Виталий Вавикин

Старый новый мир

Сборник

Головокружение

Глава первая

Представь себе девушку, танцовщицу. Стройное крепкое тело, широкие бёдра. У неё прямой римский нос и неестественно синие глаза. Говорят, такие же глаза были у её отца, но она не знает — он сбежал с планеты Хинар раньше, чем мать Роланы узнала о том, что ждёт ребёнка. Очередной турист. В память о нём не осталось даже имени. Только синие глаза. Глаза, которые не красили Ролану, а скорее уродовали, делая непохожей на сородичей. Возможно, именно поэтому она и покинула резервацию — место, куда были переселены местные жители планеты Хинар. Планеты, которую чужестранцы превратили в один большой курорт и центр развлечений. Иногда звуки праздника можно слышать из резерваций. Тогда местные жители ноаквэ уходят дальше в леса. Но города-курорты расползаются, подбираются всё ближе и ближе. Несколько раз ноаквэ пытались возражать, но их протест остался незамеченным. Их даже не услышали. Чужаки просто пришли и сказали, что они теперь новые хозяева этой земли. И с этим пришлось смириться. Как пришлось смириться с кометой, упавшей где-то в центре резерваций. Чужаки могли её остановить, но предпочли притвориться, что ничего не заметили. В тот год Ролане было двенадцать лет. Девочка, которую родственники всегда упрекали в проступке её матери, выбралась за границы резервации, и, прячась в тени редких деревьев, наблюдала за чужаками. Они были совсем другими, нежели про них рассказывали родственники. Никакой злобы, никакой ненависти к ноаквэ. Незнакомая женщина увидела невысокую девочку с кожей цвета свежего мёда и позвала её на незнакомом языке. Ролана не двинулась с места. Женщина достала конфету. Детское сердце дрогнуло. Страх отступил. Ролана взяла конфету и побежала назад под деревья. В этот самый момент небо прорезала горящая в атмосфере комета. Затем раздался удар. Земля под ногами содрогнулась. Высоко в горах снежные вершины сдвинулись, покатились вниз по вековым склонам. Люди закричали, засуетились. Лавина приближалась к лагерю. Ролана смотрела на эту грохочущую силу и не могла пошевелиться. Кто-то подхватил её на руки и отнёс в убежище. Ролана думала, что сами боги спустились с гор, и нет смысла от них скрываться. Они заберут всех неверных — так учили её ноаквэ. Но боги лишь разрушили лагерь и не смогли добраться до людей. Погибло лишь несколько собак да пара домашних питомцев, которых хозяева оставили в номерах. Лавина завалила убежище, и Ролана провела с чужаками несколько дней. Когда она вернулась в деревню, то родственники уже похоронили её. Ритуал был завершён, и, увидев Ролану, они так и не решили, как обратить погребальные заклинания. Теперь к неуместным синим глазам добавился шуточный статус вернувшегося мертвеца. Что касается самой кометы, то от её падения остался лишь огромный кратер. Соседние племена ходили смотреть на место падения. Ролана слышала странные истории вернувшихся из похода людей, и не знала: правда это или очередная сказка для детей. Рассказы о комете продолжались больше года, затем стихли. Стихли до тех пор, пока в лесу не стали появляться странные животные. Сначала на них никто не обращал внимания, затем кто-то начал говорить, что комета и эти животные как-то связаны, появились новые истории, новые страхи. Ролана видела, как поймали волка, который изменился так сильно, что от волка у него осталась лишь старая шерсть да хвост. Его глаза были белыми, высохшими, словно оставленное на солнце яблоко. Он ничего не видел, ориентируясь по звуку и запаху. Мать Роланы и ещё несколько женщин из совета деревни велели мужчинам построить для зверя клетку и отнесли его к чужакам. Ролана уговорила мать взять её с собой. В тот момент она не думала, что эта просьба изменит всю её жизнь — лишь надеялась достать немного сладостей. Но случилось так, как случилось. В лагере чужаков Ролана заболела, и её пришлось оставить в больнице. Чужаки сделали это силой, чтобы спасти девочке жизнь, и Ролана слышала, как мать посылает на них проклятия. Ей было страшно. Она чувствовала себя одинокой и совершенно не хотела бороться с болезнью, как учили лекари деревни. Но чужаки делали ей уколы, и болезнь отступала. Чужаки, которые убеждали, что они не враги ей. Чужаки, которые вылечили и сказали, что она свободна, что может идти в деревню. Ролана вышла из больницы. Город-курорт был большим, и она не знала, как выйти из него. Не знала она и дорогу к деревне. Она просто стояла и нервно кусала до крови губы. Карманы у неё были набиты конфетами, а в глазах стояли слёзы — недопустимая слабость для женщин ноаквэ. Для женщин, которые привыкли править в своих деревнях. Но здесь, в городе чужаков, всё иначе. Здесь мужчины и женщины были равны. Долгое время после того, как один из врачей разрешил ей остаться в больнице, пока за ней не вернётся мать, Ролана не могла привыкнуть к этому равенству. Особенно когда её пытались познакомить с другими детьми. Мальчики заигрывали с ней, и Ролана вначале принимала это за неуважение. Чуть позже, когда её взяла к себе пожилая женщина из больницы, и Ролана чуть лучше изучила язык чужаков и их традиции, она научила себя принимать их такими, какие они есть. Но суть, которая была заложена с рождения, осталась. Суть ноаквэ. Больше года Ролана и женщина, которая взяла её под свою опеку, ждали, что мать вернётся за ней, затем смирились и начали строить новую жизнь. Ролана пошла в школу для детей работавших на планете людей. Чужой мир становился проще, понятнее. У неё появились свои друзья и свои враги. Свои маленькие истории и свои увлечения. Увлечения, которые почерпнула она из нового мира. Маленький мертвец с синими глазами ожил, снова научился смеяться. Тогда-то и появилась мать. Она вернулась не за дочерью. Нет. Для дочери были давно спеты похоронные ритуалы. Она пришла с женщинами деревни, чтобы рассказать страшные истории о животных с белыми высохшими глазами, чтобы рассказать сказки о комете, из-за которой всё это происходит. Она кричала и требовала, чтобы чужаки избавили их от напасти. Кричала, что животные нападают на ноаквэ. Кричала, что по деревням ходят слухи о том, что где-то видели людей, превратившихся в слепых мертвецов, которые передвигаются по запаху и слуху, ища себе пищу. Этих людей называли — нагвали. Духи, которые бродят по лесам на грани жизни и смерти. Ролана слушала эти истории и не верила, что мать не узнаёт её. Она подошла к ней и взяла за руку. Мать долго хмурилась, затем смачно выругалась на местном наречии и ударила её по лицу. Ролана испугалась и отскочила назад. Мать схватила её за руку и не отпускала до тех пор, пока они не покинули город и не вернулись в деревню. Ролана не сопротивлялась, не оглядывалась. Она боялась и была счастлива. Но счастье длилось недолго. Мир, к которому она привыкла, изменился, стал другим. Несколько долгих дней Ролана пыталась найти отличия, затем призналась младшему брату по имени Анаквад, что изменилась, наверное, она сама. Он долго смеялся над её шуткой, затем, когда понял, что Ролана говорит серьёзно, рассказал обо всём матери. Мать выпорола дочь и отправила работать на рубку леса, прислуживать мужчинам. Мужчины перешёптывались и бросали косые взгляды на дочь члена совета. Ролане было почти шестнадцать, и она жалела, что покинула город, как когда-то давно жалела, что покинула деревню. Если бы она была чуть моложе, то, возможно, ей захотелось сбежать, но нужно было лишь немного подождать. Она знала, что многие мужчины уходят из деревни, чтобы работать в городе. Никто не держит их. Никто не стал держать и её. Она вернулась в родной город, но женщина, которая опекала её прежде, покинула Хинар и вернулась на свою планету. Изменилось почти всё, снова стало чужим. Ролана нашла лишь одного старого друга, с которым вместе училась в школе. Его звали Мижан, и он помог Ролане устроиться в один из баров танцовщицей. Это была его месть, за её пренебрежение. Ролана знала об этом. Она всегда унижала его, потому что он был мужчиной, унижала так, как женщины её племени унижали своих мужчин. Теперь он отыгрался. Теперь он заставил её стать той, кто танцует в угоду мужчин. Но это было лучше, чем возвращаться назад. Так решила Ролана. И жизнь снова ожила, снова начала вращаться. Танцы приносили неплохие деньги. Деньги, которые помогали Ролане чувствовать себя независимой. Несколько раз она меняла место работы, но делала это лишь потому, что популярность её шла в гору. Местная дикарка из резервации с синими глазами всегда вызывала интерес приезжих. Ролана чувствовала, как их взгляды и убеждения всё глубже и глубже проникают в сознание, меняют её. Иногда ей начинало казаться, что она — одна из них. Почти одна из них. Не клеилась лишь личная жизнь. Мужчины хотели власти, хотели смирения, хотели того, что не могла дать им Ролана. Ей удавалось лишь притвориться. Ненадолго. Потом всё снова становилось плохо. Несколько раз она встречалась с младшим братом Анквадом. Он торговал с туристами и говорил сестре, что это хороший заработок. Ролана сказала ему, что рано или поздно культуры смешаются, какими бы разными ни были, и они поругались. От прежнего уважения, которое мужчины её племени проявляли к женщинам, не осталось и следа.

— Ты всего лишь маленький мертвец! — рассмеялся ей в лицо брат. — Ты танцуешь для чужаков, спишь с чужаками, подчиняешься чужакам! Ты… — он замолчал, потому что Ролана ударила его по лицу. В глазах заблестели слёзы.

— И только попробуй мне ответить! — прошипела на него Ролана. Анаквад заплакал. Заплакал от беспомощности. Ролана выждала пару минут, затем обняла его, попыталась успокоить. Он оттолкнул её. Она упала, содрала на ладонях кожу. Анаквад побледнел, увидев кровь. Бросив торговлю, его друзья окружили Ролану. Она поднялась на ноги, сжала ладони. Кровь капала ей под ноги. Никто ничего не говорил, но Ролана испугалась. Испугалась молчания и стеклянных глаз тех, которые когда-то считались друзьями. Она протиснулась сквозь плотный круг и пошла прочь. Не оглядываясь, заставляя себя не бежать. Дома она зашла к соседу и попросила перевязать ей руки. Кровь всё ещё текла, и Мижан долго убеждал её, что нужно пойти в больницу. Он тоже когда-то был ноаквэ, тоже когда-то жил в деревне и подчинялся совету женщин, но был совсем не похож на её брата. Он не пугал её, не унижал, и она знала, что не сможет унизить его. Не захочет унизить. Несколько раз Мижан приглашал её на свидание, но она отказывала. Отказывала, потому что не могла его представить даже другом, не то что своим мужчиной. Конечно, стоит ей щёлкнуть пальцами, и он будет принадлежать ей, а она не хочет, чтобы он принадлежал ей, не хочет быть такой же, как женщины её деревни, но становиться такой, как женщины этого города, ей тоже не хотелось. Поэтому и появилась Жизель. Высокая и стройная. Она пришла в мужской бар, где танцевала Ролана и долго наблюдала за выступлением девушек. Ролана видела, как в её глазах горит страсть. Дикая, животная. Но страсть, которая не будет уничтожать всё на своём пути. Страсть, в которой есть что-то другое, что-то естественное, что-то, что ничуть не напоминает страсть мужчин. И Ролане стало интересно. Особенно когда Жизель встретила её после выступления и предложила выпить.

— Только не в этом баре, — сказала ей Ролана. Жизель согласилась. Они провели вместе вечер и ночь. Утром Ролана собрала свои вещи и ушла раньше, чем проснулась Жизель. Она не знала, хочет новой встречи или нет, но когда Жизель снова пришла посмотреть на её танцы, поймала себя на мысли, что думает только об этой девушке. Она была такой же молодой и свежей. Она была такой желанной. Ролана с трудом дождалась, когда закончится выступление, увидела, что Жизель ждёт её и долго не выходила из гримёрки, надеясь и боясь, что Жизель уйдёт или заговорит с другой девушкой. Но Жизель ждала её. Они снова провели вместе ночь. На этот раз долгую и томную. Ночь, по окончании которой Ролана не ушла. Ночь, за которой последовал ещё десяток ночей. И вечеров. И внезапных рассветов. Жизель провела на Хинаре больше месяца, а затем честно призналась, что не хочет улетать одна. Ролана вспомнила, как ребёнком оказалась в чужом городе, который позже оказался для неё родным, и сказала да. Они улетели с планеты-курорта вместе. Ролана была счастлива. Счастлива до тех пор, пока не поняла, что прежняя жизнь остаётся далеко в прошлом. Всё изменится. Она испугалась. Новая планета носила название Аламедо, и была совершенно не похожей на Хинар. Здесь жизнь пронизывала всё свободное пространство. Бурлящая, шумная жизнь. Все люди здесь куда-то бежали, все были чем-то заняты. Улицы здесь были большими, но все заполнены машинами. Шум, смог, суета… Жизель отвезла Ролану в свою квартиру и сказала, что хочет познакомить её с родителями. Ролана вспомнила свою мать, попыталась представить мать Жизель, и испугалась ещё сильнее. Она даже расплакалась, заставив Жизель испугаться вместе с собой. Затем были месяцы адаптации. Знакомство с родителями Жизель было отложено на полгода, затем на год. Ролана пыталась устроиться снова на работу, но Жизель убедила её отказаться от работы танцовщицы, а ничего другого Ролана больше не умела. Оставалось лишь помогать Жизель, родители которой узнали о Ролане от посторонних и долго потом обижались на дочь за этот секрет. Ролана боялась обвинений и оскорблений за однополую связь, но обиды родителей Жизель были только из-за того, что дочь скрыла от них новую подругу.

— Думаю, на этот раз у меня всё серьёзно, — сказала им Жизель. Её отец на это лишь сдержано улыбнулся, но когда Ролана и Жизель прожили вместе почти три года, признался, что, возможно, это действительно серьёзная связь. Мать Жизель тоже не возражала. Почти не возражала. Не возражала, пока не узнала, что Ролана была танцовщицей. После этого ей начало казаться, что Ролана использует её дочь, обманывает её, находится рядом с ней только из-за богатства.

— Быть танцовщицей не значит быть шлюхой, — сказала ей Ролана, но мать, да и отец Жизель к тому времени, уже не хотели ничего слушать.

— Мы полетим на Хинар и всё узнаем, — решили они. — Полетим все вместе. — Они наградили Ролану таким взглядом, что она поняла: если отказаться, они сразу поставят на ней крест и убедят в этом Жизель.

Глава вторая

Вечер. Вечер на планете Хинар. Алые всполохи заката прорезают небо. Высокое бледно-фиолетовое небо. Стая белых птиц летит высоко-высоко. Гид на туристическом корабле первого класса без умолку перечисляет достопримечательности планеты, но Ролана чувствует, что что-то не так. Сразу, как только выходит из корабля, замечает перемены. Жизель спрашивает о впечатлениях перелёта на новой сверхскорости, но голос её звучит где-то далеко. Ролана оглядывается, пытается понять, что здесь изменилось.

— Что-то не так? — спрашивает её отец Жизель.

— Люди, — говорит ему Ролана. — Здесь раньше было очень много людей, а сейчас… — Она снова оглядывается. Родители Жизель говорят, что нет ничего вечного в этом мире. Ролана не слушает их. Они покидают здание космопорта. Ролана собирается отправиться на вокзал, откуда они смогут добраться до отеля «Алмаз», но Жизель настаивает на том, чтобы взять такси. Аэрокэб парит над землёй. Жизель и её родители сидят на заднем сиденье. Ролана рядом с водителем. Она спрашивает его о том, что здесь случилось. Он молчит, говорит, что раньше истории приносили прибыль, а сейчас от них только убыток.

— Люди боятся. Люди предпочитают другие планеты-курорты.

— Что за истории? — спрашивает его Ролана. Таксист хмурится. — Я доплачу, — предлагает Ролана, чувствует, как Жизель толкает её в плечо, оборачивается.

— Хочешь начать знакомство моих родителей с этой планетой с глупых сказок? — спрашивает она. Ролана смолкает на пару минут, затем спрашивает о резервации.

— Скоро вся планета станет одной большой резервацией, — говорит таксист. Они проносятся по лесистой дороге. Таксист нервничает. Его состояние передаётся Ролане. Она оглядывается по сторонам, пытается отыскать причины страха таксиста. Деревья по бокам мелькают так быстро, что начинает рябить в глазах. Но лес расступается. Далеко впереди виднеется отель «Алмаз». Закат преображает его, скрашивает громоздкость.

— Хоть что-то достойное внимания, — говорит мать Жизель, но как только они подъезжают ближе презрительно фыркает. Улицы почти пусты. Компания пьяных туристов торгуется с грязными торговцами за какие-то безделушки. Ветер швыряет пустые пакеты и столбы пыли. Кажется, что здесь никогда не убираются. Но ведь это не так. Было не так. Ролана жила здесь. Она знает. Но глаза не врут.

— Здесь не всегда было так, — растерянно говорит она родителям Жизель. Они скептически поджимают губы. Таксист останавливается у главного входа, относит чемоданы в фойе гостиницы. Отец Жизель расплачивается с ним, спрашивает визитку, чтобы можно было вызвать его в ближайшее время и убраться отсюда.

— Корабли не летают сюда, — говорит ему таксист. Отец Жизель смотрит на Ролану.

— Так было не всегда! — отчаянно заверяет его она, требует таксиста подтвердить её слова. Он кивает.

— Но всё меняется, — добавляет таксист. Ролана смотрит, как он уезжает, идёт в фойе, пытается отыскать знакомые лица служащих, но за последние годы, кажется, изменилось абсолютно всё.

— Не возражаешь, если я возьму тебе и Ролане разные номера? — спрашивает отец Жизель свою дочь. Она мнётся, смотрит на Ролану, как бы извиняясь. — Вот и хорошо, — говорит отец, так и не дождавшись ответа. Ролана молчит. Поздний вечер клонится к ночи.

— Встретимся утром, — говорят ей родители Жизель.

— Встретимся утром, — говорит ей Жизель. Ролана кивает. Лифт поднимает их на третий этаж. Отель выглядит пустым, заброшенным. Длинный коридор хорошо освещён, но на этаже, кажется, никого, кроме них, нет. Под ногами пыльный ковёр. Несколько дверей в пустые номера открыты и можно увидеть перевёрнутые кровати и разбросанное постельное бельё.

— Надеюсь, мы ничем здесь не заразимся? — брезгливо кривится мать Жизель. Они расходятся по номерам. Ролана закрывает дверь. В голове сумбур. Она не включает свет, просто ложится на кровать и пытается понять, что происходит. Усталость перелёта отступает. Ролана смотрит на часы — семьдесят пять минут до полуночи. На Аламедо они с Жизель уже спали в это время. Здесь же на сон нет даже намёка, словно старое место жительства вернуло старые привычки. И ещё эти перемены! Ролана поднимается на ноги, выходит в коридор. Хочет зайти к Жизель, но убеждает себя, что Жизель уже спит.

— Не думаю, что стоит выходить на улицу ночью, — предупреждает её дежурный в фойе. Ролана пытается получить у него ответ о том, что здесь происходит, но он молчит так же, как и таксист.

— Тогда я рискну и выйду на улицу, — теряет терпение Ролана, но двери закрыты.

— Извините, но такие правила, — примирительно разводит руки в стороны дежурный.

— Когда я работала здесь, двери всегда были открыты.

— Тогда вы, наверно, работали здесь очень давно. — Дежурный улыбается, и говорит, что самым лучшим сейчас будет отправиться спать. Ролана злится, но выхода нет. Вернуться в номер, принять душ, дождаться утра. Сон длится всего лишь мгновение. Так, по крайней мере, кажется Ролане, но когда она открывает глаза, за окнами уже полдень. Солнце играет лучами, касаясь лица, слепя глаза. Ролана щурится, видит на пороге Жизель.

— Что-то случилось? — тревожно спрашивает она.

— Просто пришла сказать доброе утро, — улыбается Жизель. Она подходит к кровати, садится рядом с Роланой, прикасается рукой к её лицу. Ролана заставляет себя улыбнуться.

— Где твои родители?

— Уже позавтракали и собираются отправиться в горы. Местный гид соблазнил их горячими источниками, так что…

— Ничего если я не пойду с вами?

— А что мне сказать родителям?

— Придумай что-нибудь, — Ролана поднимается с кровати. Жизель пытается поцеловать её. — Не сейчас, — останавливает её Ролана и идёт умываться. Жизель выговаривает ей свои обиды. Ролана не слушает, ждёт, когда она уйдёт, и только потом выходит из ванной. Из коридора доносятся голоса родителей Жизель. Её отец говорит, что вечером собирается сходить в бар и посмотреть на шоу, в котором раньше принимала участие Ролана. Затем их голоса стихают. Ролана ждёт пару минут и выходит из номера. Запасной выход ведёт на дворы отеля. До бара «Ночь ритуалов» четверть часа пути. Четверть часа до сцены, где каждую ночь слагается новый танец. Слагался танец. Но что-то изменилось и здесь. Ролана видит запылённую сцену. За спиной остались узкие улочки, заваленные мусором, закрытые двери, чёрные глазницы окон. Впереди пустая сцена. Заброшенная сцена. Лишь уходящий к потолку шест блестит в лучах яркого солнца. И ни одного знакомого лица. Хочется развернуться и убежать. Из бара, из отеля, с планеты. Ролана заставляет себя подойти к стойке бара. Незнакомая смуглолицая женщина с закатанными рукавами и чёрными глазами ноаквэ, спрашивает Ролану, что ей налить выпить. Женщину зовут Вандида и на вид ей около тридцати.

— Что здесь случилось, чёрт возьми? — спрашивает её Ролана, показывая на сцену. — Где все танцовщицы?

— Вы хотите посмотреть шоу?

— Я хочу найти хоть кого-то из старых знакомых.

— Так вы не впервые здесь?

— Я когда-то здесь жила.

— Вот как? — Вандида меряет её оценивающим взглядом. Ролана рассказывает ей о своём прошлом.

— Ты ведь тоже из резервации? — спрашивает она женщину. Вандида кивает, хмурится, говорит, что тоже хочет найти достойного мужчину и убраться с этой планеты.

— Я нашла не мужчину, — говорит ей Ролана, рассказывает о Жизель. Вандида хмурится ещё сильнее, долго обдумывает услышанное, затем говорит, что согласилась бы улететь отсюда даже с женщиной. Ролана смотрит на неё и понимает, что эта женщина не нравится ей. Но никого другого рядом нет. — Так что не так со сценой? — спрашивает она, беря стакан с выпивкой. — Почему закрыли шоу?

— Его не закрывали. Просто танцевать больше некому. Все разбежались.

— Все? — Ролана недоверчиво называет имена, перечисляет своих друзей. Некоторых Вандида не знает, некоторые по её словам улетели совсем недавно.

— Остались только мы, ноаквэ. — Женщина безрадостно улыбается, рассказывает об упавшей комете.

— Я помню комету, — говорит ей Ролана. Вспоминает своего соседа по имени Мижан.

— Если он ноаквэ, то, значит, остался где-то здесь. После падения кометы людям из резервации сложно найти судно, которое увезёт их отсюда. Все боятся нагвалей. Люди думают, что все, кто жил в резервации, заражены. — Она рассказывает о животных с белыми, высохшими глазами, затем о том, что эти перемены стали происходить и с людьми. — Говорят, они бродят по городу ночью и ищут для себя пищу.

— А как же резервации? — Впервые за последние годы Ролана чувствует тревогу за оставшихся родственников.

— Говорят, что резерваций больше нет. В лесах слишком опасно. Все, кто имел хоть немного ума, перебрались в города, остальные превратились в нагвалей. У тебя было много родственников в резервации?

— Достаточно.

— Тогда надейся, что они где-то здесь. Надейся, что они ещё те, кем были.

Глава третья

Горячие источники. Ролана находит Жизель и её родителей в соляной ванне. Вокруг снег, пар от бурлящих источников поднимается в небо. Ролана хочет рассказать о нагвалях и о комете, хочет сказать, что нужно убираться с этой планеты, но почему-то молчит. Мать Жизель смотрит на неё и предлагает присоединиться. Белый снег вокруг успокаивает. Ролана раздевается. Никто не смотрит на неё. Соляные ванны действительно успокаивают, но глаза закрывать страшно. В темноте за веками оживают страхи и тревоги. Вода бурлит, но сквозь этот звук кажется, что слышны шаги. Нагвали крадутся к источникам, крадутся к своим жертвам. Люди с белыми высохшими глазами. Ролана пытается представить друзей, превратившихся в подобных монстров. Невольно пытается. По телу пробегает дрожь.

— Если бы на этой планете было всё таким, как эти источники, — говорит отец Жизель.

— Когда-то так оно и было, — говорит ему Ролана.

— Сомневаюсь, что за пару лет могло измениться так много.

— Это всё из-за нагвалей. — Она хочет молчать, но не может. Родители слушают её рассказ и улыбаются. — Мне рассказала об этом девушка из бара, где я работала, — говорит, смущаясь, Ролана.

— Так ты уже навестила друзей? — подозрительно спрашивает мать Жизель.

— Я не нашла своих друзей.

— Может быть, поискать их вечером? — предлагает с какой-то издёвкой отец Жизель. Ролана пытается убедить его, что «Ночь ритуалов» совсем не то место, в котором она работала, но родители Жизель настаивают на визите в этот бар.

— Не ручаюсь, что это место не превратилось в то, которое они хотят увидеть, — шепчет Ролана Жизель.

— Ты слишком сильно переживаешь, — улыбается Жизель и пытается отыскать под водой её руку. Ролана злится. Отец Жизель просит рассказать о резервациях, слушает, затем подчёркивает, что быть танцовщицей в ночной клубе лучше, чем жизнь в одной из деревень ноаквэ.

— Не совсем и не всегда, — говорит ему Ролана, рассказывает о своём брате, рассказывает о Мижане, который жил с ней по соседству. — Кто-то может приспособиться к законам чужого мира, а кто-то нет.

— А как насчёт тебя? Ты считаешь, что тебе удалось приспособиться?

— Я не знаю. — Ролана выдерживает тяжёлый взгляд отца Жизель. Мать Жизель спрашивает её об интимных связях, в которые она вступала до встречи с её дочерью.

— Мама! — возмущается Жизель.

— Я просто хочу знать. Она ведь была танцовщицей…

— Но не шлюхой!

— Многие наши друзья считают, что это почти одно и то же.

— Вечером всё узнаем, — подаёт голос отец Жизель. Ролана закрывает глаза, думает, что лучше пусть оживают страхи и тревоги, чем выносить эти разговоры. И отказаться от похода в «Ночь ритуалов» уже не удастся. Чужой, заброшенный бар будет эталоном, по которому родители Жизель станут мерить её порядочность. Эталоном, который был совершенно другим, когда она там работала. Но никому это не объяснить. Ролана выбирается на дощатый помост и начинает одеваться. Мать Жизель недовольно кашляет, неожиданно смущаясь её наготы. Ролана поворачивается к ним спиной. Ей плевать. Сейчас плевать. Они всё равно уже всё для себя решили. Понимание этого приносит покой и безразличие. Даже вечером, в баре «Ночь ритуалов», который больше напоминает дешёвую забегаловку на окраине города. Вандида узнает Ролану и махает ей рукой.

— Кажется, ты говорила, что здесь не осталось твоих знакомых? — спрашивает мать Жизель.

— Это девушка, с которой я познакомилась сегодня утром, — говорит Ролана. Родители Жизель кивают. Хитро улыбаются и кивают. Ролана убеждает себя, что ей плевать. Они садятся за свободный столик. Грязный столик. Ей всё ещё плевать. Бар заполняется отбросами города, которых прежде никогда не пускали сюда. Плевать. Полуобнажённые официантки-ноаквэ снуют между столами, почти в открытую предлагая интимные услуги. Плевать. Родители Жизель улыбаются. Плевать! Сто раз плевать!

— Я думал, здесь исполняют танцы, — говорит отец Жизель, глядя на пыльную сцену. — Однажды, в молодости, я был в одном из таких баров…

— Этот бар был другим! — обрывает его Ролана.

— Но ты ведь танцевала у шеста?

— Да, но это был не тот танец, о котором вы думаете.

— Откуда ты знаешь, о чём я думаю?

— Хотите унизить меня, да?

— Просто хочу узнать тебя лучше. — Отец Жизель улыбается. — Твой танец. Расскажи, каким он был. Здесь, в этом месте.

— Рассказать? — Ролана оглядывается, понимая, что нет смысла в словах.

— Ты могла бы показать им, — говорит ей Жизель. Ролана хмурится, хочет послать всех к чёрту, но вместо этого идёт договориться с Вандидой о выступлении. Старуха ноаквэ спешно убирает пыльную сцену. Мать Жизель вяло пытается отговорить Ролану от этой затеи, но в её глазах уже горит огонь. Ролана видит его, как видит и в глазах Жизель, как видела в глазах большинства посетителей, когда она работала здесь. Не похоть, нет. Скорее интерес, интрига. Сейчас же здесь всё иначе. И танец превратится не в театральную постановку, а скорее в эротическое шоу, но Ролане уже плевать. Она берёт ключи и идёт в гримёрку. Лампочки почти не горят и в темноте снова начинают оживать страхи и тревоги. Ролана не боится сцены, но нагвали пугают её. Особенно картина матери с белыми высохшими глазами, которая идёт к ней, двигаясь по запаху. Идёт, чтобы перегрызть ей горло и утолить голод. Свой животный голод. Ролана спешно выбирает наряд для танца. Ткань влажная и пахнет плесенью. Где-то далеко звучит музыка. Сцена ждёт. Но ждёт и тёмный коридор. Ждут страхи нагвалей и безразличие к родителям Жизель. Если они уже всё решили для себя, то в предстоящем шоу они увидят лишь порок и грязь. Плевать. Ролана выглядывает в коридор, бежит к сцене, ждёт вступительных аккордов. Обычно в эти моменты публика стихала, но сейчас они свистят и хотят зрелищ. Пьяные и возбуждённые. Ролана выходит на сцену. Сотни горящих похотью глаз впиваются в её тело. Она не стесняется. Танец помогает отвлечься. Он похож на взлёты и падения во сне. И Ролана уже никого не слышит, никого не видит. Её ведёт музыка. Её ведёт ветер сна. Ветер от взлётов и падений. И лишь где-то далеко слышится одобрительный свист. Одежда слетает с плеч. Ролана не знает, делает это специально или же всё по воле случая. Но свист становится громче. Толпа гудит. И Ролана чувствует, как со свистом уходят все страхи и тревоги. Свист продолжается, даже когда она покидает сцену. Тёмный коридор больше не пугает. Ролана проходит в гримёрку. Чёрная тень отделяется от стены.

— Мижан! — оживляется Ролана. Мужчина-ноаквэ смотрит на неё чёрными глазами. Он изменился, прибавил в весе, лицо потное и опухшее.

— Говорят, ты меня искала? — спрашивает он Ролану. В голосе нет тепла. Лишь хрип алкоголика, да злость.

— Я искала всех, кого знала раньше.

— Всем повезло меньше, чем тебе. — Мижан смотрит на грудь Роланы, которую почти не скрывает прозрачная ткань наряда. — Эта планета умирает.

— Я знаю, — Ролана заходит за ширму, переодевается и рассказывает о Жизель, которая забрала её с этой планеты.

— Так ты поэтому отвергала меня? — спрашивает её Мижан. Он заходит за ширму и нагло разглядывает её обнажённое тело. — Никогда бы не подумал, что тебе нравятся девушки.

— Я тоже не думала… — Ролана просит его отвернуться. Мижан не двигается, рассказывает о нагвалях. — Так ты видел их на улицах города? — спрашивает его Ролана. Она стоит к нему спиной и одевается, старается не спешить, не суетиться.

— Я встретился с одним из них пару ночей назад. Шёл от женщины и увидел эту тварь… — Мижан бормочет проклятия, снова спрашивает о Жизель. Ролана игнорирует вопрос, спрашивает о резервациях, о родственниках.

— Твои родные перебрались в город, — говорит ей Мижан. — Как думаешь, как они отнесутся к тому, что ты живёшь с женщиной?

— Им не нужно об этом знать.

— И ты не собираешься познакомить их со своей… — он использует грубое ругательство. Ролана обижается, оборачивается, хочет ударить его по лицу, зная, что мужчины ноаквэ никогда не могут ответить, но Мижан ловит её руку. От него пахнет алкоголем. По лицу катятся крупные капли пота. — Ты уже не ноаквэ, — шипит он. — Как только легла в постель с женщиной, уже не ноаквэ. Так что не думай, что я боюсь тебя. Всё изменилось. Мы изменились.

— Отпусти меня! — Ролана освобождает руку, идёт к выходу. — Ты мне противен!

— Потому что я мужчина?

— Потому что ты был другим!

— Ты тоже была другой.

— Я не изменилась. — Ролана выходит в коридор. Мижан выходит следом за ней.

— Я видел твой танец, — кричит он ей вслед. — Ты завела всех мужиков в баре! И не говори, что не хотела этого! Не говори, что это не завело тебя!

— Пошёл к чёрту! — кричит ему Ролана. В баре её встречают новым свистом. Она не обращает внимания, идёт за свой столик и говорит Жизель и её родителям, что хочет уйти.

— Ещё бы не хотела! — кривится мать Жизель, говорит, что гид в отеле советовал ей ресторан «Звёздный путь». — Говорят, это по-настоящему приличное место. — Она награждает Ролану многозначительным взглядом. Ролана не реагирует. Они выходят на улицу. Солнце садится, оживляет тени. Ролана рассказывает о нагвалях. Говорит, что из-за этого планета Хинар вымирает, становится заброшенной. Жизель не верит. Родители Жизель не верят. А если и верят, то ставят это очередным укором.

Глава четвёртая

«Звёздный путь». Жизель настаивает, чтобы родители заказали отдельный от них с Роланой столик. Она заказывает вино и ужин из кролика. Гладит под столом ногу Роланы и говорит, что совсем забыла, как сильно возбуждали её танцы Роланы.

— Твои родители считают меня шлюхой, — говорит ей Ролана. Жизель заверяет её в обратном. Отец зовёт её на пару слов. Она извиняется, оставляет Ролану одну. Оставляет в ресторане, который прежде не могла посетить ни одна танцовщица. Ролана вспоминает пару свиданий, которые ей назначали здесь. Назначали на одну ночь. Она помнит те дни, но они кажутся чужими, словно их прожил кто-то другой. Но это чувство не только в прошлом. Оно здесь, вокруг. Ролана чувствует себя белой вороной, на которую все смотрят. Здесь, в этом некогда дорогом ресторане. Люди указывают на неё пальцем и вспоминают её танцы. Танцы, за которые ей никогда не было стыдно, за исключением сегодняшнего дня. Но где-то в глубине, в груди, появляется безразличие. Чем посетители этого ресторана отличаются от посетителей бара, где сегодня она танцевала? Ролана оглядывается. Если забраться на стол и устроить ещё одно шоу, разве это не превратит людей в дикое стадо, разве это не разожжёт в них огонь? Верно. Люди везде одинаковы. Они любят, ненавидят, презирают, боятся, уважают… Все они просто ингредиенты одного большого пирога. Но вот представляют они себя по-своему. Все видят себя особенными. Более сексуальными, более правильными, более порочными, более богатыми, более злыми… Ролана вспоминает Мижана. Нового Мижана, который пришёл к ней сегодня в гримёрку, и сравнивает с тем Мижаном, которого знала прежде. Изменилось место, изменились люди. Человек поднимается выше или опускается ниже, и его уже не узнать. Взять хотя бы людей в этом ресторане. Большинство из них уравновешены, говорят неспешно, держат ровно спину, а их голова всегда чуть-чуть приподнята вверх, чтобы смотреть на собеседника как бы свысока. Они любят проводить вечера в тесной компании, беседовать с друзьями, но заберите у них билет на благополучные планеты, лишите всех капиталовложений и доходов, поселите в крохотную квартиру стандартного рабочего класса Хинара, где большую часть свободного пространства занимают кровати детей и их собственная, добавьте страх перед сказками о нагвалях, и вот тогда посмотрите, что с ними станет. Это будут те самые сгорбленные, увядшие и усталые ноаквэ, которых так сильно презирают туристы, считая отбросами общества. Конечно, эти отбросы живут без грандиозных идей и целей, ограничиваясь тем немногим, что у них есть, но вовсе не потому, что им не надо большего; просто они чётко понимают ту планку, которая повешена для каждого из них от рождения. И надеяться, что эта планка когда-нибудь поднимется, зачастую так же бессмысленно, как и верить в то, что кислое пиво в кружке чудесным образом превратится в сладкое вино. Ролана смотрит на родителей Жизель. Нет. Все люди одинаковы, вот только признавать этого никто не хочет. Они рисуют себе образы добра и зла, навеянные тем бытием, которое у них есть, и не хотят видеть ничего другого. Не хотят понять никого другого. Ролана выпивает третий бокал вина. Алкоголь разжигает обиду, но кроме обиды есть и что-то ещё. Мижан. Воспоминание о нём обжигает грудь, спускается вниз, в живот. В ушах звенят его слова. Кажется, что можно ощутить его запах. Ролана оглядывается, невольно вспоминая оставшихся в прошлом мужчин. Нет. Сейчас у неё есть Жизель, и всё остальное станет лишь дешёвым разменом. Ненужным разменом. Ролана старается ни о чём не думать, ничего не вспоминать. От выпитого голова начинает идти кругом. Мир эмоций стирается. Она — машина. Она воспринимает мир таким, какой он есть. Ароматы женских духов, манящий запах пищи, негромкая музыка, голоса людей. Множество ярких неоновых лучей слепят глаза. Они отражаются от паркета, бокалов, столовых приборов, ювелирных украшений посетителей. Они приносят в мир множество бликов и живут коротким мгновением блика. Есть лишь настоящее. Жизнь кажется сочной, наполненной неповторимым многообразием событий и лиц, в круговороте которых Ролана чувствует себя крупицей, крохотным мгновением времени в бесконечном бытие вселенной. Но здесь, в этом мире, она равна каждому человеку вокруг и каждый равен ей. Все свободны и в тоже время все зависимы друг от друга. Здесь и сейчас. Ролана видит незнакомую светловолосую женщину. Женщина смотрит на неё, улыбается ей. Женщина у стойки бара с бокалом красного густого вина. «Я вас знаю?» — спрашивает её Ролана одними губами. Женщина снова улыбается, идёт к столику, за которым сидит Ролана. Её бедра плавно раскачиваются из стороны в сторону, словно в такт мелодии, которую слышит только она, ноги ровно ступают по выверенной сознанием прямой линии, взгляд направлен на Ролану.

— Я видела твой танец в баре «Ночь ритуалов», — говорит она, и, не дожидаясь приглашения, садится за столик. Её зовут Ваби, и она болтает без умолку последующие четверть часа, пытаясь уговорить Ролану дать ей пару уроков танцев. — Тебе нравятся мои ноги? Тебе нравится моя грудь? У меня очень пластичное тело. Может быть, закажем по бокалу вину? — Вопросы летят один за другим. — Я заплачу за пару уроков.

— Дело не в деньгах.

— Тогда в чём? В твоей женщине? — Ваби смотрит на Жизель. — Это ведь твоя женщина? Я правильно всё поняла?

— Отчасти.

— Боишься, что она будет ревновать?

— Нет.

— Значит, договорились?

— Тебе нужен урок танцев или свидание?

— Всего понемногу.

— Тогда я не согласна.

— Не согласна на уроки танцев или на свидание?

— Не знаю. — Ролана растерянно улыбается. Голова начинает кружиться ещё сильнее. — Кажется, я выпила сегодня слишком много. — Она поднимается на ноги, зовёт Жизель, но Жизель хочет остаться с родителями.

— Я провожу тебя до номера, — говорит Ваби. Они выходят из ресторана, но вместо того, чтобы идти к лифту, идут к выходу на улицу. Дежурный предупреждает их, что через полчаса двери будут закрыты.

— Хочу увидеть людей-нагвалей, — говорит Ролана своей новой знакомой. Ваби вздрагивает: сказки добрались и до неё. — Полночи на улицах, полночи вместе. Как тебе такое? — торгуется с ней Ролана. Ваби мнётся, тянет с ответом, но согласие уже блестит у неё в глазах предвкушением. Ролана видит это. Ролана обнимает её за шею и целует в губы. Дежурный притворяется, что ничего не видел, напоминает, чтобы они вернулись раньше, чем закроются двери. — Я знаю этот город, как родной, — успокаивает его Ролана. Свет и шум остаются за спиной. Они выходят на улицу. Ночь. Тишина. Сумрак окружает их, цепляется к ним. Ролана берёт Ваби за руку и тянет за собой, в темноту. Ваби спрашивает о второй половине ночи, спрашивает о том, куда они пойдут, если в отель их не пустят. Ролана говорит, что на ночь закрываются только отели для туристов. — Я спрашивала сегодня, — врёт она. Домашние животные роются в мусорных баках. Улицу перебегает толстая крыса.

— Мне страшно, — говорит Ваби, оборачивается, чтобы видеть удаляющиеся огни отеля. Ролана молчит. Сердце в груди бьётся как-то неровно, словно не знает, чего ему ждать от этой ночи. Реальны ли истории о нагвалях или же это очередной трюк для туристов? В памяти всплывают животные с белыми высохшими глазами, которых Ролана видела в детстве. Воспоминания заставляют её поёжиться. Страх зарождается где-то в пятках, поднимается по ногам к животу, груди, сдавливает горло. — Ты точно знаешь, куда идти? — спрашивает Ваби, потому что отеля уже не видно. Он остался где-то далеко позади, скрывшись за чередой поворотов и грязных улиц. Ролана молчит. Город вдруг начинает ей казаться чужим и незнакомым.

— Здесь раньше всё было залито светом, — говорит она Ваби, словно извиняясь. Ещё одна жирная крыса пробегает у них под ногами. Ваби вскрикивает. Эхо подхватывает её голос, уносит вдаль узкой улицы. Снова наступает тишина. Тишина, в которой незамеченные днём звуки оживают, крепнут. Десяток жуков бежит по дороге. Слышен скрежет их крохотных лап о камни. Тени сгущаются у контейнеров. Собака лакает из ямы помои, которые кто-то вылил прямо из окна на улицу. Она видит чужаков, рычит, поворачивается к ним, показывая жёлтые клыки. Глаза у собаки белые, высохшие. Ваби вздрагивает, прижимается к Ролане. — Это же просто собака, — говорит ей Ролана, хотя страх заставляет её голос дрожать. Белые глаза собаки не двигаются. Белые глаза собаки мертвы. Как мёртв мозг собаки. Животное изменилось. Ролана знает это, помнит об этом. Сказки детства пугают. Сказки детства становятся реальностью. Теперь опасной кажется каждая тень. Мозг начинает работать как-то иначе. Он больше не подчиняется логике. Его ведут инстинкты. Нервы натянуты до предела. Внешне ничего не изменилось, но достаточно нежданного шороха, и ноги понесут тело прочь, побегут прочь. Ролана чувствует, как вздрагивает Ваби. Тень в перевёрнутом контейнере кажется похожей на человека, но это оказывается ещё одна большая крыса, запутавшаяся в пакетах. Человек стоит впереди. Незнакомец. Он неподвижен. Ролана не видит его лица, но может поклясться, что глаза у него белые, высохшие. Глаза нагваля.

