам наш лагерь в У гонге. Но что бы там ни было, за предательство полагается смерть. Мартину это известно...

У входа в пещеру капитан пожал ему руку.

— Будь осторожен, Рико. Я хочу, чтобы ты вернулся...

— Я вернусь, капитан...

Он вернется. Убить Мартина не так уж трудно. Даже если тот не спит, как вот сейчас. Но он не хотел бы, чтобы Селинг при этом присутствовала. Селинг он тоже знал с детства. Он был неразлучен с Мартином и тогда, когда тот обхаживал ее. Когда они поженились — а это случилось всего полгода назад, — он был на их свадьбе. Да, не хотел бы он убивать Мартина на глазах у Селинг.

Шум наверху стих. Наверное, Селинг легла. Ну что ж, он готов подождать полчаса, пока она заснет.

Но Селинг не легла.

— Коляски все еще нет, — услышал Рико ее шепот.

— Придет, — ответил Мартин. Он тоже говорил шепотом, но в тишине Рико отчетливо слышал каждое слово. — Я просил Манга Поронга быть не раньше десяти. Не стоит ему торчать перед домом.

После этого надолго воцарилась тишина. Рико бесшумно согнал севшего на нос москита.

— Мне действительно надо,— в голосе Селинг слышались слезы,— мне действительно надо уехать. Мартин?

— Мы ведь уже договорились обо всем.

В его словах Рико почувствовал любовь и тревогу.

— Я не хочу покидать тебя, Мартин.— Селинг плакала.— Если они собираются тебя убить, пусть убьют и меня.

— Не говори глупостей.

Мартин произнес это почти грубо, но Рико достаточно знал его, чтобы понять: Мартин сам готов разрыдаться.

— Если бы я осталась здесь, я бы могла уговорить их. Я бы объяснила им, что ты выдал лагерь из-за меня... Что японцы хотели убить меня...

— Они не будут слушать тебя, Селинг...

— Почему?! — Голос Селинг зазвучал увереннее. — У них тоже есть жены. Дочери. Старые матери. Если бы они оказались на твоем месте, они, может, и не то бы еще сделали...

— Все это так, Селинг...

Рико снова услышал шум шагов по бамбуковому полу. Потом заскрипело окно, выходящее на улицу. Видимо, Мартин не хотел спорить с женой. Но Селинг не успокоилась.

— А раз это так, — упрямо сказала она, — они поймут, почему ты не выдержал! Они поймут, что не о своей шкуре ты беспокоился, когда вел японцев в У гонг. И они решат по-другому...

Окно с треском захлопнулось.

— Они не решат по-другому. Они убьют меня, Селинг! — Мартин опять говорил резко. — Сейчас война. И ты должна это понять. Сейчас нет места для любви к жене, детям, родителям. Мы поклялись в этом, когда вступали в партизаны. Я предал ради тебя. Я знаю, что за это полагается.

— Но тогда, — голос Селинг умолял, — позволь мне умереть рядом с тобой... Зачем мне жить, если...

— Я знаю, Селинг, — мягко прервал ее Мартин. — Но дело не только в нас двоих. Мы не можем отнять жизнь у нашего ребенка еще до его рождения.

Рико вздрогнул: Селинг беременна! Ему и так нелегко было слушать их разговор. Сердце его разрывалось. Но, как сказал Мартин, такое сейчас время, что надо забыть самых дорогих людей ради цели, за которую они борются. Родина прежде всего, всем надо жертвовать ради нее. Даже жизнью, которая еще не началась?

— Коляска!

Рико оглянулся. У калитки бесшумно остановилась коляска без фонаря.

— Мартин... — голос Селинг потонул в рыданиях.

—Не волнуйся, Селинг. — Мартин старался сдержаться. — Береги малыша. Может быть, когда он родится, будет уже спокойно. И тогда он будет жить в мире, где люди не убивают друг друга... Он, пожалуй, и не поймет, к чему были все наши жертвы.

Наверху скрипнула дверь.

Рико лихорадочно оглянулся. Оставаться здесь было нельзя. Его увидят. Все еще сжимая пистолет, он осторожно двинулся к манговому дереву. Только прижавшись к стволу, он решился выглянуть. Мартин со свертком в руке стоял внизу и помогал жене спуститься. Затем они оба пошли к калитке. Когда Мартин проходил мимо мангового дерева, за которым притаился Рико, он вдруг остановился и всмотрелся в темноту. Рико сжался. Но Мартин уже пошел догонять Селинг.

От коляски до Рико доносились только обрывки слов. Он увидел, как Селинг прижалась к Мартину, затем поднялась в коляску. Экипаж тронулся.

Стоя у края дороги, Мартин долго не двигался. Только когда заглох стук копыт, он сунул руку в карман и решительно направился к дому. Рико подумал, что ему пора выйти из укрытия, как вдруг Мартин остановился как раз напротив него.

— Почему ты пришел только сегодня, Рико? Я уже давно жду тебя...

Рико вздрогнул: значит, Мартин увидел его, когда задержался у дерева!

— Спасибо, Рико, — продолжал Мартин. — Спасибо, что ты дал Селинг уехать...

Рико уже справился с волнением.

— Почему ты не уехал с ней? — напрямик спросил он.

— Куда мне идти, Рико? Раз уж мне суждено умереть, я хочу умереть здесь, дома...

Рико вышел из-за дерева, держа пистолет в опущенной руке. Он не находил, что ответить.

— Я не могу убить тебя, Мартин, — наконец сказал он. — Теперь я знаю, почему ты нас предал...

Мартин не двигался. Он смотрел на свой дом под пальмовой крышей, но, казалось, ничего не видел.

— Ты можешь уйти, Мартин, — продолжал Рико. — К утру ты будешь далеко от Санта-Инес. Когда я вернусь в горы, они наверняка пошлют кого-либо другого.

— Другим уже не добраться до меня, — твердо ответил Мартин.

— Поедешь вслед за Селинг?

— Другим уже не добраться до меня, — повторил Мартин, не слыша вопроса.

Рико сунул пистолет за пояс, подошел к нему и протянул руку.

— Мартин...

Мартин не подал руки. Тогда Рико прикоснулся к его плечу.

— У меня приказ, Мартин. Я должен взять твой пистолет после того, как я тебя... Но там, куда ты идешь, тебе будет нужен пистолет. Я скажу, что так и не нашел тебя.

Рико повернулся и пошел. Ему хотелось одного: поскорее выбраться отсюда. Он уже начал обдумывать, как он объяснит все это капитану Бургосу, когда вернется в лагерь в горах. Пожалуй, капитан не поймет его.

Рико был у калитки, когда прогремел выстрел. Большой партизанский опыт подсказал ему, что делать. Мгновенно выхватив пистолет, Рико бросился на землю и кубарем скатился к бамбуковой изгороди. Сейчас это самое надежное убежище. Секунду спустя он уже целился в то место, где стоял Мартин. Но в свете уплывающей за облака луны Рико не увидел Мартина — только что-то темнело на земле.

Рико быстро поднялся. В несколько прыжков он добежал до места, где неподвижно лежал Мартин. Рико опустился на колени, взял в руки его голову. Руки наполнились кровью.

— Зачем, Мартин... — начал было Рико, но осекся. Глупо спрашивать труп. Видно, Мартину ничего более не оставалось. Рико осторожно опустил голову друга. В разжатой ладони Мартина лежал пистолет. Рико взял его.

Он уже слышал приближающиеся шаги. Кто-то бежал на звук выстрела. Рико рванулся к изгороди, бесшумно перемахнул через нее и побежал, пригнувшись к земле.

...Солнце уже стояло высоко, когда Рико подходил к лагерю. Остаток ночи он провел в доме у своей матери. Они долго разговаривали. Если бы мать не выпроводила его, рассвет застал бы его в городе.

— Почему так поздно, Рико? — весело приветствовал его капитан Бургос. — Мы уже начали беспокоиться.

Рико отдал честь. Затем вынул из-за пояса пистолет Мартина и протянул его капитану.

— Сэр... — начал он, но не мог продолжать. Капитан улыбнулся и взял пистолет.

— Поздравляю тебя, Рико. Чистая работа.

Рико раскрыл рот. Он ничего не понимал.

— Чистая работа? — переспросил он.

— Ну да. Я послал нескольких ребят присмотреть за тобой, — пояснил капитан. — Побаивался, как бы не заговорила старая дружба. Уж ты извини. Не стоило сомневаться в твоей верности.

— Но, капитан... — начал было Рико.

— Я все знаю, Рико, — перебил его капитан. — Ты ловко провел его. Ребята, которые за тобой следили, уже доложили мне. Отличный выстрел. В висок. И видно, в упор. Значит, помогла старая дружба? Видишь, больше он никого не подпустил бы к себе. Тебе он доверял.

Рико молчал. Да и что он мог сказать? Капитан Бургос был убежден, что он предательски убил своего друга, и теперь поздравлял его с успешным выполнением задания. Что ж, пусть будет так. Когда-нибудь, когда не надо будет думать только о том, чтобы выиграть эту проклятую войну любой ценой, он скажет правду. А пока...

— Не забивай себе этим голову, Рико, — услышал он слова капитана. — Я же тебе говорил, этих предателей надо приканчивать, как собак. Отдыхай. Забудь об этом.

— Да, — вздохнул Рико. — Я забуду об этом...

ПЕНСИОНЕР

Его настоящее имя было Максимо Гарсия, а для нас, мальчишек, он был Манг Имо. Взрослые же называли его Пенсионер. Видите ли, у нас принято именовать людей по званиям, а так как в нашей деревушке отродясь не было ни адвокатов, ни докторов, ни инженеров, то приходилось довольствоваться выдуманными титулами. Так, Манг Тики-онг, плотник, именовался Маэстро, и потому его не раз принимали за учителя. Или, например, Манг Пелес. Как-то раз случилось ему возглавлять комиссию по проведению деревенского праздника, и с тех пор его стали звать Президентом. Были у нас и Алькальд, и Капитан, и все такие же липовые. Я мог бы привести еще немало примеров, но это уведет нас в сторону от истории с Мангом Имо, Пенсионером.

Собственно, он не был уроженцем наших мест. Он поселился в нашей деревне вместе с женой, Алинг Исанг, и двумя детьми всего за год до войны. Их дом стоял по соседству с нашим, и я первым узнал его не совсем обычные замашки: даже своим детям он выговаривал по-английски! Нам было известно, что до того, как поселиться в нашей деревне, он служил коком на американском военном корабле и за это получил пенсию — шестьдесят долларов или сто двадцать песо в месяц. Отсюда и его прозвище.

По тем временам это были немалые деньги, и поэтому Пенсионер сразу же оказался зачисленным в разряд местных богачей. В лавочке Чонг Ли, которому была должна поголовно вся деревня, он пользовался неограниченным кредитом и платил обычно раз в месяц.

Обстановка в мире становилась все более тревожной, и в парикмахерской Манга Кардо международное положение обсуждалось особенно бурно. Пенсионер никогда не пропускал этих сборищ и задавал тон в дискуссиях. Слушали его внимательно и по любому вопросу старались узнать его мнение.

— Как ты думаешь, Пенсионер, — спросил как-то Президент, — будет война между Америкой и Японией?

— Нет, не будет, — уверенно ответил Пенсионер. — Видишь ли, Президент, Япония боится Америки. А если война все же начнется, то нам-то какое дело до этого? Американцы покончат с Японией в несколько часов.

— Тогда почему же Япония все время задирает Америку? — спросил Манг Тикионг.

Тут Пенсионер напустил на себя важный вид и снисходительно пояснил:

— Ты должен знать, Маэстро, что в политике, как и в покере, всегда блефуют. Вот Япония и пускает пыль в глаза — авось, мол, Америка испугается... Но, друзья мои, Америку им не запугать! Двадцать лет я служил в военно-морском флоте США, и я знаю, что нет страны сильнее Америки!

Ему никто не возражал: все понимали, что уж кто-кто, а Пенсионер знает, о чем говорит.

Даже когда японцы напали на Перл-Харбор и натворили там дел, Пенсионер не изменил своего мнения.

— Нечего нам беспокоиться, — сказал он. — К вечеру Макартур вдребезги разнесет весь Токио. И война кончится не позже чем завтра.

Но война не кончилась ни завтра, ни послезавтра, а вместо этого японские самолеты начали бомбить Манилу. Но Пенсионера и это не смутило. Во время налетов он забирался на крышу и наблюдал за воздушными боями над Манилой.

— Вон Вилламор! — кричал он, будто и вправду узнавал знаменитого филиппинского аса. — Сейчас он им покажет!

Скоро, однако, стало ясно, что положение серьезно осложнилось. Японская армия приближалась к Маниле. Все, кто мог, перебрались из нашей деревушки поглубже в провинцию. Манг Кардо, парикмахер, сделал это первым. Мы, ребятишки, как раз играли напротив парикмахерской и видели, как Манг Кардо сваливал свои пожитки на телегу, когда подошел Пенсионер.

— Эй, Манг Кардо! — сказал Пенсионер. — Похоже, ты собираешься эвакуироваться?

— А почему бы и нет, Пенсионер? Мы слишком близко от Манилы. Когда придут японцы, нам несдобровать.

Пенсионер покачал головой, выплюнул табак, который он постоянно жевал, и сказал:

— Несдобровать тебе не из-за японцев, а из-за того, что ты не хочешь поверить мне. Японцы никогда не войдут в Манилу!

— Но ведь они уже в Тарлаке!

— Ну и что? Неужели ты не понимаешь, что это тактика Макартура? — сказал Пенсионер с таким видом, словно он сам выработал эту тактику. — Мак хочет заманить их поглубже. А когда они войдут в Пампангу, он их прихлопнет!

— Хорошо, если так, — мрачно заметил Манг Кардо, продолжая грузить вещи.

Манг Кардо сомневался не без оснований. Сразу же после Нового года через нашу деревню прошли японские войска. Они шли на Манилу. Несколько дней мы сидели, не высовывая носа из дома: мы уже наслышались о жестокостях японцев. Но пока дело ограничилось тем, что кое-где поставили часовых. Тогда японцы еще старались завлечь филиппинцев в «Сферу совместного процветания»[39]. Беженцы начали понемногу возвращаться из провинции, и скоро жизнь потекла более или менее нормально.

Не было лишь прежних сборищ в парикмахерской Манга Кардо. Там разместились японские солдаты, и, таким образом, этот своеобразный клуб прекратил свое существование. Но старики не могли обойтись без своей «говорильни» и стали собираться у дома Пенсионера, которому тоже приходилось теперь обрабатывать клочок земли, чтобы обеспечить семью продовольствием. Занятия в школе прекратились, поэтому мы тоже собирались у дома Пенсионера, чтобы послушать мудрые речи.

— Это только до пятнадцатого января, друзья, — уверенно говорил Пенсионер.

— А что случится пятнадцатого? — спросил Президент.

— Вечно ты отстаешь от жизни, Президент! Разве ты не слышал, что пятнадцатого января Макартур будет завтракать в отеле «Манила»!

Но прошло пятнадцатое января и пятнадцатое февраля, а Макартур, вместо того чтобы завтракать в отеле «Манила», удрал на подводной лодке в Австралию.

— Рузвельт уже послал сюда флот, просто он немного задержался в пути, — объяснял Пенсионер, — но как только он придет сюда, морской десант соединится с сухопутными войсками и они войдут в Манилу.

Батаан пал. Пал и Коррехидор, а флота все не было. Пенсионеру уже не верили, как прежде. Постепенно встречи у его дома становились все реже и реже, а потом и вовсе прекратились. Манг Тикионг, Маэстро, стал работать плотником у японцев. Президент действительно стал «президентом» — его назначили старостой. Все пытались как-то приспособиться, кроме Пенсионера.

Еще в начале войны ему выдали пенсию за три месяца, но он сразу все истратил. Чонг Ли, китаец, удрал перед самым приходом японцев и не вернулся — может быть, погиб где-то. Занимать было не у кого, но Пенсионер не унывал и поначалу даже радовался: получит сразу кучу денег за несколько месяцев, когда Макартур выполнит свое обещание и прибудет на завтрак в «Манилу».

Но время шло, и ему приходилось туго. Алинг Исанг, которая прежде нанимала прачек, теперь стирала сама. Как-то раз Маэстро предложил Пенсионеру поступить поваром к японцам.

— Будешь готовить самому полковнику, — уговаривал он. — Это не шутка! Четыре песо в день, сам сыт, да и домой принесешь кое-что.

Пенсионер отказался наотрез.

— Спасибо за предложение, Маэстро, — сказал он, — но я не могу. Если я стану работать на японцев, меня будут считать предателем, и я лишусь пенсии. Японцы долго не протянут. Я лучше потерплю.

Как они тогда жили — я просто ума не приложу. Знаю только, что Пенсионер задолжал всем соседям. На второй год оккупации жить стало полегче: многие неплохо зарабатывали на поставках японской армии. К таким-то людям и обращался Пенсионер.

— Как только все это кончится, — убеждал он, — я отдам тебе долг настоящими деньгами, а не этим мусором. Ты же знаешь, моя пенсия все растет и растет.

То ли из жалости, то ли в надежде получить долг «настоящими деньгами» ему почти не отказывали.

Шел уже 1944 год, а те, кого он так ждал, все не шли. Жить стало еще труднее. Риса почти не было, и даже тот, кто имел кое-какие деньги, перебивался сладким картофелем да кокосовыми орехами. Но хуже всех приходилось Пенсионеру и его семье. Риса они вообще не видели: ели только кокосовые орехи, картофельные очистки да кое-какие съедобные коренья. Исхудали все страшно: остались только кожа да кости. Деревня притихла, и никто уже не верил, что можно пережить это бедствие. Один Пенсионер по-прежнему не унывал.

— Американцы непременно придут, — говорил он, — вот увидите! И будет у нас вдоволь риса, мяса — всего!

Вообще-то мало кто верил его «новостям», но странное дело, от его слов становилось легче, и, когда он так говорил, частичка его веры передавалась слушателям.

На третий год оккупации американцы высадили десант на Лейте. Наконец-то его надежды начали сбываться.

Через несколько дней в воздухе появились американские самолеты.

— Вот они! Здесь! Они здесь! — заорал Пенсионер.

Как и в первые дни войны, он опять торчал на крыше, наблюдая за воздушными боями.

— Эй, Имо! Спустись, ради бога! — кричала ему Алинг Исанг из убежища, но он не обращал на ее слова никакого внимания и ни разу не залез в щель.

Наша радость смешивалась с тревогой. Мы были рады, что Пенсионер оказался прав и что американцы возвращаются. Но бомбы не различали японцев и филиппинцев, а найти смерть от американской бомбы вовсе неутешительно.

Как погиб Пенсионер, я не видел. Заслышав рев самолетов, я вместе со всеми укрылся в убежище. Пулеметные очереди разрезали воздух у нас над головами. Я прижался к земле и горячо молился. Через несколько минут сирены возвестили отбой. Еще не выбравшись из убежища, мы услыхали голос Алинг Исанг:

— Имо! Боже мой! Имо!

Пенсионер, нелепо раскинув руки, лежал на крыше, а из-под него вытекала струйка крови.

Никто не знает, чья пуля сразила Пенсионера. Но мы все в один голос уверяли Алинг Исанг, что это была японская пуля.

ВЕЗЕНИЕ

Денсио был моим первым клиентом. Он появился у меня в конторе в субботу, через два дня после того, как я повесил на двери табличку, извещавшую, что новоиспеченный адвокат (это я) приступил к работе. Денсио был известен в городке как самый азартный игрок — он не пропускал ни одного петушиного боя.

— Помогите мне, господин адвокат, — запричитал он с порога.

— Что случилось, Денсио?

— От меня сбежала невеста! — захныкал Денсио, размазывая по лицу слезы.

Я отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Денсио было уже за пятьдесят, но все знали, что он большой охотник до прекрасного пола.

— Расскажи, как это произошло, — попросил я, напуская на себя серьезный вид.

По правде говоря, мне было невдомек, кому в последнее время принадлежала эта честь. Я давно потерял счет его избранницам. Обычно очередная пассия крутилась около него месяц-другой, а потом ей на смену являлась другая. А так как сейчас я был поглощен подготовкой к экзаменам, то, естественно, не мог знать его последнюю привязанность. Не дожидаясь ответа, Денсио продолжал:

— Так вот. Мы еще не поженились: она совсем молоденькая, господин адвокат, — мы только что сошлись. Но вы не думайте, мы твердо договорились обвенчаться! И вот она сбежала! А я так о ней заботился!

Он говорил правду. Все знали, что Денсио делал для невесты — вернее, для невест — все, что мог. Он работал носильщиком на вокзале, зарабатывал прилично и все отдавал очередной подруге. Единственный порок, которому он был подвержен, это страсть к петушиным боям, и если из его домика вдруг исчезала мебель и все сколько-нибудь ценные вещи, то это означало, что для Денсио наступала полоса невезения и он проигрался в пух и прах.

— И чего ей только не хватало? — снова захныкал Денсио.

Откуда мне знать, чего ей не хватало? Мало ли чего... Но не мог же я ему этого сказать. Все-таки он одинок. Правда, покинули его не в первый раз, так что к одиночеству ему не привыкать. Мне было искренне жаль его. Все знали, что старик, при всей своей склонности к азарту, все же ухитрялся откладывать немного деньжат, но всякий раз, когда очередная невеста покидала его, она прихватывала с собой и все его сбережения.

— Сколько у тебя унесли на этот раз? — спросил я.

— Пятьсот песо, — поспешно ответил он. — Но не в этом дело, господин адвокат. Я хочу, чтобы Патринг вернулась ко мне. И бог с ними, с этими деньгами. Пусть они достанутся Горио.

— Кто такой Горио?

—Горио Тиопе, господин адвокат.

Я знал Горио Тиопе. Тоже заядлый петушатник, вполне под стать Денсио, если не хуже.

— А откуда у тебя взялись такие большие деньги?

— Потом я вам все объясню, господин адвокат. Помогите мне вернуть Патринг.

— Посмотрим, что тут можно предпринять, — важно сказал я. — Но дело не простое. Вы не состояли в законном браке, следовательно, нет оснований для возбуждения судебного преследования. Тем не менее я попробую поговорить и с Патринг. Может быть, что-нибудь получится.

Мне хотелось задать еще один вопрос, но, как адвокат с двухдневной практикой, я не решился. Впрочем, Денсио сам понял.

— Вы не беспокойтесь, господин адвокат, — сказал он. — За вознаграждением дело не станет. Только бы Патринг вернулась...

То ли из жалости к Денсио, то ли поверив его обещанию хорошо заплатить, я в тот же день занялся этим безнадежным делом, тем более что других у меня и не было. Я разыскал Горио и слегка припугнул его туманными намеками на возможность наказания. Он сначала уперся, но когда узнал, что я и мой клиент заинтересованы только в возвращении Патринг, а не в пятистах песо, то сам вызвался уговорить легкомысленную невесту вернуться к прежнему жениху. Я подождал минут пятнадцать, пока они разговаривали в доме, а потом появилась Патринг с легкой сумкой, и я отвел ее к своему клиенту.

Так я выиграл свое первое дело.

В понедельник сияющий Денсио снова появился у меня в конторе. С бесконечными благодарностями он вручил мне сто песо. Это был мой первый гонорар на адвокатском поприще, — честно говоря, никогда мне не приходилось держать в руках столько денег. Я даже потерял на время дар речи и забыл спросить, откуда у него такие деньги. Опомнился я, только когда он уже спускался по лестнице. Я окликнул его и попросил вернуться. Старик нехотя повиновался.

— Денсио, — начал я, — женщины бросают тебя не в первый раз, и ты всегда легко мирился с этим. Это всем известно. Почему же ты так упорно добивался возвращения Патринг?

— Видите ли, господин адвокат, — серьезно сказал Денсио, — если бы Патринг ушла к кому другому, а не к Горио, я бы не стал хлопотать. Но все дело в том, что Патринг приносит удачу в петушиных боях. После того как она пришла в мой дом, я ни разу не проиграл. А Горио мой постоянный противник: он всегда ставит против меня. Так вот, пока мы жили с Патринг, я выиграл несколько сотенок. А как только она ушла к нему, я сразу же проиграл пятьдесят песо. Вчера, после того как вернулась Патринг, я снова ставил против Горио и, конечно, выиграл. Те самые сто песо, которые я заплатил вам. А остальные я у него выиграю за неделю. В нашем деле главное — везение.

АНДРЕС КРИСТОБАЛЬ КРУС

Андрес Кристобаль Крус (род. в 1929 г. в пров. Пангасинан) — известный писатель и переводчик, журналист. Пишет на английском и тагальском языках. Окончил Университет Филиппин. В 70-х годах был личным секретарем мэра Манилы, техническим помощником в секретариате президента.