— Это то, что я думаю? — плаксиво спрашивает её Ваби. Ролана хочет ответить, но не может — в горле комом стоит страх. Незнакомец прислушивается к ним, принюхивается. Воображение дорисовывает его мысли. Его голодные мысли, в которых он видит двух жертв. Двух аппетитных жертв.

— Бежим! — кричит Ролана Ваби и тянет в уходящий в сторону переулок. За спиной раздаются шаги погони. Воображение рисует шаги погони. Но обернуться страшно. Что если чужак бежит быстрее их? Что если у чужака есть помощник? Ваби спотыкается. Ролана не обращает внимания, лишь крепче сжимает её руку, чтобы не потерять в череде извивающихся улиц и переулков. Она не знает, куда бежит. Просто бежит, чтобы убраться подальше от страхов. Ноги сами несут её вперёд.

— Я больше не могу! — кричит Ваби. Несколько минут Ролана продолжает тянуть её за собой, затем останавливается, оглядывается. Страх отступает. Теперь на место ему приходит смех. — Ты что, спятила? — спрашивает её Ваби, с трудом переводя дыхание.

— Думаешь, это был нагваль? — Ролана оглядывается по сторонам, всё ещё продолжая смеяться.

— А ты, чёрт возьми, думаешь, кто? — злится на неё Ваби.

— Думаю, просто человек. — Ролана становится серьёзной, оглядывается по сторонам. Кажется, что вокруг ничего не изменилось: всё те же улицы, что и прежде. Но они далеко от отеля. Ролана знает, что далеко.

— Мы заблудились, да? — спрашивает её Ваби. Ролана говорит, что нужно идти вперёд. Ваби снова злится. Тишина сгущается. Эхо разносит звуки шагов.

— Где-то здесь должен быть бар, — говорит Ролана, начиная узнавать дома. Несколько минут они идут по пустынной улице, затем слышат далёкий звук музыки. — Я же говорила! — улыбается Ролана. И снова оживают воспоминания. Но на этот раз они не несут страх. На этот раз воспоминания тёплые и светлые. В них есть горячая еда и холодное пиво. В них есть сладкий курительный табак, от которого ноаквэ так часто видят духов. Тяжёлая дверь закрыта. Такая знакомая тяжёлая дверь. Ролана стучит, называет своё имя, называет имя своего друга, который владеет этим баром. И дверь открывается.

— Совсем не похоже на «Ночь ритуалов», — говорит Ваби, оглядываясь по сторонам. Охранник проводит их за свободный столик. Официант приносит два пива. Курительный кальян дымится в центре стола. Синий дым клубится под потолком. Посетителей немного, но никто не обращает внимания на чужаков. Ролана видит толстяка ноаквэ, идущего к ним и весело улыбается ему. Хозяин бара улыбается ей в ответ. Его зовут Гиливан. Ему почти сорок, и он всё ещё влюблён в Ролану. В эту странную, непостоянную ноаквэ.

— Я думал, что никогда уже не увижу тебя, — говорит он, целуя её в губы. Поцелуй должен быть дружеским, но Ролана знает, что это не так. Гиливан знает, что это не так.

— Я думала то же самое о тебе. — Ролана знакомит его с Ваби.

— Тебе стали нравиться женщины? — спрашивает Гиливан, сверкая чёрными глазами.

— Мне нравятся люди.

— Тогда не всё потеряно! — Гиливан насыпает в кальян новую порцию курительного табака. Ролана убеждает Ваби попробовать.

— Мой народ верит, что это помогает видеть духов, — говорит Ролана, но Ваби уже не слушает её. Дурман подкрадывается к сознанию, подчиняет его. Ваби откидывается на спинку стула и смотрит в потолок, где вместо дыма видит синее небо.

— Хорошо? — спрашивает её Гиливан, видит, как Ваби кивает и начинает смеяться, затем обнимает Ролану за плечи, говорит, что она повзрослела, но он всё ещё любит её.

— Я вообще-то с подругой, — говорит ему Ролана. Они смотрят на Ваби. Она чувствует на себе их взгляд и говорит, что чувствует себя одинокой молекулой кислорода, которая парит где-то за пределами воздушного шара под названием жизнь.

— Думаю, ей сейчас не до тебя, — улыбается Гиливан. Ролана кивает, спрашивает о нагвалях. Гиливан слушает рассказ, как они встретили незнакомца с белыми глазами. — Вы пришли сюда пешком? — На лице Гиливана появляется неподдельная тревога. Он цокает неодобрительно языком, трясёт головой. Ролана слушает новые истории, новые сказки.

— Я не верю, — честно говорит она. Гиливан долго смотрит ей в глаза, затем отводит в подвал. Ролана слышит гул голосов. Толпа возбуждена. Толпа ревёт. Два десятка мужчин и женщин окружают клетку, в которой стравливают большого волка с волком-нагвалем. Их бой длится пару минут. Кровь заливает пол. Большой волк побеждает волка-нагваля. Толпа одобрительно ревёт.

— Видишь? — говорит Ролане Гиливан. — Эти твари ничуть не сильнее, но… — Он смолкает, позволяя ей увидеть всё самой. Волк-победитель затихает, дрожит. Вместе с ним затихает и толпа. Перемены длятся четверть часа, затем глаза волка-победителя становятся белыми и высохшими. — С людьми всё происходит не так быстро, но суть одна, — говорит Гиливан. Люди с электрическими хлыстами входят в клетку, уводят нового волка-нагваля, убирают разорванное тело поверженного волка. Толпа снова начинает реветь. Толпа чувствует новую кровь, делает ставки. В клетке появляется ещё один хищник, но теперь противником его становится человек. Человек-нагваль. Ролана смотрит ему в белые, высохшие глаза и невольно ищет руку Гиливана, чтобы не быть одной. Бой начинается. Кровавый безумный бой.

— Я не хочу на это смотреть, — говорит Ролана. Они уходят в кабинет Гиливана. Курительный табак успокаивает. Дурман рождает духов. Они кружат по кабинету, прячась в синем тумане.

— Как такое могло случиться? — спрашивает Ролана, всё ещё видя перед глазами лицо человека-нагваля. Гиливан монотонно рассказывает очередную сказку, которую она уже слышала. Сказку, которая ожила, обрела реальность. Гиливан снова заполняет кальян. Синего дыма становится больше. В бокалах густое красное вино. Гиливан молчит, смотрит на Ролану. Она чувствует на себе его взгляд, спрашивает, закончилась ли уже его сказка. Он кивает, спрашивает её, почему она улетела. Ролана молчит, курит глядя в потолок.

— Ты даже никого не предупредила, что улетаешь, — с обидой говорит Гиливан. Ролана пожимает плечами. — Тем более с женщиной… — недовольно бормочет Гиливан.

— Она дала мне то, чего я не могла найти здесь, — монотонно говорит ему Ролана.

— Я мог дать тебе всё, что ты хотела.

— Ты ноаквэ.

— Так всё дело в этом?

— Разве этого не достаточно? — Ролана ждёт ответа, но ответа нет. Только тишина. Гиливан молчит, тянет кальян и смотрит в потолок. Тем для разговора нет. Только сказки. Но сказки уже известны. Сказки все рассказаны и теперь могут только повторяться. Гиливан пытается вспомнить, о чём они говорили прежде, давно, когда были ещё друзьями и любовниками, но в памяти осталась лишь пустота, наполненная такими же пустыми словами. — Как у тебя дела? — неожиданно спрашивает его Ролана.

— Нормально, а у тебя?

— Тоже ничего.

— Ну и хорошо. — Гиливан снова собирается замолчать, но вместо этого признаётся, что скучал.

— А я нет, — честно говорит ему Ролана. Гиливан пытается понять услышанное, бормочет проклятия. Они снова молчат. Тишина приносит чувство вины. — У тебя есть кто-нибудь? — спрашивает его Ролана.

— Ты знаешь. У меня всё просто.

— Да. — Чувство вины усиливается.

— Ролана?

— Что?

— Зачем ты прилетела?

— Не из-за тебя.

— А я уж подумал…

— Всё будет хорошо. — Ролана гладит его по щеке. Он целует её пальцы.

— Скольких духов мы встречали с тобой в этих стенах? Скольких духов заставили краснеть? — шепчет Гиливан. Ролана улыбается, спрашивает, сможет ли он отвести её в отель «Кристалл». — Зачем куда-то ехать? — спрашивает Гиливан.

— Так надо. — Ролана поднимается на ноги, идёт к выходу. — Ты ведь не хочешь обидеть меня?

— Никогда. — Гиливан смотрит на неё с обожанием, пожирает её глазами. Они выходят из бара. Машина Гиливана беззвучно ползёт по пустынным улицам. Одной рукой он держит руль, другой гладит колено Роланы. Она не сопротивляется, лишь просит его позаботиться о Ваби. — Я уложу её спать в своём кабинете, — обещает Гиливан. Фары выхватывают из темноты странные силуэты, но Ролана не верит в них — всё это лишь игра духов, всё это действие курительного табака. И лишь где-то внизу живота появляется тепло, которое рождают прикосновения Гиливана.

— Не забудь о Ваби, — снова напоминает Ролана, когда Гиливан останавливается возле отеля. Дежурный, которому он заплатил, чтобы тот открыл дверь, ругается и торопит Ролану скорее заходить в отель. — Ну, вот и всё, — говорит она. Гиливан смотрит ей в глаза, хочет поцеловать. — Нет, — останавливает его Ролана. Он издаёт тяжёлый вздох. Ролана уходит, не оборачиваясь. Лифт на ночь выключают, и ей приходится подниматься по лестнице. «Хватит с меня ночных похождений! — думает она. — Всё меняется. И если друзья, дома и курительный табак остались прежними, то это не значит, что прежней должна оставаться я». Ролана вспоминает сказки о нагвалях. Вернее, уже не сказки, а страшные истории, которые стали вдруг реальностью. Свет на лестничных пролётах не горит, и воображение снова начинает воспаляться. «Здесь никого нет, — пытается убедить себя Ролана. — Двери всегда закрываются на ночь, а днём нагвали прячутся в заброшенных домах и подступивших к городу лесах». Она вспоминает, как легко ей самой удалось пробраться в отель ночью, и вздрагивает. Перед глазами плывут картины боя волков в клетке. Гиливан сказал, что для превращения человека в нагваля требуется несколько дней. «А что если кто-то заразится и станет нагвалем уже после того, как придёт в отель?» Ролана тревожно оглядывается по сторонам. На мгновение ей кажется, что она слышит шаги позади. «Воображение. Всё это чёртово воображение, и курительный табак», — говорит себе Ролана. Она выходит в длинный коридор пустого этажа. Ламы горят через одну, но освещения хватает, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет. Лишь где-то высоко, под потолком, клубятся духи, прицепившиеся к её сознанию в баре Гиливана. «Утром всё это пройдёт», — говорит себе Ролана. Она идёт к своему номеру. Духи преследуют её, ползут по потолку. Она пытается думать о кровати, пытается думать о том, как принимает душ перед тем, как лечь спать. Тёплые струи воды ударяются о тело, рассыпаясь мириадами капель хаотичного движения. День грязными ошмётками стекает в дренаж. Этот долгий день. Она делает воду чуть горячее. Вокруг ничего нет, кроме пара. И это успокаивает. Ролана хочет, чтобы это успокаивало. Она открывает дверь в свой номер, ищет выключатель на стене.

— Не нужно, — говорит ей Мижан. Ролана узнаёт его, но всё равно вздрагивает. Он стоит у окна. Его глаза блестят в темноте. Слабый свет пробивается из коридора, гладит комнату, но не может осветить.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает его Ролана, всё ещё продолжая искать выключатель на стене. Она уже видит, как Мижан платит дежурному, чтобы тот впустил его, видит, как поднимается по лестнице, по которой позже поднималась она сама, как взламывает замок на двери в её номер, этот старый, ненадёжный замок.

— Где ты была? — спрашивает Мижан.

— У Гиливана. — Пальцы Роланы находят выключатель, но она не решается включить свет.

— Я знал, что ты не устоишь. — Мижан улыбается. — Тебе ведь никогда не нравились женщины. — Он отходит от окна. Ролана может поклясться, что видит разочарование на его лице. — Скажи, он уже вставил тебе? Уже утолил твой голод?

— Ничего не было.

— Вот как?

— И мне не нравится твой тон, — пытается взять контроль над ситуацией в свои руки Ролана. Мижан снова улыбается. — Убирайся!

— Нет.

— Я сказала…

— Ты не хочешь этого. Я вижу. — Мижан подходит к ней так близко, что она снова начинает чувствовать запах пота и выпивки. — Я не хочу этого. Мы не хотим. — Он облизывает свои полные губы. Жест выглядит пошлым, но он почему-то нравится Ролане. — Ты сбежала от нас, но ты не сможешь сбежать от себя. Хочешь услышать, что сказал твой брат, когда узнал, что ты живёшь с женщиной?

— Ты видел моего брата?

— И твою мать. — Мижан причмокивает языком, видя, как вздрагивает Ролана. — Я рассказал им о том, как ты танцевала сегодня, как мы встретились в твоей гримёрке. Я рассказал им, как сильно ты возбуждала меня, и как сильно я возбуждал тебя. — Он заглядывает Ролане в глаза. — Я ведь не обманул их? — Ролана не отвечает. — Когда у тебя был кто-то настоящий?

— Что?

— Когда ты была с кем-то настоящим? — Мижан подходит к ней ещё ближе, берёт руку. — Когда у тебя был кто-то, как я? — Он прижимает её ладонь к своему паху. Ролана смотрит ему в глаза. Ролана хочет изобразить безразличие, но безразличия нет. Ей нравится то, что она чувствует. Ей нравится то, что она видит. Густые чёрные волосы Мижана доходят до плеч. На нём надета майка, и она видит его мускулистые плечи. Тело крепкое и сильное. Полные губы искривлены желанием. Мижан изменился. Мижан стал настоящим самцом, в которых никогда прежде не превращались мужчины ноаквэ. И этот самец нравится Ролане, возбуждает её. Даже его запах. В голове проносится мысль, что всё ещё можно убежать, но мысль эта призрачная и далёкая.

Глава пятая

Утро. Мижан всё ещё в комнате Роланы, но она велит ему уйти. Мокрые простыни всё ещё пахнут сексом. Ролана лежит на спине и смотрит в потолок. Разочарования нет. Удовлетворённости нет. Вспомнить минувшую ночь. Вспомнить свой танец, вспомнить Ваби, ночную прогулку по затянутому мраком городу, вспомнить Гиливана и кальяны. Вспомнить волка-нагваля, человека-нагваля. Вспомнить духов, рождённых курительным табаком ноаквэ. Всё кажется сном. Безумным сном. Но влажные простыни не врут. Запахи не врут. Ощущения не врут. Собственное тело не врёт.

— Чёртов Мижан! — шепчет Ролана, поднимаясь с кровати. Она принимает душ, надеясь, что вода смоет с неё тяжесть воспоминаний. Воспоминаний, которые нравятся и не нравятся ей одновременно. Особенно те, что касаются Мижана. Воспоминания без глубоких чувств, без приветствий и прощаний, без нежных слов, от которых иногда утром становится так тошно. Только желание. Желание, которое возникает спонтанно, без длительных разговоров и уклончивых фраз. Желание, которое вспыхивает и угасает одинаково неожиданно. Ролана думала, что всё это осталось у неё далеко в прошлом, в жизни, которая была до того, как она встретила Жизель, но сегодня ночью всё изменилось. — Чёртов Мижан! — снова говорит она, одевается, выходит из номера. Дверь в номер Жизель закрыта. Клерк внизу говорит, что Жизель и её родители ушли на экскурсию ещё утром. Ушли в горы. — Почему в горы, чёрт возьми? Почему снова в горы? — злится Ролана.

— Потому что в горах нет нагвалей, — говорит ей Ваби. Клерк смущается, кашляет, чтобы заглушить от других туристов разговор о монстрах с белыми, высохшими глазами.

— Надеюсь, Гиливан был добр с тобой? — спрашивает Ролана Ваби. Ваби улыбается.

— Ты должна была предупредить, что в тех кальянах не простой табак.

— Тебе не понравилось?

— Я не знаю. Ещё не поняла. — Ваби снова улыбается. — А ты как провела вторую половину ночи?

— С духами.

— С теми духами, которые приходят после курения кальяна?

— Отчасти.

— Понятно. — Ваби вдруг становится серьёзной. — Гиливан сказал мне утром, чтобы я заботилась о тебе. Как думаешь, что это значит?

— Думаю, что он всё ещё видел духов.

— Мы тоже с тобой кое-что видели. Ночью…

— Я видела и кое-что похуже. — Ролана предлагает Ваби отправиться на базар и по дороге рассказывает о подвале в доме Гиливана.

— Думаешь, мы тоже можем заразиться? — спрашивает Ваби.

— Гиливан говорит, что заразиться можно только если тварь укусит тебя.

— Жутко! — Ваби идёт, стараясь держаться подальше от людей. — Что если один из них — нагваль?

— Нагвали не выходят днём из своих нор. — Ролана берёт её за руку, чтобы успокоить. Они стоят возле фонтана в центре торговой площади и следят за брызгами воды.

— Не хочу больше оставаться на этой планете, — тихо бормочет Ваби. Она дрожит, вспоминая минувшую ночь и рассказ Роланы о подвале Гиливана.

— Иди сюда, — говорит ей Ролана, обнимает за плечи. Ваби прижимается к ней.

— Не хочу бояться. Я прилетела сюда развлечься, а не бояться, — шепчет она, крепче прижимается к Ролане, снова спрашивает о нагвалях в подвале Гиливана, о духах, которые появляются после курения кальяна, о танцах и снова о нагвалях. Они стоят у фонтана несколько часов. Стоят, пока не начинается вечер. Солнце клонится к земле. Закат прорезает небо алыми всполохами света. Рынок редеет. Торговцы собирают лотки, увозят тележки. — Думаю, нам тоже пора, — говорит Ваби и тянет Ролану обратно в отель. Принять душ, переодеться и снова встретиться в ресторане. — Ты всё ещё должна мне вторую половину вчерашней ночи, — напоминает с улыбкой Ваби, прежде чем выйти из лифта на своём этаже. Ролана поднимается выше. Коридор пуст, как и всегда. В комнате родителей Жизель слышны голоса. Дверь в комнату самой Жизель открыта. Ролана проходит так, чтобы остаться незамеченной.

— Где ты была? — слышит она голос Жизель, оборачивается. — Я заходила к тебе, — Жизель дружелюбно улыбается. — Наверно, искала нас?

— Нет.

— Тогда… — она хмурится.

— Мне нужно принять душ, — говорит Ролана. Она открывает дверь, проходит в свой номер. Жизель идёт следом, спрашивает о Ваби. — Причём тут Ваби?

— Ты была с ней, ведь так?

— Я была с ней, потому что тебя не было.

— Я была с родителями. Забыла, зачем мы здесь? Могла бы хоть немного помочь мне.

— Они и так уже решили, что я шлюха. Ничего не изменить.

— Ты сдаёшься? — Жизель неожиданно начинает плакать. Ролана смотрит на неё, и не знает, что сказать. Смотрит и думает о кровати, на которой уборщики сменили бельё, но запах всё ещё можно уловить. Запах Мижана. — Не нужно было нам прилетать сюда, — говорит Жизель.

— Верно. Не нужно. — Ролана выдерживает её тяжёлый взгляд. Хлопает дверь. В коридоре стучат шаги Жизель. Ролана чувствует, что должна пойти за ней, но не идёт. Вместо этого она ложится на кровать. Ей снится ночь. Ей снится Мижан. Даже не снится, а просто мелькает перед глазами обрывками воспоминаний. И где-то в животе снова появляется тепло. Тепло, которое заставляет все остальные проблемы отойти на второй план. Это тепло не обжигает, не сводит с ума, а просто греет. Ролана открывает глаза, лежит ещё какое-то время на кровати и смотрит в потолок, вспоминая ночь с Мижаном. Долгую ночь. Ссора с Жизель не имеет смысла. Обида Жизель не имеет смысла. Сознание заполняется чувством собственной правоты. Ролане нравится это чувство, хотя она не особенно понимает его. Все истины выглядят призрачно, прозрачно. «Кто может с уверенностью назвать себя правым в этой жизни, где стереотипы и законы меняются каждый день?! Для этого нужно быть либо очень умным, либо очень глупым человеком, но люди зачастую просто люди, и правота у каждого своя». Ролана гладит рукой чистые простыни. Воображение оживляется, возбуждает. Подняться на ноги, переодеться, найти Жизель и попросить прощения. Но прощения за что? Ролана выходит из номера. Дверь в номер Жизель закрыта. Вызвать лифт, спуститься в ресторан.

— Ну что, выспалась? — спрашивает Жизель, притворно улыбаясь, чтобы родители не заметили следов ссоры. Ролана принимает игру. Принимает общение. Слушает истории о горах, слушает сказки о нагвалях.

— Вчера ночью я видела, как нагвали дерутся с дикими животными, — говорит она. Жизель бледнеет.

— Как ночью? — спрашивает она. Ролана смотрит ей в глаза и рассказывает о старом друге по имени Гиливан. Рассказывает о Ваби.

— Я просто хотела убедиться, что рассказы о нагвалях не сказка.

— С Ваби и старым другом? — Теперь лицо Жизель заливает алая краска.

— У меня ничего с ними не было.

— Откуда мне знать?! — Жизель злится, пьёт, бросает на Ролану гневные взгляды. — Ты должна была взять меня, а не какую-то незнакомую девку! — говорит она, поднимается из-за стола, уходит в свой номер. Её родители уходят следом. Ролана одна. Почти одна.

— Неудачный вечер? — спрашивает её Ваби, подсаживаясь за освободившийся столик.

— Всё как обычно. — Ролана улыбается, спрашивает её о мужчинах. Ваби смущается. — У тебя что, никогда не было секса с мужчиной? — Она видит, как Ваби качает головой, говорит, что просто необходимо попробовать хоть раз. — Иначе как ты узнаешь, что тебе нравится?

— Мне, кажется, что я уже знаю.

— Никто тебя не съест! — Ролана смеётся. Ночь с Мижаном мелькает перед глазами, сводит с ума. — Оглядись! — Ролана пытается отыскать взглядом достойного партнёра. — Нет. К чёрту! Здесь слишком скучно. — Она поднимается из-за стола, тянет Ваби на улицу, в бар «Ночь ритуалов». Ваби не хочет идти, но ещё больше она не хочет отпускать Ролану. Вечерние улицы пугают. Дорога сужается, петляет. Солнце на небе почти прогорело, и тени, обретая плоть, начинают оживать, прячась за мусорными контейнерами и в тёмных углах подворотней.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — бормочет Ваби. «Ночь ритуалов» встречает их запахами пота и прокисшего пива. Людей неожиданно много. Воздух тяжёлый и тягучий. Жарко. Ваби оглядывается, говорит, что ни один из мужчин вокруг ей не нравится, просит Ролану вернуться в отель. — К тому же я даже не знаю, как с ними знакомиться.

— Это просто.

— Но я не хочу. — Ваби сопротивляется, но Ролана почти силой ведёт её к свободному столику, заказывает пару коктейлей, рассказывает о том, как раньше работала здесь. — Вчера, когда ты танцевала, я думала, тебя разорвут прямо на сцене, — говорит Ваби.

— В этом и кайф! — смеётся Ролана.

— Значит, я не такая, как ты, — говорит Ваби. В её глазах блестит страх. Она смотрит на часы, пытаясь рассчитать, хватит ли времени вернуться в отель до закрытия. — Мы не вернёмся в отель, — говорит ей Ролана, читая мысли. Шумная компания мужчин за соседним столиком всё чаще и чаще обращает на них внимание. Ваби нервничает. Ролана заводит новых знакомых, подбирает новых партнёров. Партнёров для Ваби.

— Тебе понравится, — шепчет она подруге. Ваби краснеет, но выпитые коктейли уже звенят в голове. Кто-то рассказывает о нагвалях. Ваби слушает. Ваби говорит, что хочет увидеть это. Ролана сжимает под столом её руку.

— А что такого?! — возмущается Ваби. — Ты видела эти бои. Я тоже хочу.

— Это не забавно.

— То же самое я тебе говорила про мужчин. — Ваби слышит смех своих новых знакомых и смеётся вместе с ними.

— Здесь недалеко есть подвал, — говорит мужчина-ноаквэ по имени Нитамига. Они идут по узким улицам. Ночь сгущается. На охоту выбираются жирные крысы. Мужчина по имени Абитаг обнимает Ролану за плечи. У него сильные руки и ему нравится, что Ролана ноаквэ. Это волнует его, возбуждает. Он боится её, потому что помнит жизнь в деревне, помнит власть женщин, но он верит, что уже стал другим.

— Ты знаешь Мижана? — спрашивает его Ролана, когда они спускаются по бетонной лестнице в подвал. В нос вгрызаются запахи бетона, плесени, крови.

— Из какой он деревни? — спрашивает Ролану Абитаг.

— Я не знаю, — признаётся она. — Я никогда не спрашивала его об этом. — Ролана оборачивается, смотрит на Ваби, которая трезвеет и снова начинает бояться и дрожать. Её мужчина думает, что она замёрзла и крепче обнимает её. Ваби прячет отвращение. — Перестань бояться! — говорит ей Ролана. Они проходят в железную дверь. Нарастает гул возбуждённых голосов. Толпа ревёт. Толпа хочет крови. Ролана понимает это, потому что видела подобное в подвале Гиливана. Но здесь всё иначе. Здесь люди-нагвали дерутся с нормальными людьми. Клетки наполнены кровью. Здоровые воины рискуют жизнью. Нагвали рычат. Нагвали-воины. Их оружие — зубы и ногти. У людей-воинов оружие — ножи и пики. Шансов победить практически нет. Шансов для нагвалей. Но воины рискуют заразиться. Воины-люди могут стать нагвалем. Один из неудачников прикован к стальной трубе в центре подвала. Ошейник стягивает его горло. Абитаг рассказывает Ролане, что этот мужчина прикован здесь уже больше недели, но всё ещё не превратился в нагваля. Ролана смотрит на его лицо. Глаза бледные, но в них ещё есть жизнь. По крайней мере, в одном из них. Другой уже почти высох. Мужчина рычит, но если прислушаться, то можно разобрать обрывки слов, фраз. Ролана пытается понять, что говорит нагваль, когда толпа вокруг начинает закипать. Где-то далеко раздаётся взрыв, от которого закладывает уши. Железная дверь, ведущая в подвал, срывается с петель. Она падает на людей, ломает кости. Толпа ноаквэ в ритуальных нарядах врывается в подвал. В руках у них блестят мачете. Они рубят без разбора — людей, нагвалей, всё равно. Из раскрытой клетки выбираются обезумевшие нагвали. Они набрасываются на людей, перегрызают им горла. Уши от взрыва ещё заложены, и Ролана видит всё, словно во сне.

— Нужно убираться отсюда! — кричит ей Абитаг, но она не слышит. Он хватает её за руку, тянет прочь, к запасному ходу, скрытому от посторонних взглядов ширмой.

— Ваби! — кричит ему Ролана. — Мы забыли Ваби! — Но он не слышит. Безумие остаётся за спиной. Они бегут по узкому коридору, оплетённому трубами. Темно. Под потолком висят несколько жёлтых ламп. Ролана спотыкается. Абитаг держит её за руку, и когда она падает, тащит дальше, сдирая колени о каменный пол и битые стёкла. Тащит несколько долгих секунд, затем останавливается. Ноги его подгибаются. Острая пика пробила ему спину и вышла из груди. Ролана видит, как изо рта Абитага начинает течь кровь. Он падает на колени, затем на живот, вздрагивает несколько раз, стихает. Слух возвращается. Мужчина-ноаквэ в ритуальной одежде смотрит на Ролану. Мачете в его руке занесено над головой, но он не двигается. Он всё ещё не может поднять руку на женщину. Не может убить её. Он ищет предлог, повод. — Я такая же, как и ты, — говорит ему Ролана, сдерживая дрожь. Он не двигается. Она боится даже дышать. Мачете занесено над головой воина-ноаквэ. — Я такая же, как и ты, — снова говорит ему Ролана. Руки находят битые стёкла. Крупные осколки режут пальцы. Они не могут защитить, не могут противостоять мачете, но это лучше, чем ничего. — Я — женщина. Ты — мужчина. Ты не можешь причинить мне вред, — цепляется за последнюю надежду Ролана. Проткнутый пикой Абитаг снова вздрагивает. Воин-ноаквэ вздрагивает вместе с ним. Мачете опускается вниз. Холодная сталь обжигает плечо. Осколок стекла зажат в руке. Ролана выбрасывает руку вперёд. Бьёт осколком стекла воина-ноаквэ в живот. Снова и снова. Стекло режет ей пальцы, но она не чувствует. Воин-ноаквэ рычит. Из его живота брызжет кровь и чёрная желчь. Мачете снова поднимается вверх. Осколок стекла ломается. Ролана кричит. Время словно замирает. Она видит глубокие раны на животе ноаквэ. Она чувствует запах свежей крови. Она слышит, как смерть поёт свою песнь. Смерть, которая пришла сюда, чтобы забрать одну из двух жизней. — Нет! — Ролана вскакивает на ноги. Воин-ноаквэ бьёт её рукояткой мачете в лицо. Она сбивает его с ног. Он падает на спину. Раны на животе открыты. Ролана запускает в них руки. Воин кричит. Он кусает Ролану, но она не чувствует. Её руки в брюшной полости воина-ноаквэ. Она хватает внутренности и вырывает их из агонизирующего тела. Безумие. Ролана поднимается на ноги, и, шатаясь, идёт прочь. Коридор выводит её на тёмную улицу. Ночная прохлада пьянит. Ноги подгибаются, но Ролана заставляет себя идти. Идти вперёд. Сначала бездумно, затем оглядываясь, пытаясь понять, где находится. Район, в который она вышла, знаком ей. Отсюда далеко до отеля «Алмаз», но бар Гиливана достаточно близко. К тому же отель уже закрыт. Ролана смеётся, пугается своего раскатистого смеха, эхом разносящегося по ночным улицам, и снова смеётся.

Глава шестая

— Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — спрашивает Гиливан, когда Ролана добирается до его бара. Он слушает долго и терпеливо. Слушает, накладывая швы. Восемь на плечо и шесть на правую ладонь, изрезанную битым стеклом. Здоровой рукой Ролана держит кальян. Курительный табак успокаивает и притупляет боль.

— Давно племена вышли на тропу войны? — спрашивает она, морщась от боли и от воспоминаний.

— Им не нравится то, что происходит. Не знаю даже, кого они больше ненавидят: нагвалей или людей, которые организовывают такие бои?

— Тебя они тоже ненавидят?

— Меня они пока не трогают.

— Почему?

— Я не устраиваю бои между нагвалями и людьми.

— То, что ты делаешь, тоже не особенно этично.

— Каждый выживает, как может. — Игла впивается в плоть чуть глубже. Ролана не обижается, спрашивает о ноаквэ из своей деревни.

— Они тоже вышли на тропу войны?

— Я не знаю. Никто не знает. На этой планете последние годы невозможно знать что-то наверняка. Люди меняются. Жизнь меняется. Нравы меняются. — Он ещё что-то говорит, но Ролана не слушает его, она думает о Ваби. О мёртвой Ваби. — Думаю, теперь тебе нужно помыться, — говорит ей Гиливан. Он отводит её в соседнюю комнату. Небольшая ванна наполнена водой.

— Я не могу, — устало говорит Ролана.

— Я сам всё сделаю, — обещает Гиливан. Он помогает ей раздеться и долго смывает с тела запёкшуюся кровь. Ролана почти спит. Почти спит, когда Гиливан моет её. Почти спит, когда вытирает, несёт в кровать. — Глупая девчонка, — бормочет Гиливан, ждёт, пока она уснёт, затем долго сидит за столом, потягивая кальян. Раны воспаляются, начинают болеть. Воспаляется и воображение. Сны приходят рваными картинами смерти. Ролана вскрикивает, просыпается, видит Гиливана и снова пытается заснуть. Несколько раз он даёт ей покурить кальян. — Пусть духи позаботятся о тебе, — шепчет он. Ролана улыбается, но как только засыпает, снова видит смерть, нагвалей, ноаквэ в ритуальной одежде и с боевой раскраской. Ещё ей снится Ваби. Наивная Ваби. Она то смеётся, то плачет. То просит научить её танцевать, то умоляет прийти и прекратить её мучения.

— Они ведь не станут издеваться над ней? — спрашивает сквозь сон Ролана Гиливана. — Скажи, что Ваби умрёт быстро, без боли.

— Не думай о смерти. Восставшие племена обычно не трогают туристов. Особенно женщин. Они воюют с местными. Они винят во всём подобных себе.

— Я не верю, — бормочет Ролана, считая, что эти слова ещё одно сновидение, но утром, когда Гиливан везёт её в отель, она смотрит за окно, надеется увидеть Ваби. Гиливан послушно кружит по городу. Ролана хочет верить. Гиливан хочет, чтобы она верила. Но Ваби действительно жива. Она идёт по улице, где развёрнута торговля глиняными изделиями. — Это она! Она! — кричит Ролана, выпрыгивает из машины, прежде чем она остановится, бежит к Ваби, хватает её за руку. Ваби смотрит на неё туманными глазами. Она не спала всю ночь. На ней засохшая кровь. Она молчит всю дорогу до отеля. — Я провожу тебя до номера, — говорит Ролана. Они поднимаются на лифте. — Хочешь, я помогу тебе раздеться, принять душ? — предлагает Ролана. — Я ведь всё ещё должна тебе вторую половину ночи, помнишь?

— Не стоит. — Ваби сбрасывает одежду. На спине у неё алеют следы кнута. Когда-то давно Ролану так же наказывала за провинности мать. Всех девочек так наказывали в деревнях ноаквэ. — Это меньшее из того, что со мной могло случиться, — говорит Ваби. — Они выпороли меня, и сказали, что если я не уберусь с планеты, то вернутся и убьют. — Её глаза наполняют слёзы. Она закрывает ладонями лицо и тихо плачет. Сил нет. Она устала и унижена, она растеряна и напугана.

— Бедная девочка. — Ролана садится рядом с ней, обнимает за плечи.

— Не надо. — Ваби отстраняется от неё.

— Всё хорошо.

— Это всё из-за тебя! — кричит Ваби, пытаясь ударить Ролану. Ролана не пытается увернуться. — Убирайся! — снова кричит Ваби. Ролана выходит в коридор. Щёки горят от пощёчин, но боли нет. Тело онемело. Даже наложенные швы перестали зудеть. И мир вокруг словно затянут туманом. Все чувства и мысли затянуты туманом. Ролана спускается на лифте вниз и идёт в ресторан. Жизель машет ей рукой, говорит, что убедила родителей не судить о Ролане по этой планете и что они улетают завтра утром. Ролана кивает. Жизель хмурится, спрашивает, что случилось.

— Ничего.

— Наверно, это нервное, — говорит Жизель. Ролана кивает, слышит от Жизель, что скоро придут родители, чтобы извиниться, и говорит, что хочет немного побыть одна. — Точно, нервное, — говорит Жизель, но возражать не пытается. — В таком случае я отведу родителей на ярмарку. Думаю, они просто обязаны купить что-то в память об этой планете. — Она смотрит на Ролану, ждёт одобрения. Ролана кивает. Жизель улыбается. Ролана смотрит, как она уходит. Желудок пуст, но заказанный завтрак не лезет в горло. Время кажется застывшим, замёрзшим. Всё утро. Весь день. Всю ночь. Ролана вспоминает Жизель и заставляет себя думать о том, что завтра уберётся с планеты. Но пустоты не становится меньше. Онемело, кажется, не только сознание, но и весь мир. Это чувство не проходит весь день и всю ночь. Наоборот. Оно растёт, крепнет. Даже во снах. Таких же застывших и онемевших снах. И утро. Оно не приносит новый день. Нет. Дорога в космопорт, ожидание. Ролана почти не разговаривает. Жизель думает, что она скучает по своей планете. Ролана не возражает — пусть думает, что хочет. Вместе с ними планету покидают ещё два десятка туристов. Одна из них Ваби. Ваби, которая отвергла Ролану. Обида и чувство вины смешиваются, изменяются, теряются где-то в безразличии. Ролана думает, что было бы неплохо поговорить с Ваби, но нужных слов нет. — Больше никогда не вернёмся сюда, — обещает ей Жизель. Ролана кивает. Транспортный челнок приходит ровно по расписанию. Двигатели гудят. Хинар остаётся далеко внизу. Вся жизнь остаётся далеко внизу. Пассажиры галдят, хвастаются купленными сувенирами. Молчат лишь двое из них. Ролана и Ваби. Они сидят недалеко от друга. Иногда Ваби оборачивается, и Ролана встречается с ней взглядом. С таким же онемевшим растерянным взглядом. Но в нём есть что-то ещё. Что-то живое. Ролана уверена, что есть, поэтому даже не думает о том, чтобы подойти к Ваби, заговорить с ней. Её немота другая. Её немота рождена страхом, немота Ваби. У самой Роланы всё иначе. Несомненно, иначе. Она отворачивается и смотрит в иллюминатор на свою планету. Она парит в чёрном космосе. Крохотная, никчёмная, покинутая. Гиливан говорил, что деревни ноаквэ давно мертвы, говорил, что они все покинуты, говорил, что там давно никого нет, кроме нагвалей. То же самое сказали и родителям Жизель, когда они хотели отправиться в резервацию и познакомиться с родителями Роланы. Все мертвы или сбежали. Сбежали ноаквэ, бегут туристы. Ролана видит пассажирский корабль. Транспортный челнок заходит в доки. Когда они летели сюда, никто не говорил им, что планета находится в карантине, сейчас же, получив деньги, туристическим агентствам плевать. Камера дезинфекции ждёт всех, кто вернулся с Хинара. И нет смысла возмущаться. Проще смириться и ждать. Ждать, когда придёт твой черед покинуть душную камеру. Первым выходит толстый мужчина с широкой добродушной улыбкой, которая, кажется, никогда не покидает его лицо. Затем пожилая женщина, с длинными седыми волосами, пара молодожёнов, Жизель, её родители. Ролана ждёт. Ждёт, пока в камере дезинфекции не остаётся она одна. Немота сковывает мысли. Немота сковывает тело. Мягкий свет и призрачная дымка, которой наполнена камера дезинфекции успокаивают, вызывают сонливость. Ролана зевает, собирается закрыть глаза, но ей мешает вспыхнувший экран переговорного устройства.

— Привет, Ролана, — говорит Жизель. Её лицо на экране кажется нереальным, искажённым.

— Что происходит? Почему я всё ещё здесь? — спрашивает её Ролана. Жизель мнётся, говорит, что датчики определили вирус нагваль в крови Роланы, глуповато смеётся, заверяет, что повторный анализ уже начат, что всё будет хорошо, затем неожиданно мрачнеет, начинает злиться, плакать. Она ещё долго что-то говорит, прижимая ладонь к экрану. Ролана молчит.

— Я сказала им, что ты не могла заразиться. Этот вирус, он ведь передаётся не просто так. Нужна близость. Физический контакт. А мы ведь в основном были только в отеле.

— Ты была в основном только в отеле.

— А ты нет?

— Нет.

— Вот как? — Жизель хмурится, вспоминает Ваби, злится. Ролана молчит, понимает, что должна что-то сказать, но слов нет. Теперь, кроме тела и мыслей, немота начинает сковывать и время. Оно замирает, становится тягучим, как смола, которую собирала в детстве с деревьев Ролана. В её далёком беззаботном детстве, которое безвозвратно потеряно. — Ролана? — тихо зовёт Жизель. Доктор стоит за её спиной. Жизель молчит, поэтому говорит он сам. Говорит быстро, сухо, не вдаваясь в детали, но подчёркивая суть. Говорит о вирусе, говорит о невозможности лечения.

— Могу я вернуться на Хинар? — спрашивает Ролана. Холод в груди разрастается, но его поглощает немота. Эта всепроникающая немота.

— Я вернусь с тобой, — слышит она голос Жизель.

— Это лишнее.

— Я не брошу тебя. Не могу бросить.

— Ты должна остаться.

— Тогда и ты останешься. Здесь. Врач сказал, что сможет замедлить развитие вируса. У нас будет неделя, может быть, две.

— Это не время. — Ролана оглядывается. — К тому же я не останусь в этой камере, в этой клетке. — Она вспоминает подвал Гиливана и нагвалей в клетках. — Вы не можете держать меня здесь!

— Но, Ролана…

— Позволь мне вернуться. — Она хочет заплакать, потому что Жизель любит слёзы, понимает слёзы. Но слёз нет. — Пожалуйста, сделай мне последний подарок. — Ролана смотрит Жизель в глаза. Такой далёкой Жизель, словно жизнь с ней была сном. — Я думаю, это был мужчина, Жизель, — говорит Ролана. — Тот, кто заразил меня. Мижан. Я отдалась ему в своём номере. Понимаешь? — Она хочет обидеть Жизель, хочет заставить её перестать плакать, перестать жалеть её. Но Жизель не верит, не хочет верить. — Мне самой хотелось этого. Всегда хотелось. — Ролана смакует детали, моменты. Жизель закрывает глаза, качает головой, просит замолчать. — Просто позволь мне вернуться на Хинар, — говорит ей Ролана. — Просто позволь мне вернуться домой и умереть там, а не в этой холодной камере.

Глава седьмая

Немота усиливается. Ролана ощущает, как чувства угасают в ней, отходят на второй план. В руке она держит зеркало и всё чаще и чаще проверяет глаза. Пока они синие, у неё есть ещё немного времени. Пассажирский челнок, доставивший её на Хинар, взмывает в небо. Вся её прежняя жизнь взмывает в небо и теряется из вида где-то высоко-высоко. Остаётся лишь космопорт и окруживший его город. Умирающий город. Место надежд Роланы и их крушений, место, где она провела большую часть жизни и которое, после встречи с Жизель, так сильно ненавидела, чтобы не любить, не вспоминать. Но сейчас, идя по залитым полуденным солнцем узким улицам, Ролана не чувствует совсем ничего. Есть лишь понимание, что она заражена, что она станет нагвалем. Ролана останавливается. Идти некуда. Идти незачем. Идти не к кому. Она пытается вспомнить знакомые лица, которые всё ещё ждут её. Но немота добралась и до них, сковала их.

— Я думал, ты улетела, — говорит ей Гиливан, когда она приходит к нему в бар.

— Я тоже так думала. — Ролана заставляет себя улыбнуться, рассказывает о вирусе. Гиливан не двигается, кажется, что даже не дышит. — Пообещай, что не посадишь меня в клетку, — пытается пошутить Ролана, но Гиливан серьёзно кивает головой. Ролана и сама вдруг понимает, что просьба её серьёзна, без намёка на юмор. — Могу я войти? — спрашивает она. Гиливан кивает. Они проходят в его кабинет. Гиливан молчит, держится как-то в стороне, с опаской. — Мы всё ещё друзья? — Ролана смотрит ему в глаза. Гиливан кивает. Ролана улыбается, просит его рассказать, как проще всего убить нагваля. — Ты ведь знаешь это лучше, чем многие, — говорит она, напоминая о клетках в подвале. — Только чтобы смерть не принесла много боли.

— Ты говоришь о себе?

— Возможно. — Ролана снова улыбается. Гиливан молчит, долго хмурится, меряя широкими шагами комнату. Он хочет что-то сказать, но слов так много, что они тишиной застревают в горле. — Я думаю, это был Мижан — тот, кто заразил меня, — говорит ему Ролана.

— Хочешь найти и убить его? — оживляется Гиливан.

— Просто найти.

— Я мог бы сделать всё остальное сам.

— Нет.

— Но…

— Я сказала, нет! — Ролана заставляет себя повысить голос, заставляет себя проявить эмоции, которых в ней почти нет. Они почти мертвы. Весь мир почти мёртв. Её маленький, глупый мир.

— Мне нужно какое-то время, чтобы найти Мижана, — говорит Гиливан.

— Я буду в баре «Ночь ритуалов». — Ролана просит у него денег, чтобы снять комнату. — И поторопись с поисками. У меня не так много времени. — Она снова заставляет себя улыбнуться, выходит на улицу. Солнце тёплое и слепящее. Люди бегут по улицам, люди живут, существуют. Но Ролана знает, что она почти мертва и этот солнечный день со всей его суетой уже не для неё. Немота подчиняет, завораживает. Немота прогоняет страхи и тревоги. Нет даже ностальгии. Ролана видит бар «Ночь ритуалов» и ничего не чувствует. Воспоминания, танцы — всё в прошлом. Забытом прошлом.

— У нас давно никто не снимает комнат, — говорит ей официантка.

— Мне подойдёт любая. — Ролана снова заставляет себя улыбаться, выкладывает деньги Гливана на стойку. — Любая комната, любая пища и любое вино. — Она смотрит официантке в глаза, пока та не сдаётся. На втором этаже тихо и пахнет сыростью. Номер давно не убирался. В углах паутина. Окна грязные. Официантка дала Ролане чистое постельное бельё, но матрац на кровати пахнет плесенью.

— У вас что-то случилось? — спрашивает официантка перед тем, как уйти, говорит, что помнит, как Ролана танцевала здесь недавно. — Словно всё стало, как раньше.

— Ты помнишь, каким этот бар бы прежде?

— Немного.

— Это хорошо. — Ролана ложится на кровать и закрывает глаза. Она хочет заснуть, но снов нет. Лишь немота, да холодная, пропахшая плесенью пустота. Эта пустота напоминает Ролане желе, в которое она медленно погружается, становится с ним одним целым. Ей начинает казаться, что можно услышать, как пустота хлюпает. Всё громче и громче. Всё громче и громче. Даже не хлюпает, а ходит по комнате, шуршит одеждой. Ролана просыпается. За окнами поздний вечер. Комната наполнена полумраком и безликими силуэтами. Ролана узнаёт сначала официантку, затем брата, мать, родственников. — Что это значит? — спрашивает Ролана, обращаясь только к официантке в дверях.

— Они переживают за тебя, — говорит девушка.

— Нам стыдно за тебя, — говорит мать. — Ты позоришь нас. Позоришь истинных ноаквэ. Сначала позорила своими танцами, теперь позоришь тем, что живёшь с женщиной.

— Немного поздно для советов, — говорит Ролана, поднимаясь с кровати. — Тебе так не кажется?

— Никаких больше советов. — В руках матери появляется кнут.

— Ну, уж нет! — Ролана попыталась сопротивляться, но брат и родственники хватают её за руки, срывают одежду и заставляют встать на колени. Кнут матери опускается на спину. Ролана вскрикивает.

— Одумайся, — говорит мать. — Одумайся и не заставляй меня снова причинять тебе вред. — Кнут снова и снова опускается на обнажённую спину. Кожа лопается, струится кровь, но боль отступает. Ролана перестаёт считать удары. Темнота застилает сознание. Когда брат отпускает её, она падает на пол. Мать что-то говорит, но Ролана не слышит её. Она лежит, поджав к груди колени, и дрожит. Где-то далеко хлопает закрывшаяся дверь. Ночная свежесть заползает в окно, прикасается к горящей огнём спине. Сознание медленно возвращается, принося тошнотворное чувство унижения. Тело начинает дрожать сильнее. Замёрзшее тело. Ролана заставляет себя подняться, перебирается на кровать, и, укрывшись одеялом, пытается заснуть.

Глава восьмая

Утро. Ролана любила утро. Раньше любила. В другой жизни. Любила просыпаться и чувствовать, как на глазах висят ошмётки сна. И никаких воспоминаний о вчерашнем дне. Совсем. Словно жизнь начинается с нуля. Словно можно притвориться, что ничего не случилось. Проснуться и идти дальше. Но как притвориться, когда спина горит огнём, сознание сковывает немота, а глаза теряют цвет, становясь белыми и ссохшимися? В этом случае идти дальше не получится. Можно лишь карабкаться. Настырно, упрямо. Вот Ролана и карабкается. Утром, с трудом поднявшись с кровати. Она спала на спине и простыни прилипли к свежим шрамам, которые открылись и начали кровоточить. В комнате летают мухи, ползают по окровавленным простыням, по спине. В номере жарко. Душ не работает. Ничего не работает. Официантка по имени Одава, которая привела в прошлую ночь в номер Роланы её родных, приносит утром завтрак и графин с водой, помогает смыть кровь, привести себя в порядок.

— Ты ведь не обижаешься на меня? — спрашивает она. Ролана качает головой. Немота усиливается. Она думает, что это вирус. Скоро её чувства совсем отомрут, глаза высохнут. Она считает часы, дни. Она почти не выходит из номера. Лишь изредка, вниз, в бар. Сидит за стойкой под присмотром Одавы и заводит новых знакомых. Спина гноится и болит. Ролана вспоминает мать, вспоминает её угрозы вернуться и старается знакомиться только с мужчинами. Одава наблюдает. Одава одобрительно кивает. Так проходят три дня. Ролана не запоминает новых знакомых, не запоминает имён, разговоров. Даже лица вспоминаются лишь серыми пятнами. Безликие и безмолвные. Они приходят во снах. Иногда Ролана интуитивно узнаёт их. Одно из пятен во сне принадлежит Жизель, другое Ваби, третье Гиливану, а четвёртое ей самой. Она видит себя со стороны, словно это другой человек, который живёт отдельно от неё. Живёт в её теле. А она стала нагвалем. Стала духом, который рождает курительный кальян Гиливана. Дух-нагваль парит где-то в клубах синего дыма. Без мыслей. Без надежд. Без отчаяния. Дух без души. Плоть без тела. Одно большое ничто. Но потом Ролана просыпается. Она ещё жива, лежит на кровати, запутавшись среди влажных простыней и задыхаясь, словно ей не хватает воздуха. За окном господствует ночь, и её тьма зовёт Ролану. Ей нравится этот зов. Зов сотен нагвалей, которые бродят по улицам в этот час. Которые охотятся в этот час. Ролана заставляет себя закрыть глаза, приказывает себе спать до утра. Приказывает ждать Гиливана. Ждать, оставаясь человеком.

— Ты плохо выглядишь, — говорит он, объявляясь в полдень третьего дня.

— Я видела свою семью, — Ролана улыбается, показывает ему шрамы на спине. Показывает прямо в баре, поднимая блузку. Мужчины за соседними столиками гудят, видя обнажённую грудь. Ролана не замечает их. Гиливан не замечает их. Он смотрит на уродливые гноящиеся шрамы, оставленные кнутом.

— Сволочи, — тихо говорит он.

— Я всё равно почти ничего не чувствую, — Ролана улыбается. Гиливан говорит, что нашёл Мижана. — И кое-что ещё. — Он протягивает ей шприц. — Кажется, ты хотела безболезненно убить нагваля? Это то, что нужно.

— Хорошо. — Ролана улыбается, убирает шприц в карман. Они покидают бар. Официантка по имени Одава провожает Ролану гневным взглядом, но ей уже плевать. Сегодня всё закончится. Пусть мать снова приходит ночью, чтобы выпороть дочь за непослушание. Дочь уже покинет этот мир. Навсегда. Ролана оборачивается, смотрит, как удаляется бар «Ночь ритуалов». Машина Гиливана уносит её прочь. Нет ни суеты, ни беспокойства. Гул аэродвигателей успокаивает. Она — пассажир. Пассажир в этой машине. Пассажир в этой жизни. Остаётся лишь закрыть глаза и ждать, когда закончится эта дорога, этот путь.

— Ты в порядке? — спрашивает её Гиливан.

— Я ещё не нагваль. — Ролана пытается улыбнуться, но губы уже не подчиняются ей. Гиливан покидает город, направляет машину в горы. Дорога серпантином поднимается в небо. Ролана открывает глаза, хочет спросить, куда они едут, но не спрашивает. Всё и так ясно. Она ждёт, когда Гиливан остановится, выходит из машины. Морозный воздух обнимает тело, могильные надгробия уходят за снежные хребты гор.

— Мижан похоронен здесь, — говорит Гиливан. Ролана кивает. — Он умер человеком. Успел умереть человеком.

— Я тоже успею. — Ролана сжимает в ладони шприц с ядом, просит оставить её. Гиливан кивает, но продолжает неподвижно стоять на месте. Поэтому уходит Ролана. Её окружают кресты, ограды, могилы. «Сколько же их тут!» — думает она, смотрит вдаль, но уже ничего не видит. Глаза почти высохли, почти сжались, почти умерли. Словно кто-то высосал из этого мира краски, оставив слепящий белый цвет.

— Извините, — останавливает Ролана проходящего мимо старика. Старика, которого почти не видит. Ветер поднимает снежную пыль. Старик щурится. Старик объясняет, как найти свежие могилы, затем видит белые глаза нагваля, смолкает, пятится, пока не упирается спиной в железную ограду. Ролана благодарит его. Ролана ничего не чувствует. Она знает, что нагвали не любят холод, но она ещё не нагваль. Пока ещё нет. Мир становится светлее, ярче. Похоронная процессия впереди видит Ролану. Она слышит их крики. Они разбегаются, бросив гроб. От удара крышка открылась. Ролана пытается разглядеть мертвеца, но не может. На белом фоне выделяется лишь чёрная пасть свежей могильной ямы. Она ждёт свою жертву, ждёт свою пищу. Ролана улыбается. Надеется, что улыбается. Немота уже полностью овладела её телом, её чувствами. Свет слепит глаза. Её белые, высохшие глаза. Она сжимает в ладони шприц с ядом, но уже не помнит, зачем он ей нужен. Ничего не помнит. Всё стёрлось. Остался лишь голос. Далёкий, настойчивый голос. Он приходит с востока, приходит из лесов резерваций, из брошенных деревень. Приходит из детства. Зовёт в детство. Назад. К началу. К невинности. Шприц с ядом падает на землю. Шприц падает к ногам нагваля. Нагваль прислушивается, принюхивается. Нагваль знает, что рядом кто-то есть. Знает, что кто-то наблюдает за ним.

— Прости меня, — говорит Гиливан. Нагваль рычит. Стальная лопата в руках Гиливана бьёт нагваля в грудь. Снова и снова. Бьёт до тех пор, пока нагваль не падает на дно свежей могилы. Нагваль лежит на спине. Нагваль слышит голос, который зовёт его. Но голос стихает. Гиливан закапывает могилу. На его высоком лбу блестят капли пота, на его щеках блестят капли слёз. Нагваль в могиле пытается подняться, но земля уже сковала его, пленила. Чёрная промёрзшая земля.

— Как её звали? — спрашивает Гиливана близорукий старик, когда могила закончена.

— Ролана, — говорит Гиливан. Старик втыкает в землю деревянный колышек с табличкой и неловко царапает на ней имя погребённой девушки. Его старые разбитые артритом руки дрожат от холода и старания. Вокруг десятки, сотни, тысячи подобных могил.

— Когда же всё это закончится? — бормочет старик. Гиливан молчит. У Гиливана нет ответа. Старик тяжело вздыхает. Гиливан поднимает с земли шприц с ядом. — Когда-нибудь ты тоже встанешь перед этим выбором, — говорит ему старик.

— Надеюсь, этот день настанет нескоро. — Гиливан убирает шприц в карман. Возвращается разбежавшаяся похоронная процессия, закрывает брошенный гроб, выбирает новое место для могилы и начинает копать.

И нет ничего нового под солнцем

Всё, хватит притворяться, что ты из железа и ничего не чувствуешь. Все знают: на этой планете жарко, как в преисподней. На этой чужой враждебной планете. Подними голову и посмотри на чёрное небо. Видишь, там, далеко, искрится и переливается искусственный спутник этой раскалённой планеты? Вот он — твой дом. Орфей 16. Место твоего рождения. Место твоей жизни. Место, где каждый день — праздник, шоу. А здесь… здесь нет ничего, кроме смерти. Да ещё это проклятое топливо — ЛСПРКЕ. Да. Кажется, так. Эти чёртовы буквы невозможно забыть. Эту чёртову аббревиатуру. Но всё остальное стирается. Особенно в последние годы. Врачи говорят, что виной всему эта планета. Что виной всему найденные здесь залежи энергии. Они убивают своих добытчиков. Не так, как столетия назад убивала радиация в залежах урана, но последствия неизбежны. Поэтому это твой последний год работы здесь. Год на самом прибыльном месте станции Орфей 16, если, конечно, не считать казино и дома терпимости. Особенно дома терпимости, реклама которых достанет в любой части станции. И эти фотографии! Иногда они забираются глубоко-глубоко в голову и живут там образами и фантазиями. Путаны на любой вкус, любых полов и любых форм и цветов. Последнюю и самую дорогую из них зовут Фиалка. Странно, но ты смог запомнить это имя. Забыл из-за чёртовой работы так много, а вот имя самой дорогой шлюхи комплекса развлечений запомнил. Особенно её глаза. Сколько она стоит? Попробуй посчитать, как долго тебе придётся работать за ночь с ней. Да что там ночь, хотя бы за час. Да. Придётся задержаться здесь ещё ненадолго. Интересно, если послать врачей к чёрту и продолжить работать на добыче ЛСПРКЕ, то как долго ты ещё протянешь без необратимых последствий? Ещё один год? А что потом? Станешь ещё одним безработным на станции, где каждый день — праздник? Устроишься подсобным рабочим в казино или механиком в технический отдел станции, где твоё тело продолжит разрушать антивещество двигателей? Да, от выбора голова идёт кругом. Может быть, твой друг Алекс был прав, и лучше всего умереть молодым? Твой мёртвый друг Алекс. Он умер в двадцать шесть на этой чёртовой планете. Умер, потому что хотел дожить как минимум до ста лет. Хотел разбогатеть, переспать с Фиалкой, или как тогда звали самую дорогую шлюху Орфея 16, жить в номере люкс, бросить свою девушку Нину, чтобы она не напоминала ему о том, кем он был раньше. Его тело так и не нашли. Оно осталось здесь, на темной стороне Иделии, где солнце не такое яркое, где солнце не может прожечь скафандр. А если нет тела, то нет и похорон. Так, по крайней мере, решила сестра Алекса. Нина не стала возражать. Люди рождаются, люди умирают… Мир продолжает вращаться… Ты идёшь вперёд. Спотыкаешься, но идёшь.

— Ник? Ник, какого чёрта ты делаешь? — спрашивает тебя по рации Кирилл. Посмотри на датчики температуры в твоём шлеме. Теперь на карту. Голограмма на стекле дрожит, словно вот-вот распадётся на отдельные линии. Поверхность Иделии хранит секреты и ловушки. И если откажет карта, то ты пропал. — Ник? — снова вызывает Кирилл. Скажи ему, что нашёл Алекса. — Алекс мёртв, а ты спятил, — говорит Кирилл. — Разворачивайся и иди назад, Ник.

— Нет.

— Чёрт возьми… — он ещё что-то говорит, но ты уже отключаешь рацию. Красная точка на карте дрожит, то гаснет, то вспыхивает вновь. Точка с позывными кодами Алекса. Ты видишь его координаты, снова проверяешь оставшийся кислород, проверяешь датчик растущей температуры. На кой чёрт Алекс забрался сюда? Идти становится сложнее. Все месторождения расположены на тёмной стороне, в тени. А здесь… Здесь настоящий ад. Может быть, всё дело в наркотиках? Нина говорила, что в последние месяцы он употреблял слишком много теразина.

— Все старатели употребляют теразин, иначе мозг просто лопнет, — сказал ты ей тогда.

— Но не все ловят от этого кайф. — Она наградила тебя тяжёлым взглядом. Ты отвернулся. Её слова вгрызлись в сознание. Ты вернулся домой и выбросил все таблетки, которые у тебя были. Выбросил потому, что признался себе, что и сам иногда принимаешь теразин, чтобы немного отвлечься. Но уже через неделю головные боли стали такими сильными, что ты снова пошёл в аптеку и предъявил рецепт. Нина стояла рядом у соседней кассы.

— Ваш теразин, — сказал ей аптекарь. Нина спешно спрятала тюбик в сумку, встретилась с тобой взглядом, смутилась. Ты притворился, что ничего не заметил. Притворился даже, что не заметил саму Нину. Она вышла. Ты слышал, как хлопнула за ней входная дверь, выждал пару минут, чтобы избежать случайной встречи, покинул аптеку. Нина ждала тебя. Она стояла на другой стороне крохотной улицы, прижавшись спиной к холодной стене. Вокруг кишела жизнь рабочей секции Орфея 16, но ты, казалось, видел только Нину. Она смотрела на тебя. Она ждала, что ты подойдёшь. Ты невольно опустил глаза к её сумочке с тюбиком теразина, понял, что уйти уже не сможешь.

— Обвиняешь меня? — спросила Нина, когда ты подошёл к ней. Ты сказал, что не понимаешь, о чём она. — Понимаешь. — Нина шагнула вперёд, запрокинула голову, заглядывая тебе в глаза. — Алекс рассказывал мне очень многое. О тебе, о Кирилле, обо всей вашей компании.

— Не все его слова были правдой.

— Но что такое кайф от теразина, ты знаешь. — Голос её стал глубоким, бархатным. Взгляд — колким. — Так что не смей обвинять меня. У всех свои проблемы и свои причины.

— С чего ты взяла, что я тебя обвиняю?

— А разве нет?

— По-моему, ты обвиняешь сама себя.

— Вот как? — она подошла ещё ближе. Теперь ты чувствовал её дыхание, видел крошечные морщины в уголках рта и возле глаз. — Я ведь тебе всегда нравилась, верно? — спросила Нина. Ты пожал плечами. Нина улыбнулась. — Если хочешь, можем пойти к тебе, — предложила Нина, и ты так и не понял, серьёзно она говорит или провоцирует тебя. — Ну, почему молчишь? — поторопила тебя Нина.

— Алекс был моим другом.

— Алекса больше нет, а я хочу отвлечься. — Она прищурилась. — Сколько таблеток теразина тебе нужно, чтобы послать всё к чёрту?

— Четыре. Иногда шесть.

— А мне три. — Нина улыбнулась. — Всегда три. — Она опустила голову, подошла ещё ближе. — Думаю, нам обоим нужно немного отвлечься. — Её рука легла тебе на грудь. Рука с тонкими, короткими пальцами и обломанными ногтями. На смуглой коже белели крошечные шрамы. На безымянном пальце чуть выше кольца свежая царапина. — Мы можем просто посидеть и поговорить, — сказала Нина, и тебе показалось, что голос её звучит где-то очень далеко отсюда. Нереальный голос, не имеющий ничего общего с действительностью.

— Не люблю говорить под теразином, — признался ты.

— Можем просто посидеть и посмотреть фотографии. У тебя ведь есть наши фотографии?

— Немного.

— Вот видишь… — Нина неосознанно гладила рукой твою грудь. Или осознанно? Её голова была опущена. Она смотрела себе под ноги, но ты и не хотел встречаться с ней взглядом. У неё были широкие бёдра, и тебе в тот момент хотелось больше всего прикоснуться к ним, хотелось уткнуться лицом в густые вьющиеся волосы, почувствовать их запах… И ещё тебе хотелось принять пару таблеток теразина. Не перед работой, чтобы унять головную боль и не сойти с ума, а просто так, чтобы забыться, послать всё к чёрту. Рука Нины на твоей груди скользнула вниз. Ты замер, ожидая, что сейчас она опустится к твоему поясу, ожидая подкравшегося разочарования и раздражения. Но вместо этого Нина достала из сумочки тюбик с теразином. — Вот. Думаю, нам нужно принять несколько прямо сейчас, — сказала она, вкладывая тебе в ладонь таблетки. Ты подчинился. Бездумно, отрешённо. Нина смотрела, как ты проглатываешь большие белые капсулы. Внимательно, подозрительно. Затем положила таблетку себе на язык, встретилась с тобой взглядом, накопила во рту слюну и проглотила капсулу. — Теперь мы можем пойти к тебе, — сказала она, беря тебя под руку, спросила, есть ли у тебя продукты, чтобы приготовить ужин. Ты признался, что не помнишь. — Эх, мужчины! — рассмеялась Нина, потянула тебя в магазин в конце улицы. Теразин начал действовать, обостряя чувства. Вы долго ходили с тележкой вдоль полок с продуктами, выбирая место, где нет камер, чтобы поцеловаться, совершенно забыв о продавцах. Они притворились, что ничего не видят, выписали чек за купленные вами продукты. Ты расплатился, взял пакеты. Нина шла рядом. Во время поцелуя она прокусила тебе губу, и ты теперь чувствовал, как вкус металла снова и снова наполняет рот. — Интересно, правда? — спросила тебя Нина.

— Правда, — согласился ты, хотя так и не понял, о чём она говорит. Когда вы добрались до твоего дома, Нина достала ещё три таблетки теразина.

— Одну мне, две тебе, — сказала она. Мир задрожал, сжался, рассыпался на несвязанные между собой ощущения и мысли. Нина прошла на кухню, спросила, чего ты сейчас хочешь.

— Ничего, — честно сказал ты.

— Но нам нужно что-нибудь поесть. — Она выложила на стол купленные продукты. Ты смотрел на них и думал, что было бы неплохо попробовать всё сначала в отдельности, а затем смешать и попробовать всё сразу. — Это из-за теразина, — сказала тебе Нина. — Попытайся контролировать себя.

— Почему?

— Потому что так интересней. — Она выскользнула из твоих объятий, включила плиту. Ты снова сосредоточился на её бёдрах. — Принеси лучше фотографии, — сказала тебе Нина.

— Какие фотографии? — растерялся ты.

— Наши. Мы хотели их посмотреть, когда шли сюда. Забыл?

— Кажется. — Ты услышал далёкий смех Нины и долго не мог понять причин смеха, ушёл в гостиную, сел в кресло. Время замерло. Нина принесла ужин. Что-то жареное. Что-то вкусное.

— А теперь десерт, — сказала она, выкладывая тебе на ладонь ещё две таблетки теразина. Ты дождался, когда она проглотит свою, и только после этого выпил сам. Мир подошёл к краю бездны и без раздумий бросился вниз. Твой мир. Ты помнишь, как принёс альбом с фотографиями. Помнишь, как калейдоскоп лиц и воспоминаний ожил перед глазами. Нина сидела рядом. Ты чувствовал, как она прижимается к тебе и думал о её широких бёдрах. Думал до тех пор, пока не понял, что наступило утро. Вы лежали в кровати. Нина не спала. Глаза её были открыты. Ты позвал её по имени. Она повернула голову. Глаза у неё были большие, зелёные.

— Как себя чувствуешь? — спросил ты её.

— Не знаю. — Она поднялась с кровати, поправила одежду, в которой спала.

— Кажется, у нас ничего не было, — сказал ты, наблюдая за ней и проверяя на месте ли твои собственные штаны.

— Вспомним через пару дней. — Нина ушла, а ты попытался заснуть. Воспоминания после ночи под теразином оживали медленно. Как и всегда. Возможно, многие принимали это вещество именно поэтому. Словно сон, который становится реальностью. И редко когда сон становился кошмаром. Скорее сказкой. Забавной, милой сказкой, вспоминая которую, хочется снова принять теразин, хочется снова забыться, а затем вспомнить этот дивный сон. Ты ждал, пока воспоминания вернутся, почти неделю, затем позвонил Нине и спросил, не хочет ли она снова встретиться. — Жалеешь, что так и не переспал со мной? — спросила она.

— А ты не жалеешь?

— Не знаю. Мне понравилось, как было.

— Мы можем повторить.

— Это уже не повторить.

— Тогда мы можем закончить по-другому.

— Только на этот раз без теразина, — сказала Нина. Ты хотел возразить, но она уже повесила трубку. Вы встретились в баре «Адская кухня». Нина была одета в джинсы и блузку. От неё пахло цветами. Волосы собраны в пучок, делая её на пару лет моложе.

— Интересно, интересно, — заворковал Кирилл, увидев вас за одним столиком вместе.

— Просто, чтобы отвлечься, — сказал ты.

— Просто, чтобы отвлечься, — сказала Нина.

— На одну ночь, — сказал ты, но уже у себя дома, укладывая Нину в кровать.

— Конечно, — сказала она, помогая тебе стянуть с неё узкие джинсы. Но на одну ночь отвлечься не получилось. Сначала спустя месяц вы решили повторить. Затем повторили через две недели. Потом через три дня.

— Вот и отвлеклись, — подметил Кирилл, когда вы перестали скрывать отношения.

— Жизнь продолжается, — сказала ему Нина. Он кивнул, но так и не одобрил эти отношения. Не одобрил тогда, не одобряет и сейчас, здесь, на этой проклятой планете. Сидит в грузовом модуле и велит тебе возвращаться назад.

— Алекс всё равно уже мёртв. И даже если ты найдёшь его останки, это ничего не изменит, — говорит он тебе и требует перестать выключать рацию. — Я понимаю, ты винишь себя за то, что спишь с его девушкой, но это не повод, чтобы умереть из-за чувства вины! К тому же ты её в свою кровать не силой укладывал.

— А я говорю, иди к чёрту, — шипишь на него ты, и клянёшься, что если он не заткнётся, то снова выключишь рацию и на этот раз навсегда.

— Ты сумасшедший! — смеётся Кирилл. Ты не отвечаешь. Приборы пищат, показывая точку невозврата. Если верить датчикам, то если не повернуть сейчас же назад, то воздуха на обратную дорогу не хватит. Но датчики врут. Датчики слишком пугливы. Все старатели знают об этом. В запасе всегда есть пара лишних минут.

— Всё будет хорошо, — говоришь ты не то Кириллу, не то самому себе. Впереди тебя горы скальной породы. Нужно взобраться на них. Притяжение на планете в несколько раз больше искусственного притяжения на станции Орфей 16. С годами работы это превращает старателей в атлетов. Но сердце не выдерживает слишком часто. Всё тело не выдерживает. И ещё эта странная радиация, исходящая от ЛСПРКЕ, превращающая мозги в кашу. Врачи говорят, что процессы обратимы, главное — вовремя остановиться, но ты ещё не видел ни одного старателя, который, проработав на добыче ЛСПРКЕ допустимые десять лет, выглядел после совершенно нормальным. Многие из них ещё ходят в бар «Адская кухня». В бар, где собираются все старатели. Нынешние и бывшие. Бывшие выглядят стариками. Дряблые, сморщенные, не способные запомнить твоё имя. Вчера ты пьёшь с ними, и она называют тебя лучшим другом, а на следующий день уже не узнают, кто ты. Единственное, что они знают — мозг продолжает отмирать даже после окончания работ. Это словно их линия жизни — забыть обо всём, но помнить о своей печали. И все видят это, все знают об этом. И все хотят стать старателем. Все хотят зарабатывать столько, сколько зарабатывает старатель. И все верят, что с ними, после десяти разрешённых для работы лет, всё будет хорошо, всё будет не так, как с остальными. — Всё будет хорошо, — снова говоришь ты, взбираясь на каменные породы. Карта сбоит, предупреждая, что ты выходишь за периметр изведанных территорий. Территорий, которые невозможно просканировать с космоса. Можно лишь пройти по ним, став первооткрывателем, исследователем.

Раскалённые камни под твоими ногами крошатся, катятся вниз. Ты слышишь их грохот за спиной, но не останавливаешься.

— Всё будет хорошо, — бормочешь ты под нос, взбираясь на гребень скалы. Чёрное небо над головой выглядит таким низким, что, кажется, ещё немного и можно дотянуться до него рукой. Дотронуться до этой черноты. Черноты, застывшей над раскалённой планетой. Обернись и посмотри назад. Гейзеры выплёвывают на поверхность столпы соли. В ртутных озёрах что-то булькает, бурлит. То тут, то там виднеются дымящиеся жерла вулканов, воронки от упавших астероидов и метеоритов. Ты видишь, как один из них катится где-то далеко по небу. Приборы пищат, снова предупреждая об опасности. Говорят, пару веков назад, когда ЛСПРКЕ был только открыт, и станция Орфей 16 начинала строиться на орбите планеты Иделии, первые старатели гибли сотнями от крошечных метеоров, пробивавших скафандры. Тогда никто не говорил о десяти годах работы. Никто не мог прожить так долго, уцелеть так долго. Но люди тянулись на молодую станцию. Тянулись со всех уголков исследованной вселенной. Тянулись за деньгами. И станция росла, крепла. Сначала превратилась в огромный комплекс, затем получила статус города. Города, где, как грибы, начали появляться казино и все возможные центры развлечений, где старатели могли потратить деньги. Экипажи грузовых судов, прибывавших за ЛСПРКЕ, задерживались здесь на дни, недели, а затем, вернувшись на свои станции, рассказывали о том, что видели самый настоящий оазис на окраине космического безмолвия. Орфей 16 обрастал легендами. Орфей 16 был независим, потому что источник самого мощного известного топлива находился рядом с ним. На протяжении последней сотни лет рядом с Орфеем 16 появлялись несколько альтернативных станций, но мега-комплекс поглотил их всех. Некоторых пришлось задавить экономически, к некоторым применить силу. Здесь появились свои законы и правила. Здесь была своя жизнь, свой мир. Здесь появились сотни отелей и казино. Здесь каждый день был шоу для туристов и нормой для местных жителей. Но жизнь здесь бежала слишком быстро. Слишком быстро, чтобы туристы мечтали остаться. Особенно те, кто прилетал с уставшей и скованной запретами Земли. Особенно после того, как там появился новый вирус.

Его назвали «аномалия 4». Первые три стадии прошли незамеченными, но четвёртая вмешалась в саму природу людей, изменила их ДНК, словно планета решила сбросить с себя зашедший в тупик виток эволюции. Дети стали рождаться с недопустимыми для жизни отклонениями. Не все, но процент постоянно увеличивался. С поверхности перенаселённой Земли поднималось всё больше и больше кораблей. Люди бежали с неё, напуганные тем, что следом за «аномалией 4» придут и более страшные и губительные стадии. Они летели на далёкие станции. Летели в надежде на лучшую жизнь, но груды железа в холодном космосе сводили с ума почти всех, кто родился под голубым небом. И они возвращались. Они посвящали свои жизни и тратили все свои деньги на решение проблемы, на победу над новым вирусом. Но вирус лишь становился сильнее. В результате большинство землян предпочло смириться. Появились новые законы, новые указы, сковавшие жизнь на единственной планете, пригодной для жизни, ещё больше, чем прежде. Вирус замер, застыл. Не отступил, не сдал позиций, но и не изменился. Четвёртая стадия застыла в шаге от пятой. Кто-то говорил, что вирус мутирует, как только люди снова бросят все силы на борьбу с ним. Кто-то говорил, что вирус уже почти сдался, и нужно лишь добить его. И тех и других было достаточно много, чтобы не прийти к единому мнению.

Но были на планете и те, кто просто хотел жить. Жить и не думать о вирусах и проблемах перенаселения. Они уже не мечтали покинуть планету и начать новую жизнь на одной из грязных станций, но истории и мифы о космическом городе Орфей 16 заставляли их копить деньги и отправляться в путешествие на край изведанной вселенной. Отправляться туда, где можно сбросить оковы и страхи, можно забыться, расправить плечи. Сначала это были десятки, сотни гостей, но затем их количество увеличилось. Перелёты стали дешевле. Новые технологии, новое топливо. Но Орфей 16 так и остался мега-комплексом, где лучше всего провести пару недель в году, потратить деньги и спешно убраться оттуда, пока безумный хоровод жизни не подхватил тебя, не закружил, отобрав за месяц год, а за год десятилетия. Его окрестили городом развлечений и порока. Иногда кто-то в шутку называл его тёмной столицей мира. Столицей, где правит тёмная половина человечества, его алчность, его похоть, его инстинкты. И у станции появились новые мифы и новые легенды.

Ты родился как раз в это время. Родился здесь, на Орфее 16. Родился ровно тридцать лет назад. Твоя мать покинула Землю и отправилась к друзьям. Полёт занял почти два месяца, и ты появился на свет спустя три дня после того, как мать добралась до Орфея 16. Ей было девятнадцать лет. Твоему отцу двадцать один. Он остался на Земле. Остался там, куда вернулась мать сразу же после родов. Ты остался у их друзей — пожилой пары инженеров, в которых мечтали превратиться рано или поздно твои родители. Родители, которые обещали забрать тебя, как только закончат учёбу и встанут на ноги. Обещали друзьям на Орфее 16, а уже эти друзья обещали тебе. Они рассказывали дивные сказки о далёкой планете. Ты слушал их и не верил ни одному слову. Всё было вымыслом. Как редкие подарки в дни рождения, которые приходили от родителей. От далёких родителей. Тебе всегда казалось, что их друзья покупают подарки здесь и обманывают тебя, выдавая их за послания с Земли. С той дивной Земли, где, ты был уверен, просто не могло быть таких никчёмных безделушек. Тебе казалось, что там всё искрится и переливается. Особенно небо, которое ты никогда не видел. Иногда, часами просиживая в обсерваториях, где можно видеть над головой чёрный космос, ты пытался представить, что живёшь на той далёкой планете, куда тебя рано или поздно заберут. Пытался, когда был ещё слишком мал и верил в сказки. Потом всё как-то изменилось. Изменились и друзья твоих родителей, которые поняли, что тебя не заберут у них. Возможно, если бы им сказали об этом сразу, то они (не самые худшие люди на Орфее 16) попытались вырастить тебя, как своего сына, а так… Так всё было каким-то незаконченным, несформированным. Сначала они рассказывали о том, как родители учатся, проходят практику. Затем о том, как ищут работу, жильё. Потом ты узнал, что у тебя появилась сестра. Такая же нереальная сестра, как и вся далёкая жизнь на цветущей планете. Друзья родителей принесли тебе её фотографию, поставили на стол. Ты смотрел на крошечного младенца на руках цветущей тёмноволосой женщины и не чувствовал совсем ничего.

— Скоро тебя заберут, — пообещали тебе друзья родителей. Но тебя не забрали. Сначала решили, что будет лучше дождаться, когда сестра подрастёт, потому что ухаживать сразу за двумя детьми слишком сложно, затем убедили себя, что ты слишком чужой для Земли, слишком долго жил на Орфее 16, чтобы вписаться в их размеренную жизнь.

Их друзья поняли это, и ты почувствовал, как всё изменилось. Они не любили эту станцию. Они не хотели оставаться здесь, но у них здесь была уже целая жизнь. А ты… Ты так и остался для них чужаком. Остался тем, кто должен уехать, бросить их. Нет, они не выгоняли тебя, но и семьёй для тебя не были. Они относились к тебе как к неизбежной трудности, как к препятствию, с которым нужно смириться. И ты видел это отношение в их глазах, слышал об этом. Но вместо обиды на них чувствовал, как обида появляется на ту далёкую планету, которая отказалась от тебя. Не твои родители, нет, о них ты давно забыл, а виной всему планета. Особенно когда друзья начинали говорить о том, как хорошо заработать здесь много денег и перебраться на Землю.

Иногда тебе начинало казаться, что об этой чёртовой Земле говорят все вокруг. Особенно девочки, которые не умели ещё целоваться, а уже мечтали вырастить детей на той планете. Они узнавали о твоих родителях и смотрели на тебя как-то по-особенному. Для них ты был билетом, который может доставить их в мечту. С друзьями же всё было с точностью до наоборот. Зависть убивала дружбу. Особенно когда они узнавали, что из-за перенаселения никто не может поселиться на Земле, не получив вызов от родственников или правительства, которое посчитает тебя нужным и способным помочь планете. Никто не сможет стать талантливым инженером на Орфее 16, или ещё кем-нибудь, полезным для Земли — это понимали все мои друзья, и ни у кого из них не было на далёкой планете близких родственников. У всех, кроме Кирилла, но ему почему-то никто не завидовал. Его отец отказался от него и от его матери, заставив их покинуть Землю. Кириллу не было тогда и года, и он считал себя коренным жителем Орфея 16.

— Но ведь это не так! — говорил ему ты. Он злился. Иногда вы дрались, но после снова наступал мир. Вы были очень разными, но Земля связывала вас, объединяла. Вот только ты на самом деле не хотел возвращаться туда, в отличие от Кирилла. Конечно, он никогда не признавался в своём желании, но иногда, забывшись, говорил, что было бы неплохо найти отца в будущем, посмотреть, как он там. — Так ты хочешь вернуться? — спрашивал его ты.

— Нет, хочу набить ему морду! — кривился Кирилл и долго врал, какие пытки он придумал для отказавшегося от него отца.

Тогда вам было по одиннадцать лет, и ты знал, что Кирилл врёт. Но потом умерла его мать, которая последние годы работала на добыче ЛСПРКЕ, и Кирилл убедил себя, что вся его ложь о пытках для отца была правдой. Он винил его во всём. Винил всю далёкую планету. Он посмотрел все фантастические фильмы и прочитал все известные книги о том, как Земля рушится, как её захватывают иные расы, которые до сих пор никто не видел. Но пиком этой ненависти стала новость о вирусе «аномалия 4». Кирилл не выходил из дома почти месяц, жадно читая всё, что можно найти о вирусе.

— Теперь им всем конец, — сказал он, когда сомнений не осталось. Сказал так тихо, что ты едва смог разобрать слова. — Они все сдохнут. Сначала деградируют, а потом сдохнут… — Кирилл встретился с тобой взглядом и как-то растерянно улыбнулся. С этого дня его ненависть начала гаснуть, превращаться в безразличие. Безразличие, которое было повсюду. Миф развеялся, сказка утратила очарование. Учёные утверждали, что виной всему сильное загрязнение на Земле. Люди бежали оттуда, но бежать было некуда. Конечно, строились новые станции, разрастался комплекс на Луне, но до Орфея 16 им было далеко. До вашего Орфея 16. Богатые залежи ЛСПРКЕ гарантировали вам энергию как минимум на ближайшее тысячелетие, и жизнь начинала казаться нерушимым монолитом. Чужие загадки и тайны рухнули, утратили значение. Далёкая планета перестала манить. И даже зависть угасла. У тебя. У Кирилла. У всех твоих друзей. Даже прежние девочки, которые как-то незаметно вдруг стали женщинами, перестали бормотать о неуклюжих мечтах вырастить ребёнка под голубым небом. Лишь иногда в газетах и новостях появлялись заверения учёных, что скоро удастся победить «аномалию 4». Но «скоро» затягивалось, превращалось в года. Идеи сменяли друг друга, но решения не было. Не было в твои четырнадцать. Не было в твои восемнадцать. Даже друзья родителей, которые почему-то убедили себя, что ты переживаешь за Землю, перестали жалеть тебя и твою семью, которая всегда была для тебя чужой, и для которой ты тоже был чужим. Вы даже не переписывались, не общались. Так, знали, что где-то есть настоящий родственник, но интереса это не вызывало. Слишком разные жизни. Слишком разные миры.

— Думаем, мы сможем устроить тебя на добычу ЛСПРКЕ, — сказали тебе друзья родителей.

— Пусть устроят и меня, — попросил тебя Кирилл.

— Ты спятил? — спросил его ты.

— Это хорошие деньги, Ник.

— Но эта работа убила твою мать.

— Я сильнее, чем мать.

— Ты сдавал анализы?

— Да.

— А тесты?

— Они сказали, что я могу работать на погрузчике, — Кирилл покраснел, ненавидя признавать свои слабости. — Возможно, мы даже сможем работать с тобой в паре. Ты будешь старателем, а я твоим ведущим.

— Да ни за что! — рассмеялся ты, хотя идея выглядела неплохой. Если кому и доверять свою жизнь, то пусть это будет друг. Но работать в паре вам не позволили. По крайней мере, в первые годы. Кирилла отправили на дополнительные курсы по управлению погрузчиком, а тебя поставили в пару с сорокалетним ветераном. Он был седым и выглядел так, словно ему было около шестидесяти. Но он был хорошим ведущим. И после стал хорошим другом. Почти старшим братом. Ты вообще заметил, что все, кто работает на добыче ЛСПРКЕ, держатся отдельной группой, словно семья. У вас был свой бар — «Адская кухня», свои шутки, свои темы для разговоров. Даже на телевидении был специальный канал, который посвящался всему, что связано с ЛСПРКЕ. Хорошо это или плохо, но чтобы завлечь новых рабочих, правительство Орфея 16 превращало старателей в настоящих героев. Большинство жителей комплекса узнавали вас в лицо, словно актёров. С вами советовались, на вашем телеканале показывали фильмы и передачи, которые хотели смотреть только вы. Все знали, что станция живёт, пока есть ЛСПРКЕ, пока есть те, кто может его добывать. И даже побочные эффекты теразина и губительные для организма последствия радиации ЛСПРКЕ подавались прессой так, словно это был подвиг. Похороны зачастую проходили громко и официально, особенно если старатель умирал на работе или в ближайший год-два после окончания. Лишь древних старцев, о которых все забыли, хоронили тихо, как будто их нет вовсе. Не делалось даже вскрытие. Патологоанатом открывал личное дело, видел, где работал мертвец и отправлял в печь.