С 1974 г. директор Бюро стандартов средств массовой информации. Наибольшей популярностью пользуются сборники А.-К. Круса «Белая стена. Избранные рассказы о Тондо» на английском и «Во время моей любви» на тагальском языке. Лауреат нескольких высших национальных премий.

БЕЛАЯ СТЕНА

Магдалина, я увидел тебя издалека; засохший пальмовый лист укрывал твою грудь, защищая ее от последних лучей заходящего солнца; они били вкось через пыльные проржавелые крыши лавчонок, теснившихся перед шлюзным затвором канала, выхватывая из тени лицо и плечи двадцатидвухлетней женщины. Ты укрывалась от солнца за изъеденной термитами сваей нашей многоквартирной трущобы — аксесории. Я даже разглядел бретельку сорочки — она сползла со смуглого плеча и выглядывала из-под рукава выцветшей блузки; давным-давно моя мать подарила тебе эту блузку, и тогда цветы и листья на ней были зеленые, яркие. Ты стояла с метлой в руке, прислонясь к свае, длинные волосы спадали на правое плечо.

Между тобой и белой стеной на задворках табачной фабрики по ту сторону канала, между тобой и парапетом едва горел костер; языки пламени лениво лизали окутанную сизым дымом кучу мусора, и ты неотрывно глядела на огонь, даже когда по земле поползли сумерки, неведомо откуда взявшиеся, — может, их вынесло вместе с грязной пеной из всех трех шлюзных ворот канала? — поползли, выжидая восхода луны. Взойдет полная луна и осветит город и его трущобы, белую стену и шины, похожие на огромные подгорелые пончики, сваленные грудой возле пивной Паулы, где всегда пахнет мочой. Поднявшийся ветер раздул наконец костер, мусор сгорел, а пепел, зацепившись за хвост ветра, завертелся, закружился и постепенно осел на земле у парапета. Ты все еще смотрела на огонь, и я подкрался сзади, ступая почти на цыпочках по неровным гранитным плитам, которыми была вымощена улица со стороны канала. У тебя за спиной я произнес тихо-тихо:

— Магдалина.

Но ты услышала, ахнула от изумления, увидев меня, и выронила метлу; потом, подхватив пальцем капризную бретельку, упрятала ее под рукав блузки. Я поднял метлу, взял пальмовый лист и сказал:

— Вот какой у тебя был вид перед тем, как я тебя окликнул.

Я прислонился к свае, изображая тебя: губы надуты, в глазах отчаяние женщины, потерявшей что-то бесконечно дорогое, на лице — маска обиды, а за ней — может, мне показалось, Магдалина? — желание разрыдаться. Я передразнивал тебя, думая, что ты улыбнешься или даже засмеешься. Это получилось совсем не смешно, и я вдруг почувствовал себя ужасно глупо: зачем я это делаю? И тогда я спросил:

— Что случилось?

И ты сказала:

— Ничего... ничего.

Быстро темнело. Анонг зычным голосом позвал свою дочь Кончинг домой готовить ужин.

— Не придешь — выпорю, сукина дочь! — орал он.

Из пивной Паулы доносилось пьяное гоготание и довольный визг смазливой официантки Долорес. Спекулянт лавочник Тангкад кричал какому-то посетителю:

— Убирайся вон!

Посетитель — это был Виктор Тигас — вышел из лавки, клятвенно обещая, что когда-нибудь притянет Тангкада к ответу. У лавки собралась толпа, и ты со словами: «Поднимемся к нам, Крис», — торопливо увлекла меня за собой. Оранг, стоявшая в дверях, покачала головой:

— Снова Виктор буянит.

Под первым пролетом лестницы молодая парочка стыдливо разомкнула объятия. В одной из квартир, громко хрюкая, дергался привязанный к ножке стола поросенок, и стол ударял о низкую бетонную перегородку, отделявшую подсобные помещения и кухню; оттуда несло давно не мытой уборной и подгорелыми соевыми бобами; тонкая струйка дыма, выползавшая из кухни, заполнила всю лестницу, и в сизом дыму, висевшем в воздухе, тускло светила лампочка. Оранг, все еще стоя у свисавшей с петель створки входной двери, торопила свою дочь Литу, которую отправила за уксусом, и спрашивала прохожих, забрали ли Виктора в полицию. Ты задержалась у лестницы и выжидательно посмотрела в сторону Оранг. Белая стена напротив через канал теперь расплылась широким серым пятном. Маленькая Лита, подбежав к двери, протянула матери чашку с уксусом и сказала, что полицейский — приятель Виктора. Тогда ты снова позвала меня за собой, но вдруг спохватилась, что забыла внизу метлу, и нижние жильцы могут ее прибрать к рукам. Я засмеялся, и ты сказала с обидой в голосе:

— Метла тоже стоит несколько сентаво.

Мы поднимались по стершимся ступенькам, глушившим шаги, и я тихо напевал твою любимую песенку о фиолетовых сумерках, окутавших спящий сад, и звездах, мерцающих в небе.

На площадке между двумя коротенькими пролетами я снова спросил тебя, что случилось. Ты ничего не сказала в ответ, Магдалина, и молча переступала со ступеньки на ступеньку; я шел следом и больше не напевал. На стене перед вторым пролетом висела литография, изображавшая Спасителя, — он глядел на нас, пока мы поднимались, и пламя лампады освещало его неисцелимые раны.

Теодоро, твой дядя, сидел на краю раскладушки, покрытой залатанным белым покрывалом, и читал книгу твоему младшему братишке Бою, примостившемуся возле него. Бой, увидев меня, закричал: «Крис!» — и выскочил нам навстречу, к двери, прорезанной в перегородке из толстого картона, в каком-нибудь метре от перил лестницы. Он схватил меня за руку и втащил в вашу маленькую, но опрятную квартиру.

Я поздоровался, и дядя Теодоро ответил:

— Добрый вечер.

Бой радушно предложил мне стул. Дядя спросил, как нам живется на новом месте в Гуд Вью Хайтс, и, услышав, что все здоровы, молвил:

— Слава богу.

Он справился, не голоден ли я, а то, мол, давай угощайся, есть кусок жареной рыбы и багоонг. Хватит и воды, чтоб наполнить желудок. Мы засмеялись — все четверо.

— Давненько ты не навещал нас, пожалуй, с тех пор,

как уехал, — сказал дядя Теодоро. — Оно и понятно, — продолжал он, надевая зеленый армейский свитер, — ты ведь учишься. Где? В Дилимане?

— Да, дядя Теодоро, — ответил я.

— Учиться — стоящее дело, — одобрил он. Голова его вынырнула из высокого ворота. — Ты когда кончаешь, Крис?

— Никогда он не кончит, — вмешалась ты, Магдалина. — Он хочет изучить все науки на свете.

— Век живи, век учись, — улыбнулся дядя и взял учебник Боя для шестого класса. — Узнай все, чему можно научиться, а главное — умей применить свои знания. — Он полистал учебник. — Политика — вот очень нужное сейчас дело.

Дядя Теодоро, наверное, вспомнил, что сам когда-то мечтал стать конгрессменом. Завязалась беседа. Мы с ним обсуждали одно, другое, третье, спорили; в чем-то я с ним соглашался, в чем-то — нет. Бой лежал животом на полу, натертом воском, отполированном до блеска, и иногда, отрываясь от чтения, прислушивался к нашим разговорам. Ты сидела на стуле и чинила старенькое платье. Через некоторое время дядя Теодоро заявил, что хочет подышать свежим воздухом, а Бою велел ложиться спать пораньше, ведь завтра — понедельник.

— Впрочем, где он тут — свежий воздух? — со вздохом молвил он, уходя.

Мы сели у окна. Отсюда были видны канал и белая стена. Позади нас с потолка в разводах от дождевых подтеков свисала лампа, отбрасывая бледно-золотистый полукруг света на стены, местами обклеенные оберточной бумагой. В правом углу размещалась полка-алтарь с фигурками, изображающими святое семейство, освещенная немигающим огнем маленькой лампады. Под алтарем стоял сундук.

Квартирка, которую вы снимали, представляла из себя одну большую комнату на втором этаже. За перегородкой была комната вдвое меньше вашей, и я все время думал, что там живет Джулиан с шестью детьми— его жена Еньянг умерла от чахотки за месяц до нашего переезда в более просторную квартиру в Гуд Вью Хайтс, но ты сказала:

— Там теперь живут Виктор с матерью. Джулиан уехал с детьми в деревню четыре дня тому назад, как только из муниципалитета пришло уведомление, что аксесорию снесут. Они-де заботятся о безопасности многочисленных жильцов. Надеюсь, дядя уже подыскал комнатушку, куда мы переедем, когда начнут снос.

— Тяжело трогаться с места, где прожил много лет, уезжать от людей, которых знаешь как облупленных, правда, Магдалина? — спросил я.

Ты кивнула, а сама все смотрела на белую стену по другую сторону канала. Стену возвели за несколько месяцев до нашего отъезда, она загородила наполовину проволочную сетку, увитую цветущим плющом — кадена де амор[40], много лет тому назад мы вытаскивали через сетку и рвали его белые и розовые цветы. Хозяева фабрики наняли безработных из аксесории строить эту стену, и каждое утро по пути в школу я наблюдал перекличку; она происходила вовсе не так, как у нас на занятиях по подготовке офицеров резерва. Поденщики сидели или стояли возле шлюзовых ворот канала и просто поднимали руку или что-то нечленораздельно выкрикивали, когда их вызывали по списку. На обратном пути я отмечал, как продвинулось за день строительство стены, иногда мы вместе наблюдали, как рабочие кладут кирпичи. Потом стену побелили, и она скрыла от нас большой дом по другую сторону канала. Фабрика занимала целый квартал, на ее территории был огород, который возделывали китайцы. Пока не было стены, мы видели сквозь проволочную сетку тщательно ухоженные грядки с овощами; вечерами из большого дома доносились звуки музыки, смех и чужеземная речь, заглушавшая стук костяшек маджонг[41], а иногда он глухо молчал, этот дом, укрывшись за железными решетками окон и проволочной сеткой, увитой кадена де амор. Потом возвели стену, и отныне мы видели и слышали только то, что происходило по нашу сторону канала, — яростные ссоры обитателей нашей трущобы, крики играющих детей. Треск маракасов под визг губной гармоники, бренчание гитар и грохот ударного инструмента — бачка из-под бензина — означал, что репетируют или просто развлекаются наши музыканты.

Мы видели, как в канал кидают мусор, выливают вонючие нечистоты и помои прямо из окон второго этажа, мочатся у парапета — никогда не быть каналу таким чистым, как много лет назад, когда мы рвали гроздья любимых цветов, соткавших роскошный узор на проволочной сетке. Тогда тебе было одиннадцать, а мне двенадцать лет, и жили мы не в аксесории, а в маленьких домиках по обе стороны канала, и деревянный мостик соединял задние дворы наших домов. Мы обычно забирались на плотину с одной стороны и спускались с другой возле сетки, увитой кадена де амор, вовсе не потому, что не было иного прохода (тогда перед воротами шлюза стояла всего одна лавка), — просто нам интересно было наблюдать сверху, как работает передвижная лебедка, открывающая все три затвора. Мы стояли на плотине, пока кто-нибудь не приказывал нам спуститься, угрожая полицейским, который заберет нас в тюрьму, и тогда мы в страхе бежали к сетке с белыми и розовыми цветами. Иногда грубый голос сторожа, казавшийся нам голосом страшного великана из хрестоматии, прогонял нас оттуда, и мы в ужасе улепетывали домой... Я спросил, помнишь ли ты все это, Магдалина, и ты кивнула с улыбкой. Знакомая улыбка подруги моего детства. Ты будто вернулась из прошлого — одиннадцатилетней девочкой с ямочкой на левой щеке, большими, черными, сияющими глазами — по ним можно было читать твои мысли. Мы были почти неразлучны, и я поминутно видел твою улыбку и в школе, и днем, после занятий. Помнишь, мы сидели у свай, под школьным зданием — ты, я, Луди, Пепинг, Йинг, Пилли, и ждали, когда придут гномы и заберут нас с собой в свою сказочную счастливую страну? Летом вся наша компания отправлялась на далекий пляж Бангкусэй; там мы собирали ракушки или, стоя по пояс в воде, нащупывали босыми ногами моллюсков; в дождливые дни, когда канал наполнялся водой, мы смотрели, как парни ныряют с плотины и плавают в чистой светло-зеленой воде, которая медленно прибывала, соблазняя все новых и новых купальщиков поплавать, и так — до позднего вечера, когда воду через затворы спускали в подземный канал. А помнишь наши воскресные прогулки на трамвае? Твои родители или дядя брали нас с собой послушать концерт духового оркестра в парке. Расположившись на траве, мы ели жареную кукурузу, слушали музыку, любовались большими пароходами, плывущими где-то далеко в заливе, облаками в небе. По субботам ездили в Сине Еса и, если набиралось пять сентаво, ходили на двухсерийные фильмы в кино. А там чего только не было — индейцы, погони, пальба, Тарзан, обезьяны, слоны, жуткий тарзаний вопль: «Аааа-хааа-хаа-аахааа». А если денег не хватало, мы, напустив на себя скромность, тянули за рукав какую-нибудь тетю и с жалобным видом умоляли ее взять нас с собой: за десять—пятнадцать сентаво взрослый мог провести с собой двух детей нашего возраста. В те дни наши маленькие ссоры тут же кончались миром; мы часто не могли припомнить, из-за чего, собственно, поссорились, и смеялись над собой. Случалось, я болел и пропускал школу, тогда ты забегала ко мне то с леденцом, то с цветами, а то и поделиться радостью, когда получала хорошие отметки по чтению и письму. Лунными вечерами мы играли в прятки или пели песни: ты — мои любимые, я — твои. Помнишь, даже разойдясь по домам, мы глядели друг на друга из окошек, выходящих, на канал. Помогали друг другу делать уроки и загадывали, что когда-нибудь станем жить вместе в моем доме или твоем. Они стояли в квартале от аксесории, куда уже переехало много людей. Помнишь старика Хиларио — бобыля? Он пек и продавал пирожки, тем и жил. Мы долго не могли примириться с тем, что его больше нет: бедняга умер с горя, когда у него украли все деньги. А помнишь Сиананг Бусло? Она всегда ходила с сумкой и подбирала на дороге камни, говорила, что это ее деточки лежат; безобидная была, хоть и сумасшедшая, просила всех не обижать ее детей; однажды ночью она пропала, а сумку с камнями нашли на заднем дворе многоквартирной трущобы.

Из поселившихся в аксесории кто умер, кто прижился на новом месте, а кто снова уехал, люди уж не помнили их в лицо, помнили лишь, чем они занимались... И все то время мою жизнь освещала твоя улыбка. Тебе было тринадцать, когда я осмелился поцеловать тебя в щеку, потому что наступали японцы, и отец решил переехать в деревню. Ты тоже поцеловала меня, неловко ткнувшись губами где-то между носом и ртом, потом убежала. В ту ночь я заснул, уронив голову на сложенные на подоконнике руки: все надеялся увидеть тебя в окне, несмотря на поздний час, или услышать хоть слово, хоть покашливание. Но я так ничего и не услышал до следующего утра, когда отъехал грузовик, и ты мне крикнула вдогонку:

— Прощай!

Урожай был плохой, перебивались чем придется, и отец сказал: вернемся в город и будем жить в аксесории — свой дом мы продали. Вы тоже продали свой дом и поселились рядом с нами — дверь в дверь. Так мы встретились снова и общались все это страшное время, как все тогда, — ни о чем не расспрашивая, молча глядя друг другу в лицо, в запавшие глаза. На улицах и площадях, на базарах города валялись пухнущие с голода, покрытые язвами люди, мертвые вперемежку с еще живыми — жертвы тяжких испытаний и мучительного изнуряющего голода, заставшего врасплох; дрожа от страха, люди толкали перед собой тележки, продавали не только одежду, но и тех, кто ее носил; впрочем, были и другие — они сражались в горах... В это черное время, вопреки ему, мне светила твоя улыбка, Магдалина.

Вдруг однажды ночью я услышал:

— Крис, Крис, война окончилась! — отчаянный крик радости человека, стосковавшегося по жизни и счастью в мире, оглушенном выстрелами и пушечной канонадой. Боже мой, боже мой, кончилось, кончилось самое страшное для всех на земле бедствие.

— Крис!

Высунувшись из окна, я глядел на отражение белой стены в стоячей воде канала и, обернувшись на твой зов, увидел, что ты сидишь в той же позе, сложа руки на груди, — все еще там, в прошлом, в воспоминаниях.

— Крис, я думала, ты позабыл обо всем... Как я рада, что ты здесь, что ты продолжаешь учиться. Мне пришлось бросить учебу: компенсацию за отца нам не выдали. Да если бы он вернулся живым из Форта[42], если бы мать была жива, он не принял бы денег за то, что был в партизанах, ты же знаешь, какой он отличался щепетильностью.

Отец Магдалины, учитель старших классов, всегда ратовал за социальную справедливость; я до сих пор помню его — строгий, подтянутый, в белом костюме, с открытым добрым взглядом.

— Дядя не хочет, чтобы я работала, да и появись у меня такое елание, нигде нет свободных мест.

— Есть одна вакансия, тебя дожидается, — сказал я.

— Правда? Где? Какая? — взволнованно спросила ты, подавшись вперед.

— Надеюсь, ты не прочь занять ее. — Я сел на стул против тебя.

— Конечно! Я серьезно спрашиваю: что за вакансия?

— Хозяйки дома, — ответил я.

— Ну вот, ты опять за старое!

— Я не шучу.

Ты поднялась со стула, глянула в окно. Я встал рядом. Мы были молчаливы, как наши тени, падавшие на стену по другую сторону канала; подсветку давала лампочка, висевшая сзади, почти у нас над головами. Внизу группа парней распевала непристойную песенку, обращаясь к трем гомикам из своей компании, сидевшим на парапете. На приличном расстоянии от них трое мужчин, справляя большую нужду, мирно покуривали. В воду шлепнулся какой-то сверток, и вдоль канала побежала женщина, придерживая сзади юбку.

— А ну, прочь с дороги! — шуганула она ребятишек, чертивших «классики» на земле возле пивной. Там заводили пианолу. Певица с пластинки надрывно кричала: «Мне это нравится! Мне это нравится!»

По улице Хуана Луна изредка цокала копытами по асфальту лошадь, с ревом проносились джипы и грузовики.

— Когда думаете переезжать? — спросил я.

— Пожалуй, в пятницу. Если верить бумаге из муниципалитета, снос начнется завтра. Раньше чем за четыре дня до нас дело не дойдет. Собираться нам недолго. — Ты отвернулась от окна, оглядела комнату, и стоя ко мне спиной, продолжала: — И перевозить нечего — раскладушка... Ой, смотри, Бой спит как убитый! Чемодан, стулья, стол, алтарь. Мелочь уложу в пустой ящик из-под апельсинов — тарелки, горшки. В общем, не придется тратить много времени и сил на переезд.

Снизу кто-то из мужчин закричал:

— Свет! Камера! Мотор!

Вдруг до меня дошло, что кричат нам: мы стояли спиной к окну, и наши тени на стене слились. Я глянул вниз. Три гомика хохотали, один из парней громко спрашивал:

— Где Виктор? — и требовал: — Позовите Виктора!

Остальные, задрав головы, глазели на нас. Я знал этих

ребят. Почти все были моими приятелями в юности: Хусинг, Дилат, Адионг, Пертонг, Саканг. Я еще писал за них любовные письма, когда впервые сменил короткие штанишки на брюки, простаивал с ними часами в лавках спекулянтов или сидел в пивной у Паулы, отпуская шуточки по поводу роскошного бюста Долорес, рассказывал анекдоты, рассматривал неприличные открытки. Порой ходил за компанию на соседние улицы — распевать серенады то одной девчонке, то другой. В один из таких вечеров я познакомился с Виктором. Про него поговаривали, будто он водит дружбу с Апионгом Лунгга, главарем всех бандитов в Тон-до, об их стычках с полицией. Виктор жил на соседней улице, и я часто ловил на себе его взгляд в пивной Паулы, в лавке Тангкада, но тогда он со мной не заговаривал, и это было обидно: я хотел с ним подружиться, если он, конечно, не считал меня молокососом. А потом мы с ним познакомились, и мое желание исполнилось: я стал его другом.

А вышло это вот как. Мне и моим приятелям — Хузе, Адионгу и Пертонгу, запретили появляться у дома одной девчонки. Она была вовсе не красавица, и серенады мы ей пели, потому что ее мать угощала нас за это вином и сигаретами. Мы обсуждали, как лучше проучить отца девчонки, прогнавшего нас: обобрать ли плоды с дынного дерева или перебить все цветочные горшки перед домом — была такая сценка в кино, — как вдруг кто-то сказал из темноты по-тагальски:

— Шли бы вы домой, ребятишки! — И спросил: — Кто пел серенаду?

Ребята указали на меня, и Виктор — это был он — обнял меня сзади за плечи. При свете уличного фонаря я увидел совсем близко его лицо — никаких шрамов, приветливые глаза, припухлая нижняя губа. Виктор спросил низким гортанным голосом:

— Ты дружишь с Магдалиной?

Я кивнул. А потом мы с ним стали друзьями, настоящими друзьями. Иногда он брал меня в кино, а то и в ресторан — туда, где можно было бы провести время после занятий в школе без моих школьных приятелей — Фреда, Ноэ, Пика: Виктор в душе завидовал им.

— Вот увидишь, Крис, когда-нибудь и я пойду учиться, буду зарабатывать деньги своим трудом и жить, как ты, — сказал он однажды. — Я неплохой человек, поверь, просто жизнь вынуждает заниматься не тем, чем следует.

Виктор по-разному выказывал мне свое расположение. Однажды Тсикито, приказчик в лавке Тангкада, обозвал моего младшего братишку нехорошим словом, и Виктор дал ему пощечину. Он не позволял обижать своих друзей, порой жизнью рисковал, защищая тех, кто не мог постоять за себя. Детишки нашего дома видели в нем Робин Гуда. Письма, которые я сочинял за него, помогли ему завоевать любовь Салюд — он сам мне про это рассказывал. Потом он, правда, бросил ее, но причину разрыва сохранил в тайне. Случалось, я приводил его к тебе в гости, Магдалина, и он каждый раз робел, смущался и молчал, будто воды в рот набрал, — ни слова про дела с Апионгом Лунггой.

— Хорошая у тебя девочка, приятель, — говорил иногда Виктор, одобрительно хлопнув меня по спине. Несколько месяцев тому назад, когда мы перебрались в Гуд Вью, он и грузил наши вещи, даже своих друзей позвал на помощь.

К группе парней внизу подошел Виктор. С размаху влепил пощечину хохотавшему гомику. Из окон высунулись любопытные, их тени заплясали на стене. Тень Виктора поднялась над другими, и руки его будто стерли со стены темные отражения чужих рук, голов, тел. В открытых окнах на всякий случай погасили свет. Зеваки, сидевшие на парапете, убрались восвояси. Полная луна освещала Виктора, как меня той давнишней ночью, когда мы еще жили рядом с тобой — дверь в дверь. Тогда я тоже сидел один на парапете, был поздний час, вода в канале поднималась, а вместе с ней — гнилостный запах, отравлявший воздух; он смешивался с запахом гниющих отбросов на берегу. Называется, подышал чистым воздухом! Я пошел домой, как сейчас шел Виктор, — прикрыв рот и нос ладонью.

— Душа у Виктора хорошая, — вывел меня из задумчивости твой голос. — Он всегда относился к нам по-доброму.

— Да, — отозвался я.

Виктор не появлялся. Я ждал, что он поднимется наверх, и прислушивался к шагам.

— Это Виктор подыскал дяде работу на пристани. Они оба члены профсоюза, увольнение им не грозит. Он теперь редко гуляет по ночам.

— Поздно, — сказал я, — пожалуй, пойду.

— Я тебе напишу, как только устроимся на новом месте.

— Спасибо, обязательно напиши.

Мы спустились на площадку между лестничными пролетами. Ты посмотрела мне в глаза. Я знал: стоит мне взять тебя за подбородок, произойдет то, что было при нашем прощании у грузовика. Но я лишь коснулся рукой твоего лица и прошептал:

— Будь хорошей девочкой. Будь счастлива.

Мы на цыпочках прошли по последней лестнице. Я хотел сказать тебе совсем другие слова, но у меня невольно вырвалось:

— Оставайся такой навсегда.

Внизу было темно, лишь слабый свет луны едва пробивался в приоткрытую дверь. Мирно похрапывал под столом поросенок, скрипела узкая кровать под лестницей. Мы подошли к выходу.

— Закройте дверь, — послышался голос.

Ты прикрыла свисавшую с петель створку двери.

В ночном полумраке я обернулся к тебе, сжал твою РУКУ.

— Магдалина, — начал я, и у меня перехватило в горле...

Я торопливо шел по дорожке, выложенной гранитными плитами. Сзади послышалось злобное рычание: это был сторожевой пес Марии.