Как-то раз, на третьем году твоей работы, кто-то предложил хоронить всех старателей на планете, где они добывают ЛСПРКЕ. Идея оказалась спорной и её реализацию отложили до лучших времён.

— А я бы не хотел, чтобы меня похоронили на Иделии, — сказал тебе Алекс. Он пришёл на работу вместе с тобой и Кириллом, но учился так медленно и относился к делу так наплевательски, что до сих пор считался новичком. — Пусть лучше меня сожгут, как и всех. А то как-то не по себе, что буду лежать где-то и гнить.

— На Земле людей всегда закапывают, — сказал ему Кирилл. К тому моменту вы с ним считались уже профессионалами своего дела и работали в паре.

— Плевать я хотел, как хоронят людей на Земле! — выкрикнул Алекс, привлекая внимание собравшихся в «Адской кухне» людей. — Я хочу, чтобы после смерти меня сожгли!

— Верно! — раздалось неуверенное согласие из толпы. Кто-то попытался оспорить. Загудел спор. Начала намечаться драка. «Адская кухня» закипела, забурлила. Ты хорошо запомнил тот вечер. Запомнил потому, что тогда умер один из старателей. Ему было тридцать пять лет, но врачи сказали, что его сердце напоминало сердце семидесяти летнего старика. «Что ж, хорошо, что сердце, а не мозг. Он ведь был ведущим», — подумал ты тогда и постарался забыть, но забыть не удалось. Где-то в подсознании зародилась холодная липкая тревога, которая росла с каждым новым месяцем. Спроси себя, от чего умрёшь ты? Спроси себя, когда придёт расплата за дары этой жизни?

— Дары? — кривился Кирилл. — Да мы работаем, как проклятые, за эти дары! — Он смотрел на Алекса и велел ему молчать. Велел потому, что Алекс всегда говорил, что его работа — самая лёгкая работа в мире. Говорил всем, кто никогда не работал старателем. В их глазах он был почти сыном миллионера, жизнь которого легка и красива. Конечно, Алекс врал, но зачем это делал, не мог объяснить. Никто из вас не мог объяснить и понять его поступков, особенно когда он умер на Иделии. Даже не умер, а просто пропал, ушёл вслед за придуманной самим собою сказкой. Сказкой о беззаботной жизни старателя. Кирилл говорил, что Алекс хотел найти новые залежи ЛСПРКЕ. Найти и стать по-настоящему богатым и знаменитым. Да. Ещё одна сказка. Сказка Алекса.

После, когда ты начал встречаться с Ниной, Кирилл намекал тебе расспросить её о том, что на самом деле происходило с вашим другом, но ты так и не смог найти подходящий момент, а Нина настырно молчала. Лишь однажды, под теразином, она призналась, что от Алекса у неё не осталось ни одного подарка, ни одной вещи на память, и что она совершенно не жалеет об этом. Призналась, а потом вкрадчиво спросила, ревновал бы ты её к Алексу, если бы он был жив. Ты сказал, что нет.

— Жаль, — сказала Нина. — Это значит, что ты меня любишь.

— Это значит, что у меня мозги уже не больше грецкого ореха, — попытался пошутить ты, но Нина не услышала твоих слов. Она лежала на спине, глядя в потолок, и тихо шептала, что никто не дарит ей подарков. Совсем никто. Голос её был монотонным, словно молитва. Ты почувствовал, что засыпаешь. Она ткнула тебя локтем в бок и велела убираться. — Убираться? — растерялся ты. — Куда убираться? Это ведь моя квартира.

— А мне плевать! — Нина повернулась на бок, к тебе спиной. — Уходи, куда хочешь. Хотя бы на эту ночь. Видеть тебя не могу.

— Сама уходи, — сказал ей ты. Она расплакалась, напугав тебя неожиданными слезами. Затем так же неожиданно затихла, стала серьёзной. Оделась, ушла, так и не сказав ни слова. Вы не разговаривали больше месяца, не видели друг друга, затем встретились в «Адской кухне» и провели вместе ночь. Затем снова не встречались почти месяц. И снова встретились и провели вместе ночь. Потом всё наладилось, снова рассыпалось и снова наладилось. Один старый старатель как-то сказал тебе, что отношения между мужчиной и женщиной длятся так же, как и начинались. И если вначале был просто случайный секс, то потом вся жизнь будет такой же случайной, хаотичной. Ты не придал этим словам никакого значения, но они запомнились тебе. Ты даже поделился ими с Кириллом.

— Может быть, старик и прав, — сказал он задумчиво. — А может быть, тебе просто пора оставить Нину. — Кирилл громко рассмеялся и пообещал тебе, что если ты не подумаешь об этом, то однажды на работе он заведёт так далеко, что ты уже не сможешь вернуться, и умрёшь, как Алекс. Ты напомнил ему, что Алекс действительно умер в его смену. — Не умер, а пропал, — поправил Кирилл.

— Это почти одно и то же. — Ты выдержал его тяжёлый взгляд и предложил выпить. Он не отказался, но и спор между вами не прекратился. Даже когда пришли друзья, вы продолжали спорить, не особенно помня причину спора. И лишь когда пришла Нина, Кирилл поднялся и ушёл. — Между вами когда-нибудь что-то было? — спросил ты Нину. Она растерянно хлопнула глазами, покраснела, послала тебя к чёрту, и тоже ушла. — Да я бы не обиделся. Мне просто интересно! — крикнул ты ей в спину, но она не обернулась.

Сейчас, на раскалённой планете, тебе тоже интересно. Интересно найти Алекса. Это желание усиливается, ведёт тебя вперёд. Датчик кислорода в критической красной зоне. Ты спускаешься с горной гряды. Когда-то здесь точно так же шёл Алекс. Вот только тогда здесь никто не вёл разработок. Да и скоро никто не будет вести. Золотая жила ЛСПРКЕ иссякает, и скоро придётся уходить вглубь тёмной стороны планеты, к новым залежам. Никто не хочет тратиться на исследования раскалённой части. Никто не хочет рисковать жизнью. Никто, кроме Алекса. «Наверное, у него в крови было слишком много теразина», — думаешь ты, спотыкаешься о камни, едва не падаешь. От сильной гравитации начинают болеть ноги. Колени горят огнём. Ты думаешь о том, что нужно идти назад, хочешь обернуться, видишь далёкий блеск скафандра, замираешь, пытаешься вычислить, сколько потребуется времени на путь и сможешь ли ты после этого вернуться. «Но ведь там, Алекс», — говоришь ты себе. «Мёртвый Алекс, которому на всё плевать», — звучит в голове голос Кирилла. И тут же появляется голос самого Алекса, который сидит за столиком в «Адской кухне», и заявляет, что больше всего не хочет, чтобы после смерти его хоронили. «Меня нужно сжечь! — кричит он. — Как и всех на Орфее 16. Сжечь! Сжечь». «Ладно. Сожжём», — обещаешь ему ты и продолжаешь идти вперёд. Где-то далеко, в кабине погрузчика, Кирилл включает запись переговоров. Ты знаешь это, потому что так было, когда пропал Алекс. Никто не хочет отвечать за смерть старателя. Особенно если у старателя поехала крыша. Поэтому ты не винишь Кирилла. Но и умирать ты здесь не собираешься. В конце концов, это последние дни твоей работы. Работы, которая убивает тебя, но без которой ты снова станешь никем. И если можно было бы остаться, ты бы остался. Хотя бы ещё на год. Но правила есть правила. Хотя сейчас ты нарушаешь правила. Далёкие блики становятся ярче. Ты убеждаешь себя, что это действительно скафандр Алекса. Убеждаешь и пытаешься не думать о том, как потащишь то, что осталось от друга, назад. Стал бы ты делать это пару лет назад, когда работа была в самом расцвете? Наверно, нет. Хотя решения иногда принимаются спонтанно, и их невозможно предсказать. Всё зависит от обстоятельств. Ты снова спотыкаешься, бормочешь проклятия.

— Иди назад, старая развалина! — говорит тебе Кирилл. Ты снова посылаешь его к чёрту. Видишь сорванный со скафандра блок экстренной помощи. Блок помощи, который принадлежал Алексу. Самого Алекса нигде нет. «Всё. Хватит. Нужно идти назад», — решаешь ты, словно последний час был сном, а сейчас ты вдруг проснулся и испугался происходящего. Далёкий горизонт залит чернотой. Горизонт, за который, скорее всего, ушёл Алекс. Выходит, Кирилл прав: ваш друг спятил, свихнулся, убил себя. Ты разворачиваешься, идёшь назад. Возле ползущих вверх горных пород твоя нога проваливается под землю. Боль обжигает сознание. «Только бы не разорвать скафандр», — думаешь ты, пытаясь выбраться из ямы. На скафандре блестит и переливается фиолетовая пыль. Точно так же блестит пыль ЛСПРКЕ. Ты заглядываешь в яму, которая едва не похоронила тебя здесь, опускаешься на колени, пытаешься дотянуться до отколотых кусков монолитной породы. Датчик радиации начинает пищать. Ты вспоминаешь истории об урановой руде. Хорошо, что радиация ЛСПРКЕ убивает чуть иначе. С безумием можно жить. Для борьбы с безумием есть теразин. Ты убираешь образцы породы в контейнер первой помощи, выбросив оттуда рацию и комплект экстренного ремонта скафандра. Всё. Теперь, если что-то пойдёт не так, шанса на спасение не будет. Ты снова заглядываешь в яму, которая едва не стала твоей могилой. Может быть, Алекс остался лежать в одной из таких ям?

Ты думаешь об этом, когда фиолетовая порода у твоих ног обваливается, выбрасывая облако пара и искрящейся пыли. Узкий колодец уходит далеко вниз. Загляни в него. Фиолетовый свет притягивает, завораживает. Весь мир сжимается до размеров скважины. Весь далёкий, ставший вдруг ненужным мир. Ты стоишь на краю бездны и только это сейчас важно. Ничего другого больше не существует. Вот оно — твоё приключение. Вот он — твой путь в этом мире. Шаг вперёд, шаг в пустоту, которая кажется осязаемой. В искрящуюся фиолетовую пустоту.

— Стой, дурак! — говорит тебе кто-то за спиной. Ты вздрагиваешь, замираешь с занесённой над бездной ногой. Голос кажется знакомым. Забытым, но знакомым.

— Алекс? — Ты недоверчиво оборачиваешься. Мёртвый друг смотрит на тебя и улыбается. На нём нет скафандра. Он одет в лёгкую футболку и рабочие брюки. Горячий воздух раздувает его прямые светлые волосы.

— Какого чёрта ты только что хотел сделать? — спрашивает он тебя. Ты слышишь его голос, но не понимаешь сути вопроса, не хочешь понимать. В голове мелькают сотни вариантов его чудесного спасения, но это иллюзия, как во снах после его смерти, когда тебе снилось, что Алекс решил разыграть вас всех, инсценировав смерть, или просто став жертвой какой-то ошибки. Как-то раз тебе приснилось, что он просто ушёл в «Адскую кухню», чтобы выпить, а Кирилл решил, что он умер. Ты заходишь в бар и видишь Алекса. Он сидит за столом и смеётся по поводу своих предстоящих похорон. «И не думай, что я обижаюсь на тебя за Нину, — говорит он тебе во сне. — Это всего лишь женщина. Понимаешь?» Он подмигивает тебе, и ты улыбаешься, давая понять, что понял его, хотя в голове звучит голос Нины, которая несколько раз в сердцах называла Алекса настоящей скотиной, хотя подробностей не раскрывала. Это была её маленькая тайна. Её и Алекса. Не твоя. «Хочешь, чтобы я рассказал тебе об этом?» — предлагает тебе во сне Алекс. Ты пожимаешь плечами. Пожимаешь тогда, во сне. Сейчас же это не сон. Ты знаешь, что это не сон. Слишком много мелочей. Слишком много деталей. Возможно, виной всему теразин, но и в это почему-то верится с трудом. ЛСПРКЕ выжигает из организма все остатки препарата. — Да. Верно. На этой планете невозможно поймать кайф, — говорит тебе Алекс. Такой настоящий Алекс. Он снова улыбается и протягивает тебе в приветствие руку. Ты отступаешь назад, забыв о колодце, видишь на лице Алекса испуг и сам пугаешься вместе с ним. Крупные капли пота скатываются со лба, попадают в глаза. Ты зажмуриваешься. Темнота. Слышишь, как пищит датчик критического давления в кислородных баллонах? Попытайся сосредоточиться на нём. Есть только ты, дорога до погрузчика и этот писк. Всё остальное не имеет значения. В данный момент не имеет значения. — Ну, как знаешь! — говорит тебе Алекс. Ты слышишь в его голосе нотки смеха. Такие настоящие. Такие подлинные. Ведь он всегда так говорил. Но он нереален. Не может быть реален. Ведь так? Ты осторожно открываешь глаза. Вокруг никого нет. Только писк приборов и колодец за спиной. Нет, не смотри в него. Разворачивайся и беги со всех ног прочь, к погрузчику. Скальные породы обваливаются под ногами. Гремят катящиеся вниз камни. Ты начинаешь задыхаться. Голова кружится. Жара становится невыносимой. Вся жизнь кажется невыносимой. Но ты цепляешься за неё, бежишь к ней.

— А я уж решил, что ты действительно ненормальный! — смеётся Кирилл, когда ты поднимаешься на борт погрузчика. Его голос звучит где-то далеко. Ты лежишь на спине, жадно хватая ртом воздух и не веря, что жив. — Что случилось, друг? — спрашивает Кирилл. — Слишком много теразина?

— Кажется. — Ты пытаешься подняться, пытаешься рассказать про Алекса.

— Точно, теразин! — Кирилл включает зажигание. Погрузчик ползёт к главному кораблю. Ползёт медленно, неуклюже переваливались через камни и пересекая кратеры. Ты снимаешь скафандр. Кирилл говорит, что это не по правилам, но тебе плевать. Мышцы ещё не болят, но скоро всё тело скрутят судороги. Ты знаешь это, потому что так было прежде. Чёртово трёхкратное притяжение сломит даже ветеранов. Особенно ветеранов. Хотя вы и говорите, что это не так, но это ложь. С годами работать становится всё сложнее. Тело изнашивается, чтобы ни говорили врачи. Колени ноют, мышцы растут, словно у атлетов, но иногда кажется, что в них совершенно нет силы, что их объём ни пропорционален силе. И эта вечная слабость. И как бы вас не уверяли, что всё дело в вашей собственной голове, что это не более чем психосоматические боли, вы знаете, что планета убивает вас, изнашивает, превращает в стариков. Внешне, духовно. Поэтому, возможно, вы и держитесь вместе. Одной семьёй. Но семьёй не дружной. Потому что внутри семьи злости и ненависти не меньше, чем и в окружающем мире. Вы едины, только если речь идёт о чём-то инородном, внешнем. В остальном вы такие же чужаки друг для друга. Даже среди друзей. Ты замираешь, вспоминая Алекса. Вспоминаешь найденные залежи ЛСПРКЕ. Теперь отстегни от скафандра контейнер первой помощи, убедись, что фиолетовая порода там, убедись, что Кирилл ничего не заметил. Потому что находка принадлежит только тебе. Тебе одному. Такая вот дружба. «Может, Алекс не пропал? — думаешь ты. — Может, он нашёл залежи ЛСПРКЕ и сбежал к чёрту с Орфея 16?» Ты вспоминаешь его лицо. Вернее, его лица — одно из прошлого, другое из сегодняшнего дня. Нет. Такого не может быть. Найденная порода в контейнере первой помощи реальна, а вот Алекс — нет. Никогда. Погрузчик вздрагивает, медленно заползая на борт корабля. Ты садишься в вытертое кресло, пристёгиваешься. Гудят двигатели, поднимая вас в небо. Кирилл что-то говорит, но ты не понимаешь, с кем он разговаривает. Не хочешь понимать. Глаза закрываются. Ты проваливаешься в темноту, проваливаешься в фиолетовую бездну, которая смотрела на тебя сегодня из глубины найденного колодца. И всё уходит, остаётся где-то далеко. Ты падаешь вниз, чувствуя свободу. Слышишь, как ветер свистит в ушах, и это тебе нравится. Вокруг всё сверкает, искрится. Ты улыбаешься. — Эй, ты чего? — спрашивает Кирилл. Голос его звучит где-то далеко. Даже его прикосновение кажется каким-то нереальным. — Да очнись ты! — теряет он терпение, бьёт тебя по лицу. Ты открываешь глаза. Щека болит от пощёчины. — Я думал, у тебя припадок, — говорит Кирилл без единого намёка на извинения. Ты проверяешь контейнер первой помощи. На месте ли найденная порода? На месте. Держи его крепче. Не выпускай из рук. Даже в душе, по дороге к станции Орфей 16 старайся держаться так, чтобы видеть контейнер. — Да что с тобой?! — спрашивает тебя Кирилл, предлагает взять пару выходных.

— Скоро и так всё закончится, — говоришь ему ты. Кирилл хихикает, как ребёнок, и называет тебя пенсионером. Улыбки на его лице выглядят лживыми и притворными. — У меня не было припадка, — говоришь ему ты.

— Конечно. — Он продолжает улыбаться и рассказывает тебе о старателе по имени Майк, который спятил и снял скафандр во время работы. — Его ведущий говорил, что перед смертью он кричал о свободе и свежем воздухе.

— А потом вспыхнул, как свечка, — заканчиваешь ты историю, которую рассказывали всем новичкам. — Вот только я не новичок, — говоришь ты Кириллу.

— Но история от этого не становится хуже. К тому же ты сегодня явно был на грани. Так что возьми пару выходных. Я подпишу твоё заявление. Согласен? — Он смотрит тебе в глаза. Ты вспоминаешь контейнер с ЛСПРКЕ и осторожно киваешь головой. Что-то говоришь, поддерживая разговор, но думаешь только о независимой экспертизе своей находки. Кажется, такие офисы есть в районе, где живёт Нина. Ты видел их пару раз. Или Нина показывала их? Показывала, потому что это была мечта Алекса — найти новые залежи ЛСПРКЕ и отправиться в один из таких офисов. Отправиться в беззаботное будущее… Мечта мертвеца. Мертвеца, который сегодня спас тебе жизнь.

— Так что теперь ты мне должен, — слышишь ты его голос и вздрагиваешь, не в силах понять: звучит этот голос в настоящем или приходит из прошлого. Неужели ты действительно спятил? Спятил, не дождавшись пенсии? Спятил на рубеже, когда все проблемы готовы уже были отступить.

— Ты веришь в призраков? — спрашиваешь ты Кирилла.

— В призраков?

— Ну, да… — Ты краснеешь, понимая, что не можешь говорить об этом. Не хочешь говорить. Потому что если сейчас же не замолчать, то придётся рассказать о находке, а этого делать неохота. Лучше дождаться, когда корабль зайдёт в доки Орфея 16, закончится разгрузка. Теперь собрать вещи, раствориться в толпе. Какое-то время Кирилл идёт рядом, цепляется за тебя, но затем тебе удаётся избавиться от него. Кажется, он обиделся или снова посчитал, что ты на грани нового припадка — неважно. Значение имеет лишь то, что ты наконец-то один. Ты и контейнер первой помощи, заполненный ЛСПРКЕ. Заполненный породой, которую ты считаешь ЛСПРКЕ. Потому что если так, если окажется, что это месторождение не было обнаружено прежде, то ты станешь богачом. Мир вспыхнет и заискрится, как искрилась бездна в фиолетовом колодце. Но на этот раз никто не удержит тебя, никто не остановит, не помешает прыгнуть в него.

Ты вызываешь лифт, поднимаешься в офис фирмы «МВЛ-34». Тебя встречает улыбчивая секретарша. У неё светло-фиолетовые волосы и блузка того же цвета. Весь офис выдержан в цветах ЛСПРКЕ. По крайней мере, его дизайнеры думали, что выдержали его в цветах ЛСПРКЕ. Думали те, кто никогда не видел ЛСПРКЕ в природной среде. Это невозможно заснять, невозможно вообразить, пока не увидишь своими глазами. А после того, как увидишь, то придёт понимание, что это невозможно передать. Ты знаешь это. Кирилл знает это. Алекс знал это. Но дизайнеры никогда не были на Иделии. Не были даже в разгрузочных доках Орфея 16. Поэтому думают, что достаточно покрасить всё в фиолетовый цвет, чтобы создать иллюзию что ты находишься в шахте ЛСПРКЕ.

— Каждому своё, — говорит тебе глава аналитического отдела, когда ты пытаешься рассказать ему обо всём.

— Тогда посмотрите сами. — Ты ставишь на стол контейнер с найденной породой. Он осторожно подаётся вперёд, открывает крышку, заглядывает внутрь, смотрит пару минут, словно заворожённый, затем спрашивает, где ты это взял.

— Вы понимаете, что эта порода может быть радиоактивной?

— Эта порода ещё никого не убивала, — говоришь ему ты. — К тому же есть теразин. — Положи на стол пару пилюль. — Вот примите и ничего страшного с вами не случится.

— У меня есть теразин. — Хмурится глава отдела, смотрит на контейнер. — И сколько вы хотите за это?

— Я пришёл не для того, чтобы продать это, — говоришь ему ты. Он хмурится ещё сильнее. Когда только месторождения ЛСПРКЕ были найдены, то на станции Орфей 16 появилось так много агентств, предлагавших услуги регистрации новых золотых жил, что удачливых старателей, которым удалось, рискуя жизнью, найти новые залежи, оказалось намного меньше, чем агентств (а удачливых старателей вначале было немало). Но время удачи прошло. Всё что можно было найти, было найдено. Почти найдено. А то, что осталось, было лишь жалкой копией прежних залежей. Концентрация ЛСПРКЕ в найденной породе была настолько ничтожной, что участки зачастую вместо ожидаемого богатства приносили лишь пустые надежды да суету ожидания. — Я хочу, чтобы вы проверили это, — говоришь ты главе отдела.

— Так вы нашли новое месторождение? — недоверчиво спрашивает он. Ты смотришь ему в глаза и видишь, как он начинает считать процент от прибыли. Кажется, что пустые мечты подчиняют его своей воле даже больше, чем тебя. Всё это длится лишь пару мгновений, затем приходят сомнения. — А как вам удалось найти месторождение, если не секрет? — спрашивает глава отдела. Скажи ему, что работаешь старателем. Скажи ему, что если есть какие-то проблемы, то ты найдёшь другое агентство. — Нет! Нет! — слышишь ты спешный ответ. Последующий час уходит на заполнение бумаг и ожидание. Поставленная некогда на поток система работает безупречно. Глава отдела отдаёт контейнер с найденной породой специалисту в крохотной лаборатории. Толстый мужчина что-то мычит себе под нос, ждёт, когда закончится анализ, хмурится, говорит, что будет лучше вызвать курьера и отправить ЛСПРКЕ в главный офис.

— Так это ЛСПРКЕ? — спрашиваешь его ты. Он кивает, смотрит на главу отдела и говорит, что концентрация ЛСПРКЕ в породе достаточно высока, чтобы начать оформление участка прямо сейчас. Но есть что-то ещё. Ты видишь это, чувствуешь это. Спроси толстяка об этом. Он смутится, начнёт сбивчиво рассказывать тебе историю ЛСПРКЕ, историю того, как у самого мощного источника энергии появилось имя.

— Я знаю, что первые три буквы названия это имена трёх исследователей, которые впервые нашли ЛСПРКЕ, — говоришь ты. — Я ведь работаю старателем, забыли?

— А остальные буквы? — спрашивает толстяк. Ты говоришь ему, что остальные буквы — это имена старателей и исследователей, которые находили новые, более ценные залежи. — Если повезёт, то вы увековечите своё имя, — говорит тебе толстяк. — ЛСПРКЕН. Как вам?

— Не знаю, — честно говоришь ему ты, ждёшь курьера, ждёшь более часа, когда придёт ответ из главного офиса. Время медленно приближается к вечеру. К искусственному вечеру Орфея 16.

— Ну, вы готовы лететь? — спрашивает тебя глава отдела МВЛ-34.

— Лететь куда? — спрашиваешь ты.

— На Иделию. Вы должны показать нам место, где нашли ЛСПРКЕН. Или вы хотите, чтобы это сделал кто-то другой?

— Другой? — ты вспоминаешь Алекса, который всю свою короткую жизнь мечтал найти подобную жилу. Вспоминаешь Кирилла. Если бы кто-то из них нашёл то, что нашёл ты, поделились бы они с тобой? Нет. Сто раз нет. А почему с ними должен делиться ты? И кто вообще сказал, что должен? — Нет. Никого другого больше нет. Я был один, когда нашёл залежи. — Тебе хочется принять лишнюю таблетку теразина. Дневная доза давно содержится у тебя в крови, но разве ты не отправляешься снова на ту проклятую планету? Ты говоришь, что тебе нужно в туалет, принимаешь теразин и только после этого отправляешься в доки. Вы летите на Иделию на корабле головного офиса. Кресла обиты белой кожей. В баре дорогие напитки. Глава отдела МВЛ-34 спрашивает тебя о деталях находки, уточняет мелочи, говорит, что тебе повезло.

— Если бы ваша компания по добыче ЛСПРКЕ начисляла вам зарплату за время нахождения на планете, а не за фактическое время работы на участке, то ваша находка считалась бы собственностью компании, — говорит тебе глава отдела. Говорит то, что ты знаешь и без него. Мысли в голове текут медленно, неспешно. Спроси главу отдела, принял ли он теразин. — Пока ещё нет, — говорит он.

— Примите. Иначе потом голова будет болеть больше месяца.

— Я не впервые на планете.

— Я тоже. — Ты смотришь на него до тех пор, пока он не достаёт упаковку теразина и не принимает пару пилюль. Теперь фиолетовая бездна ждёт вас обоих, заглядывает в вас. Корабль садится достаточно далеко от месторождения и вам приходится брать дополнительные баллоны кислорода, чтобы добраться до участка. Помимо главы отдела МВЛ-34, с вами идут ещё трое. Ты слышишь их тяжёлое дыхание в динамиках, чувствуешь, как сильно болят твои собственные мышцы, и пытаешься представить, как тяжело сейчас им.

— Не удивлён, что это место никто не мог найти прежде, — говорит глава отдела МВЛ-34, когда вы наконец-то добираетесь до уходящего глубоко вниз колодца. Вы окружаете эту яму в земле, которая утром едва не стала для тебя могилой. Глава отдела стоит рядом с тобой. Другие устанавливают датчики, берут пробы грунта, бурят фиолетовую породу. — Это ведь далеко за границами исследованных территорий, — говорит глава отдела. — Не могу понять, как вы оказались здесь?

— Наверно, заблудился.

— Я думал, старатели помнят дорогу наизусть.

— Наверное, принял слишком много теразина. — Ты говоришь ему о том, что работаешь последний год, последние месяцы, возможно, недели. Говоришь, что почти пенсионер. Говоришь много, лишь бы не говорить о том, что видел здесь Алекса. Мертвеца Алекса. Но чем сильнее ты бежишь от этого, тем сильнее становятся воспоминания. В итоге ты решаешь, что лучше всего молчать. Молчать и ждать. Ждать, когда специалисты закончат работу возле месторождения. Ждать, когда вы вернётесь на корабль. Ждать когда снова окажетесь в офисе МВЛ-34. Ждать, когда закончатся поздравления. Всё происходит так быстро, что тебе начинает казаться, что к концу этого вечера ты уже станешь миллионером.

— На следующей неделе мы доставим нужное оборудование и начнём бурить, — говорит глава отдела. — Учитывая ваш опыт, думаю, вы захотите лично присутствовать на работах?

— Нет, не захочу, — говоришь ты, забираешь кипу бумаг в дорогом кейсе, стоимость которого включена в услуги фирмы, идёшь домой.

Нина на кухне готовит ужин. Она стоит у плиты спиной к тебе. Короткий халат едва скрывает ягодицы. Ты смотришь на её широкие бёдра, которые когда-то так сильно волновали тебя, и ничего не чувствуешь. Совсем ничего.

— Как прошёл день? — спрашивает, не оборачиваясь, Нина. Ты молчишь. — Налей себе выпить. Мне это иногда помогает, — советует она. Ты снова молчишь, но от предложения не отказываешься. Горлышко бутылки звенит о край стакана. Нина что-то жарит, и ты слышишь, как шипит на сковороде масло. Сядь на диван, откинься на спинку и закрой глаза. Холодный стакан с выпивкой в правой руке. Где-то здесь лежат сигареты Нины. Может быть, выкурить несколько и собраться с мыслями? Но зачем? Всё и так кристально ясно. Ещё бы избавиться от волнения и ожидания. — Откуда у тебя такой дорогой кейс? — спрашивает Нина. Она стоит возле дивана, где ты сидишь. На столе пара тарелок с чёрным жареным мясом. Совсем не хочется есть, совсем нет аппетита. — Так откуда кейс? — спрашивает Нина. — Ты что, готовишься искать новую работу? Сразу скажу, дорогой кейс не поможет. Только деньги потратишь, а большего, чем заслужил, не получишь. Поверь мне, я знаю. — Она подаётся вперёд, пытаясь встретиться с тобой взглядом. Расскажи ей о своей находке. Расскажи ей о перспективах. — Ты не шутишь? — недоверчиво спрашивает она, смотрит на стакан в твоей руке, на кейс, начинает верить, говорит, что ей тоже нужно выпить. Неаппетитное мясо стынет на тарелках. В глазах Нины появляется блеск, которого не было очень давно. Она оживляется, начинает буквально светиться. Даже лицо, кажется, и то становится моложе, свежее. И бёдра… Эти широкие бёдра… — Хочешь заняться любовью? — спрашивает Нина, когда ты начинаешь целовать её. Спрашивает холодно, отрешённо. Ты понимаешь, что секс нужен сейчас Нине меньше всего. Но это понимание делает тебя настойчивым. Нина не сопротивляется, лишь предлагает приглушить свет. Комнату затягивает полумрак. — Скажи мне, как ты хочешь это сделать? — спрашивает тебя Нина. Ты молчишь, бездумно лаская руками её тело. — Всё, что захочешь, — шепчет Нина тебе на ухо.

— А давай махнём её на двоих, — предлагает тебе Алекс. Он появляется из пустоты. Сидит на другой стороне дивана и наблюдает за твоими неуклюжими ласками. Чёртов призрак! Чёртова галлюцинация!

— А хочешь, я сама всё сделаю? — спрашивает Нина, и, не дожидаясь ответа, сползает с дивана. Ты чувствуешь её прикосновения. Чувствуешь, как она ласкает тебя. Чувствуешь и смотришь на Алекса. Не хочешь смотреть, но смотришь. Он наблюдает, как Нина ласкает тебя, и улыбается. Ты хочешь, чтобы он ушёл, хочешь послать его к чёрту, но понимаешь, что как только заговоришь с ним, сразу признаешь факт своего безумия. А ты не безумен. Не можешь быть безумным. Не сейчас.

— Тебе нравится? — спрашивает снизу Нина. Ты не отвечаешь. Улыбка Алекса становится шире. «Что тут, чёрт возьми, смешного?!» — хочешь спросить ты его, но не спрашиваешь. В повисшей тишине неприлично громко раздаётся сопение Нины.

— Она может и глубже, — говорит тебе Алекс. Ты смотришь на него, не понимая, о чём он. — Мне она делала глубже.

— Что?

— Попроси её. Она любит, когда её просят об этом.

— Я не…

— С кем ты разговариваешь? — спрашивает Нина. Ты смотришь ей в глаза. Не хочешь ни о чём просить, но просишь. — Так вот чего ты хочешь… И кто тебе рассказал об этом?

— Алекс.

— Алекс? Вот свинья. — Нина улыбается и велит тебе расслабиться.

— И как тебе? — спрашивает тебя Алекс.

— Хочешь ещё? — тяжело дыша, спрашивает Нина.

— Сейчас она заставит тебя просить об этом, — говорит Алекс.

— Попроси меня, иначе ничего не получишь, — говорит Нина.

— Попроси её, — говорит Алекс.

— Умоляй меня! — говорит Нина.

— Пожалуйста, — говоришь ты. «Пожалуйста, пусть всё это будет сном», — вот что ты хочешь сказать на самом деле, но не говоришь.

— Как думаешь, что её больше заводит: твой кейс или твои мольбы? — спрашивает Алекс. Нина внизу заходится кашлем. Алекс смеётся. Нина смеётся. Ты закрываешь глаза и пытаешься ни о чём не думать, ничего не чувствовать. Пусть будет только колодец на раскалённой планете и фиолетовая бездна.

— Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! — шепчешь ты, и Нина принимает эти слова на свой счёт. Хотя тебе плевать. Главное — не открывать глаза. Главное — не видеть Алекса, которого нет. Главное — не чувствовать ледяных прикосновений безумия. Твоего безумия. Безумия, которое подкралось незаметно и ударило тебя в спину. Теперь можно лишь ждать, когда затянутся раны, и мстить. Но кому мстить, если твой враг — ты сам? Чёртова планета! Чёртов ЛСПРКЕ! Чёртов теразин! Особенно теразин. Если ты спятишь, то зачем тебе нужны все те деньги, которые ты заработаешь на новой шахте? Лучше уж пусть всё будет, как раньше. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — снова шепчешь ты. Шепчешь что угодно, готовый молиться любым ангелам, любым демонам, лишь бы они вернули тебе рассудок. Лишь бы они избавили тебя от призрака мёртвого друга. И ради этого ты готов отдать всё, что у тебя есть. Любые богатства и блага. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Ты хочешь открыть глаза и проверить услышаны ли твои молитвы. Хочешь, но веки тяжёлые. Ты спишь. Знаешь, что спишь. Понимаешь, что спишь. Но даже во сне безумие крадётся за тобой, висит на плечах темнотой и пустотой. Ты делаешь осторожный шаг. Шаг в этой густой опустошённости. Притяжение слишком сильное. Кажется, что ты весишь в десяток раз больше. Сложно не то что идти, а даже стоять. Но падать нельзя. Падение — это смерть. И где-то впереди появляется призрачное фиолетовое сияние найденного тобой колодца. Больше идти в этом мире пустоты некуда. Но сил, чтобы идти, уже нет. Да и не было. Слишком тяжёл груз собственного тела. Ты знаешь это, но продолжаешь надеяться. За шагом шаг. За вздохом вдох. Пока ноги не подогнутся. Пока не упадёшь на колени. Пока собственный вес не раздавит тебя. Пока не настанет утро и не избавит от безумного сна, от безумной жизни.

Ты чувствуешь, что просыпаешься, но продолжаешь настырно идти вперёд. Где-то далеко журчит вода. Нина умывается. На ней снова короткий халат. Ты продолжаешь притворяться, что спишь. Притворяться для мира, в который вернулся. Но и в мире снов, не желая, чтобы вернулись ночные кошмары, ты притворяешься, что уже бодрствуешь. Тебе кажется, что ты идёшь по грани. Даже не кажется, а уже снится. Вокруг раскалённая планета. Ты на пике горы. Ветер бьёт тебя в грудь, пытаясь сбросить вниз. Тебе страшно. Сердце сжимается в груди, причиняя боль. Ты опускаешься на колени, но ветер подхватывает тебя и бросает высоко в небо. Ты кричишь. Открываешь глаза. Лежишь на диване и убеждаешь себя, что на этот раз окончательно проснулся. Часы показывают полдень. Нина на работе. Попытайся вспомнить, какой сегодня день. Верно, сегодня у тебя выходной. Теперь вспомни всё, что случилось вчера. Чувствуешь, как тошнота подступает к горлу? Но Алекса нет. Всё кажется реальным, настоящим. Теперь умойся и выйди на шумную улицу. Жизнь станции-мегаполиса гудит, подхватывает тебя. Ты убеждаешь себя, что не знаешь, куда идёшь, но цель уже видна — «Адская кухня». Можно лишь выбрать окружной маршрут. Остановись на станции и вызови пневмолифт. Двери открываются. Толпа людей смотрит на тебя, ждёт. Ты не двигаешься. Лифт уносится прочь. Всё снова начинает казаться призрачным, нереальным. Твоя жизнь стала другой, она словно больше не принадлежит тебе. Ты отрёкся от неё. Отрёкся во сне. Ещё один пневмолифт останавливается на станции. Пассажиров почти нет. Ты выбираешь место у окна. Перед глазами мелькают серые стены тоннеля. Говорят, в тоннелях живёт множество крыс. Говорят, если станция когда-нибудь развалится, то её крах начнётся со старых тоннелей. Говорят, что здесь были найдены неизвестные формы жизни. Говорят о сотнях неопознанных жертв насильственной смерти в тоннелях… И ещё говорят, что на планете Иделия не осталось ни одного нового месторождения ЛСПРКЕ. Говорят и врут. Потому что одно из этих месторождений ты нашёл вчера. Лифт снова останавливается. До твоей станции ещё далеко, поэтому ты сидишь. Пятеро из шести пассажиров выходят. Остаётся один. Ты чувствуешь на себе его взгляд. Его серый изучающий взгляд. Так смотрят почти все неудачники из рабочего района. Смотрят, когда в их крови нет алкоголя или теразина. Смотрят, когда им за сорок и хорошую работу уже практически невозможно найти. Они косятся в твою сторону, завидуют твоей молодости, хотя завидовать совершенно нечему. Твои годы уже проходят. Ты старик в молодом теле, которое травмировано теразином, ЛСПРКЕ, гравитацией на планете Иделия. Десять лет работы старателем скажутся в скором будущем. Ты знаешь, что не станешь исключением. Знаешь, что ты почти инвалид. Но не знают серые завистливые лица. Все эти озлобленные люди, которые завидуют тебе, но в реальности завидовать им должен ты. Хотя, возможно, Кирилл прав, и зависть у них в крови с рождения. Они родились, чтобы завидовать. Как ты родился, чтобы стать старателем. И единственное, что можно сделать, чтобы избежать этих взглядов — перестать приезжать в рабочий район. Но ты не можешь бросить «Адскую кухню». По крайней мере, не сейчас. По крайней мере, пока не начнутся разработки ЛСПРКЕ на твоём участке.

— Не обманывай себя, — говорит тебе Алекс. — Ты навсегда останешься старателем, потому что это у тебя в крови.

— Пошёл к чёрту! — говоришь ты, нажимая кнопку остановки, выходишь из лифта. Он уносится прочь. Алекс уносится прочь. Безумие уносится прочь. Теперь оглядись. Квартал не знаком тебе, но это не страшно. Лучше неизвестность, чем бескомпромиссное помешательство. Ты надеешься, что лучше. Идёшь по узким улицам и вглядываешься в лица людей. Алекс идёт рядом, но ты старательно не замечаешь его.

— Перемены начинаются не с денег, Ник. Перемены начинаются внутри тебя, — говорит он. Ты притворяешься, что ничего не услышал, но спустя пару минут выбираешь закусочную с высокими окнами, входишь. Над дверью звенит колокольчик. Звук чистый и звонкий. В закусочной пахнет едой и ароматическими свечами. Здесь необычно тихо и чисто. Выбери столик. Закажи обед. Запахи супа и свежего хлеба пробуждают аппетит. — Видишь, как всё просто, — говорит Алекс. Ты снова притворяешься, что не слышишь его, не видишь, не замечаешь. Людей за высоким окном становится больше. Они затопляют узкую улицу района, словно где-то далеко рухнула плотина. День медленно клонится к вечеру. Последний день рабочей недели. Недели здесь, на станции Орфей 16. — После обеда можно отправиться в обсерваторию и посмотреть на солнце Иделии, — говорит Алекс.

— Я вижу это чёртово солнце каждый рабочий день, — говоришь ты ему.

— Это другое. — Алекс улыбается и напоминает тебе, что суп стынет.

— К чёрту суп! — Ты смотришь на людей за окном. Говорят, все старатели немного сумасшедшие, потому что ЛСПРКЕ выжигает их мозг. Ты всегда смеялся над этим. Но сейчас смеха нет. Ты спятил. Спятил и понимаешь это. Сидишь чёрт знает где и говоришь с мёртвым другом.

— А ещё ты спишь с моей девушкой, — добавляет Алекс.

— Это не безумие. Это просто жизнь, — отмахиваешься от него ты, ничуть не удивляясь тому, что он может читать твои мысли. Конечно, может. Почему бы и нет?! Он ведь плод твоего воображения. Дитя твоего собственного воспалённого рассудка.

— По-моему, ты просто боишься новой жизни, — говорит Алекс.

— Нет у меня новой жизни.

— А как же МВЛ-34 и ЛСПРКЕ, к названию которого прибавят первую букву твоего имени?

— Ничего этого ещё не случилось.

— Но случится.

— Возможно.

— Если только ты не решишь отказаться от этого.

— Почему я должен отказываться?

— Потому что это тебе не нужно. Потому что ты боишься.

— Ты ошибаешься.

— Правда? — Алекс смотрит тебе в глаза, просит вспомнить минувшую ночь. — Разве тебе было нужно всё то, что делала для тебя моя девушка?

— Твоя бывшая девушка, — поправляешь ты. Мимо проходит черноволосый розовощёкий официант. Он смотрит на тебя, пытаясь понять, с кем ты разговариваешь. — Просто мысли вслух, — спешишь ты успокоить его. Официант кивает, уходит на кухню, но ты знаешь, что он наблюдает за тобой.

— А я думаю, что ему плевать, — говорит Алекс и снова напоминает о минувшей ночи. — Тебе ведь тоже вчера было плевать, хотя моя девушка думала, что сводит тебя с ума.

— Твоя бывшая девушка! — рычишь ты, теряя терпение.

— Но тебе было плевать.

— Возможно.

— Ты даже не помнишь, как всё закончилось.

— Возможно.

— Это ненормально, Ник.

— Возможно.

— Она старалась. Старалась ради тебя.

— И ради кейса с бумагами, который я принёс.

— Но разве она не была рядом с тобой, когда у тебя не было кейса?

— А ещё раньше она была с тобой.

— Если честно, то я всегда был свиньёй.

— Ты сам сказал.

— Не повторяй моих ошибок.

— Я просто хочу съесть свой остывший суп.

— Ты думаешь о своём новом богатстве, Ник.

— Всего лишь суп…

— Я тоже думал о богатстве.

— Ты умер.

— Ты тоже умрёшь, если не остановишься. — Алекс пытается заглянуть тебе в глаза, но ты настырно избегаешь его взгляда и ешь суп. Аппетита нет. Мыслей нет. Лишь пытливый взгляд мёртвого друга.

— Какого чёрта ты хочешь от меня?! — теряешь ты терпение. — Чтобы я отказался от находки?

— Да.

— Тогда ей завладеет кто-то другой.

— Ты можешь заморозить разработки.

— Я ничего не могу остановить.

— Это плохо.

— Плохо для кого? — Ты смотришь на Алекса, но он растворяется в пространстве, исчезает. — Ты и в жизни всегда так делал, чёрт возьми, — говоришь ты ему. — Портил всем настроение, а когда от тебя требовали объяснений, сбегал! — Ты видишь, как розовощёкий официант выглядывает из тёмного коридора, наблюдая за тобой. — Это всё из-за тебя, Алекс! — шипишь ты на мёртвого друга, расплачиваешься за почти нетронутый обед, выходишь на улицу. Вечер обрушивается на незнакомый тебе квартал подобно снежной лавине. Казалось бы, что особенного в пятнице? Простой день недели, ничего особенного, но нет. В пятницу люди суетятся как-то по-особенному старательно. Начиная с пяти часов они идут и идут монолитным потоком. Загляни им в глаза. Кажется, что там ничего нет, кроме осознания того, что это последний день ещё одной рабочей недели. Недели, которая останется в прошлом, как и сотни недель до неё. Теперь раздели толпу надвое. Мужчины и женщины. Особенно женщины. В начале вечера их больше, чем мужчин. Особенно в рабочих кварталах. Их рабочий день заканчивается чуть раньше. Им не нужно принимать душ, чтобы смыть рабочую грязь, в отличие от мужчин. И ещё, в отличие от мужчин, у них в глазах можно заметить улыбки, надежды. Они идут в квартиры, нагруженные тяжёлыми сумками, пыхтя от усталости, но всё равно радуясь, воображая, что сегодня, в последний день долгой недели, удастся тёплый семейный вечер. И плевать они хотели на все проблемы и тревоги. Но час спустя, вслед за женщинами идут их мужчины. Те самые мужчины, с которыми эти женщины мечтали провести тёплый семейный вечер. Но у мужчин нет тяжёлых сумок, нет надежд и нет мыслей о тёплом семейном вечере. Они устали. Они хотят отдохнуть. Они идут хмурые, считая, сколько денег смогут потратить на теразин и выпивку, чтобы отвлечься и ненадолго забыться от всего, что окружает их на работе и дома. И всё это на станции, девиз которой каждый день — праздник. Праздник для кого? Для гостей, для туристов? Для элитных кварталов и развлекательных комплексов? Кучерявый светловолосый мальчик, которой идёт рядом с матерью, направляет на тебя водяной пистолет и жмёт на курок. Струя воды ударяет тебе в лицо. Мать мальчика оборачивает, смотрит тебе в глаза, хватает мальчика за руку, и тащит прочь, дальше, а где-то над головой мелькает реклама самого дорого казино и шлюхи по имени Фиалка.

— Нет. Ты ведь не хочешь её, — говорит тебе Алекс. — Тебе просто нравится идея.

— Вот как? — Ты стоишь, запрокинув голову, и смотришь на худое лицо Фиалки. Она улыбается тебе. В её глазах горит огонь. В её глазах бездна, в которую хочется провалиться. Такая же бездна, как в колодце с залежами ЛСПРКЕ, которые ты нашёл.

— У тебя не хватит денег, чтобы провести ночь с этой шлюхой, — говорит тебе Алекс.

— Я могу взять в долг под залог будущих доходов.

— Это того не стоит.

— Откуда ты знаешь? — Ты смотришь на Алекса, хочешь рассмеяться ему в лицо, но не можешь. Твоё собственное лицо словно онемело, словно превратилось в маску. Алекс говорит тебе о Нине. Говорит, что она всегда хотела поселиться в подобном квартале, завести детей.

— У тебя хватит денег, чтобы воплотить её мечты в жизнь, — говорит Алекс. — Твоих собственных денег.

— Но мечты не мои. — Ты смотришь мёртвому другу в глаза, шагаешь вперёд, специально желая пройти сквозь него. Он растворяется, снова исчезает и снова появляется, но уже за твоей спиной, идёт следом и убеждает тебя оставить всё как есть, расхваливает чужой квартал, в котором ты сейчас находишься, расхвалит тебя самого. — Я тебя не слышу, — говоришь ты ему, пытаясь отыскать телефон-автомат, чтобы связать с главой отдела МВЛ-34 и взять денег.

— Ник, чёрт возьми! — начинает злиться Алекс.

— Я спятил и могу делать всё, что угодно, — смеёшься ты. Люди обходят тебя стороной. Это веселит тебя ещё больше.

— С вами всё в порядке? — спрашивает тебя глава отдела МВЛ-34. Ты заставляешь себя собраться, спрашиваешь сколько денег он может перевести на твой счёт. Он просит у тебя пару минут, что-то считает, с кем-то связывается, затем называет сумму. Ты говоришь, что это даже больше, чем ты хотел. Алекс продолжает убеждать тебя отказаться от затеи.

— Нет, — говоришь ты ему. Он идёт за тобой по узким улицам незнакомого квартала. Стоит за твоей спиной в пневмолифте.

Казино «Дивный сад» встречает тебя шумом игровых автоматов и радугами искрящихся цветов, которыми пронизаны все залы. Словно ещё одна бездна, в которую ты хочешь упасть, провалиться.

— Остановись, пока не поздно, — говорит Алекс, когда ты протягиваешь охране на входе визитку, чтобы подтвердить платёжеспособность.

— Всё в порядке, — говорит здоровяк в чёрном костюме. Ты проходишь в игровой зал, оглядываешься. Официанты предлагают бесплатные напитки. Не хватает только бесплатного теразина. Ты улыбаешься. Какая-то девушка улыбается тебе в ответ, решив, что твоя улыбка предназначена ей.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает тебя худощавый гид в синем шёлковом костюме. Его жидкие седеющие волосы зачёсаны назад. Его зубы неестественно белые. Глаза хорька двигаются так быстро, что невозможно понять, куда он смотрит. — Пришли поиграть? Могу дать пару советов.

— Фиалка.

— Фиалка? — Гид хмурится, меряет тебя оценивающим взглядом. — Вы имеете в виду… — Он ищет глазами рекламный щит. Ты киваешь. Гид-хорёк хмурится ещё сильнее, говорит, что это недёшево, понижает голос до шёпота, признается, что цены на Фиалку явно завышены из-за рекламной акции и есть много не менее умелых и свежих девушек, которые стоят в разы дешевле.

— Только Фиалка, — говоришь ты, хотя желания никакого не испытываешь. Это просто глупый поступок, просто прихоть. Ведь никто не знает, как далеко зайдёт твоё безумие. Что случится с тобой завтра? Ты исцелишься или же забудешь своё собственное имя?

— Может быть, для начала немного поиграете? — предлагает гид. Ты хочешь послать его к чёрту. Он спешно пытается исправить ситуацию. Ведёт тебя к лифту на верхние этажи и тихо напевает незнакомую вульгарную песню. Песня явно нравится ему, и он смакует каждое непристойное слово. Мотив вгрызается в память, и когда гид оставляет тебя в приёмной, ты невольно начинаешь напевать эту песню. Диван, на котором ты сидишь, розовый с мягкими подушками. На стеклянном столе дымятся ароматические свечи. Свет приглушён.

— Откуда вы? — спрашивает тебя женщина в кресле напротив, которая, как и ты, ожидает очереди. Она улыбается и говорит, что прилетела на Орфей 16 с Луны.

— Это спутник Земли? — уточняешь ты, потому что в памяти всплывают название пары станций, закупающих ЛСПРКЕ, которые носят такое же название. Девушка соглашается.

— А вы, значит, никогда не были на Земле? — спрашивает она.

— С чего вы взяли?

— Вы говорите о Земле так, словно она совершенно чужая для вас. — Девушка улыбается, но делает это скорее ради приличия. — Вы родились здесь, ведь так?

— Так. — Впервые с начала разговора ты пытаешься разглядеть её лицо. Свет приглушён, но даже так видны морщины возле её глаз и в уголках рта. Ей не меньше тридцати, но лицо хранит оттенки молодости и юношеского озорства. — Как вас зовут?

— Алана.

— Я — Ник.

— И что вы делаете здесь, Ник?

— Думаю, то же, что и вы.

— Я имею в виду, к кому именно вы пришли?

— К Фиалке.

— К Фиалке? — На её лице снова вспыхивает улыбка. — Удивительно. Я тоже пришла к Фиалке.

— Тебе нравятся женщины?

— Пока не знаю. — Она видит, что ты улыбаешься, и начинает краснеть. — Почему мужчинам это делать можно, а женщинам нет?

— Я разве так сказал?

— Нет, но подумал. — Она краснеет ещё сильнее, смотрит на закрытые двери в покои Фиалка. — Кажется, там кто-то есть сейчас.

— Не удивлён.

— Мы увидим, как он уходит?

— Или она.

— Не издевайся.

— Перестань думать, что я над тобой издеваюсь. И какое тебе дело, с кем сейчас Фиалка?

— А тебе разве всё равно?

— Наверно, всё равно.

— А если там кто-то толстый и отвратительный?

— Или глупый и странный.

— Это ты обо мне?

— А ты как думаешь?

— Никак не думаю. Скажи лучше, ты ненавидишь всех женщин или только неместных?

— Если честно, то мне вообще плевать.

— А мне нет. — Она смотрит на тебя, требуя ответа. Пожми плечами и отвернись. Алана злится, пыхтит, нажимает кнопку вызову, говорит своему гиду по «Дивному саду», что устала ждать. Он извиняется, бормочет что-то о том, что визит к Фиалке — не поход на фиксированный по времени киносеанс. Ты смеёшься. Алана злится ещё сильнее.

— А это ваш друг? — спрашивает её гид, указывая на тебя. — Вы пойдёте вместе с ним?

— С ним? — Теперь Алана кипит, словно забытый на плите чайник. — Да я вообще не знаю его!

— И кто из вас пойдёт первым?

— А вы не знаете?

— Нет. Я ведь ваш гид, а не его.

— Вот, значит, как? — Алана смотрит на тебя. В её чёрных, как ночь, глазах горит огонь. — А знаете что, — говорит она своему гиду. — Я, пожалуй, вообще откажусь от этой затеи. К чёрту! Сама не понимаю, что на меня нашло. — Она оглядывается, словно забыла, где выход, говорит тебе, что теперь ты можешь занять её место в очереди. — А я ухожу! Всё! — Она нетерпеливо стучит по кнопке вызова лифта. Позови её по имени, попроси подождать. Двери лифта открываются. Алана ещё злится. Вы спускаетесь в игровые залы «Дивного сада». Предложи что-нибудь выпить. — Выпить? — Алана хмурится, затем пожимает плечами. — Почему бы и нет? — принимает она решение, ищет взглядом бар, где можно посидеть, спрашивает об этом официанта с бесплатными напитками.

— У вас свидание или деловая встреча? — спрашивает её девушка с подносом.

— Да мы вообще только что познакомились.

— Тогда вам лучше пойти в третий игровой зал. Там есть хороший ресторан. Нейтральный, если вы понимаете, о чём я…

— Надеюсь, что понимаю, — ворчит Алана. Официантка объясняет, как пройти в третий игровой зал. Вы устраиваетесь за столиком недалеко от сцены, где тянет медленную песню глубоким томным голосом высокая женщина, на которой, кажется, нет ничего кроме нижнего белья и мехового воротника, обвёрнутого вокруг длинной шеи. — После скучной станции на Луне ко всему этому сложно привыкнуть, — говорит Алана. Расскажи ей о рабочих районах. Расскажи о ЛСПРКЕ и о старателях. Расскажи о теразине. Алана слушает. Смотрит на тебя, изучает тебя, заглядывает всё чаще тебе в глаза.

— Ну, а теперь твой черёд, — говоришь ты и спрашиваешь о кольце на безымянном пальце.

— Долгая история, — говорит Алана. — Долгая и далёкая.

— Он остался на Луне?

— Ты хочешь говорить о моём муже или обо мне? — спрашивает Алана, впервые за вечер давая понять, что ты симпатичен ей. Ты думаешь о Нине, думаешь о бездонном колодце, который нашёл на Иделии. — Я ведь нравлюсь тебе? — спрашивает напрямую Алана.

— Думаю, да, — говоришь ты.

— Ты мне тоже нравишься, — говорит она и предлагает отправиться в игровой зал. Вы выбираете стол с рулеткой. Алана делает ставки и рассказывает о своей работе, словно желая подчеркнуть, что тратит собственные деньги, а не деньги мужа. Призрак Алекса стоит рядом с вами и шепчет тебе на ухо, чтобы ты перестал играть. Назло ему ты поднимаешь ставки. Шарик прыгает по красно-чёрному колесу. Алана надувает губы, удивляясь очередному проигрышу, и снова рассказывает о своей работе.

— Хорошо ещё, что вы не ищете, как все остальные, лекарство от «аномалии 4» на Земле, — говорит ей пожилая женщина.

— А вы с Земли? — спрашивает её Алана.

— А вы думаете, я бы стала говорить об этом, если бы была не оттуда? — женщина смеётся. Алана натянуто смеётся вместе с ней, долго молчит, снова начинает злиться. Спроси её о родителях.

— Они остались на Земле, ведь так?

— Когда-то это была удивительная планета.

— Не сомневаюсь.

— Но ты не любишь её.

— Я никогда не видел её.

— Почему бы тебе не отправиться туда? Или ты всё ещё злишься на родителей?

— Нет, но мой дом на Орфее 16. Я здесь родился. Мне здесь хорошо.

— Я тоже родилась не на Земле, но скучаю по ней, словно это мой дом.

— Умирающий дом.

— Я надеюсь, что лекарство рано или поздно найдут. — Алана мрачнеет, долго молчит. — Может быть, стоит напиться сегодня? — Неожиданно предлагает она. Скажи ей, что у тебя есть теразин.

— Это то, что принимают старатели, чтобы не сойти с ума?

— Это то, что принимают все остальные, чтобы немного отвлечься. — Ты ведёшь её в комнату отдыха. Белые пилюли на твоей ладони. Алана смотрит на них, долго решается протянуть руку и взять.

— Со мной точно всё будет в порядке?

— Ты хочешь прогнать свою грусть или нет?

— Я не знаю, — говорит Алана, но пилюлю всё-таки берёт. Ты вызываешь своего гида и говоришь, что хочешь заказать экскурсию по Орфею 16. Частный пневмолифт уносит вас в брюхо станции-мегаполиса. Голограмма рассказывает вам историю станции. Вы не слышите её, не замечаете. Алана обнимает тебя за шею, целует в губы. Её поцелуй нравится тебе. Он мягкий и тёплый. Нежный, но в тоже время настойчивый. Ты говоришь, что сейчас самое время принять ещё по одной таблетке теразина. Алана не возражает. Лифт выныривает на внешние шахты станции. Вы видите космос. Чёрный холодный космос. Видите Иделию, видите её солнце. Голограмма предупреждает, что лучше долго не смотреть на звезду. Вы не слушаете. Вы занимаетесь любовью. Кажется, что весь мир сейчас занимается любовью. Один процесс для всех. Одна цель. Один оргазм. — Только не спеши, — просит Алана, сильнее выгибая спину.

— Я могу заниматься этим часами, — говоришь ты.

— Я тоже, — шепчет Алана. — Я тоже. — Она оборачивается, чтобы поцеловать тебя. Блузка её расстёгнута. Она сама ласкает свою грудь и томно рассказывает о своих исследованиях и открытиях. Ты ничего не понимаешь, даже не слушаешь. Все сходят с ума по-своему. Кто-то говорит о работе, как Алана, кто-то сплетничает о соседях и друзьях, как Нина, а кто-то видит своих мёртвых друзей, как ты. Не хочешь видеть, но знаешь, что он стоит за спиной и наблюдает за тем, что происходит. Друг из бездны. Друг из бесконечности, неизъяснимости. Друг, которого просто не может быть здесь. Ты оборачиваешься и видишь, что Алекс, утратив свой внешний облик, наблюдает за тобой искрящимися глазами безликого существа. И Алекса нет. Призрака Алекса нет. Нет того, в кого ты не верил, но знал, что он есть. Надеялся, что он есть. Потому что если он смог вернуться, то это значит, что там, за гранью, есть что-то ещё. Что-то, во что сильно хочется верить. Пусть подсознательно, никогда не признаваясь в этом даже самому себе. — Но ты не Алекс, — говоришь ты существу, наблюдающему за тобой. Он молчит. — Кто ты такой, чёрт возьми? Что ты такое? — Ты слышишь, как Алана что-то говорит тебе, но не обращаешь на неё внимания. Мир словно разделился надвое. На одной стороне есть Алана и твоё тело, на другой — странное существо и твоё воспалённое сознание. И это существо смотрит на тебя, следит за тобой, преследует тебя. И ты знаешь, что это не безумие. Впервые с момента вашей встречи, знаешь, что не сходишь с ума. — Ты ведь пришёл с Иделии? — спрашиваешь ты. — Пришёл с той планеты, где мы добываем ЛСПРКЕ? — Ты ждёшь ответа, но ответа нет. Лишь ярче вспыхивают фиолетовые глаза существа. И нет вокруг уже ни лифта, ни Аланы, ни станции. Вы в космосе. В холодном неприветливом космосе. Мчитесь к раскалённой планете. И нет никаких чувств. Лишь понимание чувств. Только сознание. Ты видишь грузовой корабль, видишь старателей. Вы парите над поверхностью раскалённой планеты, мчитесь, покидая её тень, в жар солнца, к найденному тобой колодцу, к бездне, которая однажды едва не поглотила тебя. Но на этот раз чудесного спасения не будет. Ты падаешь в пропасть, на дно бесконечности. Вокруг мелькают мириады вспышек, миллионы фиолетовых оттенков. Ты можешь различить каждый из них, можешь увидеть разницу. Потому что падение меняет тебя. Меняет все твои чувства, восприятия. Твой прежний мир остаётся где-то далеко, в прошлом. Но бездна рождает новый мир. Мир, в котором всё совсем не так, как в прежней жизни. Мир чистой энергии, мир лёгкий, воздушный. Мир, где известные тебе законы теряют своё значение. Но в этом мире есть жизнь. Дивная жизнь. Жизнь, которая сильно напоминает тебе ту жизнь, о которой рассказывают мифы и легенды твоего мира. Мифы и легенды о жизни после смерти, о чудесных странах и дивных созданиях. Высших созданиях. Они окружают тебя, прикасаются к тебе, прикасаются к твоему сознанию, к твоим мыслям. Их мир проникает в тебя, становится частью тебя, в то время как ты становишься частью него. И где-то рядом находится существо, которое привело тебя сюда. Существо, которое принимало образ твоего мёртвого друга. И ты доверяешь ему. Доверяешь, потому что однажды оно спасло тебя, удержало от падения в бездну, где может существовать только твоё сознание.

— Но недолго, — говорит тебе существо. Ты просишь его снова принять облик Алекса.

— Если ты так хочешь, — оно становится твоим другом.

— Ты взял его образ из моего сознания или видел его здесь?

— Всего понемногу.

— И он действительно мёртв?

— Он зашёл слишком далеко, чтобы вернуться.

— Почему же ты не спас его, как спас меня?

— Он не хотел меня слушать. Не хотел в меня верить.

— А может ты просто боялся, что он узнает о тебе? О твоём мире?

— Если бы я боялся, то не показал бы тебе этот мир.

— Может быть, у тебя сейчас нет выбора. Ты не можешь добраться до меня, не можешь убить меня.

— Я мог позволить тебе упасть в бездну. Помнишь?

— Но тогда пришли бы другие. В отличие от Алекса, я не отключал поисковые системы. Даже если бы я разбился, упав в колодец, моё тело всё равно бы достали. А вместе с этим и нашли твой мир. — Ты оглядываешься по сторонам. Залежи ЛСПРКЕ искрятся, переливаются. Залежи энергии вашего мира дают жизнь этому миру, питают его, собирают воедино. Ты видишь сотни состоящих из энергии существ, окруживших тебя. Их мысли проникают в твоё сознание. Ты чувствуешь себя их частью. Чувствуешь их частью себя. Вы едины, но в тоже время каждый из вас индивидуален. И все вместе вы — энергия, свет. — Вы и есть ЛСПРКЕ. Его сила, — понимаешь вдруг ты, хотя это понимание не принадлежит тебе. Это мысли сотен, тысяч находящихся рядом с тобой существ.

— Понимаешь теперь, почему ты должен остановить разработки этого месторождения? — спрашивает тебя существо с лицом Алекса.

— Но как же другие? — спрашиваешь ты. — По всей темной стороне планеты ведутся разработки и добыча ЛСПРКЕ.

— Мы готовы принять эту жертву.

— Но ведь придут другие! — ты рассказываешь о том, как когда-то давно на Земле добывали нефть. Добывали до тех пор, пока она не кончилась. И тут же в голове появляется новая мысль. Чужая мысль. — Алана! — говоришь ты, но кажется, что это кто-то другой говорит твоими устами. — Она учёный. Она исследует вселенную, ищет новые формы жизни. Она сможет помочь. Сможет рассказать миру о вас. И тогда разработки прекратятся… — Ты смолкаешь. Перед глазами проносятся картины краха Орфея 16. Без источника дешёвой энергии он не сможет существовать. Сначала закроют жилые комплексы, затем развлекательные центры. Целые секции будут удаляться, демонтироваться, чтобы снизить энергопотребление. От мегаполиса останется лишь ядро, необходимое для жизни, но затем угаснет и оно. Твой дом прекратит существование. И ты чувствуешь тоску. Тоску и страх. Они виснут на твоих плечах, разрушают мир света и энергии вокруг. Ты уносишься прочь от дивного мира, назад к плоти и чувствам, к реальности. Лифт для экскурсий останавливается. Алана что-то говорит тебе.

— Расскажи ей о нас, — говорит существо в образе мёртвого друга. Ты молчишь. Всё тело покрыто потом. Голограмма благодарит вас за внимание, предлагает другие развлечения «Дивного сада». Алана спешно отстраняется от тебя, поправляет одежду. Ты пытаешься застегнуть брюки. Руки ватные и непослушные. Тело, словно онемело, стало чужим.

— А ты действительно можешь заниматься этим часами! — шепчет Алана. На её лице усталая улыбка. Над верхней губой застыли капельки пота. В глазах утолённая жажда, остывшая истома. — Спасибо тебе, — говорит Алана, выходя из лифта. Она целует тебя в щёку и идёт прочь.

— Останови её! — говорит тебе Алекс. Ты не двигаешься. Пожилой гид спрашивает тебя об экскурсии, спрашивает, что особенно понравилось, а что нет.

— Если бы я запомнил хоть что-то, — честно говоришь ты. Гид хмурится, говорит, что у тебя из носа течёт кровь. — Правда? — ты недоверчиво прикасаешься к лицу. Густая, почти чёрная кровь блестит на пальцах. Гид протягивает тебе носовой платок. Ты вытираешь лицо, но кровь не останавливается.

— Вы что-нибудь принимали? — спрашивает тебя гид.

— Только теразин, но я старатель. Я привык к этому… — Боль заставляет тебя замолчать. Тёмная, словно кровь, пелена застилает мир. — Думаю, мне нужно сесть, — говоришь ты, но сил, чтобы найти стул уже, нет. Ты чувствуешь, что падаешь, летишь в бездну. Где-то далеко звучит тревожный голос гида, и ещё дальше ты слышишь смех Аланы. Счастливый беззаботный смех. Он удаляется, соскальзывает в темноту вместе с тобой. И ничего другого не остаётся.

Ты один. Без мыслей. Без чувств. Ни жив, ни мёртв. И так будет целую вечность. Тебе кажется, что так будет. И нет ни страха, ни сомнений. Нет до тех пор, пока ты не слышишь голос. Голос в этом мире безмолвия и смерти. Этот голос зовёт тебя, просит открыть глаза. Ты хочешь подчиниться. Хочешь, потому что голос кажется тебе знакомым. Ты доверяешь ему, чувствуешь, как кто-то держит тебя за руку. Тёплые пальцы гладят твою ладонь. И ты понимаешь, что чувства вернулись. Чувства и боль — жизнь. Теперь соберись и открой глаза, ведь это непослушное тело некогда принадлежало тебе.

— Ник! — Девушка у кровати смотрит на тебя, улыбается тебе. У неё ярко-рыжие волосы, бледное лицо и водянисто-зелёные глаза.

— Сестра? — спрашиваешь ты, не веря своим глазам. Но глаза не врут. Ты знаешь, что не врут. Теперь подними голову и оглядись, спроси, где ты находишься.

— В больнице. — Сестра снова улыбается. — Я прилетела сразу, как только узнала.

— Узнала о чём? — спрашиваешь ты, хотя ответ у тебя уже есть.

— Узнала, что тебе плохо, — говорит сестра, врёт сестра. Ты знаешь, что всё дело в твоей находке. Знаешь, что всё дело в залежах ЛСПРКЕ. Знаешь, потому что ты оказывался в больнице и прежде. Взять хотя бы тот обвал в шахте, когда ты начинал работать. Ты чуть не погиб тогда, но никто из родных даже не позвонил тебе, не спросил, как ты. Посмотри на сестру и расскажи ей об этом. — Тогда я была ещё слишком молодой, — говорит она. — Я не могла бросить школу и улететь, не могла сделать то, что считала нужным.

— Ты могла бы просто позвонить.

— Это не то. Какой смысл в звонке… — Она снова берёт тебя за руку, проводит по раскрытой ладони указательным пальцем. Снова и снова.

— Какое сегодня число? — спрашиваешь ты, считаешь, пытаясь понять, сколько дней провёл в больнице, затем считаешь, сколько дней потребуется, чтобы добраться с Земли на Орфей 16. — Ты знаешь, сестра, выходит, что ты вылетела ко мне раньше, чем я попал в больницу, — говоришь ты, смотришь в знакомые по фотографиям водянисто-зелёные глаза, ждёшь ответа. Но ответа нет. Сестра лишь улыбается и говорит, что ты ещё слишком слаб и должен отдыхать. Скажи ей нет. Сорви капельницу и поднимись на ноги. Несколько секунд ничего не происходит, затем мир снова начинает вращаться, возвращается головная боль. На грудь твоей белой больничной пижамы течёт твоя кровь. Густая чёрная кровь из носа. Сестра что-то кричит тебе, зовёт медсестру. Тебя укладывают на кровать, делают пару уколов. Ты засыпаешь. Весь мир засыпает. Ты зовёшь сестру. Зовёшь, потому что тебе больше некого звать. Кажется, что есть только больничная палата и родственные узы, которые тебе не нужны.

— Мы здесь, Ник, — слышишь ты голос сестры. Она снова держит тебя за руку.

— Кто мы? — спрашиваешь ты, не открывая глаз и продолжая спать. Снова ждёшь ответа, но ответа нет. — Кто мы? — повторяешь ты вопрос, но это происходит только в твоей голове. Ты пытаешь представить сестру у кровати, и кого-то ещё, кто стоит рядом с ней. Кирилл? Нина?

— Это Влада, — говорит сестра, когда ты приходишь в себя. Девушка рядом с ней выглядит молодой и красивой, но красота какая-то холодная, не женственная. У неё короткая стрижка. Косметики на лице почти нет. Сестра снова держит тебя за руку, а Влада держит за руку сестру. Закрой глаза и спроси, правильно ли понял. — Мы прилетели вместе, — говорит сестра.

— На Земле вы тоже были вместе?

— Последние два года.

— Понятно… — Ты снова хочешь заснуть. Сестра что-то рассказывает тебе о вирусе, об «аномалии 4».

— Родители тоже хотели прилететь, но они слишком заняты поисками вакцины, — говорит сестра.

— Родители всегда заняты чем-то, — говоришь ты, и чувствуешь, как снова становишься мальчишкой, который хочет верить в лучшее.

— Они думают не только о тебе или обо мне. Они думают обо всех жителях планеты. А это не так просто.

— Конечно. — Ты хочешь заснуть. Хочешь забыться. Сестра снова говорит о вирусе, об исследованиях. — Тебе нужны деньги? — спрашиваешь ты.

— Лично мне нет, но…

— Тебе нужны деньги на исследования?

— Нашим родителям. Всей нашей планете.

— Почему бы не сказать об этом сразу? Зачем притворяться, что тебя заботит моё здоровье?

— Но меня действительно заботит твоё здоровье.

— Это не так.

— Послушай, Ник, — говорит Влада и берёт тебя за руку. Её прикосновения, в отличие от прикосновений сестры, грубые, неласковые. Ты хочешь отдёрнуть руку, освободить, но не можешь. — В мире есть вещи, которые намного важнее нас, Ник, — говорит Влада. — Скажи, разве ты готов отречься от своих истоков? От своего прошлого? Ведь твои деньги могут помочь исследованиям, а так… так ты просто потратишь их на игры и проституток этого злачного места.

— Вообще-то это мой дом, Влада.

— Твой дом на Земле.

— Нет. Мой дом на Орфее 16. Я никогда не был на Земле. Никто не делал мне вызова, чтобы я мог отправиться туда. Никто не звал меня. Ни разу.

— Твои обиды ничего не значат сейчас.

— Во мне нет обид.

— Тогда ты должен помочь нам. Помочь исследованиям. Мы встречались с главой агентства МВЛ-34. Разработки ЛСПРКЕ принесут тебе такую прибыль, что денег хватит на многие годы исследований.

— Лекарства от вируса нет.

— Нельзя отчаиваться. Верить должен каждый. Мы не можем отказаться от планеты, которая дала жизнь нам всем, не можем бросить её и перебраться в такие крысиные норы, как эта.

— Перестань критиковать мой дом.

— Скажи, что согласен помочь нам, и перестану.

— Помочь? — Ты вспоминаешь Алекса, вспоминаешь призрака в обличие мёртвого друга, вспоминаешь его мир. — Я не могу.

— Почему? Зачем тебе деньги? Ты всё равно не найдёшь для них применения.

— Возможно, я вообще не буду начинать разработки.

— А как же твои кредиты? Ты проиграл за один день столько, что никогда не расплатиться, если не начинать разработки найденных залежей.

— Я что-нибудь придумаю.

— Разработки начнутся, Ник. Перестань придумывать глупые оправдания и скажи напрямую. Ты хочешь помочь нам или послать нас к чёрту?

— Ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь. Твоя сестра прилетела, чтобы спасти тебя, позаботиться о тебе, а ты отталкиваешь её, обижаешься, что она и родители прежде не навещали тебя. Может быть, они не делали этого, потому что знали, что ты всё равно оттолкнёшь их? — Влада продолжает говорить, продолжает убеждать тебя, стыдить. Ты лежишь, злясь на себя, что не можешь снова заснуть.

— Когда меня выпустят отсюда? — спрашиваешь ты Нину, когда она приходит навестить тебя. Она говорит, что не знает. Сестра и Влада стоят у окна, наблюдая за вами. Их взгляды обжигают, заставляют чувствовать себя неловко. Нина сбивчиво рассказывает о Кирилле, о его пожеланиях скорее поправиться, затем смолкает, говорит, что, пожалуй, пойдёт домой. Ты киваешь. Снова остаёшься наедине с сестрой и её подругой. Её близкой подругой, которая так сильно отличается от неё. Они приносят в твою палату проектор и показывают фильмы о Земле.

— Ты притворяешься чужим, но на самом деле ты брат своей сестры, — говорит тебе Влада и снова берёт за руку. Эта привычка сестры и Влады брать тебя за руку каждый раз, когда они что-то говорят, начинает раздражать. Незаметно для них ты снова пытаешься подняться, ждёшь доктора, спрашиваешь о своём здоровье.

— Вы ведь старатель, верно? — спрашивает он. Ты киваешь. — Уже нет. По крайней мере, если хотите прожить ещё лет десять. — Он улыбается и заверяет, что ухудшений при грамотном лечении быть не должно. Ты спрашиваешь, когда сможешь подняться на ноги. Врач хмурится, говорит, что придётся потерпеть ещё пару дней.

— Мы все хотим тебе лишь добра, — говорит сестра.

— Конечно, — говоришь ты и настырно пытаешься подняться с кровати. Ноги ватные и непослушные, но на этот раз ты можешь держаться на них. Влада и сестра берут тебя под руки. — Вот так лучше, — говоришь ты и просишь помочь одеться.

— Ты такой же настырный, как и твоя сестра, — говорит тебе Влада. Её рука скользит по твоей спине. — Но я тоже настырная. — Она силой заставляет тебя вернуться в кровать. Ты не возражаешь, зная, что в этом нет смысла.

— Мы больше никогда не оставим тебя, — говорит тебе сестра. — Теперь ты сможешь полететь с нами на Землю.

— Не всё так просто. — Ты снова вспоминаешь Алекса, вспоминаешь существ в обличие Алекса, мир этого существа, сородичей этого существа.

— Расскажи нам, что тебя тревожит, — просит Влада. — Мы сможем помочь тебе. Мы ведь теперь твоя семья.

— Вот как? — Ты хочешь рассмеяться ей в лицо, но Алекса нет, и нет существа с его лицом. И ты начинаешь думать, что всё было у тебя в голове. Какое-то время ты продолжаешь молчать, ожидая, что видения вернутся, но видений нет, только реальность и настойчивые просьбы сестры и её подруги открыться им, довериться. — Это не так просто объяснить, — сдаёшься ты наконец. Сестра и Влада садятся по обе стороны от кровати. Ты не возражаешь, лишь просишь их не брать тебя за руки, затем сбивчиво рассказываешь о том, как нашёл залежи ЛСПРКЕ. Они слушают молча, кивают, изображая понимание. Расскажи им об Алексе, расскажи о его мечтах при жизни, и о его появлении рядом с тобой после смерти. Расскажи, как он спас тебя, как последовал за тобой на Орфей 16, а затем признался, что он не Алекс. Он дух, призрак, существо иного мира. Мира, который будет уничтожен, если начать разработки найденных тобой залежей. — И эта жизнь кажется мне такой же важной, как и жизнь на Земле, — говоришь ты, впервые за последние дни надеясь на понимание.

— А что, если ты просто сходишь с ума? — спрашивает тебя Влада. Ты улыбаешься, признаёшься, что и сам так думал. — И этот Алекс… Скажи, ты ещё видишь его?

— После того, как попал в больницу, нет, — признаёшься ты. Влада берёт тебя за руку, и говорит, что они с сестрой могут найти для тебя хорошего врача, который сможет провести с тобой пару сеансов терапии. Ты не возражаешь. Лежишь и думаешь, что, возможно, именно для этого и нужна семья. Ты даже готов отправиться на Землю и посвятить оставшуюся жизнь поискам вакцины от «аномалии 4».

Наступает искусственная ночь. Свет выключается. Ты лежишь и представляешь родителей. Представляешь, как встретишься с ними.

— Ты был прав, скрыть ничего не удастся, — говорит Алекс. Ты вздрагиваешь, давишься проклятиями. Мёртвый друг говорит тебе о своём мире, которому грозит уничтожение, но ты не слушаешь его, одеваешься и бежишь из больницы. Страх и злость придают тебе сил. Но Алекс рядом. Всегда рядом. И его голос.

— Мне нужен теразин! — шепчешь ты, изучая маршрут на станции. Пневмолифт несёт тебя в рабочий район, несёт в бар «Адская кухня». Алекс преследует тебя, сводит с ума. Найти друзей. Живых друзей. Срочно! Срочно! Срочно! Ты чувствуешь, что из носа начинает течь кровь. Пассажиры, которые едут вместе с тобой, отходят в сторону. Плевать! Плевать! Плевать!

— Ты должен выслушать меня! — кричит Алекс. Ты зажимаешь ладонями уши. Всё кажется нереальным, неестественным. Лица вокруг мелькают в дьявольском хороводе. Лифт гудит, вызывая тошноту. Ты прижимаешься спиной к стене, закрываешь глаза и пытаешься успокоиться. Голос Алекса стихает. Какая-то пожилая женщина предлагает тебе пару салфеток, чтобы вытереть кровь. Ты благодаришь её. Она улыбается. Её лицо вгрызается в память, витает перед глазами, как призрак, даже когда ты выходишь из лифта. Узкая улица, по которой ты идёшь, погружена в полумрак: в рабочем районе всегда экономят на электроэнергии. На всём экономят. Всегда. Даже «Адская кухня» выглядит тихой и закрытой. Но внутри люди. Ты знаешь это, веришь в это. Потому что сейчас тебе необходим кто-то живой. — У меня есть идея, Ник, — говорит тебе мёртвый друг. Ты не отвечаешь, входишь в бар, пытаешься отыскать взглядом Кирилла.

— Ты неважно выглядишь, — говорит знакомый старатель.

— У тебя есть теразин? — спрашиваешь ты. Он качает головой. — Чёрт! — Ты оглядываешься.

— Говорят, ты теперь богач? — Старатель пытливо заглядывает тебе в глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Тебя показывают по всем каналам, ставят нам в пример. — Старатель улыбается. — Желающих стать старателем стало в разы больше после тебя. Все надеются теперь разбогатеть. Ты разбудил легенду, Ник! — Он хлопает тебя по плечу и предлагает выпить. Вы устраиваетесь за свободным столиком. Ты не считаешь время. Алекса нет, и это главное. Теперь, вспоминая его, ты отмечаешь, что его облик был слабым, прозрачным, в отличие от того, каким был вначале. Он словно угасает. — Слышал, что ты украл координаты залежей у сестры Алекса? — как-то исподтишка спрашивает тебя знакомый старатель.

— С чего ты взял?

— Сестра Алекса сказала.

— Вот как? — Ты снова оглядываешься. Компания начинает угнетать.

— Кажется, она собирается подать на тебя в суд, — продолжает старатель. — Или уже подала, не знаю.

— Мне плевать. — Ты поднимаешь на ноги. Родное место, которое всегда успокаивало и согревало, стало чужим и неприветливым. — У тебя точно нет теразина? — спрашиваешь ты старателя. Он качает головой. Ты идёшь к выходу, надеясь встретить Кирилла. Двери закрываются за спиной. Тишина.

— У нас мало времени, Ник, — говорит тебе вернувшийся призрак Алекса. Ты смотришь на него, ждёшь, что он скажет, надеясь, что после он, наконец-то, оставит тебя в покое. — Та девушка с Луны, Алана, — говорит Алекс. — Ты должен найти её и рассказать о нашем мире. Она учёный. Она сможет защитить нас, доказать, что мы реальны.

— Думаю, она уже улетела, — говоришь ты мёртвому другу, проходишь сквозь него, заставляя превратиться в туман, растаять. — Вот так-то лучше, — шепчешь ты, отправляясь к станции пневмолифтов. Дорога до дома занимает четверть часа. Дверь закрыта изнутри. Ты звонишь. Никто не выходит. Стучишь в дверь.

— Тебе лучше уйти, — говорит Алекс. Ты снова стучишь в дверь. — Ты не захочешь знать, Ник.

— Знать что?

— Кто сейчас в твоей квартире, с Ниной.

— Так она не одна?

— Нет.

— Вот как… — Ты чувствуешь, как в груди что-то обрывается и падает вниз. — Там Кирилл, да?

— Я же говорю…

— Значит, Кирилл. — Ты разворачиваешься и идёшь прочь. Алекс молчит. Этот воздушный исчезающий Алекс. — Так ты хочешь, чтобы я нашёл Алану? — спрашиваешь ты, потому сейчас кажется, что ничего другого в жизни не осталось. Семья, друзья, работа, даже находка и богатство — всё рухнуло в бездну. В чёрную бездну. И теперь ты можешь лишь ждать и слушать, когда раздастся звон всего, что ты любишь.

— Могу я вам чем-нибудь помочь? — спрашивает гид в отеле-казино «Дивный сад». Ты называешь имя Аланы, говоришь, откуда она.

— Надеюсь, она ещё здесь? — тревожно спрашиваешь ты, потому что сейчас нет ничего, кроме желания спасти дивный мир существа в образе мёртвого друга. Он стоит за твоей спиной, но его почти не видно. Он исчезает, и чем менее чёткими становятся его контуры, тем сильнее ты хочешь верить в то, что это действительно Алекс. — Ну, что там? — торопишь ты гида. Он говорит, что ты можешь подняться в номер Аланы.

Она встречает тебя улыбкой, затем хмурится, слушает долго и терпеливо. Ты говоришь ей о находке, о дивном мире на дне колодца, на дне фиолетовой бездны, о мёртвом друге, в образе которого к тебе приходит одно из существ.

— Если бы я пришёл к тебе чуть раньше, ты смогла бы увидеть его.

— Почему же я не могу увидеть его сейчас?

— Потому что он исчез.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Я понимаю, что ты должна помочь мне. Помочь тем существам. — Ты берёшь её за руку. Берёшь точно так же, как брали тебя за руку сестра и Влада. — Я не заставляю тебя верить мне. Лишь прошу дать мне шанс показать тебе.

— Показать тот мир?

— Да.

— На Иделии?

— Да.

— Но, Ник…

— Пожалуйста. — Ты думаешь, что если она не согласится, то, скорее всего, придётся её отвести туда силой.

— Думаю, тебе нужно в больницу, Ник, — говорит Алана. Пообещай ей всё, что угодно, но только после того, как она посетит с тобой найденные залежи ЛСПРКЕ. — Только ради тебя, — сдаётся Алана. Вы отправляетесь в район переработки ЛСПРКЕ. Погрузчик Кирилла стоит на ремонте. Грузовой корабль пуст, и ты уверяешь Алану, что сможешь сам долететь до планеты. Она молчит. Ты хочешь спасти дивный мир, Алана хочет спасти тебя, её друга, который ей почему-то симпатичен. Покажи ей скафандры старателей. Объясни, как пользоваться ими.

— Погрузчик неисправен, поэтому нам придётся долго идти пешком, — говоришь ты и рассказываешь, как давно учился на ведущего, но потом решил, что лучше станешь старателем. Воспоминания греют и заставляют улыбаться. Ты выводишь корабль из доков. Чёрный космос глотает вас. До раскалённой планеты четверть часа пути. Ты знаешь, что сложнее всего посадка, но сейчас это не пугает тебя. Ты знаешь, что у тебя всё получится. Датчики мигают и сбивают с толка. В голове хаос. Ты пытаешься вспомнить детали, нюансы. Ввести координаты, проложить маршрут.

— Какого чёрта ты делаешь, Ник? — слышишь ты голос по рации. Начальник доков, который знает тебя с тех времён, когда ты был ребёнком, взволнован и озадачен. Скажи ему, что всё будет хорошо. Скажи ему, что должен кое-что сделать. — Ты должен вернуться назад, Ник.

— Не сейчас. — Ты входишь в атмосферу Иделии, и связь пропадает. Корабль трясётся, трещит по швам. Приборы пищат, требуя снизить скорость, изменить угол посадки. — И так каждый раз, — говоришь ты Алане, чтобы успокоить её, но это ложь. Ты просто разучился управлять кораблём. «Только бы не разбиться. Только бы…». Корабль втыкается в посадочную площадку, поднимая облако пыли.