— Фантом, Фантом, — тихо позвал я, покрываясь гусиной кожей от страха.

Пес помедлил и повернул к излучине канала.

С высоты птичьего полета мой прежний дом напоминал латинскую букву «L»:ero длинная часть выходила на шумную городскую улицу, короткая — на канал. Здесь-то у третьей двери, возле наружной лестницы, которой никто не пользовался, я увидел огонек сигареты. Я брел, окутанный коконом ночи, и думал: «Скоро он меня окликнет». Вероятно, о том же думал мальчишка, мой сверстник, живший по другую сторону канала; несколько лет тому назад я поджидал его под той же лестницей, чтобы сказать: «Оставь Магдалину в покое».

Горящий окурок описал передо мной дугу, — я остановился, и знакомый голос произнес из мрака:

— Крис, она моя.

Только теперь я понял, почему был нем, даже когда на губах моих, силившихся произнести нужные слова, ты запечатлела долгий и нежный поцелуй: ведь мог же я сказать эти слова там, на шаткой лестнице, но ты вывела меня за руку из дома и у сломанной двери закрыла мне рот поцелуем — наградой за все годы, что мы были вместе.

— Крис, оставайся таким навсегда.

Только теперь вспомнив и осознав происшедшее, я смог ответить тому, кто шагнул навстречу мне из мрака:

— Да, я знаю.

Рука Виктора легла мне на плечо и слегка его сжала. За ним в призрачном лунном свете дорожка, мощенная плитами, казалась белой стеной, испещренной тенями свай, а дальше тени бежали от двери к двери, сужаясь к дальнему концу дома, черневшему точно рот в беззвучном крике, взывающем к равнодушной улице.

— Я верю Магдалине, — сказал Виктор. — Они врут, будто что-то видели. Я для нее все сделаю...

— Конечно. — Я ободряюще стиснул плечо Виктора и глянул мимо него на заросли кадена де амор над стеной, стоящей тупым стражем на берегу грязного канала.

Ночная прохлада остужала мое пылающее лицо, с каждым шагом я все дальше уходил от проклятого дома; тишина покорила и эту ночь, и пепельно-серую стену, Магдалина.

РИС

— И рису, пожалуйста, ладно? — осторожно напомнила тетушка Флора мужу, уже собравшемуся уходить. — Если, конечно, сможешь, — прибавила она.

Он на миг остановился и оглянулся, как-то странно посмотрев на нее, будто собирался что-то сказать. И Флора даже подумала, что он возвратится с порога. Но она знала: никогда не поймешь, что ему может прийти на ум. Выйдя на тенистую улочку, он снова застыл на мгновение, прикрыв веки; потом, словно решившись на что-то, глубоко вздохнул тощей грудью и быстро зашагал по дороге. Флора услыхала, как загремела порожняя консервная банка, которую он, вероятно, пнул в сердцах. Огласившее окрестности эхо вернуло ее к действительности, напомнив, что пора убирать со стола и одевать детей, что сегодня так нужно раздобыть хотя бы немного риса. Рис. Она только и думала о нем, занимаясь хозяйством и возясь с детьми. Рису на сегодня, хотя бы на сегодня. Семья их так нуждается! Их шестеро: она с мужем да четверо ребят. Двое, слава богу, уже учатся. А за младшим глаз да глаз нужен, потому что он целые дни напролет пропадает у сточной канавы (по правде сказать, в жару это самое прохладное и приятное место). Тетушка Флора принялась за домашнюю работу. Дом их — лачуга, состоящая из одной довольно просторной комнаты, выходящей прямо на затененную деревьями мощеную улочку. Еще надо сходить забрать белье постирать. Это тоже ее работа.

Она начала брать белье в стирку с тех пор, как ее мужа прогнал со своей фабрики хозяин, китаец из Бинондо. Он отказал ему от места из-за больных легких.

«Как же теперь быть?» — спросил ее однажды вечером муж после очередной неудачной попытки устроиться на работу. «Буду стирать старику Чоленгу и миссис Гарсия», — ответила она. А когда стала брать белье в стирку, у них произошел такой разговор: «Они тебя спросили, почему ты берешь белье в стирку?» — «Нет. А почему меня должны об этом спрашивать? Разве я и раньше иногда не стирала людям? Что тут такого?» — «Но ты ведь бросила это дело...» — «Была у тебя работа, вот и бросила, а теперь...» — «Да, это верно. Вот ведь как бывает в жизни. Тогда у меня было столько друзей! Все наперебой приглашали: «Ингго, пойдем посидим где-нибудь вместе». — И я шел. «Ингго, ты вперед проходи, пожалуйста», — говорили. Вот какой мне был почет. А теперь посмотри!.. Если у тебя нет при-

личной работы, не будет и друзей. А вчера вечером...» — «Не надо. Не надо думать об этом...» — «Наверное, в самом деле нужно умереть, чтобы тебя заметили». — «Бог милостив... Не оставит нас». — «Жизнь — это борьба, это азартная игра». — «Бог милостив...» — «Я решил, завтра я...» — «Что?..»

И вот сейчас Флора вдруг подумала: что же он хотел сказать ей тогда? Нет, она знает: ее муж не совершит ничего дурного. Он говорил ей как-то: «Бог милостив, Флора. Надо только следовать его велениям».

Она прибирала в доме, а из головы у нее не шли тревожные мысли. От грустных размышлений ее отвлекла Арлен, нянчившая маленького братика.

— Мам, я вся вспотела.

— Ладно, давай его мне, — ответила Флора и взяла малыша на руки. Она покормила его жидкой кашей и уложила на маленькую циновку, которую Арлен расстелила на полу.

— Ма-ам, ты уже уходишь? — спросила Арлен.

— Да, но я скоро вернусь.

— А хлебушка, мам?

— Так ведь ты только что позавтракала! И уже проголодалась? — удивилась тетушка Флора, глядя на Арлен, которая прилегла рядом с братом. — Потерпи немного, и я обязательно принесу хлеба, моя девочка. Ты только получше присматривай за братцем.

Сначала она забежала к соседке Лоленг.

— Пригляди, пожалуйста, за моими ребятами, — попросила она ее. — Я сбегаю забрать белье в стирку и тут же назад.

— Оставляйте их, тетушка Флора, не беспокойтесь, — ответила Лоленг.

И тетушка Флора заспешила вдоль по улице. На глаза ей попалась пустая консервная банка из-под молока. Не ее ли поутру пнул Ингго, ее муж? — мелькнула у нее мысль, и Флора тут же забыла о ней и стала думать о самом главном: о рисе, который был сейчас так им нужен; о вчерашнем долге, который ей нечем отдавать; о том, куда отправился сегодня муж.

Тетушка Флора брала белье в стирку в двух семьях: у старика Чоленга, владельца пассажирских джипов, и миссис Гарсия, которая держала довольно большую лавку на рынке, где сбывала товары одной известной манильской компании. Служанка Чоленга встретила Флору словами:

— Давай-ка снимай белье!

Но в разговор вступил старый Чоленг, и служанке самой пришлось заняться грязным бельем. А старик порылся в широком кармане, извлек оттуда пачку замызганных купюр и вручил одну из них Флоре, чтобы она купила мыла для стирки.

— Да, так как там дела у твоего мужа? — поинтересовался он, отдавая ей деньги.

— Ищет работу, господин.

— А машину водить он умеет?

Флора смешалась. Это, конечно, удача — получить место водителя джипа, но...

— Нет, не умеет, господин.

— Жаль.

Флора согласно кивнула головой, порадовавшись уже одному тому, что старик проявил участие и доброту. Тут принесли груду грязного белья его многочисленных детей и внуков.

— Да, Флора, того, что я дал, вряд ли хватит на мыло, — проговорил он, глядя, как женщина пересчитывает белье. — На-ка тебе еще. — И он протянул ей еще одну бумажку.

Флора сейчас же отправилась в магазин и накупила на все деньги мыла. Теперь путь ее лежал на рынок в лавку миссис Гарсия. Она застала там ее дочку Мирну.

— Все готово, тетушка Флора, — проговорила она, приветливо встречая прачку, и помогла ей водрузить на голову солидный узел белья. — Список там, внутри.

Счастливая возвращалась Флора домой: у нее теперь столько стирки. Однако радость быстро сменилась прежними заботами — что ей сегодня готовить на обед, да и обещанного Арлен хлеба она не купила.

Подойдя к дому, она увидела, что Лоленг переодевает малыша.

— Этот маленький неслух, наверное, вконец тебя измучил.

— Вовсе нет, — отвечала девушка. — И потом, для меня это хорошая практика. — И Лоленг, всего несколько дней тому, назад вышедшая замуж, залилась краской смущения. Ее муж работал носильщиком на железнодорожном вокзале.

— Скоро будет свой? — шутливо поинтересовалась Флора, сгружая белье.

Зардевшись, Лоленг кивнула головой, ее счастливый вид был красноречивее всяких слов. Флоре вспомнилось, как лет десять тому назад, ослушавшись престарелых родителей, она бежала с Бисайев со своим возлюбленным Ингго. Однако в конце концов родители простили их.

Время шло, а мужа все не было. Мысль об этом не давала Флоре покоя. Вот и обедать пора. Надо бы сварить рису. Лоленг уже что-то стряпает на своей половине. Между тем тетушка Флора не сидела сложа руки: она стирала, отбеливала белье, расстилала его для просушки на берегу сточной канавы у самого дома. Ей помогала по мере сил Арлен. Рядом возился малыш.

Как раз в это время дня с понедельника до пятницы по радио передавали пьесы с продолжением. Когда наверху в квартире домохозяйки, семью которой Флора тоже обстирывала, включали радио, можно было послушать передачу. Флора работала и, затаив дыхание, слушала пьесу. Особенно тронула ее сцена прощания матери с сыном.

Но вот передача кончилась, и тетушка Флора снова подумала об обеде. «Придется опять занимать рис, — сказала она себе. — Очень неприятно, но что поделаешь». И она постучала в дверь домохозяйки. Ей открыла девочка.

— А мама дома? — спросила у нее Флора. — Скажи ей, что мне нужно с ней поговорить. — С собой у Флоры был бумажный пакет.

— Да, что такое? — спросила, появившись, домохозяйка госпожа Кармен. Они были примерно одного возраста, но госпожа Кармен выглядела лет на десять моложе Флоры.

— Не могли бы вы одолжить мне еще гатанга[43] три рису? — не зная куда девать глаза от стыда, проговорила Флора и улыбнулась вымученной улыбкой. — Послезавтра я получу деньги за стирку и сразу отдам долг. А то я вам и так уже задолжала...

— Да полно тебе вспоминать, — покровительственно прервала ее хозяйка. — Постираешь потом белье детишкам, вот мы и будем квиты.

Тетушка Флора сварила рис, подогрела остававшиеся со вчерашнего дня три сушеных рыбешки. Скоро должны были прийти старшие дети из школы. Она разложила по тарелкам вымоченные с вечера зеленые листья сладкого картофеля камоте. Долго смотрела на тенистую улочку, длинную и пустую. Мужа по-прежнему не было. Прибежали из школы дети. Они тоже были невеселы. Ей стало еще печальней.

— Вот, я вам наварила рису, как вы просили, — торжественно объявила тетушка Флора. — Теперь марш мыть руки.

Ребятишки дружно направились к жестяной банке с водой. А сама Флора подошла к небольшому очажку в углу убогого жилища. Она ничего не могла с собой поделать — ее терзали дурные предчувствия. Порой даже чудился голос мужа. Она приподняла за горлышко стоявший на огне горшок, но он вдруг выскользнул из рук и упал на камни очага. Горшок раскололся, и вареный рис вывалился в очаг.

— Боже мой! — воскликнула тетушка Флора. Она не смогла сдержать рыданий. Руки у нее дрожали.

— Что такое? В чем дело? — подбежала к ней Лоленг. В полной растерянности она поддерживала под руки тетушку Флору, плакавшую навзрыд. Глядя на мать, заревели и дети, все четверо.

— Ингго! — выкрикивала тетушка Флора сквозь слезы. — Муж мой!

На их тесно заселенной улочке поднялась суматоха. У тетушки Флоры что-то случилось, говорили соседи друг другу.

Немного успокоившись и перестав рыдать, тетушка Флора забормотала словно в бреду:

— А муж мой, муж мой где?

Лоленг выбрала из углей рассыпавшийся рис. Детей Флоры покормили соседи.

— Опренг, возьми-ка с собой домой немного приправы.

— Кушайте, кушайте, дети, не стесняйтесь.

Но Флорины дети, и наевшись, хныкали и испуганно жались друг к другу, как затравленные звереныши.

— Бедняжки! — жалели их одни.

— А что у них случилось? — интересовались другие.

— Говорят, дядюшка Ингго пропал куда-то.

— Да полно, Флора, придет твой Ингго, никуда не денется.

— С минуты на минуту явится, — старались утешить ее соседи, хотя сами уже не на шутку забеспокоились. Давно минуло обеденное время. Другие мужчины возвращались с работы. А дядюшки Ингго все не было.

— С ним случилась беда! — то и дело восклицала тетушка Флора. — Случилась беда!

— Да откуда ты это взяла? — пробовали ее урезонить.

— Вот взяла, и все. Я сердцем чую. Душа у меня не на месте, — отвечала Флора своим утешителям в раздражении. Стемнело, но тетушка Флора ничего не замечала вокруг и даже не зажгла свет в комнате.

Кто-то из соседей принес дневную газету, и улочка загудела от волнения.

— Он, да?

— Что там? — наседали соседи со всех сторон на углубившегося в газету господина Бертинга, мужа домохозяйки.

— Боже ж ты мой Иисус-Мария!

Привлеченная шумом, Флора тоже вышла из дому. Она почти вырвала газету из чьих-то рук. Пробегая глазами страницу, неожиданно наткнулась на имя мужа и едва не лишилась чувств. Потеряв дар речи, женщина тупо смотрела в газетный лист, губы ее беззвучно шевелились, в голове все перепуталось; какие-то новости, интервью, сообщения с разных концов Манилы и всего архипелага. Сама не зная почему, она надолго уперлась взглядом в передовицу. И вот наконец нашла эту заметку.

«Сторож убил человека, подбиравшего рассыпанный рис. Богатые и власть имущие безнаказанно совершают преступления. Алчные дельцы купаются в роскоши и неподвластны закону, а бедняка ничего не стоит и пристрелить. Влиятельный богач может грабить сколько угодно, ему все сойдет с рук; бедняка же, подобравшего немного риса, убивают. Он посягнул всего лишь на один гатанг риса, который так и остался валяться в грязи. Его выбросили за ненадобностью, а этот человек уже не возвратится домой к своей семье...»

Когда тетушка Флора в одиночестве горько оплакивала убитого мужа, к ней явился представительный господин в темных очках.

— Разрешите мне выразить вам свое соболезнование, — заговорил он. — Что же касается расходов на похороны, то пусть они вас не беспокоят.

Не успел он уйти, как на улице послышался стрекот мотоциклов, гудки и шум подъезжающих машин.

«И рису, пожалуйста, ладно? — вспомнилось ей. — Если, конечно, сможешь...» Снова и снова раздавались в ее ушах эти слова. И еще вспоминала она о том, что муж говорил ей накануне смерти: «Жизнь — это борьба, это азартная игра. Выживают те, кто сильнее». Он обижался на своих старых друзей и бывших знакомых, которые когда-то были так внимательны к нему. Как давно это было!.. «Ингго, пойдем посидим где-нибудь вместе». И я шел. «Ингго, ты вперед проходи, пожалуйста...» А теперь посмотри!..»

Как Флора ни пыталась, она не могла сдержать слез. Перед ее мысленным взором то и дело вставала одна и та же картина: ее муж подбирает рис, рассыпанный на палубе баржи, что причалена у берега реки Пасиг, — ему хочется хоть чем-то порадовать семью. И вот оглушительным эхом отзывается в ушах тетушки Флоры тот выстрел из карабина. Вместе с ней безутешно плакали и дети... Флору раздражали соболезнования господина в темных очках и люди, понаехавшие сюда на мотоциклах и машинах с громкими сигналами.

Знакомые и друзья, пришедшие к тетушке Флоре, только мешали ей, нарушая ее скорбное уединение. Каждый старался выказать внимание и участие, каждый по-своему спешил выразить сочувствие и сострадание. Кое-кого из тех, что были на кладбище и теперь пришли в ее скромное жилище, она даже не знала вовсе или не помнила. Они совали ей какие-то конверты. Люди, которых она и видеть-то не хотела.

Но жизнь продолжается — вновь зеленеют всходы. И в памяти Флоры оживало сладостное воспоминание, она видела золотистое поле из ее беззаботной юности, золотистое поле спелого риса. Она вспоминала, какой робкой, чистой была их любовь. А потом пошли дети. Флора и Ингго трудились в поте лица, чтобы семья встала на ноги, они привыкали друг к другу, притирались. Им приходилось терпеть от людей унижения и обиды.

На похоронах тетушка Флора с самого начала до конца держалась великолепно. Не позволила себе даже поплакать. Заботу о детях взяли на себя друзья, не отходили от ребятишек ни на шаг. Собралось довольно много народа. И ей не хотелось на людях проявлять свою слабость, тем самым оскорбляя память покойного мужа.

Да, жизнь — это азартная игра, это постоянная борьба. Она никогда не забудет эти слова мужа, они навечно поселились в ее сердце. Она будет бороться, она не падет духом.

ХОСЕ А. КИРИНО

Хосе А. Кирино (род. в 1930 г.) — один из наиболее известных журналистов, публицистов, новеллистов послевоенного времени. Пишет на английском языке. Автор около 7 тыс. статей и рецензий и не менее 200 рассказов. Долгие годы был членом редколлегий и постоянным автором крупнейших литературнохудожественных и общественно-политических журналов, в которых сотрудничали передовые деятели филиппинской культуры: «Фи-липпинз фри пресс», «Грэфик», «Уикли нейшн». Помимо литературной и журналистской деятельности известен как серьезный исследователь фольклора. Ведет постоянную телепрограмму «Встреча со звездами». Лучшие рассказы X. Кирино вошли в сборники «Сорок новелл» (1968), «Любовь — это вулкан» (1956), «Современные любовные истории» (1972) и др.

ЛЮБОВЬ-71

Где я с ним познакомилась? Как вы можете спрашивать об этом в такую минуту? Я сейчас не в силах вспоминать тот день! Вы что, с ума сошли или у вас нет ни капли жалости?

Ах, нет, извините. Ну правда, извините, я не собиралась так на вас набрасываться. Да нет, я все понимаю, репортер должен делать свое дело, как всякий человек, у вас же работа. Просто не выдержали нервы, вот и все. Простите. Так где я с ним познакомилась? Сейчас я вам все расскажу. Может быть, мне легче станет.

Первый раз я увидела Мона в нашей школе. Смешно, да? Потому что я училась не где-нибудь, а в монастырской школе Ледимаунт, сами знаете: одни девочки, все так исключительно, суперпрестижно. На первой большой перемене мы разговариваем только по-испански, на второй — только по-французски. По средам бальные танцы, по субботам верховая езда. За столом все сидят пряменько, даже когда подают суп. Попробуй хоть капельку нагнуться — тут же получишь от мадам Визитасьон. Монахинь мы зовем мадам.

Господи, кажется, что все это было сто лет назад! А вообще-то прошел всего год. Помните, когда были демонстрации перед Конгрессом и дворцом президента? Монахини перепугались, и у нас целую неделю не было занятий. Я училась в старшем классе у мадам Терезы.

Когда занятия возобновились, мадам Тереза сказала: было бы разумно, если бы мы уяснили себе, что же происходило на улицах. И она заявила, что собирается пригласить в школу одного из молодежных вожаков, чтобы он выступил у нас и объяснил нам, из-за чего шли демонстрации.

Вот так и увидела я в первый раз Мона. Мона Пинь-еду. О нем уже тогда много говорили — один из зачинщиков демонстраций, один из тех, кто ворвался во дворец, один из тех, кого ранили на мосту Мендиола. Это его полиция арестовала в больнице и увезла в тюрьму. Фотографии Мона обошли все газеты — «Пылкий комми» его называли.

Я думаю, что поэтому мадам Тереза и остановила свой выбор на нем: уж если приглашать в школу Ледимаунт радикала, так самого радикального. В одно прекрасное утро девочек из старших классов собрали в гостиной для посетителей (монахини не согласились, чтобы радикал выступил в одном из классов или в актовом зале) и привели туда Мона.

Началось с общего разочарования. Мы все так волновались, ожидали увидеть что-то наподобие чудища, изрыгающего огонь и дым. И входит Мон — обыкновеннейший парень: худощавый, темно-смуглый и очень плебейского вида. У меня он вызвал такое презрение, что даже смеяться над ним не хотелось. Он был такой простецкий, понимаете? Я подумала про себя: и это герой Мендиолы?

Надо сказать, говорил он очень хорошо: пылко, но сдерживая себя. Однако я заранее решила, что он мне не понравится. После его выступления должна была начаться дискуссия, но ни одна из старшеклассниц не осмеливалась ни задать вопрос, ни опровергнуть то, что он сказал.

Тогда встала я.

Я его высмеяла за наивность. Я сказала, что не могу согласиться с картиной общества, которая искусственно сведена к двум цветам: черному и белому. Богатые — жестокие эксплуататоры, а бедные — их жертвы. Ну как может нормальный человек делать такие примитивные обобщения? Я ему сказала, что все богатые люди, которых я знаю, и осознают ответственность за свое положение в обществе, и стараются не употребить свои возможности во зло. Да мой собственный отец, сказала я, платит по справедливости всем, кто у него работает, а мать у меня занимается благотворительностью.

Мона задели мои слова. Он заявил, что я наделена апломбом, характерным для представителей моего класса. Я возразила: апломбом наделен он и ему подобные. Мы с ним проспорили не меньше часа, а мадам Тереза и девочки слушали нас с ужасом. Думаю, что моя смелость потрясла их не меньше, чем нахальство Мона.

И знаете, чем все это кончилось? Я спросила, хватит ли его на то, чтобы прийти к нам в дом, познакомиться с моей семьей и посмотреть, не переменит ли он после этого свою позицию. Он принял приглашение — а что ему оставалось? И в воскресенье... Не могу, не могу я говорить об этом! Почему вы заставляете меня об этом говорить? Оставьте вы меня в покое!

Простите. Постарайтесь понять, мне-то сейчас каково. Да нет, ничего, все в порядке. Нормально все, совершенно нормально. Мы говорили, как он впервые пришел к нам домой.

Я всех предупредила о его приходе, и все очень мило к этому отнеслись. Дома были и отец, и мать, и Марго, моя старшая сестра, которая сейчас на курсах хорошего тона в Швейцарии. Если бы жизнь пошла по-другому, быть бы и мне там сейчас вместе с ней. Большая радость!

Мон явился около пяти, мы все расселись на лужайке перед домом, отец налил Мону выпить, мать подала закуски и стала расспрашивать о семье. Мон рассказал, что его отец работал на фабрике, пока не получил производственную травму, а теперь никак не найдет себе место. Мать берет белье в стирку, старший брат — таксист, в доме еще пятеро малышей. Семья самовольно построила себе хибару в Тондо[44], Мон тоже работает на такси, зарабатывает себе на учебу в колледже.

Отвечая на расспросы, Мон опять начал горячиться, но теперь я предоставила отцу возможность спорить с ним, а сама сидела и слушала их споры о сложившемся положении дел, о социальной справедливости, о коммунизме, о частной собственности, о движении протеста.

Отец был полон сочувствия, он вел себя до того корректно, что я возгордилась им. Я считала, что доказала Мону свою правоту: человек не обязательно мерзавец только оттого, что богат. Отец предложил устроить на работу отца Мона и его старшего брата тоже. А мать сказала, что приготовила чек для нуждающейся семьи, так почему бы не передать чек матери Мона с ее пятью малышами.

Но Мон объявил, что его неправильно поняли, — дело не в его семействе, а в социальной системе, допускающей, чтобы меньшинство имело все, что душе угодно, когда у большинства нет ничего.

Мон будто даже обиделся и стал поспешно прощаться. Я пошла провожать его до ворот, стараясь быть с ним помягче, и, когда мы прощались, он уже опять .улыбался.

Возвращаясь на лужайку, я услышала разговор.

— А я думала, у него на голове рога, — говорила Марго.

— Ну я-то ожидала, что он о двух головах, — засмеялась мать.

— Помяните мое слово, — сказал отец, — молодой человек вернется. Так что, дорогая, держи свой чек наготове.

— Ох, знаю, — вздохнула мать. — Все они одинаковые. Сколько я их, таких, встречала! Сначала задирают нос, а потом приползают на коленях.

— Не умеют они ценить добро, которое им делаешь, — сказал отец. — Что бедные стоят за бедных, это логично. Но когда состоятельные люди, которым нет в этом никакой нужды, сил своих не жалея, хлопочут за бедных — это больше чем простая справедливость. А они еще твердят нам о социальной справедливости!