— Мы ещё живы? — осторожно спрашивает Алана. Ты нервно смеёшься, помогаешь ей надеть скафандр. Она не сопротивляется.

— Ты очень смелая, — говоришь ты.

— Скорее глупая. — Алана нервно смеётся. Вы покидаете корабль, включаете переговорные устройства. Треск искажает голоса. Приборы показывают заданный маршрут. — Ты слышишь? — спрашивает тебя Алана.

— Слышу что?

— Кажется, кто-то вызывает тебя со станции.

— Вот как? — Ты переключаешь каналы, надеясь, что тебя оставят в покое, но вызов повторяется.

— Ник? Что ты делаешь, Ник? — слышишь ты встревоженный голос сестры, и где-то далеко, за треском помех, ты слышишь голос Влады.

— Он делает то, что должен делать, — говорит она сестре, говорит своей любовнице. Они стоят бок о бок. — Подумай, кому достанутся права на разработку месторождения, если Ник умрёт? — спрашивает Влада и берёт твою сестру за руку.

— Сомневаюсь, что он хочет умереть, — говорит сестра.

— Считай, что это подсознательный импульс. Он знает, что должен сделать, но не может принять это напрямую.

— Но…

— Всё будет хорошо. — Ты слышишь звук поцелуя. Страстный, долгий. Затем треск помех.

— Ты слышала? — спрашиваешь ты Алану.

— Слышала что?

— Мою сестру и её любовницу?

— Я слышала, как твой друг по имени Кирилл сказал, что если ты идёшь к своему месторождению ЛСПРКЕ, то у тебя не хватит кислорода, чтобы вернуться назад.

— Кирилл? — Ты кривишься, вспоминая закрытую дверь в свою квартиру. Алана молчит, позволяя тебе собраться с мыслями. Молчит до тех пор, пока датчики критического уровня кислорода не начинают пищать, предупреждая о пройденной точке невозврата.

— Может быть, нам стоит послушать твоего друга и вернуться? — спрашивает Алана.

— Он уже не мой друг, — говоришь ей ты и пытаешься отключить зуммер датчиков кислорода. — Думаю, у меня уже не осталось друзей. — Ты рассказываешь о том, как сбежал из больницы и вернулся домой. — Они все предали меня, понимаешь?

— Но ведь ты не видел там никого! — говорит Алана. — Почему твоя девушка не могла ночевать у себя?

— А Кирилл? Его ведь не было в баре… — Ты хмуришься, сомневаешься. Алана что-то говорит тебе, а ты думаешь о датчиках кислорода. Понимание безумия приходит чем-то холодным, липким. Оно заполняет грудь, поднимается по горлу. Ты спятил! Ты окончательно спятил! И твоё безумие убивает не только тебя, но и доверившуюся тебе девушку.

— Ник?

— Ты должна вернуться, — говоришь ты, снимаешь дополнительные кислородные баллоны со своего скафандра, меняешь их на отработанные баллоны Аланы. — Вот. Этого хватит, чтобы вернуться.

— А как же ты?

— Пока не знаю.

— Но…

— Проваливай, чёрт возьми! — кричишь ты. Алана вздрагивает. Ты видишь, как она уходит, ждёшь, пока её силуэт не скроется за горной грядой, и зовёшь Алекса.

— Я тебя не понимаю, Ник, — говорит он как-то устало.

— Ну, ты же хотел, чтобы я поверил в тебя. Вот я и верю. В тебя, в своё безумие. Во всё верю. Здесь и сейчас.

— Убивая себя?

— Если вы реальны, то спасёте меня, а если нет, то…

— А ты не думал, что мы не можем спасти тебя? Мы всего лишь энергия, Ник. Забыл? Это ты должен спасать нас, а не мы тебя. — Алекс смотрит на горную гряду, за которой скрылась Алана. — Ты можешь догнать её и забрать кислородные баллоны, чтобы вернуться на корабль.

— Нет.

— Но…

— Нет, Алекс, нет. — Ты проверяешь датчики оставшегося кислорода и идёшь дальше, к найденным тобой залежам ЛСПРКЕ, к фиолетовому колодцу, к искрящейся бездне, которая зовёт тебя…

Конец

Старый новый мир

«Бодрствуя, мы идём сквозь сон — сами лишь призраки ушедших времён».

Франц Кафка

Пролог

Представьте себе фабрику. Огромную, монолитную. Стены высокие, прозрачные. За ними видны рабочие, станки. Ничего не скрыто. Каждый может увидеть, что происходит внутри. Увидеть процесс работы. Увидеть рабочих. Увидеть выпускаемый продукт. В искрящихся вспышках с конвейера сходят репликаторы — это единственный продукт, который производит Новый Мир. Никто больше не шьёт одежду, никто не разводит животных, никто не производит сложных машин. За всё отвечают репликаторы. Они заполняют весь мир. Они находятся в каждой семье, в каждом доме. Репликаторы создают продукты питания. Репликаторы создают одежду. Их база данных насчитывает миллионы необходимых для жизни вещей. Репликаторы стоят в домах как обычных жителей, так и правителей мира. Репликаторы помогают создавать дома. Даже в больницах стоят репликаторы. И Новому Миру не нужны больше плотники, не нужны швеи, производители обуви, повара, ювелиры — репликаторы могут создать любой продукт, решить любую задачу. Благодаря репликаторам Новому Миру не нужны деньги — оплачивается лишь покупка репликатора. Кредиты общества записываются на личный счёт, дебет которого ты пополняешь в течение всей жизни. Пополняешь выполнением различных работ, на которые посылает тебя общество. Так что получается, что служишь самому себе, своему городу, своему дому. Улицы чистые, потому что их исправно убирают. Дороги ровные, гладкие, словно паркет. Побочные продукты, или просто остатки еды, старая одежда, утилизируются в самих репликаторах, перерабатываются для создания новых продуктов. Так что в Новом Мире нет даже контейнеров для мусора. Как нет определённых специальностей. Почти нет. Лишь инженеры по созданию репликаторов, да врачи. Репликатор не может создать лишь репликатор, хотя вскоре, возможно, удастся решить и эту проблему. Репликатор не может провести операцию, заменить повреждённый орган человека. Он способен лишь создать нужный орган, нужную ткань. И ещё репликатор не может создать то, чего нет в его базе. Для этого необходима новая формула. Рецепт нового блюда. Схема нового механизма. Ингредиенты, материалы, правила и законы физики. Можно поместить в репликатор картину, шедевр древности, и репликатор, проведя анализ, создаст точную копию, сохранит данные в своей базе, распространит их по всему миру, но… Но репликатор не сможет создать картину, не имея оригинала. Не сможет написать стих, книгу. Не сможет сочинить музыку. Он может лишь копировать, повторять, воссоздавать то, что уже создано. Репликатор не способен творить, изобретать. Репликатор — лишь машина. Поэтому в мире инженеров по созданию репликаторов и врачей, существуют люди творчества, искусства. В мире, где материальность утратила ценность, лишь духовность, лишь психический мир остался важным. Когда-то корпорации, которые первыми начали создавать репликаторы, пытались встать во главе мира. Когда-то им это даже удалось. Но потом репликаторы стали достоянием народа. Не было ни революций, ни бунтов. Человечество просто пережило материальную эпоху. Некоторые ещё помнили рассказы, как их прародители, пытались бороться с корпорациями, снижали цены на свои собственные товары, которые создавали своими руками, выращивали на полях. Но они не могли соперничать с репликаторами, к тому же деньги вскоре и вовсе перестали существовать. Какое-то время корпорации ещё продолжали существовать, затем растворились, канули в небытие, оставив лишь своё наследие. Были отстроены новые фабрики по производству репликаторов. Народ выбрал себе новых героев, новых правителей. Сначала к власти пришли врачи, но не продержались на престоле и пары десятилетий. Потом были инженеры репликаторов, и даже простые жители Нового Мира. В какой-то момент люди думали о том, чтобы вообще отказаться от какой-либо формы правления, но в конечном итоге остановились на людях творческих профессий. Поэты, художники, писатели и музыканты поделили мир. Общество не ассоциировало их с болью и страданиями, как это было в случае врачей, не вспоминало канувшую в небытие власть корпораций, как с инженерами репликаторов, и не чувствовало зависть и злость, как в те дни, когда у руля мог оказаться самый заурядный житель. К тому же подкупало и то, что ни один из людей творчества не жаждал власти. Ни один из настоящих людей творчества, потому что искусственные шедевры, созданные щедрым финансированием и рекламой, давно канули в небытие. Остался лишь натуральный продукт. Немного эксцентричный. Немного взбалмошный. Но, кажется, именно это и нужно было застывшему в растерянности, вдруг лишённому амбиций обществу. Картины волновали, книги позволяли прожить сотни ярких, красочных жизней, фильмы захватывали, от музыки замирали сердца. Это словно был новый век Ренессанса. Груз репликаторов, перемены, которые они принесли в жизнь, свалились с плеч людей. Величайшее изобретение науки стало всего лишь механизмом, к которому привыкли и начали считать нормой. В лишённом денег мире у людей оставались их чувства, их желания, их мечты, грёзы. Их любовь, их ненависть. Их смех и слёзы. Их печали и радости. Боль и наслаждение. Страх и отвага. И как бы ни менялся окружающий мир, люди оставались людьми, привыкая к переменам, адаптируясь к ним.

Глава первая

— Даже не верится, что когда-то мир был другим, — сказала Жюстин Вальмонт.

Приезд на фабрику писателя вызвал переполох и оживление, которые не нравились ей. Нет, Жюстин не имела ничего против людей творчества, которые стояли во главе мира, просто в атмосфере царившей на фабрике суеты она не могла работать, не могла сосредоточиться.

— Это не продлится долго, — пообещал ей Марк Скинто.

Он обнял Жюстин за плечи, пытаясь вспомнить имя приехавшего на фабрику писателя.

— Кажется, Вильям Хейнц, — помогла ему Жюстин, словно прочитав мысли.

— Да, точно… Хейнц… Ты читала его книги?

— Нет. Ты же знаешь, мне не нравится литература. Скорее музыка.

— Да… Музыка… — Скинто нахмурился. Он ещё не понял причину, но ему не понравилось то, что он услышал. Возможно, виной всему ревность. Марк знал, с каким интересом простые люди смотрят на инженеров, сам чувствовал на себе эти взгляды. Любопытные, заинтересованные. Особенно девушки. Девушки, которые очарованы инженером, создающим репликаторы. Что ж, теперь на фабрику приехал писатель. Приехал тот, кто значил в этом мире намного больше, чем инженер. Скинто даже начал видеть, как женщины шепчутся о Билли Хейнце, заглядываются на него. — Надеюсь, он старый и заинтересован только в своих книгах, — признался он.

— Он не старый, — сказала Жюстин.

— Ты его видела?

— На проходной.

— И как он тебе?

— Странный, наверно. Как и все люди творчества.

— И всё?

— Может, немного симпатичный.

— Вот как?

— Ты ревнуешь?

— А должен?

— Конечно, нет. — Жюстин услышала оживлённые голоса во дворе фабрики, подалась вперёд, перегнулась через перила, глядя вниз.

Окружённый людьми писатель стоял в центре залитого солнечным светом двора. Несколько водителей трейлеров, гружённых репликаторами, выбрались из кабин и ждали, когда толпа разойдётся и можно будет выехать за ворота фабрики. С неба падал тяжёлый редкий снег. Жюстин подумала, что если бы толпа не окружала писателя, то она не смогла бы отличить его от других людей. Даже его одежда была самой обычной — словно случайный прохожий забрёл на запретную территорию. Куртка чёрная, кожаная, давно вышедшая из моды. Воротник поднят. Волосы русые, короткие. Жюстин попыталась вспомнить его лицо, которое видела на проходной. Черты были правильными, но это ещё больше делало его самым обыкновенным, невзрачным. Ничего выдающегося. Даже глаза, глаза писателя, о которых так часто пишут, наделяя их сверхъестественным пониманием и мудростью. Ничего подобного Жюстин не заметила. Взгляд Хейнца скорее был напуганным, чем мудрым. Словно ребёнок, который оказался в толпе незнакомцев.

— Не понимаю, почему этих людей считают особенными? — сказала Жюстин, позвала Скинто, чтобы он посмотрел на Хейнца вместе с ней. — Ты видишь что-нибудь особенное?

— Может, всё дело в том, что они делают? — предположил Скинто.

Жюстин пожала плечами, хотела отвернуться, перестать смотреть вниз, но в этот самый момент Хейнц, словно почувствовав её взгляд, поднял голову. Расстояние было слишком большим, чтобы Жюстин могла с уверенностью сказать, что он смотрит на неё. Нет. Он мог смотреть куда угодно. На неё, на Скинто, на край крыши, где навис десяток сосулек, просто на небо, с которого падал снег. Может, одна из снежинок упала ему на нос, и теперь он вглядывался в небо, ища обидчика? Последняя мысль рассмешила Жюстин. Она хотела сказать об этом Скинто, чтобы посмеяться вместе, как вдруг почти все окружившие писателя люди подняли головы следом за ним, пытаясь понять, куда он смотрит и что его заинтересовало.

— Чёрт! — Жюстин спешно отпрянула назад.

— Ты чего? — растерялся Скинто.

— Мне показалось… — Жюстин спешно качнула головой.

— Что тебе показалось? — Марк перегнулся через перила, посмотрел вниз, на толпу.

— Мне показалось, что все люди смотрят на меня, — спешно сказала ему Жюстин и тут же вздрогнула, услышав смех Скинто. Обиделась, развернулась, пошла прочь.

Скинто что-то крикнул ей, попытался извиниться. Жюстин не обратила внимания. Она вернулась в цех, вернулась за стеклянные стены. «Шло бы всё к чёрту!» — думала она, пытаясь сосредоточиться на работе, но мысли снова и снова возвращались на крышу, возвращались к десяткам глаз внизу, во дворе, которых она не видит, но знает, что все они смотрят на неё. И ещё голоса. Голоса толпы. Жюстин слышала их в своих воспоминаниях. Даже не голоса, а всего лишь гул. Гул, который нарастает, заполняет весь мир. Руки Жюстин дрогнули. Вышедший с конвейера бракованный репликатор, который она разбирала, чтобы выявить причину поломки, упал со стола, ударился о пол, зазвенел. Хрупкий корпус разбился. Осколки брызнули как-то неестественно сочно.

— Твою мать! — Жюстин спешно опустилась на колени.

Гул голосов в голове стих. Но теперь место гула заняли отчётливые слова, фразы. Толпа, окружившая писателя, шла по цеху. Жюстин знала это, видела, сидя на полу, их ноги. И одни из этих ног, скрытые серой или чёрной тканью брюк и комбинезонов, принадлежали Билли Хейнцу. Может быть, вон те — в идеально начищенных чёрных ботинках? Жюстин выронила осколки репликатора и снова выругалась.

— Всё нормально? — спросил её Марк Скинто.

Она не видела, как он подошёл. Высокий, в рабочем комбинезоне. Запрокинув голову, Жюстин смотрела на него снизу вверх.

— Я уронила репликатор, — сказала она. — Хотела разобрать и уронила…

— Наплюй, — Скинто улыбнулся. — Напиши, что поломку установить не удалось и забудь.

— Я так не могу. — Жюстин протянула ему разбитый репликатор и снова начала собирать осколки.

Когда она поднялась на ноги, толпа во главе Билли Хейнца стояла возле её рабочего места. Жюстин с трудом сдержалась, чтобы не выругаться в третий раз.

— Что-то не так? — спешно спросила она управляющего фабрикой Лари Эншо, стараясь не смотреть на Хейнца, не встретиться с ним взглядом, пусть даже случайно.

Эншо не ответил. Просто стоял и смотрел на разбитый репликатор. Все стояли и смотрели на чёртов разбитый репликатор.

— Он уже был сломан, так что… — вступился было за Жюстин Марк Скинто, но она оборвала его на полуслове, начала извиняться за свою неловкость.

— Не думаю, что стоит писать об этом, — сказал Лари Эншо Вильяму Хейнцу.

— Писать о чём? — спросил Хейнц.

— О бракованных репликаторах.

— Ах, о репликаторах… — Хейнц улыбнулся (Жюстин не видела этого, но буквально чувствовала, знала). — Не беспокойтесь, я здесь не для того, чтобы написать о репликаторах. Мне интересны люди, которые их делают.

— Люди? — удивился Эншо.

— Вы против?

— Нет, просто не вижу, что в этом может быть интересного.

— Думаете, репликаторы интересуют читателей больше?

— Репликаторы есть по всему миру, а люди, которые их делают… Их не так много… Так что…

— Так что именно поэтому я хочу написать о них, — сказал Хейнц. — Как они живут. С кем. Какие у них мечты, желания. Кого они любят, кого ненавидят…

Жюстин подняла глаза, встретилась с ним взглядом. Глаза у него были тёмными и светлыми одновременно. «Наверное, виной всему слишком яркое освещение на фабрике», — подумала Жюстин, опустила глаза, чтобы не показаться слишком назойливой, разглядывая писателя, и даже не поняла, что он обращается к ней. Все как-то стихли, ожидая ответа. Стихла и Жюстин. Марк Скинто тронул её за руку. Она взглядом спросила его, чего он хочет. Он так же взглядом указал ей на Хейнца. Жюстин нахмурилась.

— Ты не слышала вопрос? — спросил управляющий Лари Эншо, краснея и смущаясь вместо неё.

Жюстин поджала губы и качнула головой. Теперь все точно смотрели на неё. Смотрели и ждали, словно это была очередная книга Билли Хейнца, очередной фильм или что там ещё заставляет их сердце биться сильнее?

— Я спросил, кого вы любите, — помог ей Билли Хейнц, устав от этой затянувшейся неловкой паузы.

— Кого я люблю? — растерялась Жюстин. — Вы имеете в виду, кто мой мужчина?

— А вы думаете, что человек обязан любить того, с кем живёт?

— Думаю, да. Иначе, зачем жить? — Жюстин покосилась на Марка Скинто.

— Так это, значит, он — мужчина, которого вы любите? — спросил её Хейнц.

— Да, я люблю его, — сказала Жюстин и тут же поморщилась, услышав, как сухо прозвучал её голос, поспешила повторить, на этот раз назвав Скинто по имени.

— Значит, на крыше четверть часа назад вы были с ним? — спросил её Хейнц.

— Да.

— И что вы там делали?

— Что?

— Вы и мужчина, в которого вы влюблены. Чем вы занимались на крыше фабрики?

— Ничем.

— Но вы следили за нами сверху.

— Я не следила, — Жюстин почувствовала, как румянец заливает щёки.

— Но мы все видели это, — Хейнц огляделся, дождался, когда люди вокруг согласно кивнут. Жюстин покраснела ещё сильнее. Ей хотелось, сжаться, провалиться сквозь землю.

— Я… я… я просто хотела посмотреть, — выдавила из себя Жюстин.

— Посмотреть? На кого? На меня?

— Нет. Просто там внизу была такая суета…

— Так вы не любите суету?

— Нет.

— Отлично. Я тоже не люблю.

— Ну, вот видите! — Жюстин увидела едва заметную улыбку на губах Хейнца и спешно рассмеялась. Рассмеялась одна. Лица остальных остались серыми, каменными. Казалось, лишь она заметила улыбку Хейнца. Улыбку, от которой сейчас не осталось и следа.

Жюстин перестала смеяться, снова покраснела, заглянула Марку Скинто в глаза, надеясь хоть там найти поддержку. Скинто смотрел на неё как-то неожиданно серьёзно, критично.

— Я выгляжу как дура, да? — спросила Жюстин Билли Хейнца. Спросила, потому что почувствовала, как где-то в груди закипает злость, поднимается к горлу, заливает лицо алыми пятнами. Хейнц не ответил. — Ну и чёрт с вами, — буркнула Жюстин. — Со всеми вами!

Она развернулась и пошла прочь. Толпа рабочих, коллег, знакомых проводила её растерянным, осуждающим взглядом.

— Да что с ней не так? — растерянно спросил управляющий Марка Скинто.

— Я не знаю, — Скинто смущённо пожал плечами. — Она с утра сама не своя.

— Да, — протянул Лари Эншо, глядя на разбитый репликатор, с которым работала Жюстин. — Я так и подумал. — Он помялся и предложил Билли Хейнцу продолжить экскурсию.

Стоя на улице, Жюстин видела сквозь стеклянные стены, как толпа, окружившая её рабочее место, уходит прочь, перемещается по фабрике, словно полчище саранчи, готовое сожрать всё, что попадётся им на пути. Да они и друг друга даже сожрут, если не найдут ничего другого.

С каким-то нервным неспокойным предчувствием Жюстин дождалась обеденного перерыва. Рабочий день, казалось, тянется неестественно медленно. Казалось, он вообще не собирается заканчиваться.

— Надеюсь, что большинство ещё суетится возле Хейнца, — ворчала Жюстин, поднимаясь по лестнице в столовую. Ей хотелось побыть одной. Хотелось оказаться в мире, где никто не знает её, и никого не знает она.

Но в столовой было людно. Аппетит, которого не было и прежде, окончательно пропал. Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, Жюстин подошла к репликатору, дождалась, когда он выплюнет заказанный кофе и пару тостов, выбрала свободный стол, села. В шумной толпе возле окна, из которого можно увидеть почти всю фабрику, она увидела Скинто. Он стоял рядом с Хейнцем, и, как казалось Жюстин, тупо реагировал на слова писателя, словно боялся попасть впросак, пропустив шутку или рассмеяться там, где шутки не было. Когда толпа потянулась к репликаторам за обедом, Жюстин притворилась, что не замечает их. Сидела и настырно смотрела на дно чашки с кофе. Лишь где-то в глубине сознания, надеясь, что Скинто сядет с ней за один стол. Нет, она не хотела разговаривать, просто нужно было почувствовать себя живой, почувствовать себя частью этого мира, этого превратившегося внезапно в балаган коллектива. Но Скинто не почувствовал, не понял. Он просто прошёл мимо Жюстин, не обмолвившись с ней ни словом, и сел за общий стол, который выбрал Хейнц, словно боялся вывалиться из сферы этого сместившегося вдруг центра мира. «Ну, и чёрт с тобой», — подумала Жюстин, услышала, как за соседним столом громыхнул уродский наигранный смех, поморщилась, тут же бросила короткий взгляд на коллег, надеясь, что никто не заметил этого. Коллеги не заметили. Заметил Хейнц. Несколько долгих секунд он смотрел на Жюстин — она выдержала его взгляд, сама не понимая, почему — затем повернулся к Марку Скинто.

— Вы всегда обедаете с ней порознь? — спросил его Хейнц.

— С кем? — растерялся Скинто.

— С Жюстин. Вашу девушку ведь зовут Жюстин, верно?

— Верно, — Скинто нахмурился, пытаясь вспомнить, о чём спросил его Хейнц прежде.

— Обычно они обедают вместе, — ответил за него Лари Эншо.

— Почему сейчас вы не с ней? — спросил Хейнц Скинто.

«Да, точно, чёрт возьми. Почему?» — подумала Жюстин.

— Что значит, почему? — спросил Скинто, даже не пытаясь скрыть, что относится к этому разговору так, словно в вопросе скрыт какой-то подвох, который он не может понять, но чувствует.

— Только не говорите, что бросили свою девушку лишь потому, что на фабрику приехал писатель, — сказал ему Хейнц.

— Я не бросал.

— Но сидите за столом, за которым сижу я.

— Все сидят за этим столом.

— Не все. Ваша девушка…

— Думаю, она сейчас одна из-за того, что случилось утром.

— А что случилось утром?

— Её разговор с вами… с нами…

— И что не так в том разговоре?

— Ну, как же… — Скинто растерянно уставился на Лари Эншо, ища поддержки, но Эншо молчал. — Она ведь… Она… она разбила репликатор, — сказал Скинто первое, что пришло на ум.

— До этого никто не разбивал репликаторов?

— Разбивали, — Скинто покосился на управляющего. — В смысле, всякое бывает.

— И в наказание вы заставляете этого человека обедать одного? — Хейнц не то издевался, не то злился — понять было невозможно.

— Нет, конечно, — натянуто рассмеялся Скинто, но никто не поддержал его, словно теперь он сам был в одном шаге от того, чтобы стать ренегатом, как прежде стала Жюстин.

— Значит, всё дело во мне? — спросил Хейнц.

— Наверно, — сказал Скинто, решив, что такой ответ будет лучше, чем ещё одна глупая фраза. В конце концов, здесь все плясали под дудку этого писателя. Почему он должен отличаться?

— Печально, что ради меня вы бросили свою девушку, — сказал ему Хейнц.

— О, она переживёт, — спешно заверил его Скинто. — Мы так много времени проводим вместе, что… — Скинто глуповато улыбнулся. — Думаю, будет полезно немного побыть порознь, пообщаться с другими. Тем более что сегодня здесь вы… — Скинто замолчал. Тяжёлая пауза, которая повисла в воздухе, заставила его нервничать. Казалось, что мир вокруг замер, ожидая, какое решение примет Хейнц. Одно его слово и, Скинто знал, любой на этой фабрике превратится в ренегата. И сейчас ренегатом мог оказаться он сам — Скинто.

— Думаю, вы правы, — неожиданно сказал Хейнц, разряжая обстановку, взял поднос с обедом, поднялся из-за стола. — Нет, нет. Останьтесь все здесь, — остановил он кружившую вокруг него роем мух толпу. — Скинто прав. Каждому нужно общение.

Жюстин видела, как Хейнц идёт к её столу. Он поставил поднос и сел, не спрашивая разрешения. Жюстин притворилась, что только сейчас заметила его, подняла глаза.

— Поговорим? — предложил Хейнц.

— О чём? — спросила Жюстин.

— Не знаю… — Хейнц беззаботно пожал плечами. — У вас есть интересы?

— Я делаю репликаторы.

— Вы делаете их двадцать четыре часа в сутки?

— Нет, конечно, — Жюстин покосилась на толпу коллег, жадно следящих за ней и писателем беспокойными взглядами.

— Вас должно что-то интересовать, — пытался разговорить её Хейнц.

— Меня не интересуют книги, если вы об этом.

— Меня, если честно, тоже.

— Но вы же писатель, — растерялась Жюстин, заглядывая Хейнцу в глаза, пытаясь понять, шутит он или нет.

— Считайте, что книги для меня почти то же, что для вас репликаторы, — сказал ей Хейнц.

— Никогда бы не подумала… — протянула Жюстин, попыталась подобрать подходящие слова, но не смогла — коллеги по работе пялились на неё, следили, ждали, словно она вдруг стала диковинным уродцем в каком-то дурацком шоу. Весь день превратился в какое-то дурацкое шоу.

— Как будто вдруг оказался в морге, — сказал Хейнц.

— Что? — растерялась Жюстин.

— Ты просыпаешься, выходишь на улицу. День солнечный. С неба падает редкий снег. Жизнь искрится, радует глаз. А потом… — он выдержал короткую паузу и неожиданно щёлкнул пальцами. — Бах — и ты стоишь в центре морга, и люди вокруг натянуто молчат. Весь мир молчит. И ничего нет кроме гнилостной тишины и напряжения, — Хейнц улыбнулся, увидев растерянность на лице Жюстин. — Это классика. Сол Камеда. Писатель времён, когда миром правили врачи. Тогда многие сравнения брались из медицины.

Жюстин услышала, как оживились её коллеги, особенно те, которые читали или слышали о писателе по имени Сол Камеда.

— Не понимаю, при чём тут писатель-классик, — сказала Жюстин Хейнцу.

— Вы тоже напряжены.

— Вы ошибаетесь. — И снова коллеги зашептались, загудели, осуждая её поведение. — Может, заткнётесь, а? — не выдержала Жюстин. Голос её разнёсся по столовой подобно щелчку кнута. Затем всё стихло, даже мурашки побежали по спине. — Простите, — сказала Жюстин, боясь смотреть Хейнцу в глаза.

— Ничего страшного. Мне нравятся эмоции. Любые эмоции. В них есть жизнь, — он неожиданно взял Жюстин за руку. — Сегодня, на крыше… Вы можете объяснить, почему, когда вся фабрика высыпала во двор, чтобы встретить меня, вы предпочли сбежать?

— Я уже объяснила.

— Да… Я помню… Вы не любите суету.

— Этого мало? — Жюстин смотрела на руки Хейнца, которыми он держал её руку.

— Если я попрошу вас отвести меня на крышу, вы согласитесь?

— Зачем?

— Хочу понять, почему сбежали именно туда.

— Зачем?

— Я пишу книгу. Забыли? Думаете, людям будет интересно читать о репликаторах? Нет. Они хотят читать о тех, кто собирает эти репликаторы. — Хейнц перевернул руку Жюстин ладонью вверх. — У вас много шрамов.

— Марк всегда говорит, что я неуклюжая, — улыбнулась Жюстин.

— А вы неуклюжая?

— Нет. Просто разбирать репликаторы не так просто, как кажется.

— Понимаю. Когда-то я тоже пробовал разобрать репликатор.

— Так это не первая фабрика, на которую вы приезжаете?

— Первая. Я разбирал репликатор, который стоит у меня дома.

— Мне казалось, что это запрещено.

— Мне было просто интересно.

— Как сейчас интересно подняться на крышу?

— Не только подняться. Подняться с вами.

— Звучит так, как если бы вы интересовались мной, как женщиной.

— Это проблема?

— Не знаю, — Жюстин заставила себя не оборачиваться, не смотреть на Марка Скинто. — Наверное, нет, — сказала она. Сказала, зная, что Скинто слышит её. Сказала, чтобы досадить ему, отомстить за то, что он бросил её, отвернулся. — Хотите подняться на крышу сейчас, или вам нужно время, чтобы подготовиться? — спросила Жюстин Хейнца.

— Подготовиться к чему?

— Ну, не знаю… — Жюстин улыбнулась мелькнувшей в голове не то пошлой, не то по-детски наивной мысли — она так и не поняла — и поднялась из-за стола.

В какой-то момент, покидая столовую, Жюстин показалось, что сейчас за ними увяжутся все коллеги, но Хейнц попросил их остаться. Наедине с ним Жюстин снова почувствовала себя неуютно. Даже неуютнее, чем когда была ренегатом среди коллег.

— Думаете, Марк будет ревновать? — спросил её Хейнц.

— Нет, — соврала Жюстин.

— Если будет, то можете сказать ему, что меня не интересуют женщины.

— Вас не интересуют женщины?

— Я говорю сейчас о Марке.

— Марк переживёт.

Они вышли на крышу. Небо было безоблачным, синим. Морозный воздух — чистым, свежим.

— Вот морг и остался позади, — неуклюже пошутила Жюстин.

— А говорили, не разбираетесь в классиках.

— В каких классиках?

— Сол Камеда.

— Ах, это… — Жюстин подошла к краю крыши, позвала Хейнца.

— Что там?

— Отсюда сегодня я увидела вас.

— И что?

— Не знаю… — она смутилась. — Мне казалось… казалось, вы хотите увидеть это место… Для вашей книги… Помните?

— Для моей книги нужны люди, а не места. Место лишь декорация. Я не художник-пейзажист.

И снова повисла неловкая пауза. Пауза, которая заставляла Жюстин чувствовать себя голой. Вот она стоит под этим синим зимним небом в чём мать родила, а Хейнц разглядывает её, изучает, словно она экспонат.

— Я вас смущаю? — спросил её Хейнц.

— Почему вы должны смущать меня? — она спешно тряхнула головой, поёжилась. — Здесь просто холодно.

— Хотите надеть мою куртку?

— Зачем? Мы ведь не собираемся стоять здесь долго. Верно?

— Я не знаю.

— Но…

— Расскажите мне о себе.

— Зачем?

— Просто интерес.

— Что может быть интересного в жизни инженера?

— Вы скажите.

— Я не знаю.

— Вам не нравится ваша жизнь?

— Нравится.

— Ну, вот видите. Уже что-то, — Хейнц улыбнулся, подошёл ближе. Жюстин попятилась, упёрлась спиной в перила. — О чём вы сейчас подумали?

— Ни о чём?

— Но я напугал вас.

— Вовсе нет.

— На приёме у врача вам тоже кажется, что он воспользуется своим положением?

— Нет, — Жюстин почувствовала, как, несмотря на холод, румянец начинает заливать щёки. — Не понимаю, о чём вы, — она поёжилась, желая подчеркнуть, что замёрзла. — Вы действительно хотите продолжать разговор на холоде?

— Я предлагал вам свою куртку.

— Тогда замёрзнете вы, — Жюстин вздрогнула, увидев, что Хейнц снимает куртку. — Это лишнее. Правда, лишнее… — она тяжело вздохнула. Хейнц накинул тяжёлую кожаную куртку ей на плечи. Куртку, от которой пахло чем-то настоящим, естественным. — Это что, настоящая кожа? — растерялась Жюстин.

— Не люблю одежду из репликатора.

— Но ведь это запрещено, — Жюстин прикоснулась пальцами к чёрной шероховатой коже. — Это же… Это же когда было живое существо. Зачем убивать животное ради… ради…

— Вам не нравится куртка?

— Нравится, но…

— Когда-то в этой одежде не было ничего особенного. Когда-то убивали не только животных ради одежды, но и людей, чтобы получить их органы.

— Это отвратительно.

— Один мой знакомый хирург клялся, что раньше органы забирали даже у мертвецов, чтобы пересадить их живым.

— Мерзость!

— Вы бы предпочли умереть, вместо того, чтобы жить с печенью мертвеца?

— Я не знаю.

— К тому же это было задолго до того, как изобрели репликаторы, и жизнь превратилась в искусственный лубрикант, посредством которого спаривается утративший природную естественность мир. — Хейнц подошёл к перилам, перегнулся через них, чтобы увидеть двор фабрики. — Поразительно, — сказал он, увидев высыпавших во двор инженеров.

— Что там? — спросила Жюстин.

— Посмотрите сами.

Жюстин перегнулась через перила, увидела коллег. Они стояли внизу, запрокинув головы, и ждали. Ждали… Чего они ждали? Зачем вообще вышли во двор?

— Как вы думаете, что они там делают? — спросил Хейнц.

— Я не знаю.

— Но они ведь ваши друзья.

— Конечно, — Жюстин попыталась отыскать взглядом в толпе Марка Скинто.

— Почему же тогда вы не с ними?

— Что значит, почему? Вы сами привели меня сюда.

— А утром? Когда я только приехал?

— Я была здесь с Марком, — она наконец-то увидела Скинто, улыбнулась ему, чувствуя за собой вину, что ушла из столовой с Хейнцем, желая показать, что думает только о нём — о Марке, даже сейчас, но Марк не заметил её, не отреагировал на её улыбку.

— Думаю, он вас не видит, — сказал Хейнц.

— Кто?

— Ваш мужчина.

— Я даже не думала о нём, — Жюстин заглянула Хейнцу в глаза, желая подтвердить свои слова, но Хейнц не взглянул на неё. Вместо этого он поднял высоко вверх руку и приветственно помахал собравшимся внизу людям. Они все помахали ему в ответ.

— Как вы думаете, если я сейчас начну хлопать в ладоши, они тоже начнут хлопать в ладоши? — спросил Хейнц.

— Я не знаю, — Жюстин почувствовала, что начинает злиться. Злиться на Хейнца. Всё, что он говорил, всё, что он делал, казалось, несло в своей базе лишь одно желание — унизить её друзей, унизить её саму. Даже эта чёртова куртка из настоящей кожи! Почему он надел эту куртку ей на плечи? Зачем? Снова хотел подчеркнуть лежащую между ними пропасть? — Вы задали мне все вопросы, которые хотели задать? — резко спросила Жюстин. По крайней мере, ей показалось, что спросила резко. Она хотела, чтобы это выглядело резко, возможно, даже грубо.

— Вы снова замёрзли?

— Нет.

— Тогда… — Хейнц заглянул ей в глаза и неожиданно улыбнулся.

Эта улыбка смутила Жюстин, заставила почувствовать свою вину, особенно, когда Хейнц жестом указал на выход с крыши.

— Вы обиделись? — растерянно спросила она. Вместо ответа Хейнц снова улыбнулся. — Я не хотела вас обижать. Просто… Просто…

Хейнц взял её за локоть, мягко направляя к выходу. Жюстин хотела возразить, но решила, что так сделает только хуже. Они покинули крышу. Зимнее солнце осталось за закрытой дверью.

Теперь спуститься по лестнице в цех. Рабочее место ждёт. Разбитый репликатор ждёт.

— Было приятно пообщаться, — сказала Жюстин, останавливаясь возле своего станка. Хейнц кивнул, но продолжил стоять рядом. — Что-то ещё? — растерялась Жюстин.

— Моя куртка.

— Ах! — она натянуто рассмеялась, спешно сняла тяжёлую куртку, вес которой не замечала, пока не рассталась с ней. И ещё запах. Запах настоящей кожи. Казалось, она вся пропиталась этим запахом.

— Вам ещё холодно? — спросил Хейнц.

— Нет, — Жюстин спешно тряхнула головой.

— Но вы дрожите.

— Вот как?

— Можете оставить куртку себе.

— Это лишнее.

— Она подходит вам к лицу. Правда, размер не ваш, но…

— Что? — Жюстин растерялась, не зная, флиртует с ней Хейнц или просто говорит очередную странность.

— Попробуйте нечто подобное получить из репликатора, когда вернётесь домой. Задайте свой размер. Задайте материал. Не мне вам говорить, как хорошо научились машины делать подделки, — и снова Хейнц улыбнулся, стирая грань, благодаря которой можно было понять, говорит он правду или просто играет, несёт очередную чушь, как прежде о морге и писателе классике, который давно мёртв.

— Не думаю, что мне это интересно, — честно сказала Жюстин.

— Не надо думать. Просто попробуйте, и всё. Это как выйти на крышу, когда внизу встречают почётного гостя. Вы не отделяетесь от них, не бросаете их. Вы просто делаете то, что считаете верным. Просто становитесь собой, — Хейнц ещё раз улыбнулся. Жюстин хотела улыбнуться в ответ, думала о том, что должна улыбнуться, но лишь смотрела ему в глаза и хмурилась. — Ещё увидимся, — сказал Хейнц.

Жюстин вздрогнула, поняв, что коллеги давно вернулись и стоят возле её стола, терпеливо дожидаясь, когда писатель обратит на них внимание. Сейчас река лиц и слов окружит его, утащит прочь. Жюстин видела, как Хейнц поворачивается к её коллегам, улыбается. Они улыбаются в ответ. Толпа оживляется, перетекает к следующему станку.

Жюстин шумно выдохнула, только сейчас поняв, что вспотела. Вспотела не из-за тёплой кожаной куртки Хейнца. Нет. Вспотела из-за самого Хейнца.

Глава вторая

— Чем вы занимались на крыше? — спросил вечером Марк Скинто.

Жюстин ждала этого вопроса весь день, готовился к этому вопросу. Сначала думала, что Марк поговорит об этом ещё на работе, затем по дороге домой, за ужином… Но он спросил лишь поздним вечером, когда нужно было ложиться спать. Спросил, когда Жюстин уже и не ждала вопроса, надеялась, что Марк забудет о нём.

— Так ты ревнуешь? — спросила Жюстин, желая выиграть время и собраться с мыслями.

— Вы были на крыше достаточно долго. О чём он спрашивал тебя? — Марк Скинто смотрел ей в глаза, но по взгляду Жюстин не могла понять, что у него на уме. — Он бы наедине только с тобой.

— Он гей, — сказала Жюстин, надеясь, что совет Хейнца на крыше не был шуткой, и он не обидится на неё за эту клевету.

— Причём тут это? — растерялся Скинто.

— Ему не нравятся женщины.

— Я спросил тебя не о том, нравятся ему женщины или нет. Я спросил, о чём вы говорили.

— Так тебе не важно, как он себя вёл?

— Лари Эншо хотел просто знать, что Хейнц думает о нашей фабрике.

— Я не знаю.

— Он не говорил о фабрике? — Скинто растерялся ещё больше. — Но разве он приехал не для того, чтобы написать книгу о репликаторах?

— Кажется, он сказал, что хочет написать о людях, которые делают репликаторы. О нас.

— О нас? — Скинто уставился в пустоту, пытаясь понять то, что услышал. — Это нехорошо, — наконец решил он.

— Почему нехорошо?

— Весь день мы водили его по фабрике, рассказывая о репликаторах. Он мог решить, что мы горстка идиотов, которые не думают ни о чём другом, кроме работы.

— Разве это плохо?

— Я не знаю, — Хейнц шагнул к телефону, чтобы позвонить управляющему фабрикой, замер, пытаясь решить, что сказать. — о чём ещё Хейнц говорил с тобой?

— Да ни о чём, в принципе.

— Что, просто стояли и молчали?

— Нет.

— Тогда, о чём говорили?

— Кажется… — Жюстин нахмурилась. Она могла рассказать Скинто обо всех своих мыслях и чувствах, которые испытывала на крыше с Хейнцем, но вот о чём они говорили… — Он рассказывал мне о своей куртке.

— О своей куртке?!

— Она сделана из настоящей кожи. Представляешь? Когда-то это было животное, а теперь Хейнц носит его на своих плечах. И от неё так странно пахнет… Я до сих пор помню этот запах…

— Он же приехал, чтобы написать книгу. При чём тут его куртка?

— Я не знаю.

— Да как вообще вы стали разговаривать о куртке?

— Я замёрзла, он снял куртку и дал мне. Вот, как-то так и… — Жюстин замолчала, услышав, как выругался сквозь зубы Скинто. — Если ты не против, я пойду спать, — сказала она, решив, что сейчас лучше оставить его одного. — Просто безумный выдался день.

Жюстин не дождалась ответа, да Скинто, казалось, и не слышал её. Она прошла в спальню, оставив дверь открытой, легла на кровать, укрылась одеялом. Сон пришёл почти сразу, но потом её разбудил Скинто. Он лёг за полночь, долго ворочался, затем задремал, начал негромко сопеть. Но сон Жюстин прошёл. На его месте появилось раздражение. Жюстин осторожно поднялась с кровати и вышла на кухню.

— О чём мы разговаривали с Хейнцем?! — ворчала она. — Почему я, чёрт возьми, должна помнить, о чём мы разговаривали?! — Жюстин улыбнулась, вспомнив, как Хейнц рассказывал о том, как разбирал репликатор. Затем вспомнила его кожаную куртку, его слова о том, что кожаная одежда подходит её лицу. — Почему бы и нет? — спросила себя Жюстин, подошла к установленному в гостиной репликатору, выбрала голосовым набором раздел женской одежды, долго разглядывала кожаные куртки. Она не планировала ходить в одной из этих курток на работу, нет, мода на такую одежду давно осталась в прошлом, ей просто хотелось увидеть себя в такой куртке, проверить был ли прав Хейнц, сказав, что это будет ей к лицу.

— Ты что делаешь? — сонно спросил её Марк Скинто, выходя из спальной, прищурился, разглядывая модельный ряд женских кожаных курток, предлагаемых репликатором.

— Зима холодная… — смущённо сказала Жюстин.

— Зима? — Скинто нахмурился. — Это из-за Хейнца, да?

— Что? Нет, конечно! — Жюстин покраснела, спешно выключила репликатор, пошла на кухню, вспомнила, что сейчас ночь, резко крутанулась на месте, направилась в спальню, легла.

Скинто пришёл пару минут спустя, долго лежал рядом, лишившись сна.

— А в этом есть смысл, — неожиданно сказал он. — Завтра нужно поговорить с Эншо.

— О чём поговорить? — чуть не заикаясь спросила Жюстин.

— Если Хейнц хочет написать книгу о нас, будет неплохо показать, что мы похожи на него.

— Одевшись в кожаные куртки? — растерянно спросила Жюстин, решив, что недопоняла Марка.

— Почему бы и нет? — спросил он, повернулся на бок и засопел почти сразу, довольный своим решением.

Жюстин долго лежала на спине, глядя в потолок. Сначала она о чём-то думала, потом думала, что думает. Наконец, пришёл сон. Сон, который вернул её в прошлое, вернул в эру, когда миром правили врачи. Она лежала на холодном операционном столе, а высокий седовласый хирург с жёсткими голубыми глазами нависал над ней. В ярком свете сверкал его скальпель. Высокие окна были закрыты. Возле одного стояло белое, под цвет стерильных стен, пианино, за которым сидел чернокожий старик. Глаза его были закрыты. Толстые, неуклюжие на вид пальцы, порхали над клавишами. Мелодия была бодрой и какой-то грустной одновременно.

— Тихо, тихо, — успокаивающе сказал хирург, когда Жюстин попыталась подняться.

Он опустил скальпель. Жюстин не видела, что он режет, лишь чувствовала, как что-то холодное касается её кожи, её тела. Музыка чернокожего пианиста стала тихой, далёкой. На первый план вышел звук падающих капель крови, стекавшей со стола в дренаж. Её крови.

— Ну, вот и всё, — сказал хирург, поднял снятую с Жюстин кожу и показал ей.

Жюстин закричала, открыла глаза, поняла, что это был сон и тихо выругалась.

— С тобой всё в порядке? — спросил её Скинто. Он был уже одет, стоял перед зеркалом и завязывал галстук.

— Я что, проспала? — растерянно спросила Жюстин.

— Нет, просто мы с Эншо решили встретиться раньше и выбрать новую одежду для инженеров.

— Только не кожаную, — сказала Жюстин.

— Почему нет?

— Забудь.

Она снова закрыла глаза, но заснуть не смогла.

— Чёртовы сны, — ворчала она, собираясь на работу. — Чёртовы писатели, — ворчала по дороге на фабрику. — Твою мать! — сказала Жюстин, когда увидела, что все инженеры, все коллеги, одеты в чёрные кожаные куртки из репликаторов. — Вы что, все спятили? — спросила она Марка Скинто.

— Почему спятили? — растерялся он. В руках он держал пакет с ещё одной кожаной курткой. Пакет, который протянул Жюстин. — Вот. Возьми. Наденешь, если будет холодно или если будешь выходить на улицу. Хотя можешь носить и на рабочем месте. Мы с Эншо так, например, и делаем. — Скинто дождался, когда Жюстин заглянет в пакет. — Нравится? Кажется твой размер. Мы старались выбрать модель, похожую на модель куртки Билли Хейнца. — Он ещё что-то хотел сказать, но Жюстин уже шла прочь. — Обязательно надень её! — крикнул ей вслед Скинто.

Жюстин хотела послать его к чёрту, но вокруг было слишком много людей, слишком много знакомых, коллег. Коллег, которые все были одеты в чёрные кожаные куртки из репликаторов. Жюстин хлопнула дверью, закрывшись в комнате отдыха, бросила пакет с курткой на диван. В груди кипело что-то похожее на гнев. Вот только на кого злиться, Жюстин не знала. Все эти люди вокруг, одетые в кожаные куртки, раздражали, но разве ещё ночью она не хотела примерить одну из этих курток? Жюстин взяла с дивана пакет, заглянула внутрь. Чёрная кожа ничем не пахла. Жюстин попыталась вспомнить запах куртки Хейнца, но не смогла. Помнила, что запах был, но вот какой? Интерес вспыхнул, разгорелся. Она достала куртку из пакета, развернула. Классическая прямая модель, строгие линии, ничего лишнего. Жюстин накинула куртку на плечи — лёгкую, почти воздушную. Подошла к зеркалу, долго разглядывала своё отражение, призналась, что Хейнц, кажется, оказался прав — чёрная кожа действительно хорошо подходит к её лицу. Да и Скинто не сплоховал — сложно найти модель лучше. Жюстин крутанулась перед зеркалом, посмотрела, как куртка смотрится со спины, затем вспомнила, что в таких куртках сейчас ходят все коллеги, снова разозлилась, сняла куртку, хотела уже уйти, открыла дверь, увидела коллег, увидела, что все одеты в чёрные кожаные куртки, выругалась, опять закрылась в комнате отдыха. «Когда же уедет этот чёртов писатель?» Жюстин попыталась вспомнить Хейнца, его лицо, его слова, но в памяти ничего не осталось, он был, как запах его куртки, который она помнила, но каким именно был этот запах — забыла.

— Да и наплевать! — сказала Жюстин, надела чёрную кожаную куртку из репликатора, прошла к рабочему месту.

Ещё один бракованный репликатор лежал на её столе. Репликатор, который она вчера разбила, отправили в утиль. Жюстин прочитала отчёт о бракованном репликаторе, попыталась сосредоточиться на работе. Изредка она поднимала глаза и пыталась отыскать взглядом Хейнца. Он опаздывал или просто решил не приходить. Жюстин подумала, что если он больше никогда не появится здесь, то от этого всем станет только лучше. Но Хейнц появился. Пришёл с опозданием в час. Не свежий, помятый, словно не спал всю ночь. Жюстин отметила, что он не брился. Отметила потому, что Скинто брился каждое утро, а если на вечер была намечена встреча, то брился и вечером. Все мужчины на фабрике следили за собой. Все люди следили за собой, хотели выглядеть достойно. Но сейчас, казалось, что Хейнц не потрудился даже причесаться: лишь пригладил короткие волосы — и всё. Жюстин услышала его голос. Он разговаривал не то с управляющим, не то с Марком Скинто, не то вообще обращался ко всем сразу. Шёл с чашкой кофе в руках и оправдывался за свой внешний вид. Жюстин хотелось верить, что оправдывался. Иначе зачем рассказывать, что не спал всю ночь? Зачем пенять на свою работу? Разве так сложно побриться и причесать волосы? Жюстин услышала, как Скинто говорит, что тоже мало спал в эту ночь.

— Можно сказать, тоже работал, — хихикнул он.

Лари Эншо поддержал его глуповатый смешок. Жюстин показалось, что хихикнули все. Все, кроме Хейнца. Потягивая кофе, он смотрел на неё, шёл к ней. Она могла поклясться, что шёл. Теперь опустить глаза, окунуться в работу. Руки дрогнули, Жюстин едва снова не уронила репликатор, выругалась сквозь зубы.

— Вижу, вы прислушались к моему совету? — спросил её Хейнц. Жюстин опять вздрогнула — ей показалось, что он появился, словно призрак, вырос из пустоты. Вот он идёт в окружении коллег где-то далеко, а вот уже стоит здесь, смотрит на неё. Жюстин даже чувствовала запах его кофе. — Ваша куртка, — сказал Хейнц, решив, что Жюстин не поняла его вопрос и поэтому молчит. — Я говорил вчера, что вам к лицу…

— Я помню… — Жюстин заставила себя не смотреть на Марка.

— Хорошая модель.

— Да. Наверно…

— У вас есть вкус…

— Не у меня, — Жюстин снова заставила себя не смотреть на Марка Скинто.

— Но… — Хейнц растерянно нахмурился, словно только сейчас понял, что недавно проснулся, что это не сон, что он не брит, не причёсан.

— Оглядитесь вокруг, — тихо сказала ему Жюстин. — Мы все одеты в эти чёртовые куртки.

— Вот как?

— Нам всем велели их надеть.

— Почему?

— Потому что такая же куртка у вас, — Жюстин знала, что сейчас на неё смотрят все коллеги, смотрят неодобрительно, но она не могла остановиться, не могла замолчать.

— Потому что у меня такая же куртка? — переспросил растерянно Хейнц, огляделся, даже потрогал материал куртки Жюстин. — У меня не такая куртка, — сказал он. — Все эти куртки из репликатора, а моя из настоящей кожи, — в его глазах не было ничего кроме пустоты, смущения. — Да и пахнет моя куртка совсем не так.

— Да, запах я тоже отметила, — улыбнулась Жюстин. Хейнц кивнул, снова огляделся.

— Так это… они все… вы все… вы так оделись из-за меня? — он увидел, как Жюстин кивнула и выругался. Окружившая его толпа переглянулась. — Нет, так не пойдёт, — сказал им Хейнц. — Я здесь для того, чтобы писать о вас, а не о себе. Понимаете? Мне, конечно, льстит, что вы хотите одеваться, как я, но… Чёрт возьми, вы ведь так не одеваетесь, когда меня нет! — он заглянул в глаза Лари Эншо, не особенно понимая, кто стоит перед ним, просто выбрал того, кто был ближе других. — И что, по-вашему, я должен написать теперь? Назвать вас приспособленцами?

— Хотите, чтобы мы сняли куртки? — спросил его Лари Эншо…

Никто не заметил, как ушла Жюстин. Лишь голоса эхом раздавались за её спиной. Она не знала, почему снова идёт на крышу фабрики, бежит на крышу. Захлопнув дверь, Жюстин прижалась к ней спиной. Морозный воздух коснулся раскрасневшихся щёк. Жюстин закрыла глаза, отдышалась, попробовала успокоиться. Воображение рисовало голоса коллег. Коллег, которые остались где-то далеко-далеко. Казалось, весь мир остался где-то далеко. Жюстин хотела, чтобы так оно и было. Но она слышала этот мир. Слышала далёкие голоса. Слышала шум жизни. Шум чужой, незнакомый. Жюстин даже не сразу поняла это — просто стояла и пыталась понять, откуда исходят эти странные звуки, что их рождает. Но ничто в мире не могло стать хозяином этих звуков. Жюстин слышала приглушённый, скомканный голос людей, музыку. Но это было где-то далеко. Главным звуком был звук льющейся из крана воды. Он эхом разносился в пустом помещении. Помещении, которого не существовало. Или нет? Жюстин зажмурилась, тряхнула головой, осторожно, недоверчиво открыла глаза. Мир, который был ей знаком, мир, где с неба падал редкий тяжёлый снег, и кожу обжигал холод, смещался, бледнел, смешивался с миром, который она слышала. Жюстин видела кран, из которого течёт вода, видела писсуары в мужском туалете. Видела так, как если бы кто-то невидимый, некий прибор, спроектировал из пустоты картинку на реальный мир. Но картинка не была статичной. Сначала Жюстин увидела, как вода течёт из крана, разбивается о поверхность белой раковины. Эта раковина находилась за пределами крыши, но под ней не было пустоты. Нет. Под ней был бледно-синий кафельный пол. За ней — большое зеркало. Жюстин не хотела верить глазам, но теперь какой-то незримый, мистический проектор показал ей мужчину. Мужчину у раковины. Сначала это был лишь силуэт, но затем реальность окрепла. Она искрилась, теряла краски, становясь чёрно-белой, дрожала, словно флаг на шквальном ветру, но была. Была здесь и сейчас.

— Я спятила. Я определённо спятила, — тихо сказала Жюстин, но мужчина у раковины, казалось, услышал её.

Он вздрогнул, обернулся, вглядываясь в пустоту перед собой, в пустоту, где стояла Жюстин, но стояла в другом мире. Для него в другом. Жюстин видела это в его глазах — растерянность, сомнения, удивление.

— Кто здесь? — спросил незнакомец.

Его голос долетел откуда-то издалека, и проник, казалось, в самый мозг. Жюстин вздрогнула, вжалась ещё сильнее в закрытую дверь за спиной. Незнакомец прищурился, сделал шаг в направлении Жюстин, в направлении миража, который прорезал его мир.

— Стой, где стоишь! — сказала Жюстин.

Незнакомец сделал ещё шаг и замер — голос девушки из другого мира долетел до него, проник в мозг. Почувствовал он и холод, который лился с другой стороны, увидел падавший с неба редкий тяжёлый снег. Жюстин видела, что он дрожит. Дрожит так же, как и она. Он был напуган. Они оба были напуганы. И оба знали об этом, видели это.

— Кто ты? — спросил незнакомец, прислушался.

— А ты кто? — спросила его Жюстин.

Связь между мирами была зыбкой, вязкой, подобно густому туману, без которого не могли бы соприкоснуться два мира. Но жить можно и в тумане, общаться, идти, ища выход.

— Меня зовут Эдвард Ной, — сказал незнакомец. — А тебя?

— Меня? — Жюстин вздрогнула. В какой-то момент ей показалось, что если сейчас она назовёт своё имя, то назад пути не будет. Это безумие захватит её, подчинит.

— Не бойся, — сказал ей незнакомец. Нет. Уже не незнакомец. Теперь у него было имя. Эдвард Ной. Эдвард Ной! Эдвард Ной!!! — Тебе ничего не грозит. Это не опасно.

— Откуда ты знаешь? — спросила Жюстин, слыша, как дрожит её голос.

— Такое уже случалось, — сказал Эдвард Ной.

— Случалось? — Жюстин почувствовала, как у неё начинает кружиться голова. — Случалось с тобой?

— Не только со мной.

— Но как такое возможно?

— Есть много теорий о слиянии наших миров.

— Теорий? Миров? — теперь к головокружению добавилась тошнота. Мир вокруг изменился, но Жюстин чувствовала, как сознание отказывается принимать перемены, приспосабливаться к ним. — Нет, я не верю. Это розыгрыш, безумие, — Жюстин открыла дверь, собираясь сбежать с крыши.

— Нет, не уходи, пожалуйста!

Голос Эдварда Ноя утонул в топоте шагов Жюстин. Она бежала по лестнице вниз, к людям.

Глава третья

Ной ждал, что незнакомка вернётся, почти четверть часа, затем связь с чужим миром задрожала, надломилась. Мужской туалет стал снова мужским туалетом. За дверью зал кинотеатра, тишина, гул музыки и спецэффектов ночного киносеанса. Огромный исследовательский корабль бороздит бескрайние просторы вселенной — мечты, которые так и остались мечтами. Мечты, на которых базировались многие книги и фильмы. Базировались не один век. Хотя уже мало кто верил, что в действительности удастся покорить Вселенную. Нет. Эта тёмная даль навсегда останется мечтой. Поэтому голосование и выбирает подобные темы снова и снова. Люди голосуют за мечты, за мишуру, за то, во что не верят, но хотят видеть на экранах и читать книги. И даже развитие технологий застыло, замерло в мире. Последний прорыв закончился семь веков назад. Потерпев фиаско в покорении вселенной, наука устремила свой взгляд на человека, на природу, которая создала его. Сначала научились изменять плод в утробе. Родители могли выбрать цвет глаз ребёнку, избавить его от склонности к полноте, от облысения. Потом, не прошло и века, учёные добрались до мозга. Плодам вживляли навыки, способности, таланты, которые развивали с рождения. Факторы, которые могли помешать развитию, удалялись, вычёркивались, стирались. Родители могли заказать ребёнка согласно своим мечтам, а не тому, каким он станет в процессе жизни, в процессе становления личности. Но наука пошла ещё дальше. Теперь она хотела забираться не только в мозг ребёнка, но и в мозг взрослого, изучать его, копировать умения, навыки, знания, а затем закладывать это в мозг ребёнка. Сначала никто из гениальных людей того времени не возражал. Почти никто. База гениальности росла, крепла. Но потом появился учёный ренегат. Он выращивал клонов, собирая их внешний образ так же, как другие собирали интеллект младенцев. Так появились точные копии президентов, актёров, певцов. На судебном процессе его признали виновным и поместили в психиатрическую клинику, но механизм был запущен. Вирус поселился в сознании простых людей. Учёный ренегат был ещё жив, когда после долгих судебных тяжб, его опыты были признаны правомерными, а исследования продолжены. Так мир заполонили точные копии знаменитостей. Это было первое поколение конструкторов. Потом люди решили изменить своих кумиров, удаляя всё, что им было неинтересно, всё, что они не хотели принимать. Теперь новые персонажи собирались согласно веяниям времени и моды. Подобный шаг помог снизить тенденцию молодых родителей менять будущего ребёнка. Ребёнка просто делали здоровым, а гения всегда можно было собрать путём голосования. Большинством собирались певцы и музыканты, писатели и художники, даже учёные. Прошло чуть больше века, и подобный подход распространился на президентов и правителей. Их больше не избирали, их собирали на голосовании. И так было повсюду. Простые люди теперь сами творили кумиров и гениев. Мир расцвёл, заискрился. Мир, которым впервые в его истории правили простые люди. Никто не хотел стать президентом или рок-певцом — нет, мода и взгляды менялись слишком быстро, а вместе с ними менялись и кумиры, герои. Некоторые люди, сначала в сфере науки, когда у них обнаруживался талант к математике или физике, обращались в специальные корпорации, во главе которых стояли собранные людьми директора, и просили изъять из мозга талант. Подобные поступки породили длящиеся не один десяток лет дебаты, результатом которых стало постановление принудительного изъятия талантов и не требующихся простому человеку навыков у всех людей, которые не были собраны голосованием. Споры по этому законопроекту длились несколько поколений, но решение никто не отменил. Менялись люди, менялся мир, но правовая база оставалась неизменной. Вспыхивали и гасли новые таланты, новые способности. Появившиеся у людей способности к телекинезу и чтению мыслей было решено на голосовании изъять, наделив ими лишь отдельных, собранных кумиров. Этим двум возможностям, талантам, были даны номера 678 и 702. То, что случилось с Эдвардом Ноем, когда он увидел девушку из другого мира, называлось талантом номер 1173. Способность эта была модой новой, неизученной. Первые упоминания о ней появились два поколения назад. Никто не знал, что послужило этому причиной. Возможно, способности людей вышли на новый уровень, на новую грань бытия, расширив способности видеть. Видеть не только свой мир, но и смотреть сквозь грань, сквозь занавес, который разделял прежде то, что было здесь, и то, что было за гранью. А возможно, просто настало время, и миры сблизились, позволив людям увидеть тех, кто был скрыт от них так долго. Выдвигались ещё несколько теорий, но конкретного ответа не было. Нужно было ждать.

— Я снова видел это, — сказал Эдвард Ной, вернувшись в зрительный зал. Он и его девушка, Бета Грим, сидели с краю последнего ряда.

— Видел что? — спросила Бета, увлечённая непокорённой вселенной на экране.

— Ту девушку из другого мира.

— И что она делала? — Бета продолжала смотреть на экран.

— Она увидела меня.

— Увидела? — Бета нахмурилась, повернулась, заглядывая Ною в глаза. — Увидела, в смысле, увидела так же, как ты видишь её?

— Да.

— Ух, ты… — она нахмурилась ещё сильнее. — Так это значит… значит… значит, что теперь ты знаешь её имя?

— Нет.

— Но мне казалось, ты сказал, что она могла тебя видеть.

— Да, но она испугалась.

— Почему?

— Наверно, в их мире ничего не знают о Просветах.

— Тогда, она, наверно, действительно напугана. Может быть, даже думает, что сходит с ума. Помнишь, как это было, когда Просветы впервые увидели в нашем мире? — Бета передёрнула плечами. — Жуть. Бедная девочка.

— Не такая уж она и девочка.

— Что?

— Я же говорил, что ей около тридцати.

— Всё равно… — Громыхнувшие спецэффекты снова приковали внимание Беты к экрану.

Ной тоже попытался сосредоточиться на фильме. В конце концов, за последние годы он видел девушку из другого мира достаточно часто, чтобы зацикливаться на этом сейчас, но… Но ведь он впервые смог заговорить с ней. Кто-нибудь ещё, у кого случались Просветы, разговаривал с людьми из параллельного мира? Или как называть новую реальность за туманной пеленой?

Фильм начал раздражать. Хороший фильм, который можно посмотреть позже. Ной поднялся на ноги, вышел на улицу. Зима в его мире была снежной, но тёплой. Особенно днём. Под тёплыми лучами солнца таял снег, на крышах нависали сосульки, звенела капель. В другом мире, в мире Просветов, тоже была зима. Но зима холодная. И почти без снега.

Город был небольшим, и Ной дошёл до своего дома пешком. В тишине, в одиночестве волнение пережитого Просвета усилилось, и он с трудом дождался, когда вернётся Бета — сидел на кухне и слушал, как шуршит в прихожей, раздеваясь, женщина, с которой он жил. Жил последние шесть лет. Примерно столько же времени он видел Просветы. Возможно, видел и раньше, но забыл об этом. Многие в этом мире видели Просветы. Но общаться, кажется, он начал первым. Ной решил, что с утра займётся тем, что попытается узнать об этом.

— Я так и знала, что ты не спишь, — сказала Бета.

— Хотел дождаться тебя.

— Ну, вот и дождался. Теперь пошли спать, — она прошла в спальню.

— Фильм понравился? — спросил её Ной.

— Понравился, — Бета забралась под одеяло.

Спать не хотелось, но Ной заставил себя лечь рядом.

— А та девушка из Просветов, — осторожно спросила Бета. — У неё есть дети?

— Нет.

— Как ты думаешь, почему?

— Я не знаю.

— Может быть, Комитет не дал ей согласие? Сколько раз она выдвигала на голосовании этот вопрос?

— Не думаю, что у них вообще есть Комитет, да и навряд ли они решают завести детей общественным голосованием.

— Тогда как?

— Не знаю, может быть, по старинке?

— Ты извращенец!

— Я просто шучу.

Какое-то время они молчали.

— Значит, в их мире… — осторожно спросила Бета. — В их мире ещё есть… забыла, как называется.

— Что называется?

— То, о чём ты только что пошутил.

— Нет. Думаю, что нет. Я, по крайней мере, не видел.

— Это хорошо. Не очень хочется жить с человеком, который видит эти гадости.

— Зато у них есть репликаторы.

— Это те штуки, которые делают еду?

— Не только еду. Они могут делать всё. Не знаю, как это работает, но ты можешь получить любую вещь из базы данных. Представляешь? Всё, что захочешь.

— Не очень просто это представить.

— Мне кажется, у них даже нет денег.

— Как же тогда они живут?

— Говорю же, всё можно получить из репликатора.

— А как получить репликатор?

— Я не знаю.

— По-моему, у них очень сложный мир.

Бета повернулась на бок, закрыла глаза. Спустя пару минут она уснула. Ной лежал на спине с закрытыми глазами до утра, но так и не понял, спал он или думал всю ночь.

— Ты неважно выглядишь, — подметила Бета мимоходом, перед тем, как ушла на работу.

Ной сварил себе кофе, дождался, когда откроется информационный центр их крохотного города. Он изучал базу данных допоздна, пытаясь найти случаи, когда Просветы связывали людей разных миров так, как случилось с ним вчера, но архив не дал желанных ответов. Он был первым, кто смог заговорить с чужаком.

— Не забывай, что ты не узнал, как зовут ту женщину, — напомнила Бета за ужином. — Думаю, это может оказаться важным.

— Та женщина знает, как зовут меня. Я сказал ей…

— Да я помню. Ты сказал, она убежала… — Бета отвернулась, пытаясь скрыть улыбку, затем спешно извинилась. — Может, тебе снова обратиться в Комитет, чтобы они изъяли у тебя эту способность?

— Они дважды отказали мне. Думаешь, что-то изменится на этот раз?

— Может быть, — Бета заглянула ему в глаза. — Если ты говоришь, что смог заговорить с той женщиной… — она замолчала, услышав далёкую мелодию. Мелодию, которой не было места в этом мире. — Ты слышишь? — спросила Бета.

Ной не ответил. Реальность надломилась, обнажила скрытый пеленой тумана другой мир. Мир девушки, имени которой Ной не знал. Её дом. Ванная комната. Запах ароматизированных свечей. Ной услышал, как Бета шёпотом зовёт его по имени. Бета, которая слышит музыку из другого мира. Слышит впервые.

— Что происходит, Эд? — спрашивает она.

Жюстин слышит её голос, открывает глаза. Вода в ванной вздрагивает. Безумие снова добралось до неё. Безумие с лицом Эдварда Ноя. Он смотрит на неё из другой реальности.

— Уходи, — говорит она. Говорит не столько Эдварду Ною, сколько своему безумию.

Теперь закрыть глаза, заставить себя не думать, не чувствовать. Ничего нет. Никого нет. Она одна. Одна в своём доме, в ванной. Всё остальное не имеет значения.

Эдвард Ной несколько раз открывает рот, пытаясь заговорить, но нужных слов нет. Вообще ничего нет. Он взволнован и растерян. Растерян не потому, что видит эту девушку, а потому что видит её в такой пикантной ситуации. И видит не только он. Видит Бета.

— Так вот, значит, какие у тебя видения! — шипит она на него.

— Такое впервые, — оправдывается Ной. Оправдывается шёпотом. Но видение уже дрожит, распадается на части, тает.

Бета сидит за столом. Бледная, растерянная, зубы плотно сжаты, в глазах гнев. Последней угасает музыка чужого мира. Бета пытается побороть дрожь. Ей кажется, что если сейчас она перестанет злиться, то потеряет сознание. Так много слышать об этом мире, знать о том, что он существует, но быть не готовой к встрече с ним, особенно с голой женщиной в ванной…

В эту ночь Ной снова не смог заснуть. Разыгравшееся воображение оживило шорохи и тени. Казалось, другой мир таится где-то здесь, рядом. Ной вскакивал, оглядывался по сторонам. Бета ушла спать на диван в гостиной, оставив его одного. Ей нужно было подумать. Ей нужно было решить, что делать дальше. Несколько раз она на цыпочках подкрадывалась к спальне, прислушивалась, но другой мир не возвращался. Другая женщина не возвращалась. Женщина в ванной. Последнее было почти так же неприлично, как если бы Ной видел её без одежды. И что-то подсказывало Бете, что её мужчине это понравилось, взволновало его. Иначе почему он не хочет снова обратиться в Комитет? «А, может быть, он уже знает, что на этот раз они не откажут ему? — подумала Бета. — Что, если он не хочет обращаться в Комитет, потому что ему нравятся эти Просветы?». Стыд за своего мужчину залил щёки Беты румянцем. Нет, она не может позволить, чтобы видения остались. Не важно, хочет этого Эдвард или нет, нужно положить Просветам конец. Нужно вернуться к нормальной жизни. Бета осторожно поднялась с дивана и вышла на кухню. Почти час ей потребовался на то, чтобы составить заявку в комитет от имени Эдварда Ноя. Подделка документов волновала, но другого выхода Бета не видела. Она была так сильно взволнована, что после того, как отправила заявку, долго не могла заснуть.

Ей ничего не снилось. Она хотела верить, что не снилось — сейчас даже сны предательски напоминали о Просветах.

— Ты ещё злишься на меня? — спросил её утром Ной.

— Я злюсь не на тебя. Я злюсь на способность, которой не должно быть у нормального человека, — сказала ему Бету.

Ной долго смотрел на неё, пытаясь понять, о чём она думает, но лицо Беты было подобно серой маске, на которой нет ни одной эмоции. Лишь какая-то непонятная тревога витает в воздухе. Тревога, которую чувствовал Ной. Чувствовал даже когда Бета ушла на работу. Для самого Ноя работа закончилась, как только появились первые видения, первые Просветы. Пособие было небольшим, но его исправно увеличивали каждый год. Увеличивали всем, у кого были Просветы. И каждый год Комитет собирался и решал, что делать с появившимися талантами, да и таланты ли это. До тех пор, пока решение не было принято, к Просветам у людей относились как к заболеванию. Несколько раз Ной пытался отыскать других, подобных себе, но информация была закрыта. Можно было узнать их имена, но адресов не могло дать ни одно информационное бюро.

Ной услышал стук в дверь и вздрогнул, подумав, что возвращаются его видения. Но стук не принадлежал другому миру. На пороге стояла группа регуляторов из Комитета. Ной не знал, почему, но их одежда и их лица всегда пугали его. Что-то в них было недоброго, гнилостного.

— Эдвард Ной? — сухо, надтреснуто спросил один из них.

— Да, а что, собственно…

— Следуйте за нами, — оборвал его на полуслове регулятор.

— Но… — Ной нервно покосился на ждавший у порога транспорт Комитета. Внутри всё как-то сжалось. «Что это? Почему они здесь? Хотят поговорить о пособии?». — Могу я взять куртку?

— Только быстро.

— Конечно, — Ной чувствовал, как усиливается волнение. «А что, если они здесь из-за его видений, Просветов? — думал он, выходя на улицу. — Но как они узнали? Кто им сказал? Бета? Ну, конечно, Бета. Но почему?».

Ной забрался в транспорт регуляторов. Комитет находился на окраине города — большое неуклюжее здание, похожее на стальной куб. Внутри всё было серым. Абсолютно всё. Даже мебель и та стального цвета. Ноя провели в комнату заседаний. Собрание Комитета сидело за прямоугольным серым столом. Шесть мужчин и две женщины. Лица жёсткие, словно вырублены из камня. Из старого-старого камня. Причём скульптор явно был любителем, неумехой, если, конечно, его целью не было превратить эти лица в дисгармоничные маски, лишённые красоты и привлекательности.

Ни один звук извне не проникал в комнату. Тишина казалась абсолютной.

— Сегодня утром мы получили от вас заявку на изъятие способности видеть Просветы, — сказал начальник Комитета, который сидел в центре стола. — Это уже третья заявка, верно?

— Заявка? — Ной почувствовал, как тошнота подступила к горлу. — Я не подавал заявку.

— Бета Грим принесла её. Она же выступила в качестве свидетеля, что ваша способность усилилась.

— Не понимаю, при чём тут Бета…

— Разве вы не живёте с этой женщиной?

— Живу, но…

— Значит, у нас нет причин, чтобы сомневаться в её показаниях.

— Но я не подавал… — Ной заставил себя замолчать. Неожиданно ему всё стало ясно.

— Говорите громче, вас не слышно, — велел ему начальник Комитета.

— Я не… — Ной вдруг подумал о том, что будет, если он скажет, что Бета подделала документы. — Я…

— Что, что? — начальник Комитета подался вперёд, заглядывая Ною в глаза.

Ной не двигался, не дышал. От напряжения перед глазами поплыли тёмные пятна. В помещении было тепло, но он чувствовал, как холод пробирается под одежду. Этот серый стальной куб сводил с ума. На стенах ни одной картины, потолки высокие. Ной замер — тяжёлый редкий снег падал сверху, рождаясь из пустоты. Даже не сверху, нет. Он падал за огромными окнами, которых никогда не было в этом стальном кубе.

— Что это? — растерялся начальник комитета. — Это и есть Просвет? Это и есть ваша способность? — он уставился на Ноя, требуя ответа.

— Это… — Ной запнулся — яркое солнце другого мира ослепило привыкшие к искусственному освещению глаза.

— Снова ты! — услышал Ной знакомый женский голос, обернулся.

Одетая в чёрную кожаную куртку девушка стояла у станка, меряя Ноя негодующим взглядом. Где-то за её спиной суетились люди, но они были больше похожи на призраков, на дымку. Реальной в этом мире была лишь девушка. Знакомая девушка.

— Это и есть Просветы? — снова спросил начальник Комитета. Его голос громыхнул, отражаясь от железных стен, отражаясь в мире Ноя. — Это и есть другой мир?

— А что ещё, по-вашему? — спросил его Ной, только сейчас понимая, насколько сильно привязался к своей способности, привязался к Просветам. Они стали его неотъемлемой частью. Он верил, что стали. Верил и не хотел отдавать.

— Эндрю Ной! — снова громыхнул голос начальника Комитета. — Верните нам нормальный мир. Думаю, мы видели достаточно.

— Я не могу, — тихо сказал Ной, но Просвет уже и сам распадался, словно испугался жёсткого надтреснутого голоса, растворялся. Возможно, его последний Просвет.

Глава четвертая

Всё вокруг стихло, замерло. Весь мир. Жюстин сжалась, боясь взглянуть на коллег. Они видели, видели, как она сходит с ума. Жюстин не сомневалась в этом. Иначе почему все молчат, почему всех охватило оцепенение? Конечно, им стыдно за неё. Стыдно перед Хейнцем. Что будет теперь с их фабрикой? Что подумают люди, когда прочитают его книгу? Книгу о том, как один из инженеров по созданию репликаторов сходит с ума. Если бы можно было превратиться в мышь, проскользнуть между станков, выбраться на улицу и бежать, бежать, бежать, не оглядываясь. Жюстин услышала, как Хейнц зовёт её по имени и сжалась ещё сильнее, словно действительно могла превратиться в мышь.

— Что… что это было? — спросил Хейнц. Голос его дрожал.

— Простите… — выдавила из себя Жюстин. — Я… я… я, наверно, больна… и… — она заставила себя посмотреть на Хейнца. Он был бледным, растерянным. «Неужели, моё поведение было таким странным? — подумала она. — Неужели я так сильно напугала его?». — Простите, — снова начала извиняться Жюстин. — Наверное, это какой-то вирус, или…

— Вирус? — растерянно переспросил Хейнц.

— Это происходит уже несколько дней. Не знаю, что со мной, — Жюстин до крови прикусила губу. — Думаете, я схожу с ума?

— Сходите с ума? О чём вы вообще говоришь?

— Моё поведение…

— Ваше поведение? Так это делаете вы? То, что мы видели? — Хейнц вдруг подумал, что возможно, это он сам спятил, что не было того странного тумана, за которым появился незнакомый мужчина. Он обернулся и посмотрел на коллег Жюстин. Но все были так же напуганы, как и он. Значит, это не безумие. Значит… — Так это делаете вы? — снова спросил Хейнц Жюстин.

— Что делаю?

— То, что мы видели.

— Так вы тоже… — она не поверила своим ушам. — Так вы тоже… тоже… видели?

— Не знаю, как другие, а я видел. Хотя, судя по лицам ваших друзей, они тоже видели, — Хейнц ещё раз бросил на них короткий взгляд, снова уставился на Жюстин, тщетно пытаясь заглянуть ей в глаза. — Тот мужчина… за туманом… Кто он?

— Я не знаю, — Жюстин попыталась вспомнить его имя. Имя, которое назвал незнакомец, когда хотел познакомиться. — Кажется, он сказал, что его зовут Эдвард… Эдвард Ной.

— Эдвард Ной? — Хейнц пытался вспомнить имя, но оно ничего ему не говорило. — И кто он?

— Я не знаю.

— Но если вы знаете его имя, значит, говорили с ним?

— Один раз.

— И что он сказал?

— Сказал, чтобы я не боялась и что это уже случалось.

— Что случалось?

— Слияние миров, — Жюстин вдруг поняла, что видения не были игрой её разума. Ноя видели и другие, а значит, она не сходит с ума. Она здорова. Всё в порядке. Сердце забилось так сильно, радости было так много, что она с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Слияния миров? — услышала она вопрос Хейнца. Даже не вопрос. Нет. Он лишь пытался прийти в себя, сообразить, что происходит. — Но как с этим связаны вы? — неожиданно спросил он.

— Я? — радость погасла, словно её не было.

— Сколько раз вы видели этого человека? Этого Эдварда Ноя?

— Три. Да. За последние дни я видела его три раза.

— Так же, как и сейчас?

— Да.

— И вы каждый раз с ним разговаривали?

— Нет. Только первый. Потом мне было страшно, и я… Я лишь просила его уйти.

— И вы никогда раньше его не видели?

— Нет.

— Точно?

— Не знаю… Иногда мне казалось, что кто-то наблюдает за мной… Но я думала… Думала, что это моё воображение… фантазии…

— Фантазии?

— Ну, да… Я знаю, что это хорошо, но… Но иногда…

— О, Господи! — оживился Марк Скинто, спешно подошёл к Жюстин, обнял за плечи, стараясь не дать наговорить лишнего и заискивающе улыбаясь Хейнцу. — Не слушайте её. Она сама не знает, о чём говорит. Наверное, у неё действительно жар.

— Не думаю, что у неё жар.

— Да, нет. Конечно, жар. Вот потрогайте её лоб. Наверное, какой-то вирус или просто усталость…

— Отпустите её.

— Что?

— Только что здесь, на фабрике, мы видели очень странное явление. И, боюсь, это как-то связано с вашей женщиной.

— Связано? С Жюстин? — Скинто нервно хохотнул. — Да, нет же. Не может это быть связано. Я бы знал. Я…

— Он приходил пару дней назад, когда ты и Лари Эншо решили одеть нас всех в куртки, как у Хейнца, — сказала Жюстин, прерывая Скинто.

— Но ведь никто не видел… — Марк замялся, уже зная, что скажет Жюстин.

— Я была на крыше… — она не поднимала глаз. — И ещё вчера. Вечером. Ты не мог видеть его.

— Но вчера вечером мы были всё время вместе.

— Он приходил, когда я была в ванной.

— Он, что? — Скинто побледнел, затравленно огляделся, и снова попытался обнять Жюстин. — Нет, она определённо больна, — затараторил он, желая увести её подальше от любопытных глаз и ушей. — Только послушайте. Просто смех. Просто смех… — он поднял руку и попытался зажать ей рот, чтобы не позволить возражать. — Пожалуйста, молчи, — зашептал он ей на ухо. — Скажи, что не здорова, и больше ни слова… — Марк вздрогнул, почувствовав на своём плече руку Хейнца.

— Не думаю, что она хочет куда-то идти, — сказал писатель. — Тем более сейчас и с вами.

— Да нет же, — Скинто отчаянно пытался улыбаться, но сейчас это больше походило на оскал. — Ну, скажи, Жюстин. Скажи, что ты плохо себя чувствуешь.

— Я не знаю, — выдавила она из себя.

— Вот видите! — Скинто снова попытался её увести.

— Она сказала, что не знает, — Хейнц встал у него на пути.

— Да что же… — Скинто обернулся к управляющему, ища поддержки. — Ну, скажи хоть ты, Лари!

— Мы все что-то видели… — управляющий покосился на Хейнца. — Вы хотите поговорить с Жюстин? — спросил он писателя.

— Но… — снова попытался возразить Скинто.

— Думаю, хуже не будет, — сказал ему Лари Эншо. Он чуть ли не силой заставил Скинто убрать руки с плеч Жюстин. — С ней всё будет в порядке, — пообещал он и снова покосился на писателя. — Она вся ваша.

— А моё мнение никто узнать не хочет? — спросила Жюстин так тихо, что, казалось, никто её не услышал. Казалось, и не было её сейчас здесь. Ни для кого не было. Она словно перестала существовать, растаяла, как растаял чуть ранее мир Эдварда Ноя. Это чувство стало вдруг таким сильным, что Жюстин начала задыхаться. Ещё мгновение и все увидят этот внезапный приступ. Ещё мгновение и она потеряет сознание, упадёт на холодный пол, к ногам окруживших её людей. Всё тело стало ватным, непослушным. Бежать! Бежать хоть куда!

Жюстин метнулась в сторону. Ноги не слушались. Она с трудом могла удержать равновесие. Кто-то позвал её по имени. Она не обернулась, не остановилась. Она не знала, куда бежит. Просто бежала и всё, лишь бы подальше отсюда, подальше от людей, от стыда и растерянности. От свалившегося вдруг ей на голову чрезмерного внимания. Жюстин не знала, почему выбрала бегство на крышу. Даже не поняла, куда бежит, пока не оказалась под ясным солнечным небом.

Теперь закрыть дверь, прижаться к ней спиной. Дышать, дышать, дышать.

Жюстин выругалась, увидев, как мир снова начинает меняться. Выругалась как-то устало, нежели злобно.

— Ты что-то сказала? — спросил её Эдвард Ной с другой стороны туманной завесы. Он сидел на скамейке в комнате лишённой окон. Стены были серыми, словно из стали.

— Так ты всё-таки реален, — сказала Жюстин не столько мужчине из другого мира, сколько себе. Он не ответил. Не то не нашёл, что сказать, не то понял, что обращаются не к нему. — Меня зовут Жюстин. Жюстин Вальмонт… Кажется, ты хотел узнать моё имя…

— Да. Хотел… — голос мужчины звучал подавленно, безрадостно.

— Ты столько дней преследовал меня, а теперь не рад? — попыталась пошутить Жюстин, затем снова увидела серые стальные стены комнаты без окон. — Ты что, в тюрьме?

— В каком-то смысле, — на лице мужчины появилась безрадостная улыбка. Тревожная улыбка.

— Что случилось? — спросила его Жюстин.

— Собрание Комитета постановило изъять у меня способность видеть Просветы.

— Комитет — это орган власти в твоём мире?

— Да.

— А просветы… это…

— Это способность видеть твой мир.

— Так, значит, чтобы видеть меня, ты используешь какое-то приспособление?

— Нет.

— Тогда как…

— Это моя способность.

— Как дар?

— Да, как дар.

— Тогда почему ты в тюрьме?

— У нас давно научились извлекать из людей таланты и способности.

— Зачем?

— Чтобы потом путём голосования собрать угодную народу личность.

— А что случается с теми, у кого способности извлекают?

— Ничего.

— Значит, тебе нечего бояться?

— Нет, только после этого я больше не смогу видеть тебя.

— Думаю, это не так и плохо. По крайней мере, для меня.

— Для тебя ничего не изменится. Эта способность… она каким-то образом связывает людей из нашего мира с вами. Как телефонный номер, понимаешь? Так что, после того, как у меня заберут Просветы и проведут голосование, появится кто-то другой, собранный согласно большинству, и ты будешь видеть его.

— А если я откажусь?

— Ты не сможешь. Комитет не станет тебя слушать. К тому же, скоро, думаю, таких связей, как у нас, будет много.

— Тогда откажись ты.

— Для тебя это ничего не изменит. К тому же Комитет уже принял решение. Пересмотра не будет.

— Но… — Жюстин хотела ещё что-то сказать, сказать так много, но её прервал Хейнц.

Он вышел на крышу, осторожно прикрыв за собой дверь. Ной видел его неясным силуэтом, призраком чужого мира.

— Потрясающе, — сказал Хейнц, заворожённо разглядывая зависший над пустотой мир. Его голос глухим эхом долетел до Ноя — таким же призраком, как и его образ.