Я слушала, о чем говорят мои родные, и понимала, что уже никогда не смогу относиться с уважением ни к кому из них. Рассуждения Мона во время наших двух встреч не убедили меня в порочности общества. В этом убедила меня собственная семья, когда я услышала разговор на лужайке в воскресных сумерках. Я поняла, что уже нахожусь по другую сторону баррикад.

Ну правда же, я в полном порядке, дайте мне досказать. Мне надо выговориться. После того воскресенья я больше всего боялась, что Мон снова придет. Если он явится — выйдет, что отец прав. А уж тогда мне совсем не во что будет верить.

Поэтому после того воскресенья я каждый день молилась — молилась, чтоб он не пришел. Каждый день я о нем думала — в надежде, что никогда его больше не увижу.

Так что можете себе представить, как скверно стало у меня на душе, когда чуть больше чем через неделю я застала его на нашей лужайке.

Я холодно смотрела на него, пока горничная не оставила нас вдвоем.

— Вернулся, значит, — сказала я.

— А что делать, — ответил Мон.

— Матери нет дома. Ничего, я знаю, куда она положила чек.

— Какой еще чек? — удивился он.

— Который она обещала. Ты же за чеком вернулся?

— Спятила! За тобой я вернулся!

— За мной?!

— За тобой. Я с того воскресенья только о тебе и думал. Кажется, я в тебя влюбился. Нет, точно: я тебя люблю.

— Ты что, чокнулся?!

— В жизни не был нормальней, чем сейчас. И я делаю тебе предложение: бросай все это и пойдем со мной. Куда — сама знаешь, я могу забрать тебя только в трущобы Тондо. Зато я знаю, что, если я тебя позову, ты пойдешь со мной. Я уверен в этом, как ни в чем и никогда!

И знаете, пока я стояла разинув рот, я вдруг поняла, что он прав. Все время я молилась, чтоб он не приходил, а надеялась я как раз на это — что придет и позовет с собой.

Я — вот просто так — протянула ему руку, и мы ушли. Его такси стояло перед домом. Мы сели и уехали в Тондо. Сначала мы поселились с его семьей, а потом его отец и брат помогли нам соорудить отдельную хибару. Эта хибара и стала моим домом на год — на год моей жизни!

Господи, не карай меня за это счастье!

Что? Как повела себя моя семья? Ну конечно же, меня старались вернуть домой. Прямо на другое утро они разыскали меня в Тондо. О, держались они мило и обходительно, как всегда. Мать чуточку посмеялась над тем, что она назвала моей «маленькой эскападой», а отец сказал, даю честное слово, что я тебя не отшлепаю, когда мы вернемся домой.

— Куда это — домой? — спросила я. — Я дома. Здесь мой дом.— Я им объяснила, что Мон — мой муж, а его семья теперь моя семья.

Мать улыбнулась, ну такой терпеливой улыбкой, и спросила, как может Мон быть моим мужем, если мы не венчаны, а обвенчаться нам нельзя без родительского согласия. Поскольку и Мон, и я, мы оба, несовершеннолетние.

— Человек, которого я люблю, — мой муж, — сказала я матери. — Раз я люблю Мона, значит, он мой муж.

Хоть бы мы сто раз повенчались, он от этого не станет мне мужем больше, чем сейчас.

Отец рассмеялся, ну таким естественным смехом, и сказал, что Мона можно арестовать за похищение и изнасилование.

— Тогда придется тебе сделать так, чтобы меня тоже арестовали, — заявила я, — потому что я все равно пойду за Моном, куда бы его ни забрали. В тюрьму так в тюрьму. Все газеты напишут, что ваша дочь, ученица школы Ледимаунт, сидит в тюрьме! Вы ведь сами не захотите скандала.

Это их немного вывело из себя.

Мать обвела взглядом халупу и решила:

— Даю тебе неделю, моя девочка. Неделька в этом свинарнике, стирка собственными руками, и ты как миленькая прибежишь домой.

Я так глянула на них, что им пришлось убраться.

А Мон все это время стоял рядом. Они на него смотрели, они ему улыбались, но ни разу не обратились к нему. Я знала, что Мон для них просто не существует как человек. Он — нечто неодушевленное, некое неудобство, абстракция. Мон — просто бедняк, или человек из народа, или молодой радикал, или коммунист. Для людей с деньгами те, у кого денег нет, не люди.

Когда мои родители отбыли, Мон спросил, уверена ли я, что не хочу вернуться к ним.

— Уверена, как ни в чем и никогда! — ответила я со смехом, стараясь воспроизвести интонацию, с которой он произнес эти слова.

— Они могут оказаться правы, — сказал Мон. — Неделя в этом «свинарнике», и тебя затошнит.

— Ну так дай мне эту неделю, — попросила я. — Испытай меня этой неделей. Если через неделю затошнит — никто ни на кого не в обиде. Но если неделя пройдет, а я захочу остаться, тогда, друг, тебе придется на мне жениться.

— Как мы можем пожениться, — простонал Мон, — когда ты отлично знаешь, что они никогда не дадут согласия.

— А почему нам не подождать неделю? — спросила я.

Я теперь знаю, что в эту неделю Мону предложили тридцать тысяч песо за то, чтобы он оставил меня и уехал за границу. Сам Мон не сказал мне, что его пытались подкупить. Но я знаю, что он чуть не врезал адвокату по морде, отцовскому адвокату, подосланному для переговоров. Всю неделю Мон старался вести себя так, чтобы не повлиять на мое решение. Поэтому и про тридцать тысяч он не рассказал. В ту неделю мы по-настоящему поняли, как мы любим друг друга. Нам даже не нужно было быть вместе, чтобы чувствовать, что мы вместе. Не знаю, вы понимаете, о чем я?

Через неделю я позвонила матери.

— Послушай, — сказала я ей. — Ты мне дала неделю, эта неделя прошла, и я теперь совершенно уверена, что хочу остаться с Моном навсегда. Так, может быть, вы согласитесь на свадьбу?

— Иди к черту, моя девочка, — ответила мать.

Вечером я заявила Мону:

— Вот что, друг, испытательный срок прошел, я здесь с тобой и влюблена в тебя по уши. Раз ты обещал, ты должен на мне жениться и сделать меня порядочной женщиной.

Мон спросил, как мы поженимся, если мои родители уперлись намертво.

— Пошли со мной, друг! — сказала я.

В конце переулка, где мы жили, была часовня. Туда я и привела Мона. Он не верил в бога, но я все равно заставила его преклонить колени перед алтарем, взять меня за руку и сказать, что он берет меня в жены, отныне и навек: на радость, на горе, богатство и бедность, что в болезни и во здравии будет он любить, беречь меня, пока смерть нас не разлучит.

Боже, боже милосердный, нет! Нет же, нет, нет, нет! Вы должны меня извинить. Ах, так, слезы! Ну нет, это слезы счастья, потому что мы были так счастливы. Как это вышло? Без денег, без хорошего дома, без красивой свадьбы, без груды подарков, без родительского умиления — безо всего, что мне когда-то казалось обязательным для семейного счастья. А тут — ни подвенечного туалета от Валери, ни элегантных нарядов из Парижа. Я должна бы чувствовать себя совсем, ну совсем обездоленной! А я была счастлива, безоглядно и взахлеб! Это и есть любовь. «Любовь — это способность быть счастливым даже в несчастье». Так Мон сказал.

Стоя на коленях в облезлой часовенке, Мон и я слились в единое, упоенное счастьем, существо, когда я тоже поклялась, что буду любить и беречь его, прилеплюсь к нему, моему мужу, все оставив ради него, и буду следовать за ним хоть на самый край света.

И знаете, что мы обнаружили? Мы обвенчались не тайно, а в присутствии целой толпы свидетелей! Трущобные жители обступили часовню, заглядывая во все окна, и, когда Мон поцеловал меня, все захлопали и радостно закричали!

Извините, у меня насморк.

Мон, Мон, Мон, Мон! Как мне объяснить вам, чем Мон был для меня?

Вот Мон возвращается домой после рабочего дня, и от него так славно пахнет потом. Мон воротит нос от моей стряпни, а потом изображает, будто у него разболелся живот. Мон подносит воду, а я мою посуду. Мон сидит над учебниками при свете лампы, пока я стелю постель и развешиваю сетку от москитов. А потом, уже в темноте, Мон приближается ко мне, и я оказываюсь в его объятиях. О Мон, Мон, Мон, Мон!

Хватит, больше не могу. Нет, я должна рассказать все до конца.

Слушайте, я ничего не стараюсь приукрасить. Мне это тяжко досталось, привыкание к жизни, когда моешься водой из бидона, ходишь в общую уборную, готовишь на глиняной печурке, а вечером зажигаешь керосиновую лампу, потому что свет отключен за неуплату. Я скулила как черт знает кто, но мне даже скулить нравилось.

А потом у нас ведь была и другая жизнь, которая просто не оставляла времени на роль «несчастной девушки из хорошей семьи в трущобах Тондо».

В эту другую жизнь Мон заставил меня влезть с головой. Сначала плакаты, которые я рисовала по ночам, ухитряясь вся вымазаться в красной краске и перепачкать всю хибару. Потом Мон стал водить меня по кружкам и дискуссиям, я задавала вопросы, отвечала на вопросы, училась отстаивать свою точку зрения. Было потрясающе интересно. Скоро Мону уже не нужно было говорить мне, что прочитать, — я с жадностью сама отыскивала себе пищу для ума.

Понимаете, Мон разбудил не только мое тело, которое так и завибрировало страстью, он и ум мой заставил вибрировать — страстью иного порядка. Не только в том дело, что я стала женщиной, я стала личностью, полнокровной и деятельной личностью.

Теперь я уже не просто участвовала в движении, я стала частью его. Маршировала в демонстрациях, ходила в пикеты во время забастовок, научилась спать на асфальте и удирать от полиции. Я узнала, как пахнет слезоточивый газ и как бьет полицейская дубинка. У меня загрубели руки, я загорела до черноты от хождения по солнцу, но меня это не волновало. Я шагала рядом с Моном.

Как я могу называть это моей жизнью, когда мы жили общей жизнью? Да, Мон, знаю, я не имею права считать ее только нашей с тобой или думать о ней в прошедшем времени, только потому, что тебя...

«Слез не лить, объединяться!» Ты произнес это на асфальте, страшном от твоей крови.

День труда — марш под дождем и солнцем. Первое мая — митинг перед Конгрессом.

Потом — выстрелы, вопли, выстрелы, все врассыпную, выстрелы и падающие люди.

Я огляделась и застыла от того, что ты падал, падал, падал — падал замедленно, как в страшном сне.

Я рванулась к тебе, нагнулась поднять тебя — и увидела кровавое пятно на асфальте.

— Мон! Мон! Мон! Мон!

Неужели это я кричала и кричала, обхватив тебя руками, прижав твою голову к сердцу?

А ты открыл глаза, улыбнулся, когда понял, что это я, слабо покачал головой, потому что мои слезы капали на твое лицо.

— Слез не лить, объединяться...

Твои последние слова, друг.

Я почувствовала, как отяжелела твоя голова.

И это случилось всего лишь вчера? Я даже не знаю, куда девали тело. Не помню, как я очутилась здесь. Наверное, солдаты или полицейские схватили и увезли с другими в тюрьму.

Да, говорят, сегодня нас выпустят.

Да, здесь были мои родители, они ушли недавно. Все мило и прилично, как всегда. Отец без всяких там — а что я тебе говорил. Мать без нотаций — этим и должно было кончиться. Наоборот: ужасно, девочка, мы так тебе сочувствуем. И еще: все улажено, тебе здесь не придется оставаться, мы приехали забрать нашу девочку домой.

И отец и мать говорили:

— В трудную минуту ты должна быть среди родных людей.

Я повернулась к ним спиной и села на нары вместе со всеми.

Сейчас я вам скажу одну вещь — родителям не сказала, я даже Мону не сказала. Слушайте: Мон Пиньеда не погиб. Мон Пиньеда живет во мне, он каждый миг растет во мне. Я Мону не сказала, потому что весь этот месяц было столько дел, и я не хотела, чтоб ему прибавилось хлопот.

Мон, где бы ты ни был, слушай, Мон: я несу в себе твое семя. Ты велел слез не лить, объединяться — я клетку за клеткой объединяю в тебя. Корявая фраза, прости меня, Мон, но зато это правда. Каждый миг объединяются во мне клетки, и я восстанавливаю тебя, Мон. Убийцы не смогли убить тебя — нужно было и меня прикончить заодно.

Ух ты, почему это я так радуюсь, вместо того чтобы биться в истерике?

Потому что ты не умер. Ты продолжаешь жить. Это и есть любовь.

«Любовь — это способность быть счастливым даже в несчастье».

Ты так сказал, любимый, разве ты знал тогда, что эти слова дадут мне силы, необходимые сейчас? Конечно, знал, ты, кто взял меня в жены не только на всю жизнь, пока смерть нас не разлучит, а на веки вечные.

Значит, друг, мы не прощаемся.

Я чувствую, как ты живешь во мне.

С возвращением, Мон!

МИССИС ПАРДО ПОДКЛЮЧАЕТСЯ К РЕВОЛЮЦИИ

Менчу Пардо пришла к Революции кружным путем, хотя при обстоятельствах, характерных для нее. Как обычно, она устраивала прием.

Даже те из нас, кто живет на рисе и воде, слышали про миссис Пардо и ее приемы «Тысяча и одна ночь» — в честь заезжего шейха, нажившего миллиарды на нефти; «Вербена голубки» — по поводу отъезда испанского посла; «Фонтан шампанского» — по случаю приезда важных гостей из Вашингтона.

Когда началась борьба за экономию, Менчу Пардо ограничила себя интимными суаре по воскресеньям.

— Бог мой, я просто презрела традицию: я не устроила бал-маскарад под Новый год!

Но 18 февраля — особый случай, двадцать четвертая годовщина свадьбы.

— Уж тут никто, конечно, не посмеет злопыхательствовать и возражать против празднования семейного юбилея. Нам с Моне всего год остается до четверти века. Я, конечно, соломенная вдовушка, мне, чтоб повидаться с Моне, надо искать его по всем площадкам для гольфа. Но даже соломенные вдовы раз в году могут заявить права на своих мужей. Я только поэтому и хочу отметить нашу с Моне двадцать четвертую годовщину.

Естественно, без расточительства, раз проводится борьба за экономию.

— Просто маленькая вечеринка, две или там три сотни ближайших друзей, старая дружба, сами понимаете. Я даже детей предупредила, чтобы не приглашали больше чем человек по двадцать, ну тридцать, из своих компаний. Я подумала — поскольку у нас режим экономии, получится очень пикантно, если устроить вечер в стиле «Оперы нищих». Представляете, все приходят в рубищах, в отрепьях. Столы будут накрыты в сломанных маршрутках, или можно так: расставить тарелки прямо на тележках разносчиков на фоне трущоб. Я пригласила Бимби Эскурдиа сделать интерьер, и он выдумал потрясающую штуку: все задекорировать под квартал незаконного заселения. Вот здесь — друг к другу хибарки, там — ряд маршруток, перед бассейном — тележки. Бассейн Бимби оформит в виде помойной лужи, а за ним — громадная свалка из конфетти, но только в ней можно будет рыться как в настоящей и находить разные полезные вещи: банку икры или бутылку шотландского виски.

Менчу Пардо страшно увлеклась приготовлениями к «Опере нищих» — и пришла в восторг от собственной увлеченности.

— Представляете, нам с Бимби пришлось заняться изысканиями «на месте», чтоб все выглядело подлинным, и, должна признаться, я столькому научилась, когда мы отправились в квартал незаконного заселения — ну совсем рядом с нами — изучать жизнь, как говорится, «другой половины человечества». Я сразу сказала себе: мой вечер будет, что называется, на актуальную тему. Мои гости узнают все то, что я сама узнала, когда мы с Бимби Эскурдиа ходили в трущобы. Так что это не просто очередной прием — в меру моих сил я стараюсь открыть обществу глаза на условия жизни обездоленных и на необходимость социальных и экономических реформ.

Вечер такой социальной значимости — кому он мешал?

Первым предвестником беды был телефонный звонок накануне приема. Звонил Ненето Иразу, председатель Комитета жителей квартала. Менчу Пардо была занята — она стояла на лужайке перед домом, помогая Бимби и его ассистентам придать всему вокруг трущобный облик, поэтому сказала, чтобы горничная попросила перезвонить попозже. Однако Ненето Иразу, к удивлению Менчу, потребовал ее к телефону по срочному делу. Менчу все бросила — она как раз пускала по воде пустые консервные банки, которые должны были усилить сходство бассейна с помойной лужей — пошла разговаривать с Ненето Иразу.

— Ну что ты тормошишь меня в такое время, Ненето? Я тут мечусь, готовлю этот дизайн, чтоб вы с Маритой могли от души повеселиться завтра вечером, когда мы все соберемся...

— Я тебе как раз поэтому звоню, Менчу. Мы с Маритой не придем.

— Боже мой! Случилось что-нибудь?

— Ничего не случилось. Я же не говорил, что мы не можем прийти. Я сказал, мы не придем.

— Довольно грубо.

— Послушай, Менчу. Отложила бы ты этот вечер.

— Как отложила? Все уже готово! И чего ради?

— Мы тут опасаемся, что наш квартал неправильно поймут. Понимаешь, на завтра опять назначена студенческая демонстрация.

— Знаю. Но демонстрация в городе, далеко от нас. Все доберутся без проблем. Если ты имел в виду пробки на дорогах.

— Менчу, я не пробки имел в виду. Проблема в том, как мы будем выглядеть. Не хотелось бы, чтобы создалось впечатление, что здесь живет какой-то легкомысленный народ, Менчу, милая, в такие времена, ну разве я не прав?

— Легкомысленный! Что тут легкомысленного, если отмечается счастливый и достойный христианский брак?

— Времена неподходящие, Менчу. В общем, жители квартала с очень-очень большой неохотой, но все-таки приняли решение просить тебя все отменить.

— Ненето, я обязана тебе заявить, что это просто вопиющая несправедливость. Если у вас были возражения, почему вы мне сразу не сказали? Нет, вы тянули до последней минуты, а потом за моей спиной приняли решение!

— Ну выслушай меня, Менчу! Никто не возражал, пока сегодня утром Дику Санчо не шепнули, что в одной газете готовится разгромный репортаж о твоем вечере. Поверь мне, Менчу, дорогая! Нам с Маритой уже доставили костюмы бродяг от Рамонинга, ты можешь себе представить, каково нам было решить, что мы не идем. Весь квартал в жутком настроении. Мы все тебя обожаем, Менчу, но никто не хочет подставляться- Ты же сама не захотела бы, чтобы из-за твоего вечера люди шли на риск, НУ правда, Менчу!

— Слава богу, у меня есть другие друзья, которые ради меня пойдут на любой риск. И завтра все они будут здесь.

— Ты не устроишь завтра вечер!

— И как еще устрою! Мы живем в свободной стране, ясно?

— В таком случае, я тебе желаю... Увидим, что будет в газетах, Менчу, дорогая.

— И я тебе желаю, Ненето. Не знаю, как там ты, но меня газетный репортаж не остановит.

Сразу после этого Менчу Пардо позвонила закадычной подруге Ширли Сантамария, однокласснице по монастырской школе, которая теперь заведовала отделом светской хроники. Ширли Сантамария немедленно объявила, что не только будет на вечере у дорогой Менчу, но еще и приведет в действие все журналистские пружины, чтобы снять любые нежелательные упоминания о вечере дорогой Менчу. В более счастливые времена можно было не сомневаться в том, что верная Ширли (выпускница престижной школы, которая не за того вышла замуж опишет любой вечер дорогой Менчу во всех его ослепительных подробностях, и странно было сейчас умолять ее сделать так, чтобы в газетах ничего не появилось о приеме в доме Менчу Пардо. Но меняются даже колонки светской хроники, и, как Менчу Пардо сказала себе, «надо идти в ногу со временем».

Потом она почти всю ночь сидела у телефона, обзванивая приглашенных. Это было неслыханно. Никто не сказал «нет», но все говорили, что ещё не знают, сумеют ли быть. «Может быть» — в ответ на приглашение Менчу Пардо!

От Моне Пардо, когда он ввалился в дом, после двадцать четвертой лунки или чего-то в этом духе, толку было мало. Его гости тоже не были уверены, что смогут прийти.

— Экономия, понимаешь, и все такое, — пробурчал Моне Пардо.

Это было последней каплей.

— Экономия? — взвизгнула Менчу. — Кто может попрекнуть нас в том, что мы не экономим?!

И она с яростью начала перечислять.

Старшему сыну было обещано кругосветное путешествие в связи с окончанием школы в этом году. И они собирались поехать целой компанией — все за счет Пардо. Так что, не пришлось разве бедному мальчику пойти на жертвы и отказаться от поездки из-за борьбы за экономию? Не они ли, его собственные родители, убедили мальчика, что он будет вынужден довольствоваться новой машиной в подарок? Машина — всего-навсего «тойота», пусть даже с кондиционером и стереосистемой! А старшая дочь? Ей исполняется восемнадцать, и родители обещали устроить ей первый бал в «Хилтоне», а вместо этого, все из-за той же экономии, потребовали, чтобы бедняжка обошлась домашней вечеринкой и поездкой на «Экспо-70». А новая летняя резиденция в Багио? Разве они, опять-таки борясь за экономию, не заставили всю семью ограничиться пляжным домиком в Батангае? Чего только она, Менчу Пардо, не лишила свою семью, потому что понимает: нынче трудные времена, нынче экономия!

— Все говорят, — промямлил засыпающий Моне Пардо, — что нужно проявлять еще и общественную сознательность.

— Общественную сознательность! — возмутилась Менчу Пардо. — Да я с ног падала, пока строила этот коттедж, или что это было, для малолетних преступников или нет, сирот, или слепых там! Не помню для кого, не важно! Да неужели я хоть раз упустила возможность принести пользу моей стране и моему народу? Нет, ты скажи!

Но Моне Пардо уже давно крепко спал.

Вечером следующего дня, когда пробил решающий час, Менчу и Моне Пардо приготовились к самому страшному. Наряженные как огородные пугала — костюмы специально шились у Питоя, в настроении столь же мрачном, сколь мрачно выглядят те самые вороны, против которых ставят пугала, они сидели рядышком на бамбуковой скамейке перед преображенной лужайкой, ярко освещенной прожекторами.

Два наемных комбо устанавливали инструменты на эстраде, громко переругиваясь между собой. Около свалки повара из ресторана суетились у спиртовых горелок и жаровен. Официанты в форменной одежде сновали по лужайке, лавируя между хибарами, допотопными маршрутками и тележками. В зачерненной воде бассейна плавала дохлая собака — из пластмассы.

В девять никто не явился, и Моне Пардо улизнул в бар, оборудованный в виде забегаловки. Менчу Пардо осталась на скамейке в угрюмом ожидании. До нее доносился стук каблуков сына, раздраженно вышагивавшего по гостиной, и, голос дочери, стонавшей в телефон, — еще одна подруга позвонила, чтобы сказать, что «мать с отцом не выпускают из дому, говорят, на улицах революция».

Телевизор в гостиной прямо разрывался от сообщений о том, что вытворяют студенты на площади Миранда.

Менчу Пардо вызвала горничную.

— Выключите телевизор, — сдержанно распорядилась она.

Через минуту из гостиной донесся негодующий вопль.

— Я же смотрю телевизор! — кричал сын.

В половине десятого явился Бимби Эскурдиа, перепуганный донельзя.

— Менчу, детка, это похоже на конец света! Я думал, я не доберусь. На Тафт-авеню и в Эрмите идет настоящее побоище. Два раза останавливали мою машину, понадобился весь мой шарм, чтобы меня пропустили! Что происходит с нашей страной?

Бедный Бимби не пришел в себя даже после двух порций сангрито.

— Менчу, детка, можешь считать меня ужасным человеком, но, радость моя, если я не попаду в постель, я просто свалюсь с ног, нервы не выдерживают, а потом, я думаю, все равно сегодня никто не придет, это трагедия, это катастрофа, мне за тебя очень больно, детка, что так вышло с твоим очаровательным вечером, но, если я сейчас же не лягу, завтра я не человек; поэтому я с тобой прощаюсь и еще раз тебе говорю, это ужас, что погублен твой вечер, а мы с тобой столько сил положили, чтобы всем было весело. Спокойной ночи, Менчу, детка, и ты не против, если я пришлю счет завтра с утра пораньше?

К десяти ввалилась кучка молодежи, но никто не проявил интереса к декорациям на лужайке, а все поднялись наверх, заперлись в комнатах детей и там танцевали под стерео.

В половине одиннадцатого приехала Ширли Сантамария.

— Что творится, Менчу, дорогая моя? Где гости? Я думала, что приехала очень поздно. Ты меня прости, понимаешь, нужно было сдать материал. Кстати, не забыть проверить, правда ли, что дочка Иразу вышла замуж в Испании. Ненето и Марита здесь?

— Нет, — ответила Менчу Пардо.

— Не пришли?

— Никто не пришел, — ровным голосом объяснила Менчу.

Ширли Сантамария ошалело обвела взглядом лужайку. На нее, выстроившись в линейку, смотрели официанты. Один из музыкантов, играя, тоже глядел на нее. Моне с полным бокалом в руках, улыбаясь, шел к ней через лужайку. На его голове красовалась изодранная соломенная шляпа.

— Никто не пришел? — спросила Ширли, изумленно подняв брови.

— Никто, — пожал он плечами.

Ширли повернулась к Менчу Пардо, застывшей на нелепой бамбуковой скамье.

— Но, Менчу, дорогая, а вся эта еда! Что вы собираетесь делать со всей этой едой?

— Не знаю! И знать не хочу!— завизжала Менчу Пардо, вскакивая со скамейки.— Пускай все выбросят! Сожгут! Свалят в бассейн! Мне все равно!

Она с рыданиями бросилась в дом.

Моне Пардо плюхнулся на скамейку. Ширли Сантамария глянула на него и положила руку ему на плечо.

— Не переживай, Моне,— сказала она.— Я все сделаю.

На другой день в вечернем выпуске появилась колонка светской хроники Ширли Сантамария. В ней говорилось:

«Экстравагантные богачи отнюдь не так бессердечны, как их изображают. Вот утешительный тому пример. Вчера Рамон и Кармен Пардо отмечали 24-ю годовщину свадьбы, и хоть Менчу Пардо славится умением собирать сливки общества на вечера, которые она устраивает с большой выдумкой, в этом году она решила не приглашать гостей. «Сейчас у людей нет настроения ходить на приемы»,— говорит Менчу, которую серьезно тревожит проблема волнений среди студенчества и городских низов.

Но тем не менее Моне и Менчу Пардо отметили двадцатичетырехлетие чрезвычайно оригинальным образом. Вместо обычного вечера для людей их круга они устроили прием для тех, кого принято называть «неимущими». Бедняки из квартала незаконного заселения неподалеку от особняка Пардо были приятно поражены, когда вчера вечером в их квартале появилась длинная череда официантов с подносами — это было угощение, присланное Моне и Менчу Пардо! И заметьте себе, не макароны, не бутерброды, а изысканные блюда: от индейки до мяса на углях! Уж если Моне и Менчу устраивают прием — пускай это будет «антиприем», как в этот раз, все делается по высшему разряду!

Но это еще не все. Узнав, что молодежь, которая участвовала во вчерашнем «Народном марше», все еще на улицах, несмотря на поздний час, Менчу Пардо распорядилась отвезти часть еды, приготовленной для неимущих, студентам-демонстрантам. Бедные детки, наверное, еще не ужинали, сказала Менчу. Еду повезли в центр города на одной из машин Менчу, и утомленные бунтари, сидевшие на тротуарах, явно никогда за свои юные жизни не удивлялись больше, чем в тот миг, когда им стали подавать жаркое прямо из лимузина!

Менчу Пардо заявила: «Нам с Моне довелось пережить вместе немало счастливых часов, но «антиприем», который мы вчера устроили, стал самым, радостным праздником нашей совместной жизни!»

Хорошо сказано, Менчу, господь тебя благослови. И побольше бы нам таких людей!»

Печать широко комментировала статью Ширли Сантамария, на нее ссылались даже в одной-двух передовицах. Общий смысл выступлений прессы заключался в том, что благородный поступок миссис Пардо должен пристыдить крикунов, которые делают вид, будто борются за права обездоленных, когда, по сути, все у них сводится лишь к лозунгам и выбитым стеклам. В отличие от них миссис Пардо не только выказала озабоченность трудным положением неимущих, но и протянула им руку помощи, подтвердив свои чувства «позитивным действием».

Как говорит теперь сама Менчу Пардо:

— В одно прекрасное утро я проснулась прямо святой — покровительницей нашего квартала. Ах, бедный Ненето Иразу!

Если вам приведется встретиться сегодня с Менчу Пардо, вы увидите женщину, одетую без вычурности, торопящуюся либо на лекцию, либо на совещание.

— Милые, мое легкомыслие в прошлом. Я изменилась, я теперь на стороне Революции. Пожалуйста, без шуточек. Мой приход в Революцию совершенно закономерен. Я ведь не родилась богатой. Нет, конечно, я из хорошей семьи, из семьи известной, но мой отец был в ней на положении бедного родственника. Это верно, я окончила престижную школу, но я туда попала исключительно хлопотами богатой родни, а там меня держали из милости. Я мыла посуду, была на побегушках у монахинь. После школы я была швеей, потом продавщицей, работала секретарем в дамском клубе, я даже на заводе работала во время войны. Да у меня лишних десяти песо не было, пока я не вышла замуж за Моне. Так что не нужно рассказывать мне, что такое лишения. Я все что угодно пережила.

В интимном же кругу Менчу Пардо позволяла себе другое:

— Милые, слушайте меня: нужно идти в ногу со временем. Раньше было неудобно признаваться, что тебе не всегда хватало денег. А теперь неплохо к случаю ввернуть, что бывали в жизни периоды, когда приходилось, скажем, довольно туго. Поверьте, милые, сейчас так надо. Хорошо, а что, гильотина, по-вашему, лучше? Мне тут отцы иезуиты рассказывали, что стало с такими, как мы, когда победила Революция. Ужас, трудно представить себе. То, что я сейчас делаю,— это вроде страховки. Так что будьте умницами и тоже подключайтесь к Революции.

Либо это, либо голова с плеч.

ГРЕГОРИО С. БРИЛЬЯНТЕС

Грегорио С. Брильянтес (род. в 1930 г.)— один из мастеров англоязычной новеллы. В 1952 г. окончил Университет Атенео де Манила. Лауреат всех наиболее значительных национальных премий в области прозы. Лучшие из ранних новелл писателя объединены в книге «Расстояние до Андромеды» (1960, 1961). С конца 50-х годов был ответственным редактором и членом редколлегий «Филиппинз фри пресс», «Эйша-Филиппинз лидер» и ежемесячника для филиппинцев за рубежом «Санбёрст». Ныне редактирует издаваемый Министерством общественной информации литературно-художественный журнал «Манильское обозрение».

ВЕРА, ЛЮБОВЬ, ВРЕМЯ И ДОКТОР ЛАСАРО

С верхней веранды доктору Ласаро открывались звезды в густом мраке, огни на далеком пригородном шоссе. Из гостиной доносились звуки музыки. Шопен... Глубокая сдержанная скорбь, ставшая близкой и понятной,— так всегда воспринимал его музыку доктор Ласаро. Но сейчас, привычно расслабив после ужина мышцы суховатого тела, бездумно вперив взор в вечернюю тьму, доктор пребывал в покое на грани блаженного забытья; не воспоминания, а лишь смутные виденья проплывали перед ним, он не ощущал даже апрельской духоты, и музыка растворялась в тишине, не потревожив душу. Казалось, безразличие, как болезнь, проникло в кровь и теперь завладело всем его существом. В рассеянном свете, проникавшем из гостиной, худое лицо доктора приобрело пепельно-серый мертвенный оттенок, только в глазах мерцал огонек жизни. Он пролежал бы без движения в странном полусне весь вечер, но вошла жена и сказала, что его просят к телефону.

Доктор Ласаро постепенно вышел из оцепенения, и мысль его обрела ясность. Он узнал мрачную часть сонаты, которая почему-то всегда ассоциировалась у него со старинными монументами, потемневшими каменными стенами, чем-то серым и унылым. Звуки вызвали в памяти знакомые образы. Доктор Ласаро выключил проигрыватель и взял трубку телефона, подавив в себе раздражение, готовое выплеснуться наружу: все вольны распоряжаться его временем. Ну почему они для разнообразия не обратятся к кому-нибудь помоложе? Он целый день проработал в местной больнице.

Человек звонил с загородной автозаправочной станции. С той самой, что за высшей сельскохозяйственной школой и против моста Сан-Мигель, уточнил он без всякой надобности робким просительным голосом, в котором прорывалось отчаяние.

Сколько раз доктор слышал такие голоса в коридорах, приемном отделении больницы — извечную неловкую мольбу о помощи. Звонивший назвался Педро Эстебаном; словно извиняясь за неожиданный и дальний вызов, Педро добавил, что он — брат арендатора доктора в Намбалане.

Слышимость была плохая, в трубке гудело, будто тьма увеличивала расстояние между домом в городе и станцией за посевными полями. Доктор Ласаро с трудом разбирал обрывки доносившихся до него фраз. У новорожденного младенца — горячка. Посинел весь, грудь не берет. В город везти боимся: только тронешь его, он будто каменеет. Если доктор сделает милость, приедет, несмотря на поздний час, Эстебан встретит его на станции. Если доктор будет так добр...

Скорей всего, у младенца — столбняк. Случай простой и наверно безнадежный, пустая трата времени. Да, говорит доктор Ласаро, конечно, приеду. С давних пор он не вправе ответить иначе: сострадание иссякло, но остался долг. Несоблюдение бедняками правил санитарии, зараженные микробами одеяла, интоксикация — вот о чем пишут в своих заключениях медики. Сама ночь за решетками окон насторожилась и ждала ответа. Впрочем, выбора у доктора не было, он должен действовать — это единственное, что ему оставалось, и он часто напоминал себе: даже если попытка окажется бесплодной перед лицом смерти, надо действовать.

Жена, сидевшая в спальне под абажуром, оторвала взгляд от рукоделья, она уже закончила пуловер для внука в Багио и принялась за ризы для алтаря приходской церкви. Религия и внук не давали ей бездельничать... Крупная спокойная женщина смотрела на мужа не вопросительно, а скорей выжидающе.

— И зачем я отпустил шофера,— проворчал доктор.— Не могли раньше позвонить, ждали... Ребенок, наверно, умер.

— Бен тебя отвезет.

— Я его совсем не вижу. Похоже, парень отдыхает не только от учебы, но и от дома.

— Он — внизу,— сказала жена.

Доктор Ласаро надел чистую рубашку, быстрыми нервными движениями застегнул пуговицы.

— А я думал, он опять ушел. Кто эта девушка, с которой он встречается?.. Да, на улице мало сказать тепло — дышать нечем. Надо было тебе остаться в Багио... Болезни, страдания, и все из-за того, что Адам вкусил запретный плод... Да, у них на все готов ответ...— доктор помедлил у двери, будто выжидая, какой отклик вызовут его слова.

Но жена снова принялась за вязанье. Она склонила голову в круг желтого света и, казалось, погрузилась в молитву. Ее молчаливость уже давно не раздражала доктора, как и гипсовые святые под стеклом и ее заговорщический вид, когда они с Беном отправлялись к утренней мессе. Обычно доктор Ласаро говорил бессвязно — о чудодейственных лекарствах и политике, о музыке и резонности своего атеизма. Разрозненные, не связанные между собой мысли складывались в монолог. Он задавал вопросы, сам же на них и отвечал, а жена только кивала головой и порой вставляла: «Да?», «Неужели?», и тень беспокойства мелькала в ее глазах.

Доктор сбежал по витой лестнице, освещенной сверху лампадами. Бен лежал на софе в нижней гостиной, целиком поглощенный какой-то книгой.

— Собирайся, Бен, надо ехать,— сказал доктор Ласаро и отправился в свой кабинет за медицинской сумкой. Он положил туда пару ампул и, прежде чем закрыть сумку, еще раз проверил ее содержимое, отметив, что кетгута[45] хватит только на одного пациента. Лечишь, лечишь и ничего не знаешь, кроме своей работы. Сегодня в больнице он видел умирающего от рака, которому уже не помогали инъекции морфия; глаза его выражали невыносимую муку. Доктор Ласаро отогнал от себя случайное виденье. Здесь, в комнате с белеными стенами, среди шприцов и стальных инструментов, где всегда требовалось быстрое решение, он был в своей стихии, и это наполняло его энергией.

— Я сяду за руль, отец?— Бен прошел следом за отцом через кухню — там прислуга гладила белье и сплетничала,— во двор, тускло освещенный одной-единственной лампочкой. Бен отворил складные дверцы гаража, сел в машину.

— Нас ждут возле заправочной станции у моста Сан-Мигель. Ты знаешь это место?

— Конечно,— ответил Бен.

Мотор затарахтел и тут же заглох.

— Аккумуляторы сели,— огорчился доктор Ласаро.— Попробуй с выключенными фарами.

В машине запахло бензином, старый «понтиак», обогнув дом, выехал из решетчатых ворот, и свет фар скользнул по растрескавшейся пыльной дороге.

А Бен хорошо водит машину, подумал доктор, когда они, мягко развернувшись, выехали на главную улицу города, пронеслись мимо церкви и рыночной площади, киоска, закрытого, как ни странно, в сезон фиест, мимо фонарей, освещавших безлюдную площадь. Они не разговаривали: доктор видел, что внимание сына целиком поглощено дорогой, и с ласковой усмешкой наблюдал, как сосредоточен сын, как жаждет помочь отцу. Они миновали однообразные каркасные дома за рыночной площадью, здание мэрии на высоком живописном холме, потом Бен сбавил скорость: они ехали по рельсовому пути, пересекавшему последний заасфальтированный участок главной улицы.

Дальше пошла неровная дорога, вымощенная булыжником; машину слегка трясло, потом поехали меж открытых полей, и узкие деревянные мостики порой приглушали шум колес. Доктор Ласаро вглядывался во тьму, окутавшую все вокруг; из нее навстречу им кидались деревья, кустарники, и тут же ускользали; звезды, более близкие теперь, казалось, перемещались по небу вслед за машиной. Доктор думал о световых годах, безграничных черных просторах, необозримых расстояниях; в бесконечности вселенной человеческая жизнь, вспыхнув на мгновение, тут же угасала, бесследно исчезая в бескрайней пустоте. Он прогнал от себя мысль о тщете человеческого существования, повернулся к сыну:

— А у тебя в этом деле, я вижу, большая практика?

— В каком деле, отец?

— В вождении машины. Ты просто профессионал.

В свете приборной доски доктор заметил, что лицо Бена смягчилось, он улыбнулся:

— Дядя Сесар дает мне свою машину в Маниле. Иногда.

— Ты уж не увлекайся этими безрассудными гонками,— сказал доктор Ласаро.— Некоторые парни находят в этом особый шик. Не бери с них пример.

— Не буду, папа. Мне просто нравится водить машину, путешествовать, вот и все.

Доктор внимательно посмотрел на сына — юное лицо с чубчиком, спадающим на лоб, маленький нос — ну, вылитый Ласаро-старший до того, как уехал учиться за границу; да, таким студентом, полным иллюзий, был он сам — давным-давно, задолго до того, как утратил веру в бога, задолго до того, как бог стал для него чем-то абстрактным и непознаваемым, а вокруг было столько несчастных, обреченных на бессмысленные страдания. Доктору захотелось поговорить с младшим сыном по душам. Пожалуй, до конца каникул они устроят пикник, съездят вместе в деревню, пусть этот день останется в памяти у них двоих, у друзей. За два года, что Бен провел в колледже, они обменялись несколькими короткими формальными письмами — деньги выслал, учись хорошо, это лучшие годы...

Само время летело им навстречу, кружилось вихрем и уносилось прочь; доктору казалось, что он слышит его глухой гул вдали. Профиль сына на фоне тьмы вызывал у него страстное желание поговорить с Беном, но доктор вдруг позабыл, что ему хотелось сказать.

Свет фар выхватил из темноты здание сельскохозяйственной школы, и уже в следующий миг его неясные очертания за оградой были едва видны.

— Что за книгу ты читал, Бен?

— Историю жизни одного человека.

— Государственного деятеля или ученого?

— Нет, это книга про парня, который стал монахом.

— Домашнее задание на лето?— усмехнулся доктор Ласаро, ласково подтрунивая над сыном. — Того и гляди, станешь святошей, вроде матери.

— Интересная книга,— сказал Бен.

— Представляю себе... Закончишь колледж, займешься медициной?— Доктор оставил насмешливый тон.

— Я еще не знаю, папа.

Крошечные мотыльки, точно клочки бумаги, подлетали к ветровому стеклу и взмывали вверх.

— Не обязательно быть сельским врачом, как я. Можно иметь хорошую практику в городе. Можно стать специалистом в онкологии, нейрохирургии, поступить на работу в хорошую больницу.— Доктор пытался продлить минуты редкого счастья — духовной близости с сыном в машине, летящей сквозь тьму.

— Я думал об этом,— отозвался Бен.— Медицина — призвание, высокое призвание. Врач помогает людям в беде — вот что важно.

— Ты ведь всегда хорошо успевал по математике, верно?

— Да, с математикой у меня все в порядке,— согласился Бен.

— Инженер — тоже прекрасная профессия,— продолжал доктор.— Инженеры везде нужны. Юристов и коммерсантов с лихвой хватает. Вот если бы твой брат...— Доктор закрыл глаза, пытаясь вычеркнуть из памяти страшную картину — изуродованные руки старшего сына. Старший сын, надежда доктора, умер в пансионате. Он был такой славный мальчик, говорила, всхлипывая, хозяйка пансиона... Горе не прошло, оно годами таилось в засаде.

— У меня еще лето впереди, успею все обдумать,— сказал Бен.

— Да, никакой спешки нет,—согласился доктор Ласаро.

Что же он хотел сказать? Что они должны понимать

друг друга, ничего не утаивать? Нет, не то, совсем не то...

Они увидели станцию, как только спустились с невысокого холма; ее неоновые огни были единственным световым пятном на равнине, расстилавшейся перед ними, и на дороге, уходившей в еще более густую тьму. Они подъехали к стоянке и остановились возле гаража; служащий заправлял грузовик.

Навстречу им, шаркая босыми ногами, шел низкорослый человек в пестрой рубашке.

— Я Эстебан, доктор,— произнес он хрипловатым сдавленным голосом и поклонился, выражая всем видом глубокое почтение. Он стоял возле машины, нервно моргая, пока доктор вынимал оттуда медицинскую сумку и фонарь. В ночной тишине, не нарушаемой даже дуновением ветра, доктор слышал тяжелое дыхание Эстебана, лязг металлического наконечника бензинового шланга. Водитель грузовика смотрел на них с любопытством.

— Придется пройти полем, а потом переправиться через реку.— Эстебан махнул рукой в сторону неоглядной тьмы за дорогой. В глазах его затаились боль и мольба о прощении за обман.— Это не очень далеко,— добавил он тихо.

Бен переговорил со служащими станции и запер машину.

Взревел мотор тяжеловесного грузовика, выезжавшего на дорогу, и вскоре снова воцарилась ночная тишина.

— Ведите нас,—сказал доктор, вручая Эстебану фонарь.

Они пересекли шоссе и направились к расщелине

в насыпи на краю поля. Было жарко и сухо, доктор Ласаро сильно вспотел. Поспевая за прыгающим кружочком света в духоте ночи, он испытал тягостное ощущение беспомощности, будто его силой волокли на какую-то бессмысленную церемонию, вынуждали совершить ошибку. Слева раздалось хлопанье крыльев, из невидимой листвы донесся крик птицы. Они шли быстро, и ночную тишину наполняло лишь стрекотание кузнечиков да шорох их собственных шагов на тропе меж стерни.

Доктор Ласаро, а за ним — Бен спустились вслед за Эстебаном к журчащей реке. Фонарь осветил лодку у самой кромки воды. Эстебан вошел в воду по пояс и удерживал лодку, пока в нее не сели доктор и его сын.

В темноте очертания противоположного берега показались доктору Ласаро островом, и когда лодка заскользила по черной воде, он на мгновение испугался: затянет в коварный водоворот, и утонут они здесь, во мраке ночи. Но на переправу ушло не больше минуты.

— Вот мы и на месте, доктор, — сказал Эстебан, и они двинулись, проваливаясь в песок, к деревьям на берегу. Залаяла собака, в окне дома, освещенном керосиновой лампой, заметались тени.

С трудом поднявшись по шаткой бамбуковой лестнице, доктор Ласаро оказался в единственной жилой комнате. В нос ударили знакомые по визитам в другие дома запахи — чуждые, вызывавшие отвращение, — кисловатый запах тления, тяжелый дух непроветренного жилья больного. Доктора приветствовал, прошамкав что-то невнятное, старик; в углу под гравюрой девы Марии-заступницы сидела, скорчившись, старуха; растянувшись на циновке, спал мальчишка лет десяти. Жена Эстебана, изможденная и бледная, лежала на полу возле ребенка. Младенец был недвижим, его посиневшее запрокинутое личико сморщилось; казалось, он силится передать людям какую-то древнюю, как мир, истину.

Доктор Ласаро произвел беглый осмотр — кожа сухая, холодная, дыхание неглубокое, сердцебиение частое и неритмичное. Сейчас для доктора существовал только ребенок и его собственный разум, проникавший в больного, как острый хирургический инструмент. Странно, что он еще жив, заключил разум, искорка жизни наперекор всему не гаснет в неподвижном измученном тельце. Доктор был наедине с младенцем, в эти напряженные минуты руки его действовали автоматически: сколько в его практике было подобных случаев! Он призвал на помощь весь свой врачебный опыт, чтоб заставить сердце работать, поддержать угасающую жизнь.

Доктор развернул одеяла, в которые был запеленут младенец, и ввел ему целую ампулу лекарства, снимающего судороги; иголка мягко вошла в худенькое тельце. Потом сломал еще одну ампулу и сделал укол, но ребенок лежал, как деревянный. Доктор Ласаро вытер пот, застилавший глаза, и, удерживая неподвижное тельце одной рукой, попытался другой сделать ребенку искусственное дыхание. Несмотря на все попытки спасти младенца, синюшный цвет его лица стал серым.

Доктор поднялся, распрямил затекшие плечи, ощутив сухость во рту. Свет лампы осветил его бледное худое лицо; он снова почуял спертый воздух комнаты, будто заново увидел нищету. Эстебан перехватил его взгляд, впрочем, сейчас все смотрели на доктора — Бен, стоявший у двери, старик, старуха, жена Эстебана.

— Доктор, — начал Эстебан.

Доктор Ласаро отрицательно покачал головой, неторопливо уложил коробку со шприцами в сумку, застегнул ее. Вдруг он услышал шепот у себя за спиной, какой-то шорох на бамбуковом полу. Доктор обернулся. Бен стоял на коленях перед младенцем. Усталый и отрешенный, доктор с удивлением смотрел, как Бен кропит лоб ребенка водой из скорлупки кокосового ореха. Отец уловил шепотом произнесенные слова: «Во имя отца и сына, святого духа...»

По стенам пробежали тени, огонек замигал, и лампа снова засветилась ровным светом. У реки залаяли собаки. Доктор глянул на часы — было около двенадцати, Бен все еще стоял в нерешительности возле ребенка с кокосовой скорлупкой в руке. Отец кивнул — пора идти.

— Доктор, скажите...—Эстебан схватил доктора за руку.

— Я сделал все, что мог, — ответил доктор. — Слишком поздно. — Он устало, с легкой досадой махнул рукой. Им владело непонятное чувство вины за нищету в комнате, за эту безнадежность. — Я не в силах что-нибудь сделать, Эстебан, — повторил он и подумал с какой-то злостью: бедный ребенок скоро отмучается, будьте благодарны и за это.

Жена Эстебана заплакала, приглушенно всхлипывая, и старуха принялась утешать ее:

— Такова воля господа, дочь моя...

Во дворе Эстебан вложил в руку доктора тщательно сложенные деньги. Мягкие потрепанные бумажки лишь усилили неудовлетворенность от бесполезной поездки.

— Я знаю, что этого мало, доктор, — потупился Эстебан. — Мы бедны, сами видите... Как-нибудь я завезу вам фрукты, цыпленка...

Поздняя луна наконец выплыла на небо, касаясь верхушек деревьев, и в ее бледном свете Эстебан повел их к лодке. Они снова переправились через реку; тускло мерцала рябь на поверхности воды, лунный свет заливал небосклон, и внезапно налетавший ветер стихал в зарослях деревьев на берегу.

— Уж я вам так благодарен, так благодарен, доктор, за вашу доброту, — говорил Эстебан. — Потрудились приехать в такую даль на ночь глядя.

Они вылезли из лодки и остановились в полумраке возле блестящей реки.

— Возвращайся домой, Эстебан, — предложил доктор Ласаро. — Мы сами найдем дорогу, ведь тропинка здесь, наверху? — Он хотел поскорей уйти от этого человека, не слышать его робкого голоса, не видеть нескончаемой муки в его глазах...

— До гроба буду благодарен вам, доктор. И вашему сыну тоже. Благослови вас господь. — То был уже безымянный голос из мрака, голос бедняка, что толпами приходят в город по базарным дням.

— Пошли, Бен.

Они отправились в обратный путь через поле; лунный свет преобразил окружающий пейзаж, придав ему более мягкие, знакомые черты. Деревья в серебряной дымке качались под порывами ветра, жара спала, из глубин неба на землю сошла прохлада. Доктор Ласаро шел размеренным неторопливым шагом. Напряжение этой ночи постепенно ослабло, к нему вернулось безразличное спокойствие. И листочка не упадет, если не будет на то воли божьей... Доктор Ласаро задумчиво посмотрел на небо. А ведь падает... И за что обречен на страдания ребенок? В лунном полумраке под деревьями мирно стрекотали кузнечики.

— Ты окрестил младенца, Бен?

— Да, папа.

Доктор и сам раньше верил в силу святого духа, смывающего первородный грех и открывающего душе врата рая. В памяти сохранились обрывки детских познаний о религии, как хранятся порой в дебрях сознания невероятные и давно позабытые сны.

— Таинство крещения — так это, кажется, называется?

— Да, — ответил Бен. — Я спросил у отца. Младенец был некрещеный.

Они подошли к насыпи, отделявшей поле от дороги, и Бен добавил:

— Родители все ждали, пока он поправится.

Что ж, поступок сына был проявлением доброты. Он говорил о присутствии духа, об убеждениях, но о чем еще? Самые важные уроки ему преподаст жизнь.

Автостанция была закрыта. Горела лишь лампочка под навесом и шаровидная неоновая вывеска. Устойчивый ветер дул теперь в поле, в залитой лунным светом долине. Доктор заметил, что Бен подавил зевок.

— Я сам сяду за руль, — сказал отец.

Зрение у доктора было не такое, как прежде, и он вел машину, слегка наклонившись вперед, крепко сжав руль. Он снова вспотел. Пустынная дорога, поздний час, воспоминания об Эстебане и младенце, который умрет до рассвета в жалкой комнатушке, освещенной керосиновой лампой, вызывали усталость и грусть. Доктор подумал о собственном сыне — о том, которого навсегда утратил.

— Если бы все поступали, как ты, Бен, священники остались бы без работы, — сказал доктор, ища повод для разговора.

Сын сидел рядом, смотрел в другую сторону и молчал.

— Зато теперь ангел помолится за тебя в небе, — поддразнивая сына, продолжал доктор Ласаро; ему хотелось добиться легкости в общении с сыном. — А что, если б ты не окрестил младенца, и он умер? Что бы тогда случилось?

— Он бы не увидел бога, — отозвался Бен.

— Разве это справедливо? — Доктор задал вопрос как загадку—легкую, но с подвохом.—Только потому, что он...

— Может быть, господь воздал бы ему иначе, я не знаю, но церковь учит...

Отец чувствовал, что сын ищет всеобъемлющий ответ. Церковь учит... Церковь говорит... Господь наш Иисус Христос... Приобщение святых тайн... Доктор Ласаро поймал себя на том, что у него вызывает любопытство этот мир новен[46] и свечей, где хлеб и вино превращаются в тело и кровь господню, где детям является женщина, от которой исходит свет, где смертные толкуют о бессмертии, о явлении бога, о воскрешении мертвых к судному дню. Доктор чувствовал себя изгнанником в мире религии и не жалел об этом: ни его обычаи, ни даже география не привлекали доктора Ласаро. Но сейчас в машине, врезаясь в ночную тьму, он ощущал смутное разочарование, теснение в груди, будто его лишили какой-то неведомой радости.

Из-за холма навстречу им с ревом выскочил автобус, его фары ослепили доктора; он невольно затормозил и прижался к краю дороги. Машину накрыло облаком пыли.

Стекло со стороны водителя было опущено, и пыль заполнила машину — густой колючий порошок. Доктор не успел закрыть лицо руками и едва не задохнулся — кашлял, тер глаза. В свете фар он видел, как пыль постепенно оседала, и, когда видимость стала хорошей, доктор, сглотнув пыль, снова выехал на дорогу; руки у него затекли и ныли от боли. Последние полмили до города он ехал молча, раздражал песок, хрустевший на зубах. Пустое шоссе стремительно разворачивалось перед ними.

Они въехали в спящий городок, промчались по пустынным улицам, мимо обезлюдевшей рыночной площади, освещенной луной, мимо тесно прижавшихся друг к другу домишек, так хорошо знакомых доктору Ласаро. Сколько раз возвращался он вот так же ночью по притихшему городу, оттуда, где только что распрощался с жизнью человек или же закричал принятый доктором младенец, и мысль о постоянном движении, перемене, о днях, бегущих своей чередой и приближающих великое откровение, снова тронула душу, хоть он и не смог выразить ее в словах. Он сделал последний поворот и въехал на посыпанную гравием подъездную дорожку к гаражу. Бен закрыл ворота. Доктор Ласаро некоторое время сидел в машине молча, давая отдых усталым глазам, ощущая мерное биение сердца и вдыхая запах пыли, которой пропитались и кожа, и одежда. Потом, обойдя душевую, вошел во двор, где его ждал Бен.

Когда они повернули к дому с цементными стенами, доктор Ласаро с непривычной нежностью положил руку на плечо сына. Они были вместе в этой поездке, они благополучно вернулись домой. Он впервые за многие годы почувствовал в сыне близкого человека.

— Прости, Бен, что задержал тебя допоздна.

— Не беспокойся, папа, все в порядке.

— Ну и ночка выдалась! Узнает мать, как ты проявил себя в доме Эстебана, обрадуется.— Покровительственный тон на сей раз был едва заметен. Ласково потрепав сына по щеке, доктор добавил: — Преподобный отец Бен Ласаро.

Эта неуверенная шутка тоже говорила о новом чувстве товарищества между ними.

— Что мне сделать, отец Ласаро, чтоб обрести жизнь вечную? — сонно улыбнувшись, произнес доктор.

Он распахнул дверь и, шагнув под сводом темноты в привычную глубь дома, подумал: а для любви в этой жизни времени у человека много, очень много. Но сон мгновенно скрыл в тумане забытья этот последний в ту ночь проблеск сознания.

ФАННИ А. ГАРСИЯ

Фанни А. Гарсия — молодая писательница, автор коротких рассказов, эссе, радиопьес. Пишет на тагальском языке. В 1972 г. окончила Университет Филиппин, работала научным сотрудником и редактором в Бюро стандартов средств массовой информации, одновременно преподавая филиппинскую литературу в средней школе. С 1969 г. печатается в ведущих литературно-художественных журналах. Лауреат многих национальных премий.

ДУРНАЯ ПРИМЕТА В ПАНТАБАНГАНЕ

Он не был коренным жителем Пантабангана. Он приехал к родственникам и нашел здесь свое счастье: ему понравилась девушка по имени Пина.

Даниэлю пришлось продлить визит, чтобы еще до отъезда получить согласие Пины. Вскоре он вернулся вместе с родителями. Его приняли в дом невесты и после недолгих приготовлений отпраздновали свадьбу.

Даниэль поговорил со старостой деревни и тещей и стал арендатором полутора гектаров земли. В Пантабангане достаточно выпадало дождей, и Даниэль собирал до двухсот каванов[47] риса в сезон.

Когда случилось это несчастье, у Даниэля уже было двое детей, Эдмонд и Риа. Однажды в хижину, рыдая, вошла сестра Даниэля и сообщила, что их отца не стало. Он задолжал тысячу песо господину Сантосу, но из-за того, что тайфун уничтожил урожай, не смог вернуть долг. Господин Сантос пришел к отцу и заявил, что забирает буйвола за долги. Отец ответил, что если у него возьмут карабао, ему не на что будет жить. Они заспорили. Господин Сантос велел людям забрать карабао. Отец вскипел, выхватил нож и бросился на господина Сантоса. Но у того было ружье. Он выстрелил несколько раз, и отец тут же скончался.

Даниэль приехал в родную деревню на отпевание и похороны вместе с женой и детьми. Тогда всем бросилось в глаза, что он был очень уж спокоен, как будто что-то задумал. А перед возвращением в Пантабанган Даниэль сказал матери и сестрам, что не стоит требовать компенсации, потому что у них нет денег на адвоката, да к тому же с богачом все равно не поборешься.

Всю дорогу до Пантабангана он оставался спокойным и думал о чем-то своем. Через несколько дней Даниэль попрощался с Пиной, сказав, что навестит мать. Его не было трое суток, а когда он вернулся, то вроде бы снова стал таким, как был раньше.

И вот наступил этот день. Когда Даниэль шел с поля, на него напали, искромсали ножами и бросили, решив, что он мертв. Но ему повезло: его нашел случайно проходивший мимо крестьянин.

Приехали мать, сестры и другие родственники Даниэля, и Пина все узнала. Однажды в полночь кто-то проник в дом господина Сантоса, вошел в его комнату и, воспользовавшись тем, что вдовец был один, расправился с ним: накрыл лицо господина Сантоса подушкой, и тот умер без звука. Но, убегая, убийца в темноте наткнулся на стул, и этот шум разбудил одного из сыновей господина Сантоса. Тот бросился в комнату отца, однако, пока он открывал дверь, убийца выскочил в окно.

Потом, когда Даниэль лежал в больнице, прикованный к постели, Пина отправилась к старой матери господина Сантоса и, бросившись ей в ноги, зарыдала: «Простите Даниэля! Простите! Хотя он и остался жив, но тяжкими страданиями искупил свою вину!»

Старая женщина послала в больницу своих людей, и они убедились, что сказанное Пиной правда. Удары ножа оставили безобразные раны на лице и теле Даниэля, на левой руке недоставало трех пальцев, а левая нога была обрезана до колена.

И старая женщина сказала своим детям и внукам: «Простите Даниэля!»

Даниэль отложил в сторону шахматную фигуру, которую он покрывал лаком, когда дети, оставив игру, закричали: «Отец, мама пришла!» Он поднял голову и увидел смуглое, веселое лицо жены. Глаза Пины сверкали, как звезды в ночной темноте. В руках у нее было полмешка риса.

— Видишь, сколько мне дали риса за работу?

— Я смотрю, ты даже располнела чуть-чуть, — с любовью ответил Даниэль.

— Ты меня за это простишь? — рассмеялась Пина, поглаживая живот.

Даниэль смотрел на жену и думал, как сильно он ее любит. Снова и снова он повторял про себя: «Счастливчик ты, Даниэль! У тебя есть женщина, которая никогда тебе не изменит. Будет любить и нищим, и уродливым, несмотря на все твои недостатки и увечья. К тому же Пина настоящая труженица: она помогает односельчанам сеять и собирать урожай, и за это они платят ей деньгами или рисом. Кроме того, нам не приходится покупать приправы, потому что Пина сажает во дворе овощи. На реке она собирает улиток, ловит рыбу и креветок».

Если бы я не зарабатывал резьбой по дереву и кости, думал Даниэль, Пине впору было бы носить брюки, а мне юбку. Еще в больнице, когда он увидел, что на левой руке не хватает трех пальцев, а левая нога стала наполовину короче, он твердо сказал себе: «Нечего раскисать! Ты глава семьи, у тебя двое детей, да и жене ты должен помогать и поддерживать ее!» Раны на лице и теле мучительно болели, и Даниэль с тревогой размышлял, чем он будет зарабатывать на жизнь, когда поправится и вернется домой. И он вспомнил о Кардинге, резчике по дереву и кости в их деревне. Прежде он частенько приходил в мастерскую Кардинга и помогал ему шлифовать его изделия и покрывать их лаком.

Даниэль еще тогда интересовался резьбой. Он внимательно наблюдал, как Кардинг то сильнее, то слабее бьет по стамеске, нажимая на резец, и вот большой или маленький кусок дерева принимает облик человека или зверя. В поле, присев отдохнуть, он брал в руки глину или землю и лепил женские и мужские фигурки, лошадей и карабао. И гордился тем, что ему это хорошо удавалось.

Когда он вернулся из больницы, Кардинг пришел его проведать. В подарок он принес костыль, сделанный специально для Даниэля. Вскоре, передвигаясь туда и обратно по мастерской Кардинга, Даниэль научился пользоваться костылем. Он был хорошим учеником, а Кардинг — хорошим учителем: все свои знания о резьбе по дереву он передал Даниэлю и рассказал, в какие лавки можно предложить свой товар. Пина стала отвозить в город то, что делал Даниэль.

— А ко мне тут заходили, узнавали о нас, — рассказывал Даниэль жене. — Спрашивали, сколько человек в семье, давно ли здесь живем, чем зарабатываем на жизнь. Наши посевы, как они сказали, можно оценить в сто песо, а дом только в пятьсот, потому что он маленький и сделан из бамбука. Еще сфотографировали наш дом с разных сторон и меня с детьми, вот. Мы держали маленькую дощечку, на которой было написано мое имя, адрес и еще что-то.

— А зачем им понадобилось фотографировать? — полюбопытствовала Пина.

— Чтобы точно знать, что дом оценен правильно. Да кроме того, это нужно им для отчета, — ответил Даниэль.

Пина вздохнула.

— Как мы будем жить там, наверху? — Она посмотрела и сторону лысых гор. — Я даже представить себе не могу, что надо перебираться на эту лысую гору... — Лицо Пины помрачнело. — А ведь совсем недавно мы работали в поле и не помышляли, что нам когда-нибудь придется покинуть Пантабанган. Если бы можно было здесь остаться! Здесь хоть и нелегко живется, но если работать — с голоду не помрешь. Вот взять хоть нас: пусть даже нам возместят стоимость поля, но в Пантабангане я заработала бы еще что-нибудь на сборе урожая. Тут, если понадобились овощи, даже не приходится выходить со двора. Хочешь креветок или улиток — вот тебе река, совсем рядом. — И Пина опять вздохнула. — Да и не только это. Старики говорят, что Пантабанган — исток нашей жизни, отсюда пошли наши корни, здесь лежат наши предки.

— Разве одной тебе тяжело расставаться с Пантабанганом? — сказал Даниэль. — Пусть я не здешний, но и мне стало дорого это место и его жители. Но ведь наша деревня стоит в низине, в которой, словно в тазу, собирается вода с гор. Если здесь построят плотину, то на равнину Нуэва-Эсихи придет вода и электричество.

— Все это так, — ответила Пина. — Но ты подумай, что с нами будет там, наверху. Земля там каменистая и сухая, нам придется сажать рис на совершенно лысой горе. Что там вырастет?

Даниэль рассмеялся:

— Конечно, сразу не сделать всего, что было сделано здесь. Там мы будем новоселами. Но не стоит падать духом. Мне сказал тот человек, который приходил обо всем узнать, что там уже построили дома. Мы сразу в них переедем и будем платить за них в рассрочку, пока полностью не выкупим. У нас будет водопровод и электричество. А пока земля не даст урожая, нам выдадут рис и все, что понадобится. — Лицо Даниэля повеселело. — А еще сказали, что каждой семье отведут участок в два или три гектара! Представляешь, наконец-то у нас будет своя земля! Мы будем обрабатывать свою собственную землю! А потом она перейдет в наследство нашим детям!..

Этой ночью Даниэлю приснился чудесный сон. Он увидел себя, Пину с младенцем на руках, Эдмонда и Риу. Они смотрели на широкое золотистое поле. Спелые колосья чуть покачивались от ветра. И что самое удивительное — во сне Даниэль увидел себя таким, каким он был раньше: кожа на лице и теле гладкая, на ней нет широких и длинных шрамов от ножа, левая ладонь цела, все пальцы на месте, и нога как нога, не обрубленная.

Точно огонь по сухим зарослям, распространилась новость: Седонг, сын дядюшки Андоя, утонул внизу, там, где прежде был Пантабанган. Говорили, что Седонг пошел только набрать воды, но ему захотелось еще и искупаться. Это было страшное, хотя и не такое уж неожиданное известие для жителей Пантабангана. Седонг стал тридцать девятым односельчанином, утонувшим в затопленной деревне. Дядюшке Андою не на что было купить гроб, и он разбирал деревянный карниз своей крыши, когда пришел дядюшка Посто и запретил ему делать это: «Остановись! Ты еще не заплатил за то, что разрушаешь! Дом построен для живых, а не для мертвых. Что-нибудь придумаем...»

Дядюшка Посто дал несколько досок, да и у других кое-что нашлось, так сообща и сделали гроб. Отпевание, как и по первым утопленникам, длилось всего одну ночь, потому что проводить службу было негде.

Когда крестьяне собирались все вместе, разговор неизменно возвращался к одной и той же теме — жизни в Пантабангане.

— Правду говорил дедушка Гудонг, — сказал как-то раз Берто. — За то, что мы позволили затопить Пантабанган, ждет нас беспросветная нужда, голод и другие несчастья.

— А ведь он остался в своей хижине на вершине холма, когда все уже ушли!

— И его только потому смогли вывезти на амфибии, что он совсем ослабел от голода!

— Дедушка Гудонг был первым покойником после того, как нас сюда переселили.

— Нет уже больше «отшельника» Пантабангана.

— Но его предсказание сбылось!

— И мне было знамение, — вмешалась бабушка Села, сплевывая слюну, красную от бетеля. — Я ведь вам говорила, что видела большого удава, а это дурная примета. Какой же он был длинный! А толщиной с банановый ствол! Прополз мимо и исчез в куче мусора. Мои деды и бабки жили здесь, и ни один из них не видел такого огромного удава! Удав — это к мору, а раз змея большая, то и мор будет великий, вот так.

По толпе пронесся глухой ропот согласия.

— А сколько ворон появилось в нашей деревне! — воскликнул дядюшка Густинг. — Господи, когда они взлетают, небо черным становится!..

— А вы заметили, что, как только наступает вечер, собаки воют? — добавил дядюшка Иманг. — Не иначе, беду накликают. Господи боже мой, у меня волосы встают дыбом от их воя!

Дядюшка Иманг осенил себя крестным знамением, перекрестились и женщины. Даниэль, прежде чем вступить в разговор, прокашлялся.

— Но почему мы должны верить знамениям? А может быть, дедушка Гудонг просто предупреждал о том, что нам поначалу будет трудно?

Однако ему стали возражать.

— Разве наша жизнь в Пантабангане не была счастливой? — настойчиво спросил один.

— Пусть у нас не было денег, но мы могли прокормить себя!

— Мы собирали рис, а не надеялись на паек!

— Нам не надо было покупать овощи. Мы выращивали их в огороде.

— В ручье и в реке было полно рыбы и другой живности!

— Ну что ты на это скажешь, Даниэль?

Все посмотрели на Даниэля. А он спокойно ответил, глядя прямо в лица своих собеседников:

— Все, что вы говорите, верно, но это кануло в прошлое, а прошлое не возвратить! Когда хлынула вода с гор и разлилась река, когда в течение нескольких месяцев затонула наша деревня, мы были вне себя от отчаяния. Мужчины и женщины, дети и старики не стыдились слез. А когда в воду погрузилась верхушка церкви, когда уже ничего не было видно над водой, разве чуть не умерли мы все от страха? — Голос Даниэля зазвучал решительно и уверенно. — Но Пантабанган затоплен, и, сколько бы мы ни вспоминали о нем, нам не вернуть затонувшей дороги и домов, кладбища и церкви, наших полей! Прежний Пан-табанган остался только в нашей памяти. Здесь у нас новый Пантабанган, и мы должны жить по-другому, у нас теперь другие проблемы!

Односельчане молча слушали Даниэля.

— Например, — продолжал Даниэль, — плохо с водой. Мы вынуждены брать воду и купаться внизу. У нас по-прежнему много больных и есть новые утонувшие.

— Мы рядом с плотиной, — добавил Элионг, — но у нас нет воды в домах. Нет ирригационной системы, вода не поднимается наверх, а наши поля на горе. Кровь и слезы жителей Пантабангана будут стекать на равнины Нуэва-Эсихи!

— Земля сухая и каменистая, ничего не растет, все вянет!

— И удобрения тоже не могут нам помочь. Их смывает, потому что нам приходится сажать на горе. Говорят, власти собираются делать террасы для рисовых полей, но когда это будет? Когда мы получим с них урожай? А мы уже сейчас голодаем!

— Тем, у кого есть своя земля, еще хорошо, — вмешалась Пина. — А если ее нет? Как, к примеру, наша семья может жить при этой системе «комплексного земледелия»? Мы работаем на ферме с понедельника до четверга, а получаем только двадцать четыре килограмма риса в месяц. Если же не отработаешь полностью все четыре дня, могут вообще дать за неделю всего четыре килограмма риса! А если и дадут все, что причитается, разве этого хватит на целую семью? Да еще теряешь по три часа на дорогу туда и обратно, а там целый день жаришься на солнце, высаживая акации.

— А почему вы отказываетесь от денежной оплаты? — спросил дядюшка Андой.

— Потому что урожай, который получит со своего участка бригада, говорят, разделят между ее членами, — ответил Даниэль. — Работать тяжело, земля плохая, а вырастет ли что-нибудь из того, что мы посадили, неизвестно.

— Многие уезжают, ищут счастье в Маниле и других городах.

— Иногда я тоже думаю, что нам стоит уехать, — кивнул Даниэль. — В другом месте я, может, снова смог бы заняться резьбой по дереву. Здесь у меня нет покупателей, а если и повезет — что-нибудь закажут, то еще не знаешь, получишь ли вовремя деньги. Иногда заказчик и вообще не приходит. Сделай я даже столько вещей, сколько делал раньше, у нас все равно нет денег, чтобы вывозить их на продажу.

— Так что же вы здесь горе мыкаете, когда могли бы неплохо устроиться где-нибудь в другом месте? Посмотри, Кардинг живет в Багио, и, говорят, хорошо живет, — сказал Берто.

— Мы тянем лямку на ферме, — ответила Пина, — потому что нам обещали, что, если мы там будем работать, эти сто семьдесят три гектара земли разделят и нам выдадут участок.

— Пусть я не могу пахать, — добавил Даниэль, — но со своим наделом я управлюсь — хоть ползать буду с мотыгой, а его перекопаю. Мы с Пиной решили, что ради наших детей на все пойдем. Тогда с ними не случится такого несчастья, как с их отцом. Они разбогатеют на этой земле, потому что это будет их собственная земля!

— Замолчите! Тише! — Сегодня окрики Даниэля громче, чем обычно, и выше занесен ремень, но дети не испугались его.

Только что они съели жидкую кашу из пригоршни риса, взятой в долг у дядюшки Силанга. Эдмонд просил дать им побольше, но дядюшка отказал, потому что у них самих почти ничего не осталось.

Сначала Даниэль поискал во дворе, чем можно было бы накормить детей. Но молодые листочки батата были совсем маленькие, а клубни всего с земляной орех — он не стал их копать. «Эх, остается только есть траву и листья какао!» Ему все же удалось сварить кашу из этой горсти риса, залив его водой, чтобы он побольше разбух. Сам он есть не стал, потому что и детям-то не хватало. Они были голодны. Сегодня его дети плакали от голода. Больше всех Даниэль жалел младшего, которому было только два года. «Почему и он должен страдать?»

Полдень. Надо опять чем-то кормить детей, но у кого еще он может взять в долг? Они обращались уже почти ко всем соседям. Ни у кого ничего нет. «Думай, думай, думай!» В голову пришло имя старосты Лукаса.

Даниэль поднялся, наказав Эдмонду:

— Присмотри за братом и сестрой. Я пойду в деревню к старосте, попрошу что-нибудь дать нам в долг.

Дети с надеждой смотрели на него широко раскрытыми глазами.

Староста Лукас невольно нахмурился, когда увидел

Даниэля. «Опять будет напоминать о своем земельном наделе», — со злостью подумал старик. Прикурив, староста затянулся, сплюнул и только тогда заговорил:

— У меня нет ничего нового по поводу твоей просьбы, Даниэль. Твое дело трудно уладить, и ты сам виноват в этом. Что тебе стоило, когда с тобой беседовали, сказать, что ты крестьянин и у тебя есть карабао. Тогда бы тебе тоже выделили надел. Не надо было тебе говорить, что ты резчик по дереву. Я, правда, тоже буду принимать участие в распределении земли, но, по-моему, ты не сможешь ее обработать.

— Я сказал только правду, — ответил Даниэль.

— Мозги, Даниэль, мозги надо иметь! — засмеялся Лукас. — В этой жизни нужно думать, если хочешь разбогатеть и выйти в люди. Пора бы уж тебе знать, когда лучше сказать правду, а когда соврать! — Староста снова затянулся, несколько раз сплюнул и посмотрел на Даниэля. — Ладно, давай начистоту, Даниэль. Тебе не дали и не скоро дадут надел, потому что, во-первых, ты неправильно ответил на вопросы, во-вторых, с тобой случилось несчастье. Первыми будут те, кто может обрабатывать землю.

— Но, староста, вы ведь видели, что я могу обрабатывать землю мотыгой, стоя на коленях! В нашем огороде я все сам сажаю.

— Да, я видел, — перебил его староста, — ты действительно можешь обработать грядки во дворе, но если ты будешь три гектара обрабатывать ползком, то не успеешь до начала дождей!

Даниэль приподнялся со стула:

— Дайте мне возможность попробовать. Ведь важно то, что я стараюсь. Вот другие — у них тоже еще не обработаны поля, почему же их этим не попрекают? Почему бы нам не выделить землю, если мы хотим работать?

Староста разозлился.

— Ты будешь меня слушать, Даниэль? — У него чуть сигарета не выпала изо рта. — Мы с тобой с чего начали, тем и кончили! Кроме тех двух причин, о которых я тебе уже сказал, есть и еще одна. Не забывай, что ты преступник!

Даниэль встал, и староста Лукас отшатнулся. На шее Даниэля вздулись жилы.

— Я преступник поневоле! Я скорее умру, чем украду или совершу какое-нибудь преступление! Но моего отца убили! Убили!!!

— М-мы н-не должны ссориться, Даниэль! Я просто объяснил тебе, — заикаясь проговорил Лукас. Даниэль задыхался от гнева, но он взял себя в руки, повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Оправившись от страха, староста пробормотал:

— Думал, не жить мне уже на этом свете! — И почесал голову. — Зачем я, дурень, ему это ляпнул?

У Даниэля потемнело в глазах от обиды. В ушах у него звенело — то ли от голода, то ли от ярости. Он весь дрожал.

Дети радостно бросились Даниэлю навстречу, но, увидев, что он ничего не принес, снова захныкали: «Ты сказал, что принесешь поесть!», «Ой, я хочу есть!», «Папа, у меня болит живот!»

Даниэль, не удержавшись, пребольно отшлепал детей. Они забились в угол, на их лицах был написан ужас. Он в первый раз поднял руку на своих малышей! И даже на самого младшего! Даниэль вышел во двор, в доме ему вдруг стало душно. Вдали он увидел Пину с Тино. Они о чем-то весело разговаривали, и Тино продолжал смеяться, даже когда они уже были напротив их ворот. Острая боль пронзила грудь Даниэля. Он вернулся в дом, уселся у окна и уставился в него невидящим взглядом.

Увидев мать, дети заревели во весь голос и начали жаловаться на отца.

— Господи, что у вас тут случилось? — спросила Пина у мужа. Даниэль сделал вид, будто не расслышал вопроса. Пина пошла на кухню. Увидела горшок, в котором не было ни зернышка риса.

— Разве я вам не говорила, чтобы вы заняли что-нибудь у соседей?

Ей опять никто не ответил. Пина повернулась к Эдмонду:

— Ты не слушался отца, да?

— Они говорят, — сказал Эдмонд, — что им нечего дать нам в долг, мама.

Пина взяла сумку.

— Я скоро вернусь. Поищу, где можно что-нибудь раздобыть.

Даниэль не шелохнулся. Пина, так ничего и не поняв, ушла.

Вскоре она вернулась, неся что-то в сумке.

— Я заняла у Тино, — весело сообщила она и тут же принялась рушить зерно. — Он дал нам столько, что и на завтра хватит.

— А почему он тебе не дал целый каван? — язвительно спросил Даниэль. Лицо его было мрачным.

Пина замерла и внимательно, с удивлением посмотрела на Даниэля.

— Что ты хочешь этим сказать, Даниэль? — Голос ее дрожал.

— Ты что, уже присматриваешься? — Даниэль саркастически улыбнулся. — Я сижу дома, а вы с Тино целый день вместе на ферме. Вы знаете друг друга с детства, и ты мне сама не раз говорила, что если бы я не приехал в Пантабанган, то ты наверно вышла бы замуж за Тино. Теперь я уже ни на что не гожусь. Так скоро ли ты меня бросишь?

Пина выронила из рук горшок. Он упал и разбился. Она сделала несколько шагов к Даниэлю, сердце громко стучало у нее в груди.

— Не смей подозревать меня! Я честная женщина!

Лицо Пины вспыхнуло от звонкой пощечины Даниэля.

На следующий день Пина встала с опухшими от слез глазами. Она молча покормила детей, а затем, не сказав ни слова, ушла на ферму.

Даниэль, мрачный и понурый, сам себе не веря, вспоминал вчерашнее. Он в первый раз поднял руку на Пину и своих детей! Как он мог заподозрить Пину? Ведь у него не было на это никаких оснований!

Он готов был убить себя. «Ты сошел с ума, Даниэль! Сделай же что-нибудь! Горячность тебе не поможет».

Немного успокоившись, он прибрал в доме, вынес мусор, который остался от резьбы по дереву. Покопался в огороде, окучил картофель. Полил посадки и обобрал сухие листья. «Ничего, придет день, когда и вы пригодитесь», — весело сказал он растениям.

После обеда он отправился к Берто спросить, собирается ли тот вечером на рыбалку. Берто ответил, что не собирается, и тогда Даниэль попросил у него удочки и лодку, привязанную у берега. Он только посмеялся, когда Берто предупредил его: «Будь осторожен, смотри не перевернись».

Даниэль накопал червей для наживки и пошел к реке. Дорога то поднималась в гору, то сбегала вниз. С Даниэля градом лил пот, плечи свело от костылей. Но он ничего не замечал. Он представлял себе булигов[48], которых они смогут завтра поесть и продать. Берто сказал, что, если повезет, за каждого можно выручить пятнадцать, а то и тридцать песо. О, это большие деньги!

Вернувшись домой, он, насвистывая, сварил рис. Молча пришла Пина и даже не взглянула на него. Они поели, не сказав друг другу ни слова. Так же молча Пина убрала тарелки и легла. Даниэль видел, что жена его избегает, но не решался заговорить с ней, приласкать. Ему было очень стыдно перед Пиной. Наконец, собравшись с духом, он подошел к жене и увидел, что она уже крепко спит. «Измучилась в поле», — подумал Даниэль. У него сердце разрывалось от жалости. Пине всего тридцать три года, а выглядит она на пятьдесят: лоб в морщинах, кожа обгорела на солнце, волосы уже не блестят, поседели (а какими черными и блестящими были волосы Пины в старом Пантабангане!), узловатыми и мозолистыми стали руки и ноги. Ничего не осталось от былой красоты, которая привлекла его, когда он впервые увидел Пину. Ничего, кроме округлых глаз, которые он не видел со вчерашнего Дня.

Даниэль поцеловал жену в лоб. «Завтра я попрошу у тебя прощения», — нежно прошептал он.

Он вышел на цыпочках и осторожно закрыл дверь. На улице его встретил холодный ветер. Даниэль посмотрел на небо и увидел мерцающие звезды. «Завтра я увижу глаза Пины!» — сказал он одной из них. Внизу вода, в которой отражались месяц и звезды, казалась серебряным одеялом, накрывшим погруженную в сон деревню.

Даниэль тяжело дышал, когда наконец добрался до лодки. Перевернул ее, положил на дно костыли, удочку и банку с наживкой. С трудом столкнул лодку в воду. Он жадно ловил ртом воздух, обливался потом, хотя ночь была холодной.

Даниэль вошел в воду и вдруг, поскользнувшись, упал. Лодка перевернулась и начала медленно погружаться. Напрасно Даниэль пытался нащупать ногой дно или камень, на который можно было бы опереться. Еще удерживаясь на воде, он понял, что его сносит сильное течение. Он попытался грести руками. «Не бойся! Ты умеешь плавать! Плыви, плыви! — приказывал он себе. — Греби!» Но течение по-прежнему относило его от берега. «Плыть, плыть, надо плыть!» Потом он почувствовал, что не может пошевелить ногой — ее свело судорогой. Он едва не кричал от боли. Начал еще сильнее грести руками. «Греби же, греби! Ты не должен умереть! Ты нужен своей семье!» Но бороться с течением у него не было сил...

В последнюю секунду, прежде чем вода поглотила его, Даниэль услышал свой отчаянный вопль:

— Я не хочу умирать! Я еще нужен семье!!!

Прошло три дня. Труп Даниэля всплыл ниже по реке. И снова пошли разговоры:

— Я вам говорила: тот удав, которого я видела, дурная примета.

— Сбывается предсказание дедушки Гудонга!

— Вороны и собаки, что воют по ночам, тоже не к добру!

А староста Лукас про себя радовался. Теперь ему некого бояться, и он быстренько отыщет возможность присоединить к своей земле надел семьи Даниэля.

Только Пина еще не знала, как сказать детям о горе, которое их постигло...

ВИКТОР ХОСЕ ПЕНЬЯРАНДА

Виктор Хосе Пеньяранда — молодой тагалоязычный писатель, выдвинулся в конце 70-х годов.

Публикуется в периодической печати.

ГЕРОЙ ПРАЗДНИКА

СООБЩЕНИЕ ЖУРНАЛИСТА

Ужасное преступление заставило наш народ надеть траур. Вчера вечером в холле гостиницы «Манила» был убит дон Амбросио Вентура — всеми уважаемый депутат от провинции Таябас. Убит ножом на глазах у своих товарищей, когда они выходили после собрания видных деятелей Прогрессивной партии, которое происходило в названной гостинице.

Как стало известно из первых сообщений полиции, при этом было ранено еще пять человек. Среди них Альфредо Таяг — депутат от провинции Пангасинан, а также Бенедикто Сисон — депутат от провинции Илоило. Кроме того в результате этого ужасного происшествия пострадали двое полицейских и один служащий отеля. Депутат Сисон серьезно ранен и сейчас в тяжелом состоянии находится в центральной филиппинской больнице. Полиция арестовала преступника. Хотя он и получил царапины и синяки, серьезных повреждений у него нет. Он был вынужден сдаться полиции после яростной борьбы. Против него нельзя было применить оружие из-за риска попасть в женщину, которую захватил преступник.

Полиция сообщила, что личность преступника пока не установлена. По описаниям, это стройный мужчина двадцати пяти — двадцати семи лет, пяти футов семи дюймов роста, с темными волосами, смуглой кожей и с родинкой на левой щеке. Во время совершения преступления он был в одежде официанта, но, как заявила администрация, в отеле преступник никогда не работал. Никаких документов, которые могли бы помочь установить личность преступника, не обнаружено.

По словам свидетелей, преступник неожиданно выскочил из коридора и ударил ножом дона Амбросио Вентуру, в то время как тот разговаривал с группой политических деятелей, членов Прогрессивной партии. Депутат Сисон, пытавшийся задержать преступника, тоже получил удар ножом. Когда в зале началась паника, преступник стал угрожать ножом каждому, кто хотел приблизиться к нему. Но потом, вместо того чтобы скрыться, он вернулся к распростертому на полу дону Вентуре и ударил его ножом еще раз. И только тогда, удовлетворенный, он вытер залитые кровью руки и нож о пиджак жертвы и медленно вышел, но до прибытия полиции далеко уйти ему не удалось.

До сих пор властям неизвестны мотивы преступления. Полиция не может добиться от убийцы признания. Каждый раз, когда его допрашивает следователь, он твердит одно слово: «Справедливость».

В связи с трагическим событием сенатор Мануэль Л. Кесон объявил однодневный национальный траур, а генерал-губернатор Фрэнк Мерфи выразил гражданам Филиппин искреннее сочувствие от имени американского народа.

Дону Амбросио Вентуре было шестьдесят восемь лет. Он верно служил родине на протяжении четырех десятилетий. Впервые стал известен как член кабинета министров революционного антииспанского правительства. Во время войны против американцев был назначен министром внешних сношений Первой республики. Вскоре стал председателем Верховного суда американской гражданской администрации на Филиппинах. Когда был создан Конгресс, дона Амбросио Вентуру избрали одним из его членов. Он честно служил делу установления прочных связей между Филиппинами и США и боролся за достижение этой цели вплоть до своей трагической смерти. Одной из его последних политических миссий было участие в комиссии, выезжавшей в Соединенные Штаты для согласования вопроса о предоставлении Филиппинам независимости.

Тело дона Амбросио Вентуры будет погребено завтра на бульваре Конгресса. Все желающие приглашаются на гражданскую панихиду. Страна потеряла одного из своих верных сыновей. Отдадим долг чести истинному герою.

РАССКАЗ СЛЕДОВАТЕЛЯ

Я, Хосе Луис Меркадо, капитан полиции города Манилы, командовал отрядом, который прибыл в отель «Манила» и задержал убийцу дона Амбросио Вентуры.

Сигнал тревоги мы получили в двадцать три часа двадцать три минуты. Не прошло и пяти минут, как группа полицейских и констеблей прибыла к месту происшествия. У отеля царила паника, люди в страхе перед убийцей бежали к площади Люнета. Мы обнаружили раненых, которых необходимо было вынести и распределить по машинам, стоявшим у отеля. Я с трудом узнал члена конгресса Сисона, которого несли на руках четыре человека. Он был серьезно ранен в живот, и я подумал, что жить ему осталось недолго.

Отдав приказания своим людям, я вошел в холл гостиницы. Там на диване сидели несколько обезумевших от страха девушек, а благородные кавалеры пытались привести их в чувство. В одном углу группа людей окружила истекавшее кровью тело. Это был дон Амбросио Вентура. Пульс уже не прощупывался ни на руке, ни на шее. Распростертое тело дона Вентуры лежало в луже крови посредине большого ковра, освещенное ярким светом люстры, а его трость, ставшая уже знаком власти, а не старости, лежала рядом с ним.

Услышав свистки на улице, я бросился во двор. Там мы окружили преступника. Я приказал своим людям взять его живым. Мне сразу стало понятно, с кем придется иметь дело. Как только я его увидел, я почувствовал, что он не сумасшедший, и подумал, что его можно взять на испуг, но сначала он испугал нас.

Я решил, что он сломается, если увидит, что на него направлено несколько пистолетов сорок пятого калибра и его положение безнадежно. На самом деле я не собирался его убивать, хотя несколько полицейских просили разрешить им открыть огонь. Я не позволил, так как они только подвергли бы еще большей опасности жизнь женщины, которой преступник приставил нож к горлу. Он предупредил, что при малейшем движении моих людей убьет бедную женщину, побелевшую от ужаса. Из глаз у нее текли слезы, она тяжело дышала.

Я повторил приказ взять преступника живым. Мне было важно узнать, почему он убил политического деятеля, которым все восхищались. Я хотел, чтобы он понял, какого человека он убил.

Я положил оружие на стол и подошел к преступнику, пытаясь убедить его не усугублять свою вину убийством ни в чем не повинной женщины и сдаться. Я дал ему понять: что бы ни случилось, он от меня не уйдет. Ему придется отвечать за содеянное перед лицом правосудия. Убийца молчал, но я заметил, что он дрожит сильнее, чем его заложница.

Не оставляя надежды как-то воздействовать на преступника, я предупредил его, что на него нацелены десяток револьверов сорок пятого калибра и стоит ему хотя бы царапнуть шею женщины, я дам знак стрелять.

Преступник оглянулся на моих людей, окруживших его, но не отпустил женщину и не бросил нож. Тогда я решил поставить на карту жизнь захваченной им женщины. Потихоньку приближаясь к убийце, я начал осторожно вытаскивать из заднего кармана запасной пистолет. Когда преступник это заметил, я крикнул: пусть убивает женщину, но и ему тут же придет конец. С этими словами я прицелился ему прямо в лоб. Он вдруг бросился бежать, а женщину изо всей силы толкнул на меня. Преступник рванулся к одному из окон, но его быстро схватили мои люди. Несколько полицейских были ранены, однако серьезно никто не пострадал. Моя тактика сработала: я взял преступника живым.

Из одиннадцати ножевых ран, полученных доном Амбросио Вентурой, три были нанесены в сердце. Пиджак почти весь оказался пропитан кровью, но желтый цветок, прикрепленный к лацкану, не смялся и не завял. Глаза дона Вентуры были открыты. От ужаса, гнева или страха смерти — как знать! Рот был тоже полуоткрыт. Руки сжаты в кулаки. Я заметил, что, видимо, из-за сильной боли он обмочил свои дорогие синие брюки. Смерть, настигшая дона Амбросио Вентуру, лишила его не только признаков высокого положения, но и человеческого достоинства. Я не мог удержаться от сравнения лежавшего передо мной трупа с оскверненным знаменем.

Случай был серьезный. Не каждый день убивают политических деятелей, особенно таких, как дон Амбросио Вентура. Ни для кого не секрет, что дело об убийстве депутата важнее, чем карманная кража. Поэтому я был уверен, что смерть дона Вентуры будет ежедневно занимать первые страницы газет по крайней мере в течение нескольких недель, а нам придется без отдыха работать, чтобы раскрыть мотивы преступления. Но даже я, будучи опытным следователем полиции, если и мог что-то предполагать в тот момент, так только, в каком направлении удалилась душа дона Амбросио Вентуры.

Впрочем, дело обстояло не так уж плохо. Во-первых, в моем распоряжении было оружие, примененное во время преступления. Во-вторых, имелось много свидетелей убийства дона Вентуры, которые могли опознать убийцу. В-третьих, был задержан и сам преступник. Я не сомневался, что его приговорят не менее чем к пожизненному заключению, где он и сгниет. А может быть, его ждет даже смертная казнь.

Тем не менее моя задача еще не была решена. Мне пока не удавалось раскрыть мотивы преступления. Некоторые мои товарищи были почти уверены, что преступник обычный псих, который время от времени впадает в невменяемое состояние. Ну действительно, кому может прийти в голову убить депутата? Они подтверждали свою теорию тем, что на все вопросы преступник в ответ произносил лишь одно слово: «Справедливость», а потом опускал голову и замолкал, и больше от него ничего нельзя было добиться.

Эта теория была соблазнительной, но уж слишком простой и удобной для всех. Ведь даже если предположить, что убийца сумасшедший, оставалось еще много неясного. Почему он, скажем, убивал других, вместо того, чтобы покончить с собой? И если действительно у него был приступ буйного помешательства, почему он не убил первого попавшегося ему водителя или продавца? Почему избрал своей жертвой дона Вентуру? Что толкнуло его на совершение преступления? Как видите, эта теория объясняет далеко не все.

Некоторые утверждали, что преступник находился в состоянии амока. Эта теория, похожая на предыдущую, тоже чрезвычайно привлекательна, но опять же не подходит к этому случаю. Прежде всего человек, впавший в амок, совершает преступление непреднамеренно, в состоянии аффекта. Из-за какой-нибудь мелочи в нем вдруг вспыхивает ярость, он хватается за любое оружие и убивает свою жертву. Убийца же дона Амбросио Вентуры вел себя совсем не так. Всем должно быть ясно, что совершенное им преступление было тщательно продуманным и заранее подготовленным. Разве преступник не оделся в униформу официанта и разве не стремился он пронзить ножом дона Вентуру прямо на глазах огромной толпы в холле? Да, действительно, были и другие раненые, но они пострадали только из-за того, что пытались задержать преступника.

Эти теории очень удобны, поэтому органы юстиции постоянно их используют для объяснения преступлений, мотивы которых трудно раскрыть. А люди принимают такое объяснение на веру, и это вполне устраивает власти. Я приведу пример. Президент США Мак-Кинли был убит неизвестным преступником. Суд объявил, что президента убил сумасшедший, и все удовлетворились таким объяснением. Авраам Линкольн и Джеймс Гарфилд — еще два гражданина Соединенных Штатов, которые были убиты, когда занимали высший пост в стране. Как утверждает американская полиция, три их президента были убиты преступниками, у которых «в голове ослабли шурупы». Люди поверили в такое объяснение, и как будто без особых разговоров, подозрений и сомнений. Власти заявляют, что эти преступники были слишком обидчивы. А разве им не на что обижаться в своей стране? Если же не согласиться с этой теорией, то такие убийства следует рассматривать как серьезную проблему Соединенных Штатов. Иначе получается, что судьбу одного из самых больших и сильных государств мира во многом решают сумасшедшие. Или что в США слишком много ненормальных. Почему? На этот вопрос ответа никто не дает. Такого рода сведения держатся в тайне. Лично я считаю, что власти закрывают глаза перед зеркалом, в котором отражается правда.

Каждое преступление имеет свои мотивы. Что-то должно нажать на курок в сознании человека, чтобы он смог лишить жизни себе подобного. И совершенно несущественно, является ли он психом, поклоняющимся луне, или ответственным чиновником муниципалитета, который подписывает важные бумаги. Чтобы он задумал невозможное, мотив должен укрепить его дух, отравить сердце и вложить в голову ужасающе соблазнительную мысль — познать вкус убийства. Человек будет долго колебаться, одну, две или три сотни раз отвергать эту мысль, пока, наконец, решится испытать свою злосчастную судьбу.

Если моя теория правильна, оправдается и мой метод.

Даже из камня можно выжать кровь. Я сразу же заключил преступника в камеру-одиночку, в одну из наших особых камер для «почетных гостей». В длину и ширину она всего два метра, а в высоту — около двенадцати. В ней нет ни окна, ни скамьи и вообще ничего, что могло бы дать хоть какие-нибудь удобства. Стены бетонные, а дверь и крыша из двойных листов железа. Солнце проникает только через щели в крыше, которые не толще волоса. В полдень в камере как в печке, а ночью — как в могиле. К тому же она никогда не проветривается.

Преступник промучился в ней два дня. Каждые четыре часа к нему приходили два моих человека и задавали несколько обычных вопросов о его имени, месте жительства и о причине, толкнувшей его на убийство. Он на них никак не реагировал и ничего не говорил. Тогда его стали бить. Ударили несколько раз, и он закричал или, скорее, завыл свое: «Справедливость». Таков мой метод, так я добиваюсь признания. При этом мои люди били его по лицу и телу кулаками и ногами.

Потом я сам зашел к нему в камеру и объяснил, что он все равно все мне расскажет. Он отказывался принимать еду и воду, но я дал ему понять, что в камере ему может посочувствовать только таракан. А я могу и подождать, сидя в комнате напротив. Я выразил надежду, что он не будет оттягивать нашу беседу.

На третий день я решил вызвать преступника к себе на допрос. Я пришел в тюрьму пораньше, часов в шесть. Был май, праздник святого Исидоро Лабрадорского, которого в провинциях, прилегающих к Маниле, почитают покровителем крестьян. Деревень пятьдесят отмечают день его рождения. Я приказал разбудить убийцу дона Амбросио Вентуры. Сонный, он вошел в мою комнату в сопровождении двух полицейских, явно недовольных столь ранней работой. Лицо преступника, выражавшее удивление и муку, оказалось изуродованным так, что на него было страшно смотреть. Я вежливо пригласил допрашиваемого сесть на свободный стул. Он избегал моего взгляда, но с удовольствием принял приглашение и постарался устроиться на стуле как можно удобнее, а затем опять уставился в пол. Я предложил ему сигарету и дал прикурить. Но от первой же затяжки он поперхнулся и зашелся в сильном кашле.

В одно из окон комнаты заглянули первые лучи солнца. Преступник бросил туда взгляд зверя, напуганного появлением света в пещере. Он долго глядел на восход, и я почувствовал, что смятение постепенно покидает его душу. Пришел доктор, которого я вызвал для осмотра убийцы. Мои ожидания подтвердились. Полицейские умело поработали над ним — у него не было ни переломов, ни других серьезных повреждений. Доктор сказал, что преступник может даже дробить камни, и я подмигнул ему. Врач не дал никаких лекарств или рекомендаций, потому что знал: мне надо, чтобы раны преступника не переставали ныть, а ссадины и синяки — гореть.

Прошло несколько минут, и он все глазел в окно. Теперь он глубоко затягивался сигаретой. Я начал понемногу ощущать голод, но вспомнил, что мой пленник не ел уже два дня, и чувство голода прошло. Я приступил к допросу, начав его с доверительной беседы.

— Мои друзья полицейские считают тебя сумасшедшим. Я так не думаю и поэтому предложил им пари. По-моему, сумасшедшего, как бы его ни мучили, не заставишь заговорить, а нормальному человеку боль непременно развяжет язык. Я сказал им, что сумею тебя разговорить, и поспорил на свой новый «люгер», сделанный в Германии. Я очень люблю этот пистолет, и имей в виду, что мой «люгер» сорок пятого калибра мне дороже твоей жизни.

Он молчал. Тогда я продолжил:

— Я в тебя очень верю и даже восхищаюсь тобой. Люди не сомневаются: кто, кроме сумасшедшего, может задумать убить депутата, которым восторгалась страна, потому что он трудился ради создания свободного правительства? Ты умный парень, к тому же и смелый, но пока только мы с тобой знаем, что преступление совершил не сумасшедший. Сумасшедший не стал бы тщательно следить за тем, какие мероприятия проводятся в отеле «Манила», и не воспользовался бы случаем переодеться официантом, чтобы отыскать свою жертву. Человек, который сумел узнать о назначенном собрании членов Прогрессивной партии и о том, кто на нем будет присутствовать, не может быть сумасшедшим.

Он по-прежнему молчал. Я внимательно рассмотрел его: довольно поношенная одежда, нервно дергающиеся руки, исхудавшее от жажды и голода избитое тело. Солнце сравнялось с вершинами деревьев, и на лбу преступника заблестели капли пота. Его лицо напряглось, и я понял, что к нему снова вернулось ощущение опасности, которое он старательно запрятал в самый дальний уголок сознания. Постепенно в его широко открытых глазах появилось замешательство. Он затянулся пару раз и левой рукой затушил окурок.

— Я знаю, что для тебя было очень важно убить дона Амбросио Вентуру. Именно поэтому ты так терпеливо сносишь суровое обращение с тобой. Но ты должен понять, что твое самопожертвование ничего не даст, если никто не узнает, почему ты убил дона Вентуру. Разве ты хочешь, чтобы тебя на всю жизнь окрестили сумасшедшим? А что подумают твои знакомые? Что ты, оказывается, обыкновенный псих, о котором и говорить нечего?

Он привстал со стула, словно возмутившись, но колени его подогнулись. Я медленно подошел к нему и поправил ему воротник.

— Ты также должен знать, что в моей работе для меня все жертвы убийства равны, они все одинаково мертвые, и мне до них нет никакого дела. Я не знаю, отправилась ли душа дона Амбросио в преисподнюю или еще куда. Пусть с этим разбирается церковь. Меня же заботишь ты. Не потому, что я жалею тебя, а потому, что хочу знать, какова причина убийства и какое у тебя было право прерывать жизнь человека. Моя работа состоит в том, чтобы узнать все!

И я резко ударил его кулаком в лицо. Он упал, опрокинувшись вместе со стулом.

— Ты все твердишь о справедливости. Так объясни мне, в чем она, по-твоему, заключается. Почему справедливость требовала убить дона Амбросио Вентуру? — При этом я ударил его ногой. Преступник скрючился. Я склонился над ним и тихо сказал:

— Запомни, твоя победа не будет полной, пока тебя считают сумасшедшим. Я твоя единственная надежда.

Потом я отправил его обратно в камеру. Ему по-прежнему не давали ни еды, ни питья. Я придумал еще одну пытку: каждый раз, когда приходили мои люди, они мочились ему в лицо. После обеда преступник изъявил желание поговорить со мной. Видно, мои последние слова оказались достаточно убедительными. Я сразу же велел его привести.

ИСПОВЕДЬ ПРЕСТУПНИКА

Меня зовут Хулио Агуадо, мне двадцать пять лет, холост. Живу в районе Дилао на улице Обион, дом номер тридцать три. Работаю простым рабочим на табачной фабрике на улице Арросерос. Вместе со мной живет мой престарелый дядюшка, который взял меня на воспитание, когда я был еще совсем ребенком.

Я рано остался сиротой. Мне исполнилось семь лет, когда на нашу деревню Ликау у подножия гор в Таябасе напал отряд американцев. Это случилось в августе, в начале сезона дождей. Все мужчины были в поле, сажали рис. Увидев, что в деревне нет мужчин, американцы согнали нашу домашнюю скотину и стали ее убивать. Потом они подожгли несколько домов. Один из них принадлежал нашим родичам — Армандо и Розе Бухи. Их пятимесячный ребенок, мой двоюродный брат, сгорел заживо.

Покончив с деревней, американцы оседлали лошадей и поскакали в поля, где работали мужчины. Они ни одного не упустили. Тех, кто оказывал сопротивление, убивали на глазах детей, жен и родственников. Первым убили моего старшего брата Марио, как только он выхватил из ножен сверкающую на солнце саблю.

Отца ранило пулей в грудь. Он был жив, и его, как и других мужчин, взяли в плен, заковали в кандалы и привязали к лошади. Моя мать вместе со мной спряталась в зарослях бамбука у ручья. Лошади вязли в топкой грязи рисового поля, и американцы, не сумев догнать пытавшихся спастись крестьян, методично расстреливали беглецов. Они охотились за ними с жестокостью коршуна, напавшего на выводок цыплят.

Моему отцу и некоторым его товарищам особенно не повезло. Отец был известен в наших краях как повстанец, который продолжал борьбу против американцев, хотя большая часть революционных войск уже сложила оружие. Вместе с другими партизанами он ушел в горы, и они спускались из своих убежищ только в начале сезона дождей, чтобы помочь сажать рис тем, кто остался в деревне. Отец и его товарищи думали, что американцы не осмелятся их преследовать по раскисшим от дождей дорогам. Они не знали, что американцы были полны решимости отомстить за гибель патруля, состоявшего из американских солдат и филиппинских предателей, уничтоженного партизанами в июле. Тогда власти побоялись к нам сунуться. Повстанцы были горды собой. По близлежащим деревням распространилась весть: американский патруль, в который входили и продавшиеся филиппинцы, попал в засаду между деревнями Ликау и Тилад и полностью уничтожен. Всем, кто входил в патруль, отрубили головы.

Моего отца выдали американцам несколько предателей-филиппинцев. Кроме него как руководители повстанцев в нашем районе были опознаны дядюшка Бино и дядюшка Имо. Их отделили от других и погнали впереди колонны, привязав к лошадям, на которых скакали американцы. С плачем пошли за ними моя мать и другие женщины деревни, прижимая к груди испуганных детей — единственную ценность, которую им удалось спасти. Это было похоже на процессию людей, просящих милосердия у святой Девы.

Отец страдал недолго. Привязанный к белой лошади, на которой сидел белый солдат, он изошел кровью на грязной дороге. Мы были у развилки, когда американцы увидели, что отец мертв. Они остановили процессию. Солдаты подошли к телу отца, приподняли за волосы голову, чтобы убедиться в том, что он действительно умер. Потом солдат что-то крикнул, сплюнул в грязь, и в тот же миг, застывший в вечность, в руках американцев сверкнули сабли и обрушились на мертвое тело отца. По лесу разнеслись громкие крики, поднявшие в воздух стаи испуганных птиц.

Американцы развесили руки и ноги отца на нижних ветвях дерева манго как грозное предостережение всем живущим здесь: вот что ждет всякого, кто совершит то, что совершил мой отец. Тело его они привязали на мосту, ведущему к Сарате, а голову положили в мешок и взяли с собой.

Мне было тогда семь лет, и я видел все это своими глазами. Когда мы пришли в Сарате, центральная его улица Реал была разукрашена разноцветными флажками, оглушительно грохотал оркестр — город торжественно встречал «экспедицию». На площади толпились сотни людей, не сводя глаз с большого стола перед зданием муниципалитета, уставленного роскошными яствами в честь американских победителей. Возле стояли представители городской власти и политиканы, приехавшие из Манилы. Толпа глазела на их богатые одежды и довольные лица. Там я впервые и увидел дона Амбросио Вентуру.

Он был главной персоной на празднике. В белом пиджаке и белых брюках, белых ботинках и белой шляпе с черной лентой. На шее — красный галстук, аккуратно подстриженные и напомаженные бакенбарды, прямой, как его трость, украшенная ракушками. На пальцах два поразительных по красоте бриллиантовых кольца. Он выглядел восхитительно.

Дон Амбросио Вентура возглавлял делегацию, приехавшую из Манилы, чтобы отпраздновать возвращение американцев из победоносного похода против повстанцев в районе Сарате. Только позже я узнал, что для дона Амбросио Вентуры это был лишь один из способов выразить свои чувства. Прошло уже несколько лет после того, как он вышел из состава кабинета министров Первой Филиппинской республики, чтобы доказать американцам свою полную лояльность. Он был абсолютно уверен в том, что на Филиппинах нет национальной силы, которая сможет нанести поражение американским войскам, и что американцы будут более цивилизованными поработителями, чем испанцы. И он хотел только одного — занять прочное положение в гражданском правительстве, созданном американцами на Филиппинах.

Жители Сарате не знали, по какому поводу устроено торжество. Развевались флаги, играл оркестр, стол был уставлен угощениями, от одного вида которых текли слюнки. Взоры собравшихся были устремлены на гордых победителей. Крестьяне, у которых сердце разрывалось от горя, были не к месту на этом торжестве. Посреди площади стоял солдат и шестом, увенчанным отрубленной головой, приветствовал пришедших на праздник.

Дон Амбросио произнес перед собравшимися речь. В этой столь же пышной, сколь и путаной речи он заявил, что филиппинцы ведут себя нечестно по отношению к американцам, и указал на голову моего отца, выставленную, как жупел, в центре площади. Он расписал, какие радости ждут филиппинцев, чью судьбу отныне будут решать американцы. А чтобы еще больше утвердить нашу веру в счастливое будущее Филиппин, рассказал о создании федеральной партии, которая будет защищать наше право стать частью Соединенных Штатов.

Я был тогда совсем ребенком и поэтому ничего не понял из того, что говорили и что случилось в тот день, но я хорошо помню, как пыталась бороться моя мать. Когда дон Амбросио Вентура перечислял блага, которые получат Филиппины от присоединения к Соединенным Штатам, моя мать вдруг выскочила на середину площади, оставив меня одного. Я посмотрел на дона Вентуру и громко заплакал. Между тем мать изо всех сил ударила по шесту, на который была надета голова отца. Когда шест упал, она с криком схватила голову, вокруг которой уже роились жадные мухи, и устремилась, как раненая лань, к церкви. Люди на площади начали креститься. Они поняли, что мать хочет спрятать хоть какую-то часть тела отца в святом месте и похоронить ее по-христиански.

Чиновники муниципалитета заволновались, американцы пришли в ярость. Глаза дона Амбросио Вентуры метали громы и молнии. Он закричал, приказывая остановить мать, пока она не успела скрыться в церкви. Два солдата кинулись за обезумевшей матерью и схватили ее перед самым кладбищем, рядом с церковью. Голова отца покатилась по улице. Его угнетали всю жизнь, и даже мертвого лишили упокоения.

Я был вне себя от горя. В сердце осталась рана, которая никогда не заживет. Мать сразу же посадили в тюрьму, а меня на несколько дней приютил дядя. Затем, как говорят, по просьбе моей матери, я был отправлен сюда, в Манилу, в дом моего двоюродного дяди Сальвадора Макато.

С тех пор я и живу с ним. Он уже совсем старенький, наполовину слепой. Дядя усыновил меня, обо всем рассказал, все объяснил. Женился он уже старым, детей своих у него не было, и он относился ко мне как к родному сыну. Дядя наполнил смыслом мою жизнь, стал моей совестью.

Мне было тринадцать лет, когда он поведал мне о смерти моей матери. По рассказам людей, к тому времени, когда ее выпустили из тюрьмы, она совсем потеряла рассудок. Мать бродила с мешком по дороге от Ликау к Сарате и собирала в него ветки и камни: она думала, что собирает части тела моего отца. Однажды вечером во время сильной грозы мать увидела призрак отца. Он велел ей идти туда, куда дует ветер, и она долго шла, пока не взобралась на вершину холма. Твердо веря, что непременно соединится с отцом, она обняла его призрак и шагнула в пропасть.

Дядюшка Сальвадор был очень добр ко мне, и это скрашивало мое сиротство. Совсем молодым он уехал из Ликау, чтобы попытать счастья в Маниле. В Бинондо дядя обучился ремеслу часовщика. Когда филиппинцы начали борьбу против испанского владычества, он тайно примкнул к Катипунану[49], был среди филиппинцев, окруживших Манилу в последние дни власти испанцев на архипелаге. Потом стал одним из «стрелков смерти», филиппинских снайперов, которых боялись и испанцы и американцы. А когда Америка отказалась от своего обещания дать нам свободу, дядя Сальвадор присоединился к сражавшимся в Санта-Ане, Марикине и других районах Булакана. В битве при Тульяхане он был ранен в правую ногу осколком снаряда. Американцы схватили его и заключили в один из лагерей для пленных партизан. Потом Первая республика капитулировала, американцы отпустили дядю домой, и он стал скромным манильским часовщиком. Копаться в механизме часов, говорит дядюшка, чрезвычайно интересно, потому что время — ангел нашей истории. Вновь и вновь он повторял мне, что надежды, зародившиеся у него в те давние времена, живы. Он верит, что человек не может сформироваться без борьбы.

История нашей страны — не устает он напоминать — это история бесконечных предательств, а мой отец, мать и сама наша революция — жертвы длинной их череды. И одним из подтверждений торжества этих предательств является «героизм» дона Амбросио Вентуры.

Дон Амбросио Вентура, объяснял мне дядя, использовал революцию, чтобы прославить самого себя. Богатейший представитель знати, он владел домами в Маниле, в Таябасе и даже в далеких Испании и Мексике. Поняв, что власти испанцев приходит конец, он вошел в революционное правительство, а затем в правительство Первой республики, он стал членом кабинета министров. Свои «подвиги» он начал с «деятельности» в финансовой хунте. Только она имела право собирать налоги и снабжать революцию деньгами. Что же придумал дон Вентура? Он призвал богачей Манилы и отдал в их распоряжение все деньги, потому что якобы только люди, получившие образование за границей, могли ведать финансами. План дона Амбросио Вентуры и других богачей был ясен. Создав собственный банк, финансовая хунта взяла под контроль деятельность правительства. Во время революции Республика слишком доверяла им, а они стремились лишь к тому, чтобы после поражения испанцев захватить власть в стране в свои руки.

Но их замыслы были раскрыты. Когда репутация дона Амбросио Вентуры упала в глазах революции, он попросил отправить его в Гонконг: там якобы он мог выполнять свои функции министра иностранных дел более эффективно. Американские завоеватели сменили испанцев на Филиппинах, а дон Амбросио Вентура отсиживался в Гонконге и там «служил родине». Он вернулся только тогда, когда узнал, что революционные войска терпят от американцев одно поражение за другим.

Дон Вентура вернулся не для того, чтобы помочь революции, а для того, чтобы выйти из правительства Первой республики, он отказался от поста в кабинете министров и сговорился с американцами. Он уже тогда был уверен в их победе, а потом, после поражения революционных войск в решающей битве на Поло, это стало очевидно всем. Дым войны постепенно рассеивался, в стране стали устраивать праздники. Еще не были похоронены убитые, еще не затянулись раны, а оркестры уже играли, началась работа в муниципалитетах. В то время когда американцы сгоняли в лагеря филиппинцев, захваченных в плен, на трибуне появлялся дон Вентура и, заботясь о своей политической карьере, произносил с трибун речи перед побежденными согражданами. Он призывал людей поклясться в верности американцам — чужеземцам, которые, по его словам, должны избавить филиппинский народ от невежества и принести ему прогресс и процветание двадцатого века. Он говорил, что с испанцами покончено, а филиппинцы пока еще не готовы к независимости.

Дон Амбросио Вентура вновь и вновь повторял этот спектакль на праздниках в Сан-Тарине, Такоде, Дане и других местах. За это американцы сделали его председателем Верховного суда. Вместе с несколькими другими богачами он создал Федеральную партию, которая выступала за то, чтобы Филиппины стали провинцией США. В это-то время дон Амбросио Вентура и попал в нашу провинцию Таябас. Он продемонстрировал американцам свою преданность и стал членом созданной американцами легислатуры[50].

Дон Амбросио Вентура — герой, который в большом долгу перед родиной. Все его служение стране — это ложь и притворство. Вы знаете, что Прогрессивная партия была создана лишь потому, что он пронюхал о намерении Соединенных Штатов дать нам независимость. Он и из нашей свободы извлекал для себя выгоду. Дон Вентура делал вид, что борется за независимость, а сам защищал в нашем Конгрессе интересы американцев. Это значит только одно: даже независимость, которую мы получим, уже отдана в заклад Соединенным Штатам. Разве он не обманывал, причем не нескольких человек, а всю страну? Он нажился на крови своих соотечественников. Но прежде чем он смог пожать плоды своего «героизма», я оборвал его жизнь.

Я добился своей цели. Ты, господин следователь, должен помнить, что я просто скромный рабочий на фабрике, где я ежедневно сворачиваю табачные листья для гаванских сигар. Я простой человек. Мне нужно зарабатывать на жизнь себе и своему дяде, которому я многим обязан. Он открыл мне глаза на этот мир. Теперь я достиг своей цели, я принес делу защиты справедливости и правды такую же жертву, как и мой отец, мой дядя и их товарищи. Я не умею держать оружие в руках, я никогда не был солдатом, из меня не вышел часовщик и я перестал быть крестьянином. Я просто человек, умеющий трудиться и думать.

Не знаю, что обо мне напишут в газетах, но уверен, что умолчат об истинных причинах убийства дона Амбросио Вентуры. Конечно же, никто не узнает о моей исповеди, потому что ты защищаешь спокойствие правительства. Но тебе самому теперь известна правда, вместо которой всем скажут, что я сумасшедший. Это легче принять власть имущим. А чтобы никто ни в чем не усомнился, меня быстро осудят и так же быстро казнят. У меня нет на этот счет иллюзий. Я рассказал тебе все, что ты хотел, чтобы ты меня больше не мучил. Убивая дона Амбросио Вентуру, я не думал о себе. Вот и все, господин следователь. Я прошу тебя поверить всему, что ты сейчас услышал, потому что какие бы еще страдания мне ни пришлось перенести, я не смогу сказать ничего другого.

Я человек слова и предупреждаю: ты последний, с кем я говорил. Прошу тебя, господин следователь, постарайся понять, что моя жертва — герой ложный.

1 Карабао — водяной буйвол, рабочий скот филиппинцев.

2 Баталан — пристройка к задней стене свайного дома, в которой находится кухня и другие подсобные помещения.

3 Татай — форма почтительного обращения к отцу.

4 Камисета — рубашка или майка с короткими рукавами (или без рукавов) из легкой материи, носится навыпуск.

5 Нипа — вид пальмы.

6 Нанай — форма почтительного обращения к матери.

7 Дама де ноче (досл.: ночная красавица) — кустарник с бледно-желтыми душистыми цветами (исп.).

8 Папайя — дынное дерево.

9 Манонг — старший брат; почтительное обращение к старшему по возрасту мужчине.

10 Мананг — старшая сестра; почтительное обращение к старшей по возрасту женщине.

11 Когон — высокая грубая трава, употребляемая на Филиппинах для покрытия хижин.

12 Кабунтитиао — верховное божество илоканцев до принятия ими христианства.

13 Адинг — сестра; вежливое обращение к молодой женщине, девушке.

14 Аксесория — многоквартирный дом (иногда на сваях) в трущобных районах Манилы.

15 Бисаец — житель Бисайских островов, внутреннего архипелага в составе Филиппин.

16 Бинондо — один из старых районов Большой Манилы, в котором до сих пор немало трущобных кварталов.

17 Здесь обыгрывается слово galley, которое имеет в английском языке значение и «галера», и «наборная доска».

18 Кабуньян — верховное божество народности ифугао.

19 Пол в филиппинских свайных домах делается из расщепленного бамбука, скрепленного ратановыми лианами.

20 Б а н г у с — деликатесная рыба. Багоонг — соленая ферментированная паста из рыбы и креветок с разнообразными приправами.

21 Игороты — обобщающее псевдоэтническое название ряда нехристианских народностей и племен Северного Лусона (в особенности бонтоков), которым традиционно приписывается злобность и враждебность по отношению к филиппинским христианам (этим именем пугают детей и т. п.).

22 Пул — американская разновидность бильярда.

23 Салинас — небольшой городок в 85 милях от Сан-Франциско, вокруг которого расположены плантации фруктов, овощей и сахарной свеклы, где в 30-е годы работали большие партии филиппинских рабочих-сезонников.

24 Стоктон — крупный промышленный и торговый центр в штате Калифорния.

25 Гугенхейм Бенджамин (1865—1912) и Симон (1867— 1941)— крупные американские промышленники-филантропы, основатели фонда стипендий для обучения наиболее способных иностранных студентов.

26 Боло — большой изогнутый обоюдоострый нож, хозяйственный инструмент и оружие филиппинского крестьянина.

27 Семнадцатый (век) (исп.).

28 Мучачо — мальчик (исп.).

29 Ты илоканец? Мы не земляки? Как поживаешь? (филиппинск.).

30 Площадь, праздники, утренняя месса (исп.).

31 Кундиман — традиционная филиппинская лирическая любовная песня, исполняемая в сопровождении национальных музыкальных инструментов.

32 Коррехидор — остров в Манильской бухте, где части американо-филиппинских войск сдались японцам в мае 1942 г.

33 Батхала — верховное языческое божество филиппинцев дообращения их в христианство.

34 Sina gua non — Непременное условие (лат.).

35 Xоло — остров на юге Филиппин.

36 Имеется в виду Имельда Маркос — жена бывшего президента Филиппин Ф. Маркоса.

37 Имеется в виду Фердинанд Маркое — бывший президент Филиппин.

38 Сиопау — приготовленный на пару пирожок с мясом.

39 «Сфера совместного процветания» — Так японские милитаристы называли оккупированные страны.

40 Кадена де амор (досл.: цепи любви) — декоративное вьющееся растение с белыми и розовыми цветами (исп.).

41 Маджонг — старинная китайская игра.

42 Форт Сантьяго — старинная испанская крепость в Маниле, использовалась как место заключения.

43 Гатанг — мера сыпучих тел, равная приблизительно 0,3 л.

44 Тондо— один из трущобных районов Манилы.

45 Кетгут — разновидность хирургических ниток.

46 Новена — девять дней поминовения усопших или девятидневный праздник в честь какого-нибудь святого у католиков.

47 Каван — мера сыпучих тел, около 75 л.

48 Булиг — рыба, живущая в норах на дне заболоченных водоемов.

49 Катипунан — тайная патриотическая антииспанская организация на Филиппинах в 1892—1897 гг.

50 Легислатура — законодательный орган провинции.

Content

Во имя жизни.

ПРЕДИСЛОВИЕ

НОВЕЛЛЫ

ХОСЕ ГАРСИЯ ВИЛЬЯ

В НАЗИДАНИЕ МОЛОДЫМ

ИЗГОРОДЬ

АРТУРО Б. РОТОР

СИТА

КАК ПЕРЕВОДИЛИ ЗАКЛЮЧЕННЫХ НА ДАВАО

МАНУЭЛЬ ЭСТАБИЛЬО АРГИЛЬЯ

КАК МОЙ БРАТ ЛЕОН ПРИВЕЗ ДОМОЙ ЖЕНУ

В СЕРЕДИНЕ ЛЕТА

МЕСТО ДЛЯ СТРОЧНЫХ И ПРОПИСНЫХ

АМАДОР Т. ДАГИО

СВАДЕБНЫЙ ТАНЕЦ

СТАРЫЙ ВОЖДЬ

НЕСТОР ВИСЕНТЕ МАДАЛИ ГОНСАЛЕС

РАДИОВЫШКА

УТРЕННЯЯ ЗВЕЗДА

ГОЛУБОЙ ЧЕРЕП И ТЕМНЫЕ ПАЛЬМЫ

ПЕДРО С. ДАНДАН

ПОСЛЕДНЯЯ СТАВКА

СОБАКА И ПЯТЕРО ЩЕНЯТ

КАРЛОС БУЛОСАН

ИСТОРИЯ ЛЮБВИ МАГНО РУБИО

АМЕРИКАНЕЦ С ЛУСОНА

ВОР

Я БУДУ ПОМНИТЬ

НИК (НИКОМЕДЕС) МАРКЕС ХОАКИН

ЛЕГЕНДА О ДОНЬЕ ХЕРОНИМЕ

БЬЕНВЕНИДО Н. САНТОС

ДЕНЬ, КОГДА ПРИЕХАЛИ ТАНЦОРЫ

А ДАЛЬШЕ — СТЕНЫ, СТЕНЫ, СТЕНЫ...

ХЕНОБЕБА Д. ЭДРОСА-МАТУТЕ

ХОЛОДНЫЕ СУМЕРКИ

АЛЕХАНДРО P. РОСЕС

ПЕТУХИ И КОРОЛИ

ДУРИАН

ФРАНСИСКО СИОНИЛЬ ХОСЕ

МАГИЯ

БЕЗ ЛОЖНОЙ СКРОМНОСТИ

АГАПИТО М. ХОАКИН

ПРАВО НА ЖИЗНЬ

ПЕНСИОНЕР

ВЕЗЕНИЕ

АНДРЕС КРИСТОБАЛЬ КРУС

БЕЛАЯ СТЕНА

РИС

ХОСЕ А. КИРИНО

ЛЮБОВЬ-71

МИССИС ПАРДО ПОДКЛЮЧАЕТСЯ К РЕВОЛЮЦИИ

ГРЕГОРИО С. БРИЛЬЯНТЕС

ВЕРА, ЛЮБОВЬ, ВРЕМЯ И ДОКТОР ЛАСАРО

ФАННИ А. ГАРСИЯ

ДУРНАЯ ПРИМЕТА В ПАНТАБАНГАНЕ

ВИКТОР ХОСЕ ПЕНЬЯРАНДА

ГЕРОЙ ПРАЗДНИКА