— Кто это? — спросил Ной Жюстин.

— Это… — она замялась, не зная, как назвать одного из правителей своего мира.

— Я друг, — помог ей Хейнц.

Это слово заставило её нахмуриться. «Друг». Никогда прежде она не смотрела на него под таким углом. Друг, с которым не нужно тревожиться. Друг, который может понять, дать совет. Друг, с которым не нужно притворяться. Нет… Жюстин решительно тряхнула головой. Писатель не может быть другом. Только не писатель. Может быть, пройдёт пара веков и у власти встанут инженеры или кто-то ещё, тогда писатели, возможно, и будут друзьями, но не сейчас.

— Это Вильям Хейнц, — сказала она Ною. — Он писатель. Он приехал на фабрику, чтобы написать о нас книгу.

— Писатель? — Ной тщетно пытался разглядеть лицо Хейнца. — Только писатель?

— Тебе этого мало?

— Я не знаю, у нас не собирают писателей. Это невыгодно.

— Что значит, собирают? — растерялся Хейнц. Он смотрел то на незнакомца из другого мира, то на Жюстин, требуя ответа. — У вас что, не рождаются талантливые люди? — Хейнц подождал, ожидая ответа, не зная, что его голос не сразу долетает до Ноя, затем перевёл взгляд на Жюстин. — Там что…

— Кажется, их учёные научились изымать подобные способности у людей, — неуверенно сказала она.

— Изымать? Но… — он замолчал, услышав далёкий голос Ноя.

— В нашем мире правят обычные люди. Мы собираем писателей и прочих выдающихся личностей на основе голосования. Выбираем то, что нам нужно на ближайшую пару лет. Так проще. Можно избавиться от негативных качеств кумира, оставив лишь то, что приемлемо.

— А что потом? — спросил Хейнц. — Что случается с кумиром, когда мода меняется? — он снова не получил ответа и требовательно уставился на Жюстин. — Что потом?

— Я не знаю, — она для верности пожала плечами. Хейнц выглядел озадаченным, встревоженным, и она чувствовала, как тревога передаётся ей.

— Что потом? — снова спросил Хейнц.

— Потом мы устраиваем новое голосование. Если результаты изменились не сильно, то кумира частично обнуляют, избавляя от ненужных качеств, и дополняют новыми. А если голосование показало, что он больше не нужен… — Ной на мгновение замялся. — Не знаю точно, но, кажется, там есть какая-то сложная система подсчёта востребованности, коэффициент тех, кто не принимал участия в голосовании…

— Так вы относитесь к своим кумирам, как к машинам? — спросил Хейнц, повернулся к Жюстин. — Они относятся к таким, как я, как к машинам. Представляешь? Словно мы и не люди, а модель репликатора, которая неизменно устаревает и отравляется в утиль. — Он увидел, как задрожала пелена, разделившая два мира. — Нет. Постой! — крикнул он Ною, словно тот мог что-то остановить. — Мне ещё… — Чужой мир исчез. — Мне ещё нужно спросить… — Хейнц растерянно подошёл к краю крыши, перегнулся через перила, словно исчезнувший мир мог рухнуть во внутренний двор фабрики.

— Вы в порядке? — осторожно спросила его Жюстин.

— Не знаю, а вы? — Хейнц обернулся. Его глаза горели азартом, как у ребёнка, но лицо было бледным.

— Думаете, у того человека действительно заберут способность видеть Просветы?

— Просветы?

— Так они называют слияние наших миров.

— Они знают об этом?

— Эдвард Ной сказал, что они давно видят нас. Только, кажется, он первый, кто смог заговорить с человеком с другой стороны.

— С вами? — как-то глуповато уточнил Хейнц. Жюстин кивнула. — А Эдвард Ной, это тот, с кем я только что говорил?

— Да.

— И называется это…

— Просветы.

— Точно, Просветы, — Хейнц шумно выдохнул. — С ума сойти можно.

— Я знаю, — Жюстин осторожно улыбнулась.

— И что мы теперь будем делать?

— Мы?

— Не думаете же вы, что после того, как я увидел это, позволю вам просто уйти?

— Что тогда?

— Пока не знаю, но… — Хейнц огляделся, желая убедиться, что на крыше кроме него и Жюстин никого нет. — Если честно, то мне немного не по себе. Тот мир… Другой… Нет, Просветы, конечно, пугают и завораживают, но… Вы слышали, что говорил тот мужчина? Да, его лицо, образ… Он такой же, как мы, но… Его жизнь совсем не похожа на нашу. То, как они живут, и как живём мы… У них нет репликаторов, а мы не умеем собирать людей, делая их такими, как нужно нам… И если вдруг соединить эти два мира… То… что, чёрт возьми, мы получим в итоге?

— Вы… вы боитесь за себя? — спросила Жюстин, смущённая поведением Хейнцем.

— За всех, — он подошёл к ней почти вплотную, заглядывая в глаза. — Представьте, как это может изменить наш мир?

— Изменить? — Жюстин задумалась лишь на мгновение. — Вы переживаете за тех, кто, возможно, начнёт видеть просветы, как случилось со мной?

— Попытайтесь посмотреть дальше. Что будет, когда знания чужого мира хлынут в наш мир?

— Я… — Жюстин тряхнула головой. — Боюсь, это немного сложно для меня. К тому же Просветы пока вижу только я.

— Но тот человек, Эдвард Ной, сказал, что скоро, вероятно, таких станет много.

— Но ведь пока нет.

— Несколько дней назад вы говорили, что и сами не видели Просветы, а теперь знаете уже так много. Оглянитесь назад. Если бы год назад вам сказали, что вы будете стоять на крыше фабрики и разговаривать с писателем о параллельном мире, который видите, вы бы поверили?

— Нет, конечно.

— Но это случилось. Вы видите Просветы. Они как-то связаны с вами. И они до чёртиков пугают ваших коллег. Даже сейчас, даже после того, как они увидели другой мир, им проще поверить в то, что с вами что-то не так, даже в то, что вы больны, безумны и каким-то образом заражаете безумием их. Вы стали ренегатом, прокажённым, которого все сторонятся. Год назад вы бы поверили в это?

— Я не знаю… — Жюстин начала нервно кусать губы. — Думаете, они действительно считают меня сумасшедший?

— Они боятся вас. Боятся всего, что им непонятно. А то, что происходит с вами, им непонятно.

— Но вы ведь не боитесь меня.

— С чего вы взяли?

— Вы здесь. Если бы вы боялись меня, то сейчас же уехали с фабрики. Или я не права?

— Считайте, что мной движет любопытство. К тому же моё бегство уже ничего не изменит. Это началось и будет продолжаться.

— Я не хочу, чтобы это продолжалось. И не хочу, чтобы мои друзья боялись меня, не хочу отличаться от них, — Жюстин почувствовала, что из прокушенных губ снова потекла кровь. Нет, никто не поможет ей здесь. Она проклята. Проклята. Проклята. Несколько бранных плаксивых слов сорвались с её губ. Бежать домой? Закрыть все двери? Но где будет жить Скинто? И что будет, если Просветы вернутся по дороге или когда придёт Марк? Нет, никто не должен видеть их, никто не должен знать о них. И дело вовсе не в том, что чужой мир может как-то навредить. Нет. Это всего лишь фантазия писателя. Странная, непонятная фантазия. Такая же растрёпанная и небритая, как и он сам. Такая же неземная. Нужно скрыть это ради себя. Но как? Жюстин подумала, что будет, если жизнь вдруг никогда не станет такой, как прежде. — Что же мне делать? — спросила она Хейнца. Спросила того единственного, кто был рядом. — Просветы могут вернуться в любое время. Я не могу вернуться в цех. Не могу вернуться домой. В нашем мире точно нет тех, кто может избавить меня от этого проклятия? Пусть его вырежут из меня, пусть отдадут кому-то другому, как делают в том, другом мире…

Глава пятая

В доме Вильяма Хейнца было тихо и пыльно. Старая мебель неприятно резала глаз вековой монументальностью и неизбежной ветхостью. Никто не пользовался тяжёлыми, изъеденными временем стульями. Ни у кого в доме не стояли скрипучие, ворчливые диваны, которые впитали за жизнь столько альковных тайн, что, имей они интеллект, мир давно бы перестал удивлять их. Нигде не стояли эти столы — тёмные, мрачные, массивные. И ещё книги. Никогда прежде Жюстин не видела столько книг. Казалось, в доме не осталось ни одной стены, где не было бы стеллажа с книгами. Старыми пыльными книгами.

— Ого! — удивилась Жюстин. — Вы читали их все? — она вздрогнула, услышав смех Хейнца. Смех, который казался совершенно неуместным в этом доме. — Я что-то не так сказала? — растерянно спросила она.

Хейнц стал серьёзным, покачал головой.

— Как вы думаете, вашим друзьям понравилось бы здесь? — спросил он.

— Вам честно ответить?

— Ну, конечно.

— Тогда нет.

— Почему? Разве ваши друзья не читают книги?

— Некоторые читают, но… этот дом похож на старый музей, где давно нужно прибраться, а не на место, где можно жить.

— Не думал, что сейчас кто-то знает о музеях.

— Марк возил меня как-то раз.

— Так ваш мужчина увлекается историей?

— Нет, просто где-то прочитал, что каждый цивилизованный человек должен хоть раз в жизни посетить музей и прикоснуться к своей истории.

— Да, я тоже где-то об этом слышал.

— И поэтому собрали здесь эти книги?

— Нет, — Хейнц снова рассмеялся. — Просто в четырнадцатом секторе умерло несколько старых писателей, управление перешло к музыкантам. Им пришлось переезжать в новый дом, где жили писатели, а там была такая большая коллекция книг, что для инструментов не оказалось места. Вот и встал вопрос, куда девать эту коллекцию.

— И вы взяли их все?

— Только часть.

— Но… — Жюстин подумала, что совсем не понимает странных людей. — Но разве не проще занести их в базу данных репликаторов, и когда нужно просто создавать?

— Вот и я так подумал сначала, но потом, когда увидел их…

— Вам стало их жалко?

— Жалко? Я вообще-то хотел сказать что-то о любви и памяти. Но жалость, думаю, тоже сойдёт.

— Вы снова шутите?

— Нет. В каком-то роде мне действительно стало жаль уничтожать эти книги. Тем более время когда-нибудь всё равно заберёт их. Некоторые уже так стары, что их страницы рассыпаются, стоит лишь открыть книгу.

— А старая мебель? С ней, я понимаю, та же история, что и с книгами?

— С мебелью проще. Её просто привезли с книгами, не спрашивая меня, нужна она или нет. Конечно, можно было отправить её в репликаторы для переработки, но…

— Но вместо этого вы отправили в переработку ту мебель, которая была у вас прежде?

— Верно.

Они прошли в гостиную, заваленную книгами, среди которых сутулился неуместный для этой обстановки репликатор.

— Выпьете что-нибудь? — предложил Хейнц.

— Да, пожалуй, стакан воды, — Жюстин шагнула к репликатору.

— О, — смутился Хейнц. — Я имел в виду не эту машину.

— Нет?

— В доме есть хороший винный погреб…

— Настоящее вино?

— Вас это смущает?

— Нет, просто… не думаю, что в нашей ситуации это уместно, — Жюстин почему-то вспомнила тяжёлую кожаную куртку Хейнца, её запах. — Хотя, почему бы и нет, — улыбнулась она.

Когда Хейнц ушёл, Жюстин подумала, что, возможно, именно сейчас, она снова увидит Просвет. Мысль переросла в уверенность, но эти чувства оказались лишь разыгравшимся воображением. Вокруг были старые, мрачные книги. Жюстин подошла к окну. Зимний сад выглядел одиноким и всеми забытым. «Интересно, кто ухаживает за деревьями летом?» — подумала Жюстин, попыталась представить Хейнца в роли садовника, но лишь снисходительно улыбнулась. После того, как репликаторы появились в каждом доме, почти все фабрики и заводы, кроме тех, что делают репликаторы, закрылись. На их месте были возведены сады, парки. Жюстин помнила, как на одной из корпоративных вечеринок Лари Эншо рассказывал о том, что когда-то давно мир стоял на грани экологической катастрофы. Воздух был отравлен химическими выбросами. Каждый день вымирал какой-то вид животных. Вода в некоторых реках стала такой грязной, что в них не было рыбы. Теперь это было не более чем историей, страшной сказкой, о которой новые поколения пытались забыть.

— Как вы думаете, — спросила Жюстин, когда вернулся Хейнц с пыльной бутылкой старого вина, — может, когда-нибудь миром станут править садовники?

— Садовники? — Хейнц неловко откупорил бутылку. — Почему бы и нет? Ведь миром уже правили инженеры.

— Вам не нравятся инженеры? — обиделась Жюстин.

— Ничего личного, — Хейнц разлил в бокалы вино. Красное, густое. — Просто я не думаю, что инженеры способны править миром. По крайней мере, тем миром, в котором мы живём сейчас.

— В мире Просветов вообще правит народ.

— Народ сможет править миром. По крайней мере, не все вместе. Сначала выделятся группы, затем появятся правящие элиты.

— Разве сейчас у нас нет правящей элиты? Или вы не считаете себя формой власти?

— Скорее символом власти, — Хейнц протянул Жюстин бокал с вином. — К тому же таких, как я, больше интересуют книги, музыка или картины, чем власть. Да и признание людей куда проще получить, написав хорошую книгу, чем придумав тысячу ненужных законов. Хотя сомневаюсь, что мы думаем об этом, когда начинаем работу. Есть просто идея, которая становится вдруг самой важной, — Хейнц улыбнулся, как-то растерянно, смущённо, затем выпил вина, подошёл к окну, долго смотрел на запущенный зимний сад. — Нет, не думаю, что от садовников будет больше пользы, чем от инженеров.

— Посмотрим, что они скажут о писателях, когда придут к власти, — пошутила Жюстин, сделала несколько больших глотков из бокала. Густое вино показалось ей точно таким же, как из репликатора. — Бокал тоже настоящий? — спросила она, желая сменить тему…

Поздним вечером Хейнц отвёл Жюстин в комнату для гостей. В комнату, которая была так же завалена старыми книгами, как и остальной дом. Книги были даже в ванной.

— Если снова увидите Просвет, обязательно позовите меня, — сказал Хейнц перед тем, как уйти.

Жюстин осталась одна. Спать не хотелось. Она приняла душ, выбрала в меню репликатора бокал красного вина, убеждая себя, что просто хочет сравнить его с настоящим, и убедиться, что разницы нет. Разницы действительно не было. Жюстин подумала, что если немного подправить программу, то репликатор с лёгкостью смог бы копировать и кожаную куртку Хейнца. Даже копировать тот странный запах. Нужно лишь занести в его базу все эти данные и всё… Жюстин поймала себя на мысли, что думает об этом лишь для того, чтобы отвлечься от тревоги. Тревоги за незнакомца из чужого мира. За Эдварда Ноя. Последний раз, когда она его видела, он был подавлен, растерян. Увидятся ли они снова? Или в следующий раз, когда появится Просвет, её встретит кто-то другой, собранный согласно голосованию? От этих мыслей ей стало не по себе. Жюстин сделала ещё бокал вина, долго ходила вдоль книжных полок, пытаясь выбрать книгу для чтения. Все названия и авторы были ей незнакомы. Жюстин остановилась, закрыла глаза и выбрала книгу наугад. Твёрдая обложка была старой, хрупкой и какой-то липкой на ощупь. От пожелтевших страниц пахло плесенью и пылью. Жюстин прочитала три главы и остановилась, когда главная героиня родила ребёнка от мужчины, которого не любила и теперь отказывалась смотреть на своего первенца. «Что ж, — подумала Жюстин, — эти книги действительно стары, как мир». История показалась ей скучной и ненастоящей, а описание родов — отвратительными и пошлыми. Сколько веков назад люди отказались от подобного способа репродукции? Жюстин не помнила точно, но знала, что очень давно. Два года назад она и Марк обращались в Клинику Рождения, чтобы проверить совместимость. Кажется, врач сказал восемьдесят семь процентов. Их провели в зал инкубационных камер, где созревали дети других семей. Сейчас Жюстин уже и не помнила, почему они с Марком отложили тогда этот вопрос в долгий ящик, да это было и неважно. Сейчас не важно. Жюстин покосилась на книгу, которую поставила на полку, и подумала, что если продолжить чтение, то можно найти не только сцену рождения ребёнка, но и сцену канувших в небытие отношений мужчины и женщины, предшествующих этому рождению.

— И зачем хранить весь этот хлам? — проворчала Жюстин. — Кто это будет читать?

Она заставила себя раздеться и лечь в кровать. В старую пыльную кровать. «Нет, чтобы Хейнц ни говорил, но ему нравится жить в заплесневевшем мире, где нет репликаторов», — подумала Жюстин. Она заснула почти сразу. Сон был глубоким и до жути реальным. Он перенёс Жюстин на много веков в прошлое, превратил из инженера в акушера, который принимает роды. Кровь и крики заполнили весь мир. Жюстин проснулась в тот самый момент, когда увидела появившуюся головку ребёнка, вскочила на кровати и долго не могла отдышаться, убеждая себя, что это был сон.

В этот самый момент и появился Просвет. Сконфуженная сном, Жюстин не сразу поняла, что случилось. Лишь почувствовала запах медикаментов. Резкий, сильный. Из пустоты появилась больничная палата. Стены кремовые, за большим окном ночь, четыре койки, на которых спят люди. На мгновение Жюстин показалось, что она видит продолжение безумного сна, но затем увидела Эдварда Ноя. Увидела своего друга из другого мира.

— Жюстин? — спросил он, поднимаясь на кровати и вглядываясь сквозь туман в лицо далёкой знакомой. — С тобой всё в порядке?

— Просто дурной сон, — она заставила себя улыбнуться, хотела промолчать, не вдаваться в подробности, но этот чужак (или друг из другого мира) был таким далёким, что она не чувствовала смущения перед ним. — Я видела, как рождается ребёнок… Как женщина рожает ребёнка.

— Так тебе снилось прошлое?

— Очень далёкое… — Жюстин снова улыбнулась. — Ну, а ты? Судя по тому, что мы видим друг друга, у тебя ещё не изъяли способность Просветов?

— Процедура назначена на утро.

— Понятно… — Жюстин хотела подняться, чтобы взять из репликатора стакан воды, затем вспомнила, что не одета, подтянула к шее старое одеяло. — Я тоже сегодня сплю не в своём доме.

— Что-то случилось?

— Просветы… Не могу пойти домой. Я пугаю друзей и коллег. Пугаю всех… То, что происходит со мной, пугает.

— Извини.

— Не надо. Ты же делаешь это не специально.

— Нет.

— Значит, в этом нет твоей вины. Просто так получилось и всё… — Жюстин замолчала, пытаясь разглядеть лица других людей, которые лежали в палате вместе с Эдвардом Ноем. — Они такие же, как ты? — спросила она, желая сменить тему разговора.

— В каком-то роде.

— Так они тоже видят Просветы?

— Нет. У них другие способности. Один писатель, два других — художники и музыкант.

— Им тоже удалят эти таланты?

— Да.

— А что говорят об этом они?

— Что?

— Я знакома с одним писателем в этом мире… Ты видел его в Просвете… Мне кажется, он никогда бы не согласился отдать свою способность.

— Значит, в вашем мире нет Комитета.

— И ты не можешь отказаться?

— Нет.

Повисшая пауза показалась Жюстин бесконечно долгой.

— Хочешь поговорить с Билли Хейнцем, с писателем из моего мира? — предложила она, не зная, как иначе нарушить мёртвую тишину двух миров. — Я сейчас в его доме, так что… — Жюстин замолчала, увидев, что другой мир исчезает.

Туманная пелена задрожала, искажая то, что можно было видеть по ту сторону. Связь прервалась, оставив в память о себе лишь резкий запах медикаментов. Ещё долго Жюстин лежала в кровати без сна, затем, когда за окнами забрезжил молочный рассвет, задремала. Задремала лишь на мгновение, но когда снова открыла глаза, было позднее утро. Она оделась и вышла из комнаты, в которой витал едва уловимый запах медикаментов другого мира.

— Ночью я видела Просвет, — сказала Жюстин, найдя Хейнца на старой кухне. Он стоял у плиты и что-то жарил на закоптившейся от времени сковороде. — Это было так быстро, что я не успела тебя позвать, — Жюстин подошла ближе. — Что вы делаете?

— Завтрак.

— Завтрак? — она долго смотрела на ломтики жарящегося мяса. — Только не говорите, что это было живое существо.

— Вам понравится.

— Не думаю… — Жюстин попыталась отыскать взглядом репликатор.

— Его здесь нет, — сказал Хейнц, прочитав её мысли. — Но если хотите выпить стакан воды, то можете налить из кувшина. Вода из старого колодца, который находится рядом с домом. И не волнуйтесь. Я делал анализы. Она почти такая же чистая, как и вода из репликатора, — Хейнц говорил, не оборачиваясь, увлечённый канувшим в небытие процессом приготовлением пищи.

— Вы странный, — призналась Жюстин, долго смотрела на графин с водой, пока не решила, что от одного стакана с ней действительно ничего не случится.

Она взяла со стола чистый стакан и уже собиралась рассказать о том, что видела ночью, видела в мире Эдварда Ноя, когда вдруг поняла, что тот мир возвращается. Только на этот раз вместо резкого запаха медикаментов появился запах плесени и пыли. Не такой запах, как от старых книг. Нет. Скорее что-то гнилостное, заброшенное.

— Кажется, это снова происходит, — сказала Жюстин Хейнцу, но он видел Просвет и сам.

Три человека лежали на земле, в каком-то тёмном помещении. Грязные, напуганные. Жюстин не сразу поняла, что это подвал, не сразу увидела железобетонные монолитные сваи, паутину, мусор, который много лет назад оставили строители. Не сразу поняла и то, что один из мужчин Эдвард Ной. И даже когда позвала его, даже когда он обернулся, осталось сомнение.

— Что случилось? — спросила Жюстин. — Я думала… думала… — она покосилась на Хейнца, как на нежеланного свидетеля. — Думала, что уже не увижу тебя. Думала, что у тебя уже забрали эту способность.

— Я сбежал, — сказал шёпотом Эдвард Ной. — Мы сбежали, — на его губах появилась нервная улыбка. — Со мной художник и писатель. Можешь позвать своего друга Хейнца. Думаю, ему это понравится.

— Но… — Жюстин почувствовала, как тревога пробирается в сознание, вытесняя все мысли. — Но…

Один из мужчин, который был рядом с Ноем, обернулся, и Жюстин вздрогнула, увидев, что он смотрит на неё. Вместе с ней вздрогнула и туманная завеса, разделявшая миры, словно тоже испугалась взгляда этого постороннего, затянутого мглой человека. Просвет растаял, вспыхнул и погас. Хейнц и Жюстин не двигались. В наэлектризованном воздухе витало предчувствие чего-то недоброго. Мясо, которое жарил Хейнц, пригорело, и к потолку потянулась тонкая струйка чёрного дыма, но писатель даже не заметил этого.

Глава шестая

В клинике Комитета было шумно. Повсюду сновали регуляторы. Эту суету было слышно даже в подвале, где спрятались беглецы. Мало кто знал об этом месте. Не было его и на новых чертежах клиники, созданных после её реконструкции. Конструкцию стального здания усилили новыми сваями, залили дополнительный фундамент, поставив на бывшем подвале крест. Но на старых чертежах он был. Тех самых чертежах, которые изучал писатель Меир. Тот самый писатель, с которым бежал Эдвард Ной. На заседании Комитета, которому Меир представил свою работу, он так и не смог объяснить, почему решил написать о Клинике своего города, почему изучал её историю, людей, которые работали там и лечились. Он потратил на книгу почти четыре года. Комитет созвал заседание. Сначала они задавали вопросы Меиру касательно его жизни, его семьи, затем пришли к выводу, что для лучшего понимания его поступков, природы его желания написать историю Клиники, нужно изучить саму книгу. Книга им понравилась, и вот Меир оказался в той самой клинике, о которой писал. Его признали одарённым писателем и назначали день извлечения таланта. Он ждал его с какой-то растерянностью и опустошённостью. Художника по имени Оз привезли на следующий день, и Меир не разговаривал с ним, считая сумасшедшим. Оз лежал на кровати и бормотал что-то невнятное. Потом, когда санитары ушли, он поднялся и начал рисовать на стенках.

— Что он делает? — спросил Меир другого художника, который лежал в палате, когда он пришёл. Вернее не художник. Нет. Уже не художник. Больничный лист, прикреплённый к спинке его койки, говорил, что ему удалили талант три дня назад. Сейчас, наблюдая за тем, как на стенах рисует Оз, бывший художник завидовал.

— Думаю, он хочет нарисовать как можно больше, пока может, — сказал он Меиру. — Я тоже рисовал на стенах, пока не забрали талант. Потом мне дали необходимые инструменты и велели всё закрасить. Это было в этой палате. Так что не волнуйся за рисунки, завтра наш безумец сам избавится от них.

Меир кивнул, но ещё долго смотрел на стены, не в силах избавиться от мыслей о том, сколько же всего рисунков уже было здесь? Почему, когда он писал свою книгу, не рассказал об этом? Не узнал об этом? Тысячи рисунков, мыслей, образов, которые создали художники, пока ждали процедуры извлечения своей способности, а наутро им давали кисти и краску, и они с монотонностью машин избавлялись от того, что вчера заставляло их жить…

Меир закрыл глаза, пытаясь представить, каким станет завтра после процедуры извлечения. Каким станет для него весь мир вокруг? Ничего хорошего на ум не приходило. Мысли были тяжёлыми, мрачными. И даже когда он заснул, сон не принёс желанного успокоения. Нет, скорее духоту, безысходность. Меир понял, что спит и велел себе открыть глаза. Свет давно выключили, но Оз продолжал рисовать.

— Интересно, — тихо спросил Меир, надеясь, что художник, у которого уже забрали талант, не спит. — Эта процедура когда-нибудь даёт осечки?

— Завтра к обеду узнаешь, — сказал бывший художник.

— Мне страшно, — честно признался Меир.

— Всем страшно в начале. Думай о том, что когда-нибудь за твой талант проголосуют, и он достанется новому кумиру.

— Какое мне до этого будет дело?

— Лучше так, чем совсем ничего.

— Это несправедливо. Ведь это мой талант. Это часть меня. Никто не голосовал за то, чтобы она появилась. Это просто есть, и всё. Всегда было. Почему я должен отдавать часть себя? Кем я стану, когда потеряю это?

— Спроси меня об этом завтра после извлечения, — устало сказал бывший художник. — Уверен, завтра у нас с тобой будет больше общих взглядов, чем сейчас.

На какое-то время в палате воцарилась тишина. Лишь сопел Оз, отчаянно царапая на стенах последние картины.

— За просветом, там, в другом мире, девушка по имени Жюстин, сказала, что в их мире правят писатели, музыканты и художники, — тихо сказал Эндрю Ной, надеясь подбодрить Меира, а заодно и себя. — Может быть, если ты будешь думать об этом, будет не так страшно?

— Думаешь, после того, как у меня заберут мой талант, я попаду туда? — с иронией спросил его Меир.

— Нет, но…

— Тогда какое мне дело до того мира?

— Я не знаю…

— Он просто сам боится, что после того, как у него заберут способность видеть Просветы, всё потеряет смысл, — сказал бывший художник.

— Может, и боюсь, — согласился Ной. — Тебе-то какое дело? Для тебя ведь всё в прошлом.

— Скоро всё закончится и для вас.

— Мы можем сбежать, — сказал Ной, желая хоть как-то позлить лишившегося таланта скептика.

— Сбежать? — бывший художник рассмеялся. — Да вы даже не знаете, как выбраться из клиники!

— Я знаю, как выбраться, — сказал Меир. — Я знаю об этой клинике больше, чем кто-либо другой. Я ведь написал о ней книгу, забыл? — он поднялся с кровати и начал одеваться. — Эй, новенький, — позвал Меир Ноя. — Так как насчёт побега?

— Ой, насмешили! — продолжил изгаляться бывший художник. — Думаете, я поверю в ваш блеф?! Горстка трусливых неудачников! Да вы замок двери не сможете открыть!

Он засмеялся ещё громче, когда Меир подошёл к двери. В темноте ему было не видно, что делает писатель, но он верил, что это блеф. Верил, пока не щёлкнули открывшиеся замки. Смех стих. Меир открыл дверь и выглянул в пустой коридор. Он блефовал, знал, что блефует, но бывший художник раздражал его так сильно, что он был готов зайти в блефе так далеко, как только сможет.

— Ну, как, ты идёшь? — спросил он Эдварда Ноя.

Ной засомневался, и бывший художник снова рассмеялся.

— А почему бы и нет? — сказал Ной.

Вместе с Меиром они выскользнули в кажущийся в темноте бесконечным коридор.

— Что теперь? — шёпотом спросил его Меир.

— Я не знаю. Но если сейчас вернуться, то придётся слушать смех и издёвки до утра.

— Значит, пойдём дальше.

— И куда?

— Можно найти свободную палату и спрятаться там. Я знаю, что в клинике всегда есть свободные палаты на всякий случай, — Меир огляделся. — Так по крайней мере нам не придётся слушать оскорбления того засранца.

Прижимаясь к стене, они добрались до конца коридора, свернули к лифтам, выбрались на лестницу и спустились на нижний этаж.

— А что мы будем делать, когда спрячемся в пустой палате? — спросил Ной.

— Не знаю. Подождём до утра.

— Комитету это не понравится.

— Хочешь вернуться?

— Нет, просто…

Они замерли, услышав чьи-то шаги.

— Вы что, действительно решили сбежать? — растерянно спросил их бывший художник.

Ной и Меир переглянулись.

— Почему бы и нет? — сказал Меир.

— И какой у вас план?

— План? — Меир покосился на Ноя. — Здесь есть подвал, о котором давно забыли. Мы проберёмся туда, дождёмся, когда суматоха из-за нашего побега закончится, и покинем город.

— Вот как? — бывший художник задумался. — А можно мне с вами?

— Тебе-то зачем?

— Не могу больше сидеть в той палате. Поэт, как вы ушли, всё время плачет, а художник, кажется, совсем спятил.

— Так попроси, чтобы тебя перевели в другую палату. Комитет уже забрал у тебя всё, что хотел. Ты им не нужен. Зачем тебе бежать?

— А зачем оставаться? Ты же сам сказал, что у меня больше ничего нет. А так… Так хоть какой-то смысл. Вам-то какая разница?

— Да нам никакой, — Меир посмотрел на Ноя. — Что скажешь?

— Мне всё равно, — Ной растерянно пожал плечами.

Он не верил, что они действительно попытаются сбежать из клиники Комитета. Не верил и Меир, но отступать не хотел.

Больше часа им потребовалось, чтобы пробраться в старое крыло и найти среди рухнувших перегородок и строительного хлама спуск в подвал.

Потом было нервное утро, крики и суета прибывших на поиски беглецов регуляторов. Всё это время Меир смотрел на наручные часы и ждал момента, когда его должны отвести на процедуру извлечения таланта, а когда время вышло, тихо и нервно рассмеялся, словно теперь никто не мог ему ничего сделать. Словно это была та победа, которой он жаждал всю жизнь и ни о чём больше не мечтал.

— Ты должен был идти следом за мной, — сказал он Ною, снял часы и протянул ему. — Вот, только не потеряй.

Ной благодарно кивнул, хотя так и не понял, что изменится после того, как выйдет время назначенной процедуры. Ведь всегда можно назначить следующий день. Комитет уже принял решение, и никакое ожидание его не отменит. Так думал Ной, но часы всё-таки взял.

Где-то далеко громыхали ботинки регуляторов, сверху осыпалась пыль и грязь. Лаяли собаки, которых привели, чтобы найти беглецов. Ной смотрел на часы Меира и чем ближе был час назначенной ему процедуры, тем сильнее становилось волнение. Эти часы приковали его внимание. Ничто не могло отвлечь его. Ничто, кроме Просвета. Другой мир. Другие запахи. Другие законы. Лишь девушка по имени Жюстин. Девушка, которую, кажется, знал всю жизнь. Но Просвет не длится долго. Он лишь вспыхивает какой-то угасающей надеждой для беглецов. Последним вздохом, последней надеждой, которая тает, как только тает в Просвете образ Жюстин.

— А она красивая, — подметил бывший художник, прислушиваясь к лаю собак, который стал громче. — Если бы у меня не забрали талант, возможно, я создал бы её портрет.

— А я мог бы написать об их мире, — сказал Меир, и Ной вдруг понял, что, прячась в подвале, они лишь оттягивают неизбежное, знают, что это так, но пытаются не думать об этом.

— Нужно выбираться отсюда, — сказал он своим новым друзьям. — Выбираться из этого чёртового подвала, из города…

Писатель и бывший художник переглянулись, но не двинулись с места.

— Да что с вами?! — вспылил Ной. — Вы что… вы… вы… — он неожиданно всё понял.

Собаки регуляторов Комитета залаяли совсем близко. Меир опустил глаза к часам, которые отдал Ною.

— Нужно продержаться ещё десять минут, — сказал он.

Ной не ответил. К лаю собак добавились голоса регуляторов.

— Кажется, они знают, где мы, — сказал бывший художник.

Где-то далеко раздался грохот — регуляторы разбирали завал, чтобы освободить вход в старый подвал.

— Всё кончено, — тихо сказал Ной.

— Нет, — Меир схватил его за плечи, тряхнул. — Ты не должен сдаваться. Только не сейчас, — он указал на пустоты между покрытых плесенью свай. — Ползи туда, прячься. Это позволит выиграть несколько лишних минут. А мы… Мы задержим их, — он посмотрел на бывшего художника.

Художник кивнул.

— Но… — Ной растерянно смотрел на своих новых друзей.

— До времени твоей процедуры осталось семь минут! — поторопил его Меир.

Одна из собак регуляторов сорвалась с привязи и проскользнула в подвал. Её лай глухим эхом отразился от заплесневелых балок и монолитных блоков фундамента.

— Беги же! — закричал бывший художник.

В каком-то оцепенении Ной пополз между свай. Новые друзья остались позади. Он не знал, почему смотрит на циферблат наручных часов Меира, не знал, почему считает оставшиеся минуты. Вся жизнь превратилась в тупое ожидание, в гонку, смысл которой практически невозможно понять. Да смысла и нет. Для людей, которые пробираются сейчас в подвал — нет. Для людей, которые собирают таких, как Ной и Меир на голосовании. Для них это лишь материал и продукт.

Ной услышал, как закричал бывший художник — собака добралась до него, вцепилась в руку. Следом за его криком раздались голоса регуляторов, которые тщетно пытались оттащить собаку.

— Осталось продержаться совсем немного, Ной! — закричал в каком-то безумном ликовании Меир. — Они не успеют добраться до тебя! Не успеют!

Его голос затих, захлебнулся в жавшей рот руке одного из регуляторов. Но крик придал Ною сил. Он уже не видел куда ползёт, лишь чувствовал, как бетонные глыбы сжимаются вокруг него, сдавливают.

Ещё две минуты. Ещё две…

Регуляторы пустили по его следу собаку. Ной слышал её сопение позади.

Почти минута. Почти…

Темнота вздрогнула и разверзлась перед ним. Свет из другого мира осветил на мгновение уходивший далеко вперёд лаз. Ной даже успел подумать, что если проберётся ещё дальше, то уже никто и никогда не сможет вытащить его оттуда. Он умрёт в темноте, в одиночестве. В узком тоннеле, у которого нет конца, только стены, которые давят со всех сторон, да ещё собака регуляторов, которая почти хватает за пятки. И больше ничего. Ничего, кроме Просвета.

— Господи, Ной! — услышал он встревоженный голос Жюстин. Она смотрела на него из другого мира. Странного чужого мира, где всё совсем не так, как здесь.

— Ещё тридцать секунд, — сказал Ной.

Собака добралась до него. Он не мог обернуться, не мог оттолкнуть её. Можно было лишь ползти дальше, вперёд, но дорогу преграждал Просвет. Жёлтые зубы пса вцепились в ногу, разорвали плоть. Ной закричал.

— Что происходит, чёрт возьми? — испугалась Жюстин.

Собака вырвала кусок плоти и снова укусила Ноя. Боль заставила его двигаться, ползти дальше, вперёд, но Просвет не пускал его, растягивался, преграждая дорогу. Просвет был сильнее. Ной мог лишь протянуть руку. С другой стороны Просвета, в другом мире, писатель по имени Вильям Хейнц, который стоял рядом с Жюстин, бросился вперёд, пытаясь дотянуться до руки Ноя, но этот Просвет не принадлежал ему, почти не существовал. Для Хейнца это был лишь мираж, дымка, сквозь которую он мог беспрепятственно пройти. Лишь запахи и крики другого мира были реальны. Крики Ноя, плоть которого рвали жёлтые зубы пса, почуявшего кровь. Хейнц видел пса, но ничего не мог сделать.

— Да помоги же ему! — заорал он застывшей в ужасе Жюстин. — Я не могу. Разве не видишь? Это твой Просвет, не мой!

Жюстин не двигалась, забыла даже, что нужно моргать. Казалось, весь мир превратился в безумие, где нет ничего реального. Всё относительно. Жюстин услышала, как запищал будильник наручных часов Ноя. Часов, которые были надеты на руку, которую он протягивал к ней, к спасению. И писк будильника нарастал, заполнял собой весь мир, два мира, которые соединял сейчас Просвет. Просвет Ноя и Жюстин. Где-то далеко, в подвале клиники Комитета, Меир и бывший художник услышали сигнал, перестали сопротивляться регуляторам и громко, истерично рассмеялись. Жюстин услышала этот смех. Смех, который был таким же безумным, как и всё, что происходило с ней в последние дни. И смех этот, показалось Жюстин, преследовал Ноя так же, как преследовала взбесившаяся собака, рвущая его плоть. Плоть странного человека, с которым каким-то непостижимым способом связала её, Жюстин, судьба. И она не может просто стоять и смотреть, как погибнет этот человек. Погибнет здесь, в узком тоннеле своего мира, на границе Просвета, преградившего ему путь к спасению.

— Держись крепче! — закричала Жюстин, хватая Ноя за руку.

Просвет затрещал, заискрился. Казалось, яркие вспышки ослепили весь мир. Затем раздался хлопок. Хлопок, от которого заложило уши. Здание клиники в мире Ноя вздрогнуло. Дом Хейнца в мире Жюстин вздрогнул. Фундамент не выдержал, и по одной из стен побежала снизу вверх чёрная трещина. Хейнц с трудом удержался на ногах. Он видел, как за Просветом осыпалась старая балка, рухнув на место, где недавно был Ной. Преследовавший его пёс заскулил и спешно пополз назад, облизывая окровавленную морду. Два мира вздрогнули снова, на этот раз не так сильно. Два мира, которые соединял пульсирующий Просвет. Но между мирами было и что-то ещё. Хейнц видел это. Слышал шум волн. Чувствовал свежесть морского бриза.

— Куда мы попали, чёрт возьми? — спросила Жюстин, помогая Ною подняться.

Высоко над головой светило тёплое солнце. В кронах лиственных деревьев пели птицы. Просвет, отправивший их в этот мир, продолжал слабо пульсировать. Жюстин видела Хейнца, но он уже не был чем-то реальным. Нет. Скорее очередной призрак. Призрак мира, который больше не принадлежит ей.

Ной насторожился, увидев странное животное, которое выбралось из-за старого дерева и начало любопытно подкрадываться к странным существам, которых никогда не встречало в своём мире. Его шерсть была гладкой, рыжей. В черных глазках-бусинках — любопытство. Угасающий Просвет неожиданно вспыхнул и лопнул, напугав любопытного зверька.

— Как твоя нога? — спросила Жюстин Ноя.

Странно, но она не чувствовала страха. Новый мир не пугал её. Не было и тяжести, нервозности, которые преследовали её прежде. Всё осталось в далёком прошлом, или будущем… Короче, где-то далеко-далеко.

— Как ты думаешь, что это за место? — спросил Ной, растерянно оглядываясь по сторонам.

Жюстин не ответила, хотя Ной и не ждал, что у неё есть ответ.

— Нужно осмотреть твою ногу, — сказала Жюстин, увидев кровь. Она наложила на раны пару повязок. — Всё будет в порядке.

Ной кивнул. Повисла долгая неловкая пауза.

— Думаешь, это новый мир? — осторожно спросила Жюстин. — Думаешь… он не принадлежит ни твоему, ни моему миру?

— Я не знаю.

Где-то далеко шумел морской прибой. Белые волны, пенясь, наползали на жёлтый песчаный берег. В кроне высокого мангрового дерева пара птиц с ярко-оранжевой окраской устроила брачные игры.

— Мне почему-то кажется, что здесь нет других людей, кроме нас, — сказала Жюстин.

— Это плохо?

— Я не знаю… — она вспомнила коллег, вспомнила Марко Скинто, Билли Хейнца. — Всё это как-то странно. Не страшно, но… Необычно.

— Может быть, следом за нами будут и другие?

— Думаешь, наш Просвет был не последним?

— Я надеюсь.

— А твой мир? Ты не будешь скучать по нему?

— Если только немного.

— Я тоже буду немного скучать о своём… — Жюстин вспомнила, как недавно Ноя преследовала взбесившаяся собака, вспомнила о его побеге. — Но ты должен рассказать мне о своём мире.

— Зачем?

— Затем, что так я лучше смогу понять тебя.

— В таком случае тебе придётся рассказать мне и о своей прежней жизни.

— Тебе будет скучно.

— Так ты отказываешься?

— Нет, просто предупреждаю, — Жюстин заставила себя улыбнуться.

Она не знала, почему, но сейчас ей вспомнилась старая книга, которую она читала в доме Хейнца. Книга, которая прежде показалась ей скучной, банальной и даже грязной. Сейчас же в поведении героев вдруг появился смысл, словно новый мир подарил новые восприятия, или же позволил избавиться от догм мира прежнего?

— Ты знаешь, какой была жизнь много лет назад? — спросила Жюстин.

— Была здесь или в мирах, которые мы оставили?

— Которые мы оставили.

— Совсем немного.

— А здесь?

— Что здесь?

— Как думаешь, какой станет жизнь здесь?

— Наша жизнь?

— Ну, пока здесь только ты и я, верно?

— Верно.

— И что ты думаешь?

— О нас?

— Ну, конечно.

— Пока не знаю.

— Я если честно, тоже, но… Знаешь, недавно я читала одну книгу…

— О своём мире?

— Нет, просто о жизни.

— И что там было?

— Так сразу и не расскажешь… но я попробую…

–//–

Content

Виталий Вавикин
Старый новый мир

Головокружение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

И нет ничего нового под солнцем

Старый новый мир

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая