Оксана Николаевна Обухова

Мисс Марпл из коммуналки

Моей бабушке и старым, заросшим лопухами и сиренью дворикам с любовью посвящается

Пролог

Зеленый мокрый лист сорвался с клена и с чавкающим смачным звуком ударил в окно.

Прилип.

Лейтенанту Бубенцову показалось, что кленовый лист шлепнул не по стеклу, а по левой его щеке, за которой ныл простуженный на рыбалке коренной зуб.

Застуженный нерв отозвался на шлепок пульсирующей болью, в ухе как будто взорвалась петарда. Алеша скривился и с тоской оглядел свой скромный рабочий кабинет: обтертый по углам письменный стол, стул для посетителей, скрипящий дверцами шкаф с отделением для верхней одежды и книжными полками, сейф на тумбе.

Сходить, что ли, к зубодеру?

Пусть попытает десять минут, зато потом благодать…

Но у дантиста лейтенант Бубенцов уже был. Кариеса в ноющем зубе врач не обнаружил, посоветовал примочки и физиопроцедуры.

Процедуры не помогли.

Зуб, ознакомленный с последними достижениями медицинской науки, ехидно продолжил ныть.

Вырвать его, что ли, к едрене фене?!

Глухая, обитая изнутри бордовым дерматином дверь распахнулась без упредительного стука, и в кабинет участкового Бубенцова вошла Надежда Прохоровна Губкина. Соседка по дому, пенсионерка и попросту баба Надя. Была она в коричневом пальто и алом вязаном берете, с закрытого зонта слезливо капал прокравшийся к участковому холодный сентябрьский дождь. Баба Надя – крепкая суровая особа семидесяти пяти лет – шмякнула на стол перед Алешей непрозрачный черный пакет, узлом завязанный поверху, оглядела лейтенанта Бубенцова слегка неприязненно и сказала густым старушечьим басом:

– Ну что? Дождался, голубь…

– Чего? – упрятав голову в плечи и сглотнув, поинтересовался участковый.

– Смертоубийства, – известила суровая старуха, и у Алеши тут же болезненно сжался недоубитый анальгином желудок.

…Шесть дней назад Надежда Прохоровна уже была в этом кабинете. Сидела на скрипучем «посетительском» стуле и убеждала Алексея Андреевича в том, что ее соседку по коммунальной квартире Клавдию Тихоновну Скворцову убили.

– Ну не могла Клавдия сама на стремянку по лезть, – гулко связывая предложения, басила уп рямая старуха. – Не могла. Незачем.

– Надежда Прохоровна, – стараясь быть убедительным, мямлил Алеша, – стремянка стояла под люстрой…

– Вот именно – стояла! – упорствовала Губкина. – Если бы Клавка с нее упала, стремянка б тоже рухнула!

– Не обязательно, – кривился лейтенант. – Стремянка могла устоять.

– А чего Клавка вообще туда полезла?! – горячилась Надежда Прохоровна. – Лампы – горели…

– Она их могла уже поменять…

– Да чего там менять-то?! – Посетительница и участковый безостановочно перебивали друг друга. – Они ж все пыльные! Не меняла она ничего…

– Лампа могла загореться снова от легкого прикосновения…

– Ага, чего удумал. А где тогда новая лампочка? Куда она делась?!

– Клавдия Тихоновна могла вначале залезть на стремянку, проверить…

– Ага, – снова с вредностью закивала старуха. – Слазать – посмотреть. Она что, лазальщица ненормальная – туда-сюда ползать?! Она б новую в карман положила…

– Забыла!

– Чего это она могла забыть – у нее мозгов побольше, чем у тебя, было!

За пять дней до этого разговора Алеша лично побывал на месте происшествия. Встречался с дежурной опергруппой, прибывшей по звонку Надежды Прохоровны:

– Милиция? Приезжайте срочно, у нас убийство.

На этот призыв убойный отдел откомандировал лучшие силы во главе с капитаном Дулиным.

Примерно через час, посовещавшись, медэксперт, следователь и старший в группе Дулин признали труп некриминальным.

Клавдия Тихоновна Скворцова – пенсионерка восьмидесяти двух лет – полезла на стремянку заменить погасшую лампочку, не удержалась на верхотуре, упала и ударилась затылком об угол серванта мебельной стенки.

Отчего последовал перелом шейных позвонков.

…Сухонькая, с коричневыми кругляшками на синевато-белой коже Клавдия Тихоновна лежала под стремянкой и смотрела на виновницу происшествия – люстру с пятью открытыми плошками-плафонами – блекло-серыми глазами с неизъяснимым удивлением. И даже гневом.

Страх от падения и тенью не запечатлелся на ее лице. Как будто, улетая вниз, Клавдия Тихоновна ожидала встретить затылком не угол деревянного серванта, а гору мягких подушек.

Сиреневый халат из застиранной фланели чуть распахнулся на высохшей старушечьей груди, под ним покойная носила доисторическую хлопковую рубашечку с подштопанными кружевами.

Смерть восьмидесятилетней старушки никто не хотел рассматривать как криминал.

Отсутствие в кармане халата какой-либо – новой или перегоревшей – лампочки, наличие полностью рабочих плафонов и устоявшая стремянка давали повод для размышлений…

Но смерть старушки никто не хотел рассматривать как криминал… Оперативники, следователь, эксперт были чужими в этой огромной коммунальной квартире, где жили три бабульки и один чудаковатый дядька. Алеше Бубенцову здесь был знаком каждый угол. Лет двадцать тому назад, в суровые постперестроечные годы, детский сад Алеши закрыли по техническим причинам – крыша протекала так, что на детские кроватки не малышей на дневной сон укладывали, а ведра с тазами ставили, – и мама привела сюда, к бабе Наде, пятилетнего Алешу и трехлетнюю Светлану. Надежда Прохоровна – главная старуха большого дореволюционной постройки дома – легко приняла к себе ребятишек, которых работающие родители не могли оставить дома одних. Мама и папа крутились с утра до ночи, стараясь прокормить семью на деньги-крохи, теряющие свою бумажную цену каждую неделю, и совершенно не имели возможности присматривать за детьми днем. Баба Надя взяла над ними руководство и вначале все полгода, пока ремонтировали сад, а затем время от времени занималась воспитанием.

Потом Алеша пошел в школу. Но и из группы продленного дня сбегал делать уроки сюда, в большую квадратную комнату бабы Нади, где в одном углу тихо играет в куклы Светлана, рядом постукивает спицами уютная бабулька, довязывая очередной носок под мерный дикторский голос, несущийся из радиоприемника.

Тогда в квартире пахло пирогами. И духами «Быть может». Их тайком таскала Светлана из стеклянной горки, заполненной всяческими «чудесами»: стеклянными бусами, перламутровыми брошками, пустыми фигурными баночками и флакончиками, сверкающими пуговицами и значками, ракушками, пером неведомой радужной птицы, – и мазала кукольные уши своих Марин и Танек.

Наверное, баба Надя об этом знала…

В недавний августовский день в квартире пахло смертью. И чужими людьми. В прокуренной одежде.

Баба Надя дергала за рукав капитана Дулина и требовала рассмотреть претензии к следствию:

– Ты смотри, милок, смотри внимательно. Не могла Клава одна на стремянку полезть. Она б нас дождалась…

Кэп Дулин – легенда сыска – морщился от обращения «милок» и осматривался невнимательно. Потертая тапка, слетевшая с высохшей ступни, – нашли под стремянкой. Стремянка стояла правильно – как раз под белыми плафонами. Погибшая лежала возле серванта, за выступ-угол которого зацепился вырванный клок седеньких волос.

– Покойная была в квартире одна? – налегая на слово «одна», спрашивал капитан.

– Да, – кивала Надежда Прохоровна.

– Входная дверь заперта на ключ?

– Да.

– Кто-то из посторонних лиц имеет ключи от вашей квартиры?

– Нет.

– Тогда в чем дело? Квартира была закрыта. Покойная лежит под стремянкой. Ссадина на затылке полностью совпадает с конфигурацией угла, иных следов насилия на потерпевшей нет…

– Ты мне голову конфа… конфу… конфигурациями не морочь! Не могла Клавдия одна на стремянку полезть!

– Она плохо передвигалась?

– Нет, хорошо.

– Она была в состоянии без посторонней помощи подняться на пять ступенек?

– Могла. Но…

– Надежда Прохоровна, остыньте и не мешайте нам работать. Ваша соседка погибла случайно. Это – несчастный случай.

– Несчастный случай – у тебя в мозгах!

Через несколько дней после похорон Клавдии Тихоновны баба Надя пришла к участковому Бубенцову и продолжила развивать тему:

– Твой капитан дурак. И лодырь первостатейный.

– Надежда Прохоровна…

– А ты не перебивай! Дослушивай старших. Не могла Клавдия одна на стремянку полезть. Она б нас дождалась. И лампочки все горели.

– Но медицинская экспертиза установила причину смерти! Она произошла из-за падения с лестницы!

– Дурак твой медик, – стояла на своем бабушка Губкина. – А ты умнее будь! Вот зачем она наверх полезла без новой лампочки? Да еще в светлый день? А вечером ведь все лампы горели…

Алеша куксился, чесал в затылке и все никак не мог убедить бабу Надю переадресовать эти вопросы начальнику убойного отдела.

– Ходила я к нему, – упорствовала Губкина. – И к его начальству тоже ходила.

– И что? – с надеждой спрашивал притомившийся лейтенант.

– А ничего. Дураки они все. И лентяи, думать не хотят. Стремянку кто угодно под люстру мог подставить, она завсегда в кладовой наготове стоит.

– Да кто ее мог подставить?!

– Да кто угодно, – кудахтала баба Надя, и алый берет трепыхался задиристым петушиным гребнем. – На нашу квартиру давно зарятся. Взять хотя бы этого черта нерусского, что за стеной живет…

Алеша тихо стонал. Два года назад в соседней сорок первой квартире поселилась семья таджиков.

– Ты его проверь как следует. Что-то уж боль но они тихие…

Понятно. Шумные – плохо, спокойные – подозрительно. Бдительная бабушка Губкина убедила Алешу нанести визит в сорок первую квартиру.

– Они нормальные люди, – стараясь быть и, главное, выглядеть убедительным, говорил Алеша. – Нурали работает на рынке, мясо рубит, жена за детьми присматривает.

– А деньги где на квартиру взяли?

– Заработали! Скопили! Родственники помогли!

– Ага, как же – заработали, – поджимала губы соседка, – видели мы таких работящих. Воруют небось.

Алеша в сердцах отшвырнул шариковую ручку.

– Баб Надь, да что вы, в самом деле… – пробормотал расстроенно. – Вы что, забыли, кто в той «малолитражке» раньше жил? Дядя Слива. Квартиру пропил, рыночные деляги ее за гроши купили…

– За гроши, – не сдавалась Губкина. – Купили за гроши, а продали за сколько?

– Алиев рынку свой! – для убедительности чуть прикрикнул Бубенцов, до смерти уставший ковыряться в беспредметных вопросах, и, переходя на доверительный родственный тон, склонился над столом. – Ну, сами посудите. Зачем таджику Алиеву ваша квартира? Они на эту-то еле наскребли… Всем аулом…

– А ты прописку у них проверял?

– И прописку, и регистрацию, все у них в порядке. Квартира в собственности, как гражданин другого государства, регистрируется своевременно.

– А чего они по ночам шуршат?

– Как это – шуршат? – не понимая, отстранился участковый.

– А так вот. Шур-шур-шур каждую ночь. Они у меня за стенкой живут. Я все слышу. Ночь-полночь, а они все шур-шур-шур. Шур-шур-шур…

Ксенофобией бабушка Губкина на памяти Алеши никогда не страдала. К узбеку-дворнику Талгату относилась вполне сердечно, шарф и шапку из козьей шерсти связала, жене Алии подарила тюль для служебной дворницкой квартирки…

– Баба Надя, ну чем они там шуршать-то могут?!

– А вот сходи и проверь. Может, деньги тайком печатают да на нашу квартиру зарятся. Их там шесть человек с дитями на одиннадцати метрах. Не наши хоромы.

– Господи, твоя воля, – вздыхал Бубенцов и еще раз ходил к Алиевым.

Пугал таджиков до нервной икоты и шарил глазами по всем углам, разыскивая печатный станок и прочие подозрительные странности.

Шуршание же, по мнению Алеши, могла издавать раскачиваемая ночами люлька, установленная на распорке так близко к стене, что почти по ней елозила. В одиннадцатиметровой комнатушке, где ютились двое взрослых и четверо детей, иного шуршания просто быть не могло, ночами все свободное пространство занимали разложенные постели.

Но впрочем, странно. Толщина стены, разделяющей две квартиры, была чуть ли не метровой…

– Вот смотри, Алешка, – преследовала участкового бабушка Губкина. – Как у нас тут все получается. Арнольдович пропал? Пропал. Уже месяца два как нету. Не пишет, не звонит.

Сосед по квартире бабы Нади действительно пропал. Исчез в середине лета из коммуналки, не предупредив соседок, и не подавал известий почти два месяца.

Но в «контингент» участкового Вадим Арнольдович никогда не попадал. Пьющим и загульным не числился…

– И вот смотри, что получается. Арнольдовича нет. Клавдию убили… Кто следующий? Я или Софа?

Лейтенант Бубенцов чесал затылок под фуражкой и снова пытался вычислить, кто мог позариться на квартиру номер сорок, где проживали один чудаковатый Арнольдович, две вдовы Клавдия и Надежда и пожилая девица Софья Тихоновна, бывшая единокровной сестрой погибшей гражданки Скворцовой.

– Все комнаты у нас приватизированы, – логически добивала Надежда Прохоровна. – Двух жильцов уже нет. Остались только мы, старухи, – дунь, загнемся. Кому хоромы достанутся?

Да, кому? – размышлял Бубенцов. Огромная, в сто пятьдесят метров квартира в старом центре Москвы…

– А комнаты вы кому завещали, баба Надя? – интересовался лейтенант.

– Все друг другу, – складно отвечала Губкина. – Чтоб, померли если, значит, никакого алкоголика не подселили. Про Арнольдовича, правда, ничего сказать не могу – не знаю. Но племянник у него есть. Шастает такой детина, на бандита лицом похожий, ну просто чистый шкаф. Проверь его, а? Не зарится ли этот шкаф на наши-то просторы?

Бегать по адресам и проверять какого-то бандита-племянника Алеше не слишком хотелось. Он пробил родственные связи Вадима Арнольдовича, нашел подходящего по возрасту племянника – никакого криминала, кроме штрафов ГИБДД, за гражданином не числилось.

– Надежда Прохоровна, а может быть, Вадим Арнольдович жив-здоров, отдыхает где-то в теплых краях… Зачем вы его прежде времени в покойники записываете?

– А ты проверь как следует, – твердила баба Надя. – Не переломишься.

Алеша обещал проверить, выпроваживал старуху за дверь и почти сразу о ней забывал.

Только вот, пробегая по двору до подъезда, теперь оглядывался – не караулит ли его снова бывшая крановщица пенсионерка Губкина.

…Сегодня Надежда Прохоровна пришла сама. Шмякнула на письменный стол черный мешок для мусора и спросила зловеще: «Дождался смертоубийства, голубь?!»

Желудок Алеши моментально напомнил обо всех съеденных таблетках, перед глазами мелькнули наиболее красочные детские видения, напрямую связанные с Надеждой Прохоровной Губкиной.

Алеше лет двенадцать. Он и еще три оболтуса сидят на лавочке и, разинув рот, глаза и уши, внимают оболтусу лет пятнадцати. Пацан пришел из соседнего двора, к его нижней губе прилипла сигарета, изо рта сыплются неумелые, пунктуационные матерные переборы…

Но четверым оболтусам он кажется всамделишным – крутым.

Паренек курит, сбрызгивает слюной асфальт через щербатый зуб, ругается матом. Невдалеке в песочнице играют девочки…

Появляется баба Надя.

– Это кто тут у нас такой важный объявился?! – басит язвительно и упирает в мощный бок налитой кулак.

Пацан криво усмехается и сплевывает папиросу под ноги бабушки Губкиной.

– Ах ты, выкидыш коровий! – рычит дородная еще Губкина, сгребает шалопая за шиворот и буквально выносит вон со двора.

Негодник вопит и брыкается, извивается, пытаясь достать ногой. Но цепкая бабы-Надина пятерня держит крепко. Гражданка Губкина наподдает пендалей огрызающемуся недорослю и под визги девочек уволакивает за угол.

Больше тот пацанчик в их дворе не появлялся. Говорят, баба Надя встретила за углом милицейский патруль и сдала оболтуса им с рук на руки, с пояснением: плевался, ругался, дрался с пожилой женщиной.

…Сейчас Алеше показалось, что еще чуть-чуть – и баба Надя сгребет за шиворот его. Бубенцов поежился, дернул щекой и, всей кожей ощущая приближение неприятностей, спросил:

– Какого смертоубийства, баба Надя?

– Вот, – Надежда Прохоровна развязала узел на пакете, – смотри.

Алеша приподнял зад над стулом, заглянул в пакет.

– Что это?! – спросил придушенно.

– Кот. Геркулес.

– Геркулес?!

– Он, родимый. – Баба Надя села на стул, достала из кармана пальто большой клетчатый платок и обтерла им губы.

Бубенцов завороженно таращился в темень пакета. И на какой-то момент лейтенанту даже показалось, что баба Надя шутит – в пакете лежит измусоленная пыжиковая шапка. Но у шапки не может быть когтистой лапы, усов и полосатого хвоста.

– Машина сбила? – спросил с сочувственной надеждой.

– Как же, – фыркнула Губкина. – Машина. Отравили котика!

– А зачем вы сюда это принесли?

– А чтоб ты на экспертизу отнес.

– Куда?! – осел на стул лейтенант и уставился на соседку.

– На экспертизу, – безапелляционно заявила та. – Чтоб там проверили, какой отравой накормили котика.

– Зачем?!

– Экий ты непонятливый, – огорчилась бабушка Губкина. – Затем! Он Софиного молока напился!

– И что?!

– Издох. Лакнул два раза, лапы вытянул и издох. Софа каждый день лекарство молоком запивает. Желудок у нее. Лекарство от сердца, а отдает на желудок. Понял?

– От молока он помер?! – разгорячился лейтенант. Сколько он себя помнил – лет десять как помнил, – Геркулес вечно бегал по двору. – Время ему пришло!

– Ты на меня тут не ори, – сурово оборвала старуха, и Алеша сразу почувствовал на воротнике кителя крепкую длань бывшей заводской крановщицы. – А слушай. Кот здоровый был. С гулянки вечером прибёг, Софа ему остатки своего молока налила. Не пожалела. Геркулес лакнул два раза, зачихал и все – лапы вытянул.

– А молоко вы куда дели? – вроде бы сдался участковый.

– Вылили. А Геркулеса схоронили.

– ?!

– Это я уже потом его выкопала, – отвечая на невысказанный вопрос, кивнула Губкина. – Чтоб Софа, значит, не переживала. Мы его в садике схоронили, я после вернулась и вырыла…

Алексей Андреевич Бубенцов без слов сполз ниже по стулу. Какое счастье, что этого никто не слышит! И не видит. Как на его стол принесли выкопанного из могилы в садике кота.

– Баба Надя, а что вы от меня-то хотите?! – взмолился Алеша и подумал: «Эх, распустил старух, скоро начнут всех погибших под колесами зверушек в кабинет стаскивать…»

Но это были только мысли. Пугливое, по-детски трепетное отношение к бабушке Губкиной навсегда застряло в душе лейтенанта Бубенцова.

«Надо было на другой участок переводиться, – подумал ненароком. – Работать там, где живешь, – ни сна, ни отдыха… Каждая бабулька тебя щенком помнит…»

– Ты, Алеша, на меня начальственными глазами не сверкай, – корила баба Надя. – Ты дело исполняй. Для которого на государственную службу поставлен. Сказано тебе: смерть кота расследовать надо – под козырек и к делу. Тебе за это зарплату каждый месяц начисляют.

– Баба Надя, кем сказано – вами?!

– Народом.

– Да у меня без всякого народа начальства выше крыши! Куда я вашего кота понесу?!

– На экспертизу. Пусть сделают анализ – от чего кот издох.

– А направление на экспертизу?! Вы что думаете – криминалистическая лаборатория частная лавочка? Принес кота в мешке и попросил? Да?

– А ты сходи. Не переломишься. Тут дело, может быть, в смертоубийстве.

– А к Дулину вы обращались? – с желанием переправить мусорный пакет в иную инстанцию поинтересовался Бубенцов.

– А чего к нему обращаться? – пожала крепкими плечами бывшая крановщица. – Он – человек сторонний. В наши дела не вникнет. А ты свой, понимать должен, что без толку тревожить не стану.

Алеша сцепил пальцы в замок, посмотрел в окно, по которому медленно сползал распятый кленовый лист; его обгоняли дождевые струи, собирались на острых кончиках и стекали дальше, разделенные на полосы…

Хотелось плакать.

Взбрыкнуть, как в детстве, разобидеться и отказаться есть склизкую овсяную кашу. Или в пятый раз повторять один и тот же стих. Про «осень золотую, очей очарованье»…

– Надежда Прохоровна… – четко выговорил лейтенант, – я не могу по собственному почину носить на экспертизу то, что угодно народу.

– А ты постарайся, изобретательность прояви.

– Надежда Прохоровна… – Алеша переместил бестрепетные глаза с кленового листа на посетительницу в алом петушином берете и смутился. Выцветшие, в извивистых прожилках старушечьи глаза глядели на него, можно сказать, с упованием. – Баба Надя… Да поймите, не могу я! У меня за неделю четыре трупа на участке, начальство каждый день стружку снимает, а я тут с котом… Четыре трупа! – Он значительно воздел указательный перст к потолку. – Человечьих, прошу заметить, не кошачьих! А вы мне предлагаете тут разорваться…

Надежда Прохоровна сложила руки под объемной, утянутой коричневым пальто грудью, сделала жест эту грудь приподнимающий и нахмурилась вполне заинтересованно:

– Это какие же у нас тут трупы? Четыре. У Шаповаловых двое померло…

– Вот! А я о чем! – обрадовался перемене в разговоре участковый. – У Шаповаловых двое – Николай Петрович и Зинаида Марковна.

– Так допились они, – вроде бы вопросительно пробормотала баба Надя.

– А Куравлев и Зайцев?! Эти нормальные мужики были, работящие!

Надежда Прохоровна нахмурила лоб, собрала пучок морщин возле носа:

– Это кто ж такие?

– А вот такие! – воскликнул Бубенцов, уводя все дальше бабу Надю от мыслей об «убиенном» Геркулесе. – Куравлев раньше тут жил, помните – лысоватый такой, нос картошкой? Зайцев из тридцать восьмого дома – рыжий. Так вот. Пришли они к Зубову, инвалиду из дома напротив. Помогли обои наклеить, тот им два пузыря выставил – два трупа, один в реанимации.

– В реанимации Петька Зубов?

– Нет, – поморщился лейтенант, – Куравлев. Говорят, ослепнуть может.

– А-а-а, – понятливо протянула баба Надя.

– И вот начальство меня долбит: где у тебя, Бубенцов, на участке отравой торгуют? Паленой водкой, раз алкаши как мухи мрут? Кто бизнес открыл?

– Так Люська. Из «Оптики». Она на весь квартал гонит.

Воодушевленный тем, что черный пакет с Геркулесом оставлен без внимания, Бубенцов даже встал.

– А вот и нет! – произнес Алеша зловеще. – Люська третью неделю в больнице лежит со сломанной шейкой бедра. Говорят – к операции готовится. И вообще – гнала она чистейший самогон, а никак не всякую гадость для чистки стекол. Народ, баба Надя, в другую сторону потянулся… – сказал и с прищуром посмотрел на задумчивую Надежду Прохоровну.

– Марьина из пятого дома проверял?

– У Ивана Петровича змеевик недавно прогорел. Закрыта лавочка.

– А Шубина? Того, что у остановки живет…

– Баба Надя, да при чем здесь самогонщики?! Народ кто-то химией травит!

Надежда Прохоровна пошевелила губами, прогнала перед мысленным взором шеренгу ловкачей, способных ради наживы людей травить, и пробормотала:

– И что ж за пакостник такой у нас тут завелся…

– Вот и я о том же.

Соседи помолчали немного, и баба Надя выдвинула предложение:

– Ты вот что, Алешка. Отнеси котика на экспертизу, а я тебе разузнаю, откуда алкаши эту гадость таскают. Сделаешь, как я прошу?

Участковый бочком вернулся на стул. «Ченч» вроде бы представлялся обоюдовыгодным. О таком помощнике следствия, как баба Надя, можно только помечтать: она в квартале каждую собаку по имени знает. И собаку, и алкаша, и дворовых кумушек. Тут родилась, тут выросла, тут когда-то в дружинниках в дозор ходила…

Но вот нести вырытого из могилки в садике кота… И главное – кому? Бубенцов молниеносно представил негодующее лицо медэксперта Васильчикова, хорошо знакомого по встречам на его «земле»…

«Алеша, Алеша, какие коты?! Я криминальных жмуров вскрывать не успеваю!»

«Может, отнести Геркулеса Людмиле Яновне?.. Она тетка сердечная, особенно если коробку конфет к просьбе присовокупить… И шампанское.

Затрат затея стоит. Тут дело строгачом попахивает. Да и смерти могут продолжиться…»

– Ладно, баба Надя. Считай, договорились.

Надежда Прохоровна повторила жест, приподнимающий грудь, улыбнулась, демонстрируя качественный зубопротезный набор, и пробасила:

– Только смотри не обмани, Алешка. Я на тебя надеюсь.

– Хорошо, хорошо, – вернул улыбку Бубенцов. – Так что у вас там с Геркулесом произошло?

– Так я тебе рассказывала. Прибег с гулянки, Софа ему последнее молоко в мисочку…

– Я не о том, баба Надя, – изображая усердие, перебил участковый. – Кто из посторонних бывал в квартире, когда начатое молоко уже стояло в холодильнике?

– А-а-а, – уважительно протянула Губкина и тут же четко ответила на поставленный вопрос: – Никто. Только я и Софа. Племянница к нам еще в гости приезжала, но к тому времени вроде как уехала…

– Чья племянница? – поднял брови лейтенант. Соседок из сороковой квартиры он знал отлично и ни о каких родственниках раньше не слышал. Только о двоюродной сестре бабы Нади, но та умерла два года назад в Питере.

– Ой, – заерзала, заскрипела стулом Надежда Прохоровна, – дак разве ж я тебе не говорила?! Племянницу, точнее, внучку Софа из Перми вызвала! Троюродную! Зовут Анастасия, работает фельдшером на подстанции, хочет в Москву перебираться…

– Так-так-так, – забубнил участковый.

Промерзший на рыбалке зуб согрелся, перестал нудить. За окном лил дождь. В кабинете тепло, обогреватель шпарит, и занят он непосредственным делом – работает с населением, жалобу рассматривает. Попозже можно будет и чайку вскипятить… А то из-за этого проклятого зуба маковой росинки во рту не было.

– И откуда эта внучка-племянница взялась? Так вдруг…

– Из Перми.

– Это я понял, – терпеливо кивнул отогревшийся душой Бубенцов. – Почему раньше баба Клава говорила, что нет у них с Софьей Тихоновной никаких родственников?

– А потому, – Надежда Прохоровна наклонилась вперед и зашептала, – что Настин дед первого мужа Клавдии в НКВД сдал. В контрах они.

– Да что вы говорите?!

– Да-да. Донос написал, Эммануила Сигизмундовича в пятьдесят втором и взяли. Он на дому золотые коронки делал, вечером за ним пришли и в тюрьму свезли. Сигизмундович даже до суда не дожил. Заболел в камере воспалением легких и за две недели в больничке сгорел. Так-то вот.

Лейтенант задумчиво побарабанил пальцами по столу. О первом муже Клавдии Тихоновны Эммануиле Сигизмундовиче, почему-то Скворцове, он краем уха слышал. Вроде бы тот действительно был дантистом, причем питерским. Сюда уже после войны приехал и поселился у жены. И дантистом он, говорят, был хорошим. В его протезах по сорок лет гуляли…

Но вот о том, что умер врач в тюрьме, слышал впервые.

А баба Надя тем временем рассказывала:

– Михей-то, доносчик, был мужем двоюродной сестры Клавдии – Лиды. Приехали они из деревни в пятьдесят первом, Михей на работу охранником в НКВД устроился, Лида на завод пошла, а поселились у Клавдии. Та им угол в большой комнате определила, приютила по-родственному, а вишь, как отплатили – мужа в НКВД сдали.

– Бывает же такое…

– Бывает, бывает, – покивала баба Надя. – В те времена и не эдакое было. И вот Клава тогда сказала: знать не хочу об этих родственничках, забыть о них – и все.

– А Софья Тихоновна…

– А Софья писала иногда. Скрытно. Нашла открытку с пермским адресом и срочно вызвала Анастасию на похороны. Все ж родная душа под боком. Не абы кто.

– И теперь эта Настя хочет перебраться в Москву?

– Хочет. Она тоже одна, сиротинушка, осталась. Мать в позапрошлом году схоронила – от рака Мариночка померла, – отца не помнит.

– А бабушка Лида, дед?

– Лиду еще в шестьдесят восьмом схоронили. Михей сгинул. Сначала к бабе какой-то ушел, а потом и вовсе откликаться перестал. И вроде, говорят, арестовали его в пятьдесят восьмом… Стройматериалы, что ли, какие-то упёр…

– Понятно. Значит, будет теперь у вас молодая особа проживать? – с туманной, подталкивающей к размышлениям интонацией проговорил участковый.

– Ну да, будет. Настя, фельдшер она, мне укол сделала, я даже не почувствовала, такая рука легкая… А Софа так вообще рада-радешенька: и врач в доме, и внучка. У Софы ведь сердце пошаливает. Правда… – баба Надя прищурилась, – думаю, сочиняет больше. В прошлом месяце скорую вызывали, жаловалась – прихватило. А врач приехал, кардиограмму снял, говорит – невралгия. Межреберная. Но таблетки пьет.

– Значит, перебирается к вам Настя насовсем?

– Перебирается, – кивнул гребешок берета. – Мать померла, с женихом, говорит, рассорилась, а здесь как-никак родная кровь – троюродная бабка. Софья бы и раньше ее вызвала, да Клава не велела. Нет у нас родни, и точка!

– Сурово, – покачал головой Алексей.

– А то как же, – согласилась Надежда Прохоровна. – Клава им Эмку до конца дней не простила. Первая любовь он у нее.

– А зачем Михаил и Лидия этот донос написали, баба Надя?

– А как же! – поразилась бабуля недогадливости бывшего воспитанника. – В те времена как – муж дома золото отливал, значит, и жена виновата. Арестовали б обоих, комнаты Кузнецовым достались. Михей же в НКВД работал, считай – своим родственничка сдал. Но Эмка сразу заболел – его в одной курточке домашней на мороз вывели – и помер. Даже на допросе-то толком не был. Так что не вышло у Кузнецовых ничего. Точнее, у одного Михея не вышло. Лида-то о доносе знать не знала.

– Но Клавдия Тихоновна не простила обоих, – подвел итог лейтенант.

– Обоих, – вздохнула баба Надя. – А Софочка, добрая душа, связь с Лидой поддерживала. Писала иногда тайком, с праздниками поздравляла. Все ж родная кровь, двоюродная сестра по отцовской линии. Так я надеюсь на тебя, Алеша?

Никакие воспоминания не могли отвлечь Надежду Прохоровну от цели визита. Поднявшись со стула – тот жалобно скрипнул, – она подошла к черному пакету, заглянула в него и добавила:

– Не обмани старуху, сынок. Я на тебя надеюсь.

Больной зуб, четко отреагировавший на скрип стула, заставил Бубенцова скривить лицо.

– Не обману, баб Надя, не обману. Только и вы знайте – скоро такие дела не делаются. Для экспертизы время требуется.

– Я подожду, – серьезно мотнула беретом бабушка Губкина. – Сколь надо, столько и подожду. Главное – ты проверь, от чего котик помер.

– От старости, – едва слышно буркнул лейтенант и проводил посетительницу до двери.

Вечером в половине девятого участковый Бубенцов понуро плелся к своему дому. Руку его оттягивал пакет с кошачьим трупом, отвергнутым экспертами категорически.

И в том их право.

Васильчиков пытался подсластить отказ объяснениями о каких-то дорогих подотчетных реактивах, полнейшим отсутствием свободного времени. Сердечная Людмила Яновна по-простому послала к… ветеринарам.

– Туда, Бубенцов, туда, – сказала рассеянно и подтолкнула лейтенанта к выходу хлопком теплой ладони по спине. – Иди, дорогой, иди, не мешай работать.

Но телефончик некоей ветеринарной лаборатории все же дала. Алеша позвонил немедля и получил туманное обещание обязательно вскрыть кота, но – после-послезавтра.

Или завтра. Но за большие деньги по хозрасчету.

А после-послезавтра по блату. Поскольку – от Людмилы Яновны…

Алеша нес в руке пакет и придумывал слова, какие скажет маме, прежде чем упрятать дохлого Геркулеса в домашний морозильник.

«Надо было Надежду Прохоровну к ветеринарам отправить! – раскаивался между делом. – Она б из них всю душу вынула. А то и заплатила. Она старуха богатая…»

Представить, как мама находит в морозильнике подсунутого тайком кота, было совершенно невозможно – мама и дохлых тараканов до смерти боится, куда уж тут ей Геркулеса невзначай подкладывать. Да и Светка беременная, тошнит ее постоянно, а тут мертвые животные в морозильнике возле заиндевевших пакетов с филеями, что щедро запасает дальнобойщик муж, проезжая по городам и весям с не-московскими ценами…

И в сороковую квартиру никак нельзя! Софья Тихоновна об эксгумации ни сном ни духом…

Лейтенант поднял голову – на втором этаже светилось чуть зашторенное бабы-Надино окошко. Желтый свет рассеивался по кокетливому ажурному балкончику, золотил листья древнего вяза; свернув во двор, лейтенант столкнулся с дворником Талгатом, везущим куда-то свою груженную граблями, лопатой и мусорным ведром тележку.

– Талгат, – решился внезапно Алеша.

Дворник распрямился, оторвал налегающую на ручку грудь и отер рукавом спецовки лоб:

– Здравствуй, начальник.

Шутливое обращение «начальник» узбек начал использовать, едва участковый впервые появился во дворе при милицейской фуражке.

– Добрый вечер, Талгат. Не мог бы ты выполнить одно важное поручение?

– Какое, начальник? – простодушно поинтересовался дворник.

– Похорони кота. Где-нибудь на задворках, а?

– Кота? – удивился узбек.

– Да, из сороковой квартиры.

– Геркулеса, что ли?

– Угу. Закопай где-нибудь и… не говори никому. Ладно?

– Как скажешь, начальник.

Талгат принял черный пакет, положил его в ведро и снова налег животом на ручку тележки.

Дворник взял из рук Алеши «груз-двести», но легче участковому от этого не стало.

В неестественность Геркулесовой смерти Бубенцов не верил ни секунды. И в том, что Клавдия Тихоновна погибла случайно, не сомневался ни минуты. Для причинения кому-то смерти надобен мотив. А какой мотив может быть у предположительного преступника, свернувшего шею никчемной старушки?

Никакого. Ни денежного, ни квартирного, – что бы там ни выдумывала Надежда Прохоровна, – ни личного. Безвредная, слегка скандальная гражданка Скворцова никому не была интересна. Разве что своим соседкам – Надежде Прохоровне и Софье Тихоновне.

Да и дверь квартиры была заперта…

Придумывает что-то баба Надя. Развлекается страшилками от нечего делать и занятых людей отрывает.

Лейтенант Бубенцов слегка припудрил щечки раскрасневшейся совести, велел ей вести себя смирно и, сбив на затылок фуражку, молодцеватой поступью пошел домой, кушать обещанный мамой рассольник – банка с солеными огурцами нынче очень вовремя взлетела на воздух – и заедать его картофельным пюре с котлетами в хрустящей панировке…

– Никому мы, Софа, не нужны, – помешивая ложечкой сахар в чае, говорила Надежда Прохоровна.

В большой квадратной комнате было тепло от включенного электронагревателя. На круглом столе под кучерявым абажуром стояло варенье в розетках и вазочка с шоколадными пряниками. Надежда Прохоровна только что призналась – эх, знал бы Алеша! – что без согласия хозяйки произвела эксгумацию невинно убиенного Геркулеса.

– Кому мы нужны, две старухи? – горестно твердила бабушка Губкина. – Никому. По их понятию – и так одной ногой в могиле…

– Не надо так, Наденька, – ласково увещевала Софья Тихоновна, дама розовенькая с седыми, почти сливающимися с первоначально пепельным оттенком кудряшками. В широко раскрытых голубых глазах ее уже не плескался ужас от полученного известия – ее друга, Геркулеса, больше нет в могилке под аккуратным холмиком, – в них полоскались печальное участие и понимание момента. – Тебе надо было сразу мне сказать о подозрениях, я б молоко из миски не выплескивала…

– Сама задним умом крепка, – припечатала Надежда Прохоровна. – Но теперь уж делать нечего. Авось Алеша не обманет, сделает все как следует.

– Сделает, Наденька, сделает. Не обманет.

– Но и мы, Софа, должны расстараться. – И бабушка Губкина деловито поведала приятельнице о договоре, заключенном с участковым лейтенантом. Слово в слово передала Софье Тихоновне историю о четырех отравленных бедолагах и в заключение сказала: – Я Алешке этого отравленца отыщу. Сдам душегуба. Тогда и Алешке будет стыдно мою просьбу не выполнить…

– А как ты его сдашь? – удивилась Софья Тихоновна и откусила крошечный кусочек пряника. – Как найдешь?

– А чего тут искать-то? – усмехнулась главная квартальная бабулька. – Знамо где, у гаражей кучкуются.

– Кто кучкуется? – В безмятежных глазах бывшего библиотечного работника Софьи Тихоновны светилось искреннее желание помочь в богоугодном деле.

– Известно кто – ханурики. Вот смотри, Софа. – Надежда Прохоровна налегла грудью на стол, раздвинула блюдца и чашки и на свободном месте принялась чертить пальцем план местности: – Это дом Петьки Зубова. Это гаражи, где он свою инвалидную машину держал. «Запорожец», правда, но с ручным управлением. Я этого Петьку Зубова вот с таких пор, – рука бабушки Губкиной отмерила рост вровень со столешницей, – знаю. И там же, у гаражей, вечно отираются… мгм… отирались Колька с Зинкой Шаповаловы. У них там как медом намазано, с самого утра кучкуются.

– С утра? Они не работали?

– Их работа, известно дело, – водку трескать да пустые бутылки возле ларьков собирать. Но ты слушай. Зубов с Шаповаловыми не дружил. Он сам по себе. Малопьющий, но жадный. И вот что я думаю, Софа… Где, как не у гаражей, они могли перехлестнуться, а? Не ходил ли Петька перед ремонтом к себе в гараж? За кистью какой иль стамеской?.. Ведь только там Петька с Колькой могли перехлестнуться… Встретились, думаю, значит, Петька ему паленой водки предложил, а Зубов – жадный. За рупь удавится. Мог – взять. Себя и нормальных мужиков отравить. Как думаешь?

Советник в подобных вопросах из Софьи Тихоновны, по совести сказать, был никудышный.

– Не знаю, Наденька, не знаю.

– И я не знаю, – неожиданно призналась Надежда Прохоровна, по большей части подобных заявлений не любившая. – Но видела недавно вот что. Недели две назад у гаражей стояла большая машина с фургоном. А Колька Шаповалов какие-то картонные коробки в гараж перетаскивал…

– В чей гараж? – перебив, быстро уточнила Софья Тихоновна. – В зубовский?

– Не поняла, – отмахнулась Надежда Прохоровна. – В зубовский иль в соседний, но в какой-то гараж ящики он перетаскивал. Точно. И расплатиться с ним могли той же водкой… Иначе – откуда она у нас в квартале вдруг взялась? Не было, не было – и вдруг нарисовалась. И отравились только те, кто возле гаражей бывает. Поняла?

– Не знаю, Наденька. Как-то это все… зыбко…

– Зыбко ей, – буркнула Губкина. – Сама понимаю! Но начинать-то откуда-то надо. Так лучше – с гаражей. Это одно общее место, где они встретиться могли.

– А если Петя Зубов купил водку в другом месте, но там же, где и Николай Шаповалов?

– И-и-и, – протянула Баба Надя, – чего придумала… Да Петька на своих костылях только до гаража и доползал-то! Есть ему время по людям бегать, дешевого пойла искать. Тут, я думаю, так – нарвался случайно на палёнку и рад-радешенек. Два червонца сэкономил…

Наклонив вбок кудрявую головку, Софья Тихоновна с уважением смотрела на Надежду Прохоровну. Надин могла не понимать в тонкостях бельканто и меццо-сопрано, могла перепутать Зощенко и Винокура, назвать Есенина Алешей (по одной ей ведомой какой-то ассоциации) и приписать его стихотворение Маяковскому, но во всем, что касалось прочих, бытовых мелочей, она была недостижима. Тем более если речь затрагивала криминальную тематику… Тут равных ей нет. Все милицейские сериалы и хроники просматривает с регулярным постоянством, телевизионных ментов по именам знает и ни за что не ошибется, где Дукалис, где этот… как его… с пушкинской фамилией – вот, Ларин! Кажется…

– Я завтра, Софа, к дочери Зубова пойду, – говорила меж тем Надин. – Спрошу, сдавал ли батюшка кому гараж под склад?

– А может быть, лучше Алешу направить? – тихонько предложила Софья Тихоновна. – У него это увереннее получится…

– И-и-и, что придумала?! – возмутилась поклонница сериальных ментов. – Да они как Алешкину форму увидят – вмиг разбегутся хуже тараканов! Да и я тоже… – задумалась вдруг, – не совсем там к месту…

– Надя, – упорствовала разумно-осторожная библиотечная дама, – а ты направь Алешу к дочери Зубова…

– К Таньке?! Дак Танька вылитый папаша! За рупь удавится! От лишнего куска в жизни не откажется, гараж хоть террористам сдаст!

– Да ну, Наденька, ты придумываешь…

– Не придумываю я ничего. Я их семейку сызмальства всю наперечет знаю. Танька от гаража в жизни не откажется, машины в ней сто лет как не бывает, но под склады – сдают. Видала.

– Но Петр умер, – напомнила Софья Тихоновна. – Гараж и так скоро отберут, он на инвалида был оформлен.

– А ты попробуй что-нибудь у Таньки отбери, – ухмыльнулась Надежда Прохоровна. – Пять лет юлить будет, старыми бумажками прикрываться, но лишней недвижимости не отпустит. Ты вот что, Софа, когда я к ней пойду, покрутись возле гаражей, разнюхай, не оттуда ли паленой водкой торгуют.

– Я?! – возмутилась Софья Тихоновна и прижала аккуратные ручки к груди.

Она. Возле гаражей, которыми детей пугают… И зажмурилась.

– Ты, ты. Оденься поплоше…

– Зачем?!

– Чтоб внимания не привлекать, – отрезала соседка. – Увидят, пусть думают – пустые бутылки собираешь…

Боже. Пустые бутылки! Софья Тихоновна задрала очи горе и надавила ладонью на сердце.

– Ничего, ничего, – деловито бормотала Надежда Прохоровна. – Походишь, посмотришь, я с Танькой побеседую… Авось выручим Алешку, и он нас не забудет.

Часть первая

Безрадостный свет серого сентябрьского утра едва пробивается сквозь шторы. Почти темно. Щелчки деревянных часов-ходиков не перебивает звук дождя; синоптики не обманули, будет пасмурно, но сухо.

Софья Тихоновна лежала на узкой, поставленной у стены постели и говорила «здравствуй» новому дню. Старалась сделать так, как подсказывали всей России телевизионно-журнальные целители, психологи, провидцы, экстрасенсы, мудрецы и просто доброжелательные люди: проснись и скажи новому дню с улыбкой – здравствуй!

Постель мягкая, теплая и использованная телом до удобных ямочек. Сколько еще улыбок удастся отдать неяркому свету, пробивающемуся сквозь серебристые плотные шторы?..

Вставать не хотелось совершенно. Думы баюкали и продлевали мир, не готовый к новому дню, мир сновидений, облака из грез; в мысли вплетались воспоминания о былом…

Пока лежишь и тихо щелкают ходики, все выглядит иначе. Ноющие в пасмурные дни ступни уютно спрятаны под одеялом, не зябко. И тело кажется прогретым, гибким и совершенно молодым, послушным.

А стоит встать, иллюзия развеется. Из зеркала глянет малознакомая седая женщина с верящими только прошлому глазами… Чужая. Зеркалу и внутреннему состоянию.

Пока лежишь, баюкаешь воспоминания, все кажется другим. Свершенное и явь переплетаются, ты снова молода, здорова, спина не ноет, не напоминает скрипом о годах, дела, намеченные с вечера, представляются легко-выполнимыми…

Утром в постели с прогретыми ногами все выглядит иначе…

Но стоит встать у зеркала… Увидеть визави… И не захочется здороваться с седоволосой дамой, где губ не видно без помады…

Как серо, однако, это утро!

Скорей бы облетела листва с огромного вяза и в комнату проникло больше света!

Пусть зимнего, пусть стылого, но – света!

Софья легла на бок и повернулась к стене.

Печально без Клавдии.

Сотни раз готовила себя к жизни без старшей сестры, убеждала: «Это неизбежно. Когда-нибудь ты обязательно останешься одна!»

Но оказалась не готова. Наверное, что-то подобное происходит и с отражением в зеркале. Пока не подойдешь лицом к лицу, не убедишься, как все это есть без прикрас и путаных иллюзий… Одиночество и седина неизбежны, но к подобному следует привыкать постепенно. Кому-то для этого требуются годы, кому-то месяцы, недели…

Мимо комнатной двери тихо прошаркали тапочки.

Теперь не надо прислушиваться и разгадывать: кто пошел на кухню?

Это Наденька проснулась и пошла ставить чайник…

Сначала заглянет в туалет, потом нальет в синий эмалированный чайник воды до половины и поставит на огонь.

Когда вскипит, заварит свежий чай. Когда-то заваривала индийский. «Три слона». Теперь без разницы. Который больше по коробочке глянется.

Клавочка тоже любила «Три слона»…

Когда шестилетняя Соня пришла к ней впервые, тоже поила ее чаем. Вот только был ли это «Три слона»?.. Баранки и мягкие бублики были точно…

«Мы сестры только по отцу», – приветствуя и фотографию Клавдии на стене, вздохнула Софа. Папа, тихий нежный папа Тихон Маркович Мальцев. Главный инженер небольшого деревообрабатывающего завода. Он вернулся с войны без левой руки. Но прежде, чем вернулся, Глафире Яковлевне, маме Клавдии, пришла похоронка: «Ваш муж, Тихон Маркович Мальцев, пал смертью храбрых…»

Глафира Яковлевна – эх! – в конце сорок четвертого закрутила роман с красавцем майором-тыловиком… Майор был далеко не холост и где-то даже многодетен. Но об этом не думали в те безрыбно-вдовьи времена. Пришел майор, и ладно…

А впрочем, хватит об этом… Второй женой Тихона Марковича стала мама – Мария Викторовна. Несравненная, добрая и умная. Дама, выдающая книги в техническом отделе районной библиотеки…

Софа тоже книги выдавала… Не сказать что по призванию, а потому, что так решила Клавдия: «Не смогу я тебя студентку пять лет на своей шее держать. Иди работай».

И почему не поступила на вечернее отделение института? Ведь было же желание… Работу библиотекаря и выбирала из-за удобства совмещения с учебой…

Но вот – не вышло. Сначала заболела перед вступительными экзаменами, на второй год – провалилась, на третий…

А что на третий?..

Забыла.

Софьюшка перевернулась на другой бок, свернулась уютным калачиком – «не встану, ни за что не встану, скажусь больной!» – и посмотрела на противоположную стену, где между сервантом и платьевым шкафом висели четыре черно-белые, слегка порыжевшие от времени фотографии. Все, что маме удалось выбросить в окно пылающего дома. Первой мама выпихнула сонную Софьюшку, потом охапку одежды, потом выбросила деревянную шкатулку, в которой хранились документы, памятные мелочи и несколько фотокарточек, а уж потом кинулась обратно за валенками – мороз, февраль, босая Софья на снегу… Вернуться не успела. Потерялась в дыму, и ее, полуобгоревшую, вынесли из дома пожарные…

Папа задержался на работе почти до полуночи… Вернулся уже к головешкам…

После той ночи маленькую сестру приютила Клавдия.

Сначала – пока мама была в больнице, потом, через четыре года, – навсегда.

Мама боролась за жизнь долго. Отец не выдержал ее мук и умер от разрыва сердца, а она все цеплялась – больными, незаживающими руками, заставляла изуродованное – но такое родное – лицо улыбаться дочери…

Соседи по бараку, куда переселили погорельцев, жалели. Помогали, чем могли, но основную заботу о маме взяла на себя подрастающая Софьюшка… Научилась печь оладьи и морковные котлеты, чисто прибирать микроскопическую комнатушку с осевшим деревянным полом и кипятить белье…

Когда маму снова увозили в больницу, у нее всегда были свежие сорочки – уже не белоснежные, но обязательно отглаженные, с подштопанными хлопковыми кружевами. Гордость Софьи.

В одной из этих маминых рубашек умерла и Клава…

Когда-то она была полная, дородная, но к старости усохла, и рубашки мамы стали ей совсем впору. Более полувека хранила Софья две сорочки как память, но когда Клавдия попросила одну из них вначале померить, не пожалела – отдала.

Она вообще не могла ни в чем Клавдии отказать. Ни словом, ни делом. Клавдия не позволила забрать сестру в приют, привела в этот дом сразу после похорон и, указав на узкую кровать возле стены и поправляя на подушках вязаные накидушки, сказала так:

– Вот, Софья. Будешь жить здесь. Я вдова, ты сирота, вдвоем сподручней.

Покойного мужа сестры Эммануила Сигизмундовича Софья помнила плохо. Робела чужого задумчивого мужчину. В шесть лет он казался ей почти стариком – тридцать пять лет, весь высохший, залысины! – рядом с прелестной юной Клавочкой. Он первым начал называть ее Софой, дарил леденцы монпансье, невнимательно выспрашивал о здоровье Марии Викторовны, безучастно просил передавать поклоны и уходил в свою каморку без окон к каким-то непонятным приспособлениям и предметам, к запаху горячего металла и химикалий, которого не вытягивала до конца крошечная вытяжка под потолком. Колдун, алхимик, высохший над фолиантами чернокнижник из маминых сказок… Теперь в его каморке кладовая… Память занавешена старыми тулупами и пальто с изъеденными молью воротниками…

А в пятьдесят втором Эммануил исчез. Клавдия много лет скрывала, куда и как, и только после школьного выпускного вечера Софьи призналась. Разоткровенничалась с повзрослевшей сестрой и рассказала историю семейного предательства. Всплакнула и приказала навсегда забыть фамилию Кузнецовых.

– Нет у нас такой родни, Софья, – сказала, строго поджимая губы. – Лида письмо прислала, каялась, мол, ни при чем она, Михея это грех. Но ты – забудь.

А Софья родственников Кузнецовых и так почти не помнила. Какие-то странные суматошные люди с тюками. Жили за занавеской, потом уехали. Собрали тюки, оставили после себя запах прелой овчины и кирзовых сапог и навсегда исчезли…

Уже гораздо позже нашла Софья поздравительную открытку в почтовом ящике: Марина из Перми желала доброго здоровья и долгих лет.

Марина-Мария-мама… От имени протянулась цепь ассоциаций, и Софья ответила.

Оказалось, что, ничего не зная о грехах отца, писала дочь Лидии.

…Софья Тихоновна перевела взгляд по стене налево, с портрета мамы на фотографию Клавдии: молодая отчаянная красавица с прической «перманент». Жесткий воротничок без кружев просится под пионерский галстук… И в миллионный раз удивилась, как не похожи две ее любимые женщины. Мама – тихий ангел с кроткой улыбкой и дерзкая уверенная московская барышня с камвольного комбината. Прядильщица.

И также в который раз, думая о Клавдии, поразилась, сколь много доброты скрывалось под маской громогласной бой-девицы. Директриса библиотеки, где сорок шесть лет проработала Софья Тихоновна, как-то, подвыпив на новогодней вечеринке, неловко пошутила:

– Ваша сестрица, милейшая Софья Тихонов на, напоминает мне приснопамятный ананас, уж вы простите. Снаружи колкая и шершавая, изнутри, мгм, вполне употребима…

Вполне употребимой нашел тридцатидвух-летнюю Клавдию и Дмитрий Яковлевич Родин, монтер камвольного комбината неполных тридцати лет. Однажды вечером Клавдия привела его в дом, представила Сонечке и раскраснелась:

– Вот, Софа. Это мой жених. Он будет жить здесь.

Монтер поставил за шкаф облезлый чемоданишко с железными уголками и вынул из-за пазухи бутылку сладкой мадеры.

Через двадцать лет на поминках Дмитрия Яковлевича на столе стояла похожая бутылка с мадерой…

…Много незримых покойников собирается вокруг все так же узкой кровати, много. Вон, из зыбкого сиреневого сумрака выплывает папа… совсем молодой, могуче сильный – подбросит вверх на одной руке, поймает, защекочет! Прошла вдоль штор Клавдия – с пылкой юной улыбкой на усохших губах… Геркулес беззвучно спрыгнул с подоконника, разгоняя серебристую утреннюю муть…

Мама на фотографии смотрит вдаль и вглубь. Все улыбаются со стен, кто с дерзостью, кто с вдумчивой печалью, кто с тихой радостью… Великолепный снимок Лемешева в образе Вертера Массне чуть дальше… В шестьдесят третьем Софьюшка впервые попала в оперу и влюбилась в пожилого тенора до слез.

Мама тоже обожала Лемешева…

Последние ее слова были: «Как жаль… Я больше не услышу Ленского… И не приеду в Ленинград… Так хочется еще – хоть раз! – пройтись по Эрмитажу!»

Потом ушла в беспамятство…

Мама была другой. Совсем другой. Она стеснялась дворянского звания и прятала исконную фамилию до последних дней. Лишь незадолго перед смертью велела: «Гордись! Твой род идет из глубины веков и связан с величайшими фамилиями России».

Как жаль, непоправимо жаль, что времена достались Софье жестокие. Непомнящие. От титулов и славных званий остались только четыре фотографии да матушкин нательный крест…

– Эй, Софья Тихоновна, вставай! Кончай лениться, чай поспел! – В дверь комнаты ударил бестрепетный кулак соседки Нади.

Софьюшка вздрогнула, и по щеке скатилась теплая слеза.

Оказывается, плакала…

Чай пили на кухне, по-походному. Сидели за столом-тумбой полу-боком, Надежда Прохоровна нарезала докторской колбаски для бутербродов и, подкладывая их на тарелку Софьюшки, расписывала план мероприятий на утро:

– Я пойду к Таньке Зубовой. Ты погуляй возле гаражей, присмотрись, откуда праздный люд сте кается или – куда. Понятно?

Есть каждое утро чужую колбасу Софья Тихоновна стеснялась. Это чувство особенно усилилось после того, как все благодеяния хлопотливой Надежды Прохоровны стали принадлежать исключительно ей одной. Раньше все эти колбасные благоденствия равнозначно делились на двух сестер, привычку урезать расход продуктов на одну треть Надежда Прохоровна еще не приобрела и оттого усиленно подкладывала Софье Тихоновне полуторный рацион.

Софья Тихоновна чувствовала себя немного приживалкой.

И очень жалела, что с уходом из ее жизни Клавдии исчезла и манера принимать подобные трапезы как должное. Клавочка упрощенно относилась к некоторым проблемам и в безусловно щекотливых положениях обычно отвечала:

– Дают – бери. От Надьки не убудет.

По совести говоря, Надежда Прохоровна и сама так считала – не убудет от нее. Разбогатела она внезапно, еще никак не могла привыкнуть и придумать, на что, кроме продуктов и бытовых мелочей, можно истратить такие деньжищи.

Два года назад в Питере скончалась ее единственная родственница – двоюродная сестра Елизавета – и оставила в наследство двухкомнатную квартиру в историческом центре Петербурга.

Квартиру продали совестливые риелторы, и теперь Надежда Прохоровна считалась не только самой главной бабкой их большого старого дома, но и самой богатой.

– Ты чего еле кусаешь? – заботливо спрашивала. – Налегай, налегай, на улице холодно, подкрепиться следует…

Софья Тихоновна деликатно откусывала кусочек бутерброда.

– Пойдешь к гаражам, оденься поплоше…

– Зачем?

– Чтобы внимания не привлекать. А то знаю тебя, вырядишься как на парад…

Спорить с человеком, чью колбасу ешь, решила Софья Тихоновна, неловко.

На улице было хоть и холодно, но безветренно. Тяжелые, похожие на клочья мокрой ваты тучи стояли низко и, казалось, только ждали, когда тяжелая великанская рука нажмет сверху на серую паклю и вниз закапает сочащаяся влага, пахнущая, предположительно, лекарствами, больницей и осенней простудой.

Темно-зеленый плащ, в котором Софьюшка обычно выбивала ковры и одеяла, пах пылью и нафталином. Плащ задохнулся в кладовой среди ненужной рухляди, дикая спортивная шапочка сумасшедших расцветок казалась Софье Тихоновне терновым венцом…

Четыре ржавых гаража были ее голгофой. Крестом тяжелым – линялый плащ, снабженная помпоном шапка и пустая котомка из-под картофеля.

Выходя из подъезда, Софья Тихоновна опустила глаза и постаралась проскользнуть мимо соседских окон незаметной тенью. Софья Тихоновна Мальцева – эталон вкуса и безупречных манер! – в лыжной шапке с помпоном, разбитых Клавиных сапогах, с испятнанной котомкой… Уму непостижимо!

Но отказать Наденьке в такой малости, как помощь в поимке мерзкого отравителя, Софья не посмела.

– На твои кружевные митенки все ханурики сбегутся посмотреть! – предрекала Надежда Прохоровна, засовывая руку в платьевой шкаф почти по локоть. – Вот, – извлекла из нафталиновых недр ярко-полосатый комок, – шапочка. Бери. И перчаточки пригодятся, холодно.

– Но…

– Бери, бери. Утепляйся. Походишь, посмотришь… Никто внимания не обратит – ходит какая-то старуха у гаражей, и ну ее. Кому какое дело?

Софья Тихоновна закусила губу и натянула черные вязаные перчатки. «Старухой» она себя вовсе не могла назвать. Если только в лыжной шапке и разбитых сапогах Клавдии…

«Господи, какое чучело!» – подумала, мазнув взглядом по зеркалу, и брезгливо, двумя пальцами, поправила сползающую на лоб шапчонку.

Гаражи располагались через два двора от их дома. Когда-то на их месте, как, впрочем, и почти в каждом московском дворе, стояли сараи. Квартиры окрест были практически сплошь коммунальные, тесные, и многопудовый скарб жильцы предпочитали складывать в уличных сараюшках.

Там же хранились соленья, варенья, запасы неприхотливых овощей, каких-то железяк и деревяшек. Сараи частенько горели, и постепенно все их снесли. Поставили гаражи, потом снесли и их, оставив места только ветеранам и инвалидам.

Но Софья Тихоновна еще отлично помнила, как матери, свешиваясь из окон, кричали: «Эй, Санька, ты моего Кольку не видел?!» – «Видел, тетя Валя! – кричал соседский ребятенок. – Он с Ванькой, за сараями!»

Потом кричали: «Он с Вадиком за гаражами!» Теперь этих гаражей осталось всего четыре, и за ними собираются только бомжи и прочий люмпен.

А вообще говоря, ничего не осталось.

Куда-то пропали пышная сирень и акации вокруг укромных беседок. Повсюду разросшиеся лопухи да жгучая крапива…

Сегодняшние дворы – «благоустроенная» пустыня. Они простреливаются и просматриваются, как контрольно-следовая полоса на границе. Но матери все равно боятся отпускать туда детей.

А раньше… «Колька, ты моего Санька не видел?!» – «Видел, тетя Маша, он у песочницы, в кустах!»

В кустах московских двориков можно было потеряться, заблудиться. Какое множество укромных уголков они дарили дворовой ребятне! В теплом песке девочки лепили куличики и строили «прилавки магазинов». Невдалеке мальчишки играли в «красных и белых»… Тогда весь двор казался маленькой Софье огромным зеленым лабиринтом…

Теперь – пустыня. Огромная проплешина двора, четыре гаража в форме буквы «Г» и мусор. Этот огромный оплешивевший двор не смогли прибрать к рукам даже рачительные столичные градостроители. Глубоко под землей протекала в трубах безымянная речушка. Она размыла каверны, и, когда на этом пустыре решили все же обустроить хотя бы автомобильную стоянку, первый же приехавший бульдозер провалился. Рухнул носом в подземную промоину и почти месяц стоял, обиженно задрав к небу могучий железный зад.

Еле его оттуда достали. Боялись подогнать поближе тяжелую технику.

Софья Тихоновна подбиралась к гаражам легчайшими шагами. Сама себе казалась практически неузнаваемой, прибитой пылью, пропахшей нафталином, подряхлевшей, осиротевшей собирательницей пустой стеклянной тары.

«Нельзя, нельзя было соглашаться на эту авантюру!»

Но как не согласиться? Права Надежда – ее в этих гаражах любая собака узнает. Она для местных алкашей персона славная, много лет гоняла их по дворам, надев красную повязку дружинника… Надежде незаметно к ним не присмотреться…

Да был бы толк от маскарада…

И почему все сапоги Клавдии так скрипят?!

Ну почему нельзя было хотя бы надеть свои боты?!

Их можно было измазать грязью в первой же луже!

Пока Софья Тихоновна окольными путями подбиралась к гаражам, отчаянно душа в себе брезгливость, Надежда Прохоровна поднималась на второй этаж дома, где жил покойный Петя Зубов.

Петра Авдеевича бабушка Губкина знала хорошо. Был Петя Зубов хоть и инвалид детства, но ветеран труда. В войну с четырнадцати лет к станку встал, несмотря на скрюченную ногу.

И дочь Татьяну знала преотлично. На похороны бабу Надю не позвали и сейчас вряд ли ждали соболезнований, но встреченная вчера вечером у подъезда соседка эти похороны и так в деталях описала. «Пожадничала Танька. Гроб чуть ли не из фанеры, а отпуск на похороны выправила… Вторую неделю халтурить по вечерам бегает».

Так что, хорошо зная жадноватую дочь Петра, причину для визита баба Надя выбрала достойную. Приманчивую. И на то, что в беседе ей не откажут, надеялась с полным основанием. Недрогнувшей рукой нажала на звонок и долго слушала, как за дверью кто-то мечется по квартире в войлочных шлепанцах.

Нажала на пумпочку еще раз.

Кто-то приложился к глазку, и дверь распахнулась. В проеме показалась Татьяна Петровна, в девичестве Зубова. Рыхлая сорокалетняя малярша в расхристанном халате и ситцевой ночной рубахе. Сквозь жидкий ситчик рубашки просвечивал могучий пупок.

– Здравствуй, Таня, – пробасила бабушка Губкина.

Малярша кивнула, и тощий высокий хвостик из уничтоженных перекисью волос метнулся из стороны в сторону, как телевизионная антенна под порывом сильнейшего ветра. Метнулся, покачался и затих, едва подрагивая в такт движения жующих челюстей стокилограммовой сиротинушки.

– Дело у меня к тебе, Татьяна.

Малярша наконец проглотила какой-то недо-жеванный комок и выдала вопрос, заполненный чесночным колбасным духом:

– Какое?

Но в квартиру не пропустила.

– Да вот, с батюшкой твоим Петром Авдееви чем договаривалась… Кстати, прими соболезнования, царствие небесное Петру Авдеевичу, хороший мужик был…Хвостик-антенна метался, обозначая знаки препинания, Танька доставала языком застрявший между зубов ошметок колбасы.

– О чем договаривались-то, баба Надя?

– Так вот подставку для лампы он мне обещал продать. Мы с ним еще в шестидесятом лампы вместе покупали, моя упала, подставка раскололась, а у него, говорил, где-то такая же завалялась… Черненькая такая, может, помнишь?

Но Танька уже практически не вслушивалась, поскольку магическое слово «продать» было произнесено в начале речи. Татьяна Петровна отступала в глубь квартиры, освобождая дорогу.

Темень узкой прихожей была густо приправлена запахом подгоревшей яичницы. Татьяна втянула живот, пропустила бабу Надю мимо себя и выглянула на площадку, прислушиваясь так, словно разговор велся не о покупке бесполезной лампы, а о продаже слитка золота. Оглядела лестницу и только после этого захлопнула дверь.

– Проходи, баб Надь. Только не прибрано у меня… Володька на работе, детей только что в школу выпихнула…

Мужа Володю Татьяна привезла себе из Клинского района, куда ездила с профтехучилищем на уборку моркови. Влюбилась в кудрявого тракториста и взяла с собой на московскую жилплощадь.

Сейчас семья работала на стройках – Володька всяческую экскаваторную технику освоил, – говорят, неплохо зарабатывал, но новой мебелью в квартире не пахло. Только подгоревшей яичницей и осыпающейся с потолка штукатуркой, поскольку жадна была Татьяна невероятно. И по причине скаредности все завтрашним днем жила. Копила.

Вот только спрашивается: зачем? Когда половицы под ногами ходят, как зубы от пародонтоза…

Татьяна провела гостью в комнату отца. Уставила одну руку в пышный бок, другой сделала круговой жест:

– Ищи. Где эта лампа. – И с горечью добавила: – Вот говорила ему: зачем тебе ремонт? Зачем? Все равно скоро съезжать… А он заладил одно: надо, надо, обои совсем ветхие. – И вздохнула прерывисто: – Вот, доремонтировался.

Дом Зубовых обещали пустить под снос уже лет двадцать. И все это время Татьяна Петровна жила на чемоданах. Уже двое детей на этих чемоданах выросли! А она все ждет и копит, ждет и копит…

И судя по тому, в каком состоянии находятся стены в прихожей – ужас, чернота одна, еще строителями называются! – Петр Авдеевич устал от серого уныния и разорился на дешевые обои в скупой цветочек.

А может, и не разорился, так как это вряд ли. Обои наверняка строительная семейка где-то притырила…

– А сами-то чего с Володькой не помогли? – оглядывая убогую инвалидскую комнатушку, про бурчала Надежда Прохоровна.

Татьяна Петровна выпучила глаза.

А были они у нее изумительные. Выразительно крупные, чуть навыкате и блестели замечательно – как новые оловянные ложки.

Жаль, что выражать таким глазам нечего. Кроме жадности да глупости…

– Дак есть нам время?! Володька на двух работах, я как проклятая пашу – и дом на мне, и халтуры!.. А он тут пристал: поклейте да поклейте…

– Бесплатно? – вставила между прочим Надежда Прохоровна.

Татьяна смутилась.

– А я и у себя не клею! – окрысилась. – Все равно съезжать! А обои мы ему принесли, вот!

– Ну ладно, Таня. Ты поищи, где лампа.

Татьяна рухнула на колени и, виляя полной задницей, устремилась под высокую кровать на сетке.

– Вот, – бормотала, – если только здесь. В шкафах-то я все проверила, там только тряпки.

«В шкафах» звучало громко. Единственный трехстворчатый шифоньер с поцарапанными дверцами наверняка давно и качественно обшарили в поисках возможного наследства.

Татьяна выудила из-под кровати внушительный деревянный короб, разверзла его пасть и загремела железяками:

– Так, это не то. Это не то… А это что? Не то.

Копалась долго. Рачительный батюшка ненужные приборы и предметы разбирал на части и скрупулезно трамбовал слоями.

– Нет ничего, – разродилась наконец с неподражаемым огорчением и понуро села перед коробом на попу. – Баб Надь, а дорогая хоть подставка-то была?

– На сто рублей сговорились.

– А-а-а, – заунывно протянула жадина и на карачках побежала к тумбе под телевизором «Рекорд». – Может, тут упрятал?

– Да вроде бы он говорил, что в гараже она, – «припоминая», проговорила баба Надя.

Татьяна кряхтя поднялась с колен и суетливо забегала оловянными глазками.

– В гараже? – переспросила тихо, как будто чиновники из муниципалитета, пришедшие отнимать родной гараж, уже стояли под дверью.

– Сходи, Таня, посмотри. Я тебе сто пятьдесят рублей дам, уж больно к старой лампе привыкла.

Борьба между жадностью и нежеланием привлекать внимание к незаконной недвижимости происходила недолго.

– Сто пятьдесят?

– Ну, двести!

– Пойдем. Татьяна повернулась к гостье широкой спиной и отправилась в свою комнату менять ночную рубашку и халат на джинсы и свитер.

По дороге к незаконной недвижимости Татьяна, обрадованная перспективой легко заработать двести рэ, разоткровенничалась:

– Я этот гараж сдавать хочу. Отец уже и нанимателя нашел, – пыхтела на ходу, и глаза-ложки – а может, даже черпаки – оживленно посверкивали. – Вроде под склад какой-то. Деньги, они, баба Надя, никогда лишними не будут…

– А кому сдавать? – вроде бы безразлично поинтересовалась бабушка Губкина.

– А кавказцам каким-то. Они уже у Смирновых склад организовали… А я что – хуже?

Если бы не исключительная полосатая шапочка, мелькнувшая на фоне гаражной стены, Софью Тихоновну Надежда Прохоровна не узнала б ни за что. Великоватые Клавдиины сапоги изменили походку, горделивая посадка шеи упряталась под горб заскорузлого плащика…

Надежда Прохоровна опустила руку вниз вдоль тела и сделала товарке незаметный знак ладонью. Мол, уходи, не попадайся на глаза…

Софья Тихоновна посмотрела на подружку с каким-то первобытным ужасом, попыталась объяснить что-то глазами, но та, повторив жест, так дернула подбородком, что Софу буквально сдуло за гаражи.

Прятаться на этой плешивой местности было категорически негде. Только в углу, образованном стойкой и планкой гигантской буквы «Г».

Из этого угла неслись нескромные мужские баритоны.

– О, – сказала Татьяна, – уж с утра начали!

И ходют все, баб Надь, и ходют, куда только милиция смотрит!

Бранящиеся мужики, словно расслышав упоминание всуе карающих органов, моментально затихли.

Татьяна отшвырнула ботинком залетевший под дверь гаража клочок газеты, недолго помучилась с вполне приличным навесным замком и распахнула створки:

– Входи, баб Надь. Смотри, где тут твоя лампа.

Если бы не внушительные накопления хлама, разложенного вдоль стенок, гараж можно было бы назвать довольно прибранным. Вся рухлядь рассортирована на горки: картон, газеты, стопочки выброшенной кем-то на помойку марксистской литературы с бантиками бечевочек поверху. Ящики с пыльными некондиционными бутылками и банками. Тулупы и телогрейки под верстаком. На верстаке тиски и жестянки. В углу коробка, аккуратно зашторенная раскрытым журналом «Огонек».

Надежда Прохоровна вошла в гараж, Татьяна, привлеченная глянцевым блеском «Огонька», сунула нос в угол. Сняла журнал и разразилась:

– Вот тихушник! Водку спрятал! От родной дочери, от зятя – в гараже!

Надежда Прохоровна подошла ближе, глянула Татьяне через плечо: в плотном картонном ящике стояли шесть разнокалиберных бутылок, под горлышко заполненных бесцветной жидкостью.

Насколько разглядела – все с водочными этикетками, одна так вовсе – «Абсолют».

Но впрочем, вряд ли. Рядом с коробкой стояла пустая пластиковая канистра, на горлышко канистры была надета зеленая пластмассовая воронка.

Тут и разливали, поняла Надежда Прохоровна.

Татьяна между тем не поняла ничего. Выдернула из коробки закамуфлированную под изморозь бутылку «Абсолюта», свинтила пробку, понюхала, смочив, лизнула палец:

– Водка. Или спирт. Разведенный.

Надежда Прохоровна пихнула ногой пустую канистру и тихо буркнула:

– Не водка. Отрава.

– Ой! Тьфу! – Отплевываясь, Татьяна таращилась на бабушку Губкину. – Баб Надь, ты что?!

– А то, – нравоучительно протянула бабулька. – Помнишь, от чего отец помер?

– О-о-ой, – присела малярша на табурет у верстака. – Ой, точно-о-о… – И выпучилась пуще прежнего. – Так ты, баб Надь, ты что… Он сам, что ль, отравился?!

Получалось – сам. Достал где-то технический спирт в пластмассовой канистре, сам разбавил, сам разлил, сам – умер.

Эх, жадность человеческая! Дети – ироды, не помогли отцу обои поклеить, да и тот хорош – сам помер и еще трех человек в могилу прихватил.

– Да где ж он эту гадость-то взял?! – убивалась Татьяна. – Баб Надь, он ведь издалека эту канистру приволочь не мог! Он буханку хлеба и кефир еле до дому приносил! А тут – восемь литров!

– А ты подумай, – хмуро предлагала отставная крановщица.

– О-о-ой, – голосила сиротинушка. – О-о-ой! Да выбросить эту гадость, и вся недолга! – и потянулась к канистре.

Надежда Губкина схватила Зубову за рукав:

– Ты что, ненормальная, под суд захотела?!

– Какой суд, баб Надь? – окончательно перепугалась малярша и суетливо заерзала по табурету. – Ты что такое говоришь? При чем здесь я?!

– А при том! – авторитетно припечатала Надежда Прохоровна. – Там сейчас один мужик в реанимации лежит. А как очнется, что скажет?

– Что он скажет? – испуганно распахнула оловянные буркала Танька.

– А то он скажет, что отец твой эту водку из гаража принес, да, может, хвалился – пейте, ребята, у меня ее целый ящик припрятан.

– О-о-ой, – по новой заголосила Татьяна.

– То-то же, что – ой. Ты тут все уберешь, следы уничтожишь, а это, матушка, тоже – суд…

– А что ж делать-то?!

– К участковому идти. Мол, нашла в гараже, моей вины тут нет.

– Так арестуют… гараж-то!

– И пусть. Без гаража, зато на свободе.

Относительно мужика в реанимации приукрашивала баба Надя безбожно. Тот уже показания давал и о том, откуда отрава взялась, ничего не показывал.

Но на Таньку слова об уничтожении следов преступления – смертоубийственного! – возымели действие. Ложечные глазки, прощаясь, шарили по гаражу, Татьяна уже прикидывала, что из рассортированного хлама можно снести в приемку утиля…

– Баб Надь, а ты со мной к участковому не сходишь? Ты с ним вроде как близко знакома…

– Схожу, – кивнула бабушка Губкина. – Но и ты сама себе помоги, может, зачтется, когда спрашивать будут, почему сразу о гараже не сказала…

– Да, да, баб Надь. Что делать надо?

– Узнай, откуда отец эту гадость приволок. Кто дал?

– Дак откуда ж я узнать могу?!

Надежда Прохоровна с укоризной оглядела бестолковую сироту:

– Приволочь издалека не мог?

– Не мог.

– Значит, туточки где-то, неподалеку прихватил. А кто у вас еще гаражи под склад сдает?

Татьяна шмыгнула покрасневшим носиком:

– Ну так Смирновы. Кольцовы машину ставят. У Муравьевых тоже инвалидка стоит…

– Ну так иди к Смирновым! – поражаясь бездеятельной, когда дело денег не касается, сиротке. – Иди узнавай, кому Федя гараж сдавал. Тут у него недавно какие-то ящики картонные разгружали, как раз Колька Шаповалов и перетаскивал.

– Счас, – вскочила Танька. – Счас сбегаю. – Метнулась к выходу из гаража и остановилась уже за порогом. – Но только и ты, баб Надь, не уходи. Сходи потом со мной к Алешке.

– Схожу, схожу, – миролюбиво усмехнулась Губкина. – И гараж пока покараулю…

Татьяна рысью припустила к восемнадцатому дому. Хвостик-антенна дрожал в такт мощным скачкам, старалась негодная дочь вовсю – найти человека виноватее себя.

Баба Надя прикрыла разверстые створки ворот, огляделась по сторонам – нет нигде полосатой шапки, и недолго раздумывая отправилась на розыски Софьи Тихоновны в обход гаражей.

Обратная сторона железных коробок для хранения автомобильного железа образовывала тылом приятнейший уголок: в тихом, закрытом от ветра закутке, на бетонных основаниях, вылезающих из-под задних стенок наподобие скамеек, укрывались от непогоды и любопытных прохожих всяческие алкаши.

Надежда Прохоровна обошла вершину буквы «Г», свернула за угол и… очень быстро поняла причину недавней паники во взоре своей соседки.

На бетонных «лавочках» расположилась неповторимая компания из трех пропитых кавалеров и одной дамы в безумной шапке и плаще бутылочного цвета. Два кавалера с лиловыми распухшими лицами подпирали бока дамы, третий тип – с седой козлиной бородкой, отмеченной под уголками губ коричневыми никотиновыми пятнами, – сидел перед прелестницей на корточках и затягивал «Хризантемы»: «В том саду, где мы с вами встретились, ваш любимый куст хризантем расцвел…»

В чистеньких руках дамы, пардон, мадемуазель Мальцевой подрагивал пластмассовый стаканчик с портвейном.

Сам портвейн стоял чуть левее на разостланной по «лавочке» газетке в окружении натюрморта из двух яблок с отшибленными коричневыми боками – российскими, натурально-дачными, – раскрошенной буханки черного хлеба и вспоротой баночки кильки в томате.

Компания сидела к Надежде Прохоровне в полуанфас, в расширенных глазах Софьи Тихоновны плескались волны тихого ужаса. Портвейн из подплясывающего стаканчика грозился выплеснуться содержимым за голенища растоптанных Клавдииных сапог.

– Та-а-ак, – с шаляпинской выразительностью возвестила о своем появлении Надежда Губкина и уставила руки туда, где раньше была талия. – Та-а-ак…

Козлиное блеяние дворового менестреля оборвалось, он обернулся к Надежде Прохоровне…

И главная бабушка околотка еще яснее поняла причину душераздирающего трагизма ситуации.

О хризантемах пел Владимир Викторович Сытин.

Когда-то первая любовь Софьи Тихоновны.

Давным-давно ухаживал юный Володенька за милой Софьюшкой. Водил ее в театры. Встречал с цветами.

Потом вылетел из института, сходил в армию и, вернувшись, застал Софьюшку по уши влюбленную в Борю Штерна из консерватории.

Женился на Любочке.

Весемь лет назад Любочка скончалась, а Володя, уйдя на пенсию с хорошей инженерской должности – институт он все-таки закончил на вечернем, – начал пить.

(И почему так происходит? Вот Клава – двух мужей схоронила, а пить не начала…

Почему бесхозные мужики вечно за бутылкой тянутся?!)

Надежда Прохоровна вздохнула и убрала руки с бывшей талии. Владимир Викторович, шатаясь, разогнулся, подарил мадам Губкиной оскал, составленный из прокуренных передних зубов, и с лихостью подгулявшего трагика изобразил поклон:

– Каки-и-ие лю-у-у-у-ди-и-и!

Надежда Прохоровна оскал и трагика презрела.

Софья Тихоновна все-таки выплеснула немного портвейна за голенище.

– Так, голуби. Гуляем? Спозаранку…

– «На заре ты ее не буди…» – затянул Сытин.

– Цыц, Володька! Не в опере.

Два прочих кавалера обиженно засопели. Одного из них Надежда Прохоровна знала – обормот Сережка Васильев из тридцать пятого, второй представитель братства шаромыжников в просаленной, когда-то синей куртке показался ей неизвестным.

– Вот что, голуби, – взялась бабушка Губкина за них с пристрастием, – скажите-ка мне, кто недели две назад фургон в гараж к Смирновым разгружал?

Владимир Викторович недоуменно задрал брови, два шаромыжника заерзали глазами, тот, что оставался неопознанным, бочком-бочком отодвигался по бетонной «лавке» в сторону от Софьи Тихоновны.

– Не врать! – грозно прикрикнула бабушка Губкина. – Один был Колька Шаповалов!

Шаромыжник опустил голову, поднялся на ноги и, сделав вид, что его здесь больше ничего не интересует, заторопился по делам.

– Стоять! – гаркнула ему в спину бывшая дружинница Губкина.

Тип в куртке остановился, воровато оглянулся на собутыльников, во взгляде читался недоуменный вопрос: «Вы что, братцы… какая-то старуха тут кипеж поднимает, на братана вопит, а вы – в кусты?!»

Но братцы мадам Губкину знали с детства. И потому вступаться не отваживались.

Надежда Прохоровна поняла, что угадала правильно.

Зачем при разгрузке фургона искать работяг на стороне, когда достаточно свернуть за угол, и вон они вам – работнички в полный рост. Сидят, бетон задами греют. За полчаса любую фуру раскидают и много не попросят. Если только на тушение вечно тлеющих «труб».

– Ты, что ль, с Колькой фургон разгружал? – прищурилась бабушка Губкина.

Шаромыжник безразлично пожал плечами, картинно зевнул и спрятал замызганные кулаки в карманы куртки.

– А что грузили?

Тип скорчил мину и посмотрел на ворон, богато усеявших лысый тополь.

К доверительному разговору он, факт, расположен не был.

– В ящиках булькало? – допытывалась Надежда Прохоровна.

Тип скосил глаза с ворон на мусорные бачки.

– Булькало, – сама себе ответила Губкина. —

С вами спиртом расплатились?

Безмолвствующий собеседник поднял к уху одно плечо.

– Понятно. Сами стащили. Без спросу.

Глубокий вздох случайно оставшегося в живых воришки сказал о многом.

– А сам-то что ж не пил? – усмехнулась следовательница.

– А он уже и так еле на ногах стоял, – вклинился в одностороннюю «беседу» обормот Васильев.

– Повезло, значит, – глубокомысленно вынесла мадам Губкина.

– Повезло, повезло! – радостно согласился разговорчивый обормот.

– А чего ж в милицию не заявили? – укорила баба Надя.

Общающийся на языке тела синекурточный шаромыжник позволил себе звук – возмущенно фыркнул и покрутил головой.

– А куда Степке в милицию? – разоткровенничался Васильев. – Он по справке гуляет… Откинулся только что…

– Так ты бы, Сережа, к Алеше сходил! Ведь знаешь его! Соседи!

– А я чего? – развел руками обормот. – Я в милицию стучать не нанимался…

– Понятно, – буркнула Надежда Прохоровна, подошла к Софье Тихоновне и, вынув из ее остекленевших пальцев стакан, который тут же бережно подхватил Васильев, сдернула ее с «лавочки». – Пошли, Софа, отсюдова…

В небольшом кабинете участкового закипал на тумбе электрический чайник. На подоконнике сидел сизый голубь и из-за стекла наблюдал, как Алеша вытряхивает из жестяной банки в чашку остатки растворимого кофе. Кофе было совсем чуть-чуть, и Алеша прикидывал, не сбегать ли за добавкой в соседнюю бакалейную лавку… А еще лучше домой, борща поесть…

Дверь в кабинет распахнулась без упредительного стука, и участкового накрыло зыбкое ощущение дежавю. Величавой поступью, с черным пакетом в руках, в кабинет заходила Надежда Прохоровна Губкина. Вошла, поставила пакет на стол – тот замер торчком, как восклицательный знак, предвестник неприятностей, – и села на расшатанный стул. Но дверь за собой почему-то не закрыла.

– Иди, Таня, иди, – крикнула, полуобернувшись.

К замершему над чашкой участковому, кланяясь и смущенно приседая, вошла толстая… Татьяна Петровна?

Точно – Татьяна Петровна, дочь отравленного инвалида Зубова!

– Вот, Алеша, прими и оформи, – указывая вытянутым перстом на стоящий стоймя пакет, приказывающе пробасила Губкина.

– Что это? – не вполне обретая расшатанное дежавю равновесие, поинтересовался Бубенцов, а в голове мелькнуло: «Неужто снова Геркулес?! Откопанный, уже окоченелый в сидячей позе?!»

– Контрольная закупка, – довольно информировала гражданка Губкина и, когда у участкового округлились глаза, добавила: – Шучу. Оформляй Татьяне добровольную выдачу.

– Выдачу – чего?!

– Глаза разуй, – посоветовала вредная старуха. – Спирта! Тут только одна бутылка, для экспертизы…

Алеша размотал пакет; Татьяна Петровна, из которой протокольная атмосфера кабинета выбивала по всему лицу бисеринки пота, суетливо-добровольно квохтала:

– Вот. Надежда Прохоровна подтвердит. Только сегодня в гараже нашла. Нашла и сразу к вам, Алексей Андреевич…

Бубенцов отвинтил крышечку бутылки. Понюхал.

– Палёнка?

– Она, родимая, – утвердительно качнулся алый губкинский берет. – Колька Шаповалов у каких-то кавказцев стащил, у Петьки Зубова в гараже спрятал, там же и разлили. В ящике еще бутылки остались. Так, Таня?

– Так, так. В точности так, – закивала сирота.

Пораженный участковый осел на стул и недоуменно уставился на свою бывшую няньку: «Вот это номер. Неделю с лишним над этой закавыкой бьюсь, а баба Надя… суток не прошло…»

– Ты, Алеша, оформляй давай. Грузовик со спиртом десять дней назад в гараж к Смирновым разгружали. Грузили Коля и еще один приятель.

Фамилии не знаю, но ты сам найдешь – зовут Степан, ходит в синей куртке, один рукав надорван, недавно освободился. Они восьмилитровую канистру сперли, в Петин гараж тихонько перекинули и там разбавили. Пиши.

Информацию баба Надя выдавала с точностью умелого опера, в голове Бубенцова безмозглым мотыльком порхали мысли: «Интересно, где Талгат Геркулеса закопал?! Надеюсь, надежно, глубоко и неподалеку…»

Шестой час из комнаты Софьюшки доносились только музыка и пение приснопамятного Владимира Алексеевича Козина. «Я вас любил всей страстью увлеченья, как жалкий раб лежал у ваших ног…»

Плохо дело, вздыхала Надежда Прохоровна Губкина, на восьмой повтор романс пошел…

Очень хорошо она себе представляла, что творится сейчас за дверью соседки. «Но день настал, и вы… вы – изменили…» Софочка лежит на кушетке, не глядя уставившись на листву за окном, руки перекрещены на груди, в одной из них зажат пульт управления музыкальным центром.

(Этот волшебный, почти целебный аппарат, включающий в себя магнитофон, проигрыватель для лазерных дисков и радио, подарила ей на позапрошлый день рождения Надежда. Подарила не просто обвязанную лентой коробку, а еще и попросила соседского Павлика, внука доктора Матвеева, записать (кажется, парнишка сказал «нарезать») для Софы на диски все, что тот найдет из репертуара Козина, Лемешева и Лещенко (не Льва, разумеется, а Петра).

Подарок получился – шикарный.

Надежда Прохоровна не знала, что делать с богатством, свалившимся так внезапно, и, дабы не обидеть благодеяниями (особенно Софочку), подарки делала осторожно. К праздникам. Клавдии – пальто на Новый год и ботинки к женскому дню. Софе – магнитофон и цветочный горшок под разросшуюся монстеру…

«Я вас забыл как сон – пустой и ложный. Так отчего ж, скажите мне теперь, стучитесь вы рукой неосторожной в закрытую для вас уже навеки дверь…»

Плохо дело, в который раз вздохнула Надежда Прохоровна. Если бы поставили Лемешева или цыган каких, переживать бы так не стоило. А вот Владимир Алексеевич вечно ей душу надвое серебряным голосом режет…

Из-за двери донеслось «Зима, метель, и в крупных хлопьях…».

– У-у-у, – пригорюнилась Надежда Прохоровна. Если и этот романс на повтор поставит, совсем, значит, раскисла. Расклеилась.

«У входа в храм одна в лохмотьях старушка нищая стоит…»

Ну хоть бы обругала, что ли! Отвела сердце.

А то, как пришли, и пальтишко даже не скинула, а сразу в свою комнату, и дверь на ключ…

– Софа! – постучала Надежда Прохоровна в эту дверь. – Я в булочную иду. Тебе чего надо?

«Так дайте милостыню ей, о, дайте милостыню ей».

Музыка прервалась, сделала паузу и по новой грянула «Зима, метель…». Надежда Прохоровна надела берет, повязала на шею платок и, чуть не забыв про пальто и ботинки, отправилась в соседнюю булочную за конфетами и тортом. Обязательно бисквитным, с толстым слоем шоколадного крема, желательно – «Сказкой». Такой, как любит Софочка.

Особенно виноватой, по правде говоря, баба Надя себя не чувствовала.

Не повезло – нарвались на дурошлепа Сытина.

А так…

А так растормошить хотела Надя Соню! Развеять! А то совсем после Клавиных похорон расклеилась подружка…

Надеялась – немного отвлечется. Развеселится Софьюшка. Появится забота, а после посмеемся вместе…

Но вот не вышло. Только хуже стало.

Софья Тихоновна лежала на кровати, застеленной шелковистым покрывалом – подарок Наденьки на Рождество, – и шевелилась только затем, чтобы повторить или пропустить очередной романс. Двигала одним пальцем, на ощупь находя на пульте нужные кнопочки…

По стенам метались тени, ветер за окном трепал ветви вяза, закатные отблески розоватыми пятнами ложились на голубые обои. Неяркие лучи пробивали стекло серванта и тускло ломались на стеклянных гранях старых фужеров.

Как знаменательно гадко начинался этот день!

Наденька сказала: старухи.

Она давно сжилась с возрастом, обвыкла в нем и позволяла себе шутить…

А у Софочки такие слова с языка не спархивали – падали каменьями…

Как-то в универмаге она потеряла Клавдию, разволновалась и, опрашивая покупателей и служащих, забыла слово «пожилая». Вот вылетело из головы, и все! «Пожилая женщина в белом берете…»

Софьюшка бегала по торговому залу и спрашивала каждого встречного: «Вы не встречали даму преклонного возраста в вязаной белой шапочке?»…

Сказать про восьмидесятилетнюю сестру старушка язык не повернулся.

А сегодня про нее саму – старуха. «Кто внимание обратит…»

Или это было вчера?..

Старуха. В шестьдесят с крошечным, совсем крошечным(!) хвостиком…

И обратили же внимание!

И – кто!

Володя Сытин… Именно он впервые привел шестнадцатилетнюю Софью в оперу. Именно его она схватила за руку, когда запел божественный Лемешев…

А он сидел не шелохнувшись. И пальцы Софьюшки отпечатались поверх его ладони красными влажными отметинами.

А потом он повел ее к служебному выходу из театра…

Там стояли знаменитые лемешистки…

Многие тогда показались Софье до смешного старыми. Старыми восторженными артефактами, ископаемыми в лисьих воротниках и брошах.

Лемешистки бросились к своему кумиру, забросали, запорошили его барское богатое пальто лепестками цветов. Лапки выделанных лис путались между собой, оскаленные мордочки со стеклянными бусинками глаз тоже выражали дикий звериный восторг…

Володя и Софа стояли чуть в стороне. Володя пренебрежительно усмехался. По-юношески чутко ревновал подругу к чужому триумфу и таланту…

А артефакты взволнованно лепетали… И было им чуть меньше, чем сейчас самой Софье… И даже не чуть…

Действительно смешно.

Сегодня Володя Сытин не узнал. Прошел мимо, поворачивая за гаражи, и даже скользящего взгляда не кинул… Какая-то старуха в скрипучих сапогах…

А у Софы ноги в землю вросли. И шея окостенела так, что не позволила наклонить, спрятать в воротник лицо или хотя бы отвернуться – не узнавай меня, Володя, не узнавай!

И он прошел мимо. Мимо сгорбленной фигуры в выцветшем плаще, мимо разухабистой шапки с задиристым помпоном и стоптанных сапог, в которых ноги болтались, как карандаш в стеклянной банке…

Какое унижение!

И спрятаться негде. Пустырь, четыре гаража.

Когда Надежда показала знак – уйди! – у Софьи чуть не выскочило сердце. Подпрыгнуло, зацепилось за помпон и мягким шариком скатилось внутрь. Затрепетало.

Но ослушаться озабоченной чем-то Нади Софа не посмела. У той был такой сосредоточенно-деловой вид, она занималась делом, а не просто по улице гуляла…

И Софа пошла за гаражи. И столкнулась с Володей…

И он узнал – мгновенно. Тогда даже мысль появилась: опохмелился и стал зорче?

Схватил за руку, поволок к друзьям с лиловыми лицами и не задумался спросить: «Как дела, Софьюшка? Почему так странно выглядишь?»

Он принял ее маскарад за обычай. Решил, что старая любовь уподобилась ему и теперь всегда такая: в безумной шапке, скрипучих сапогах и пальто, пропахшем нафталином…

Неповторимое фиаско!

Два немытых тела стиснули с обеих сторон, в скукоженные пальцы вставили гадкий стакан с какой-то липкой дрянью и… «Хризантемы»… Обдающие запахом перегара в лицо…

А ведь когда-то…

«К чему, зачем будить воспоминанья? Их удалось мне в сердце заглушить… Поймите, что любовные страданья легко простить, но нелегко – забыть…» Эх, Владимир Алексеевич, Владимир Алексеевич, Козин, божественный… За что так поступили с тобой люди? Не простить гению слабость и увлечения!..

Жестокий век, жестокие сердца…

Софья Тихоновна вздохнула и легла на бок.

Не понимает она нынешних времен… Не понимает, отказывается понимать. Сейчас все иначе. Прощается многое и даже невозможное…

Молодежь другая, в библиотеках только фантастику и детективы разыскивает, если ты не студент и не школьник, девушки берут романы и глянцевые журналы про кино-звездную жизнь…

Не понимаю – куда все делось?!

А у Надежды – просто.

– Ничего, Софа, не изменилось. Девки пляшут, парни смотрят.

– Нет, Надя, нет! Они – другие! Зашоренные, злые…

– Ничего они не другие, – не соглашалась соседка. – Ты по своей библиотеке судишь, а приди на танцы – все то же. Хороводы под другую музыку водят, а так – все то же. Девки пляшут, парни смотрят. Целуются, да после плачут…

– Это физиология, – отвечала Софья, – она неизменна. А я о душе говорю! Душа не успевает расправиться, ее пускают в путь на неокрепших крыльях! А так – до солнца не взлететь!

– Кому надо, – говорила Надя, – тот и сейчас до солнца взлетит.

«Метафоры, метафоры… Наденька мыслит иными, здравыми категориями, и, пожалуй… права она. Не я. Это мы меняемся, становимся требовательными, поскольку времени у нас – мало. Жаль его на пустяки разменивать…»

А зря, пожалуй. Девки пляшут, парни смотрят – и так до скончания веков, так было и так будет, все неизменно в лучшем из миров…

Алеша Бубенцов понуро плелся через двор. Сзади бухали кирзовые сапоги дворника Талгата.

Оба чувствовали себя виноватыми. Ходили парни вдвоем на могилку Геркулеса, но в разворошенной ямке никаких следов почившего кота не обнаружили – только обрывки полиэтилена и многочисленные следы когтистых собачьих лап.

Разрыли Геркулеса. Вновь эксгумировали, теперь для целей собачьего пропитания.

Вот неудача-то! Алеша и Талгат весь скверик и близлежащий пустырь обшарили – ни одного клочка меха, ни одного кусочка праха!

– Алешка, – бормотал сзади Талгат, – а я ведь глубоко копал. Ты ямку видел – большая…

Во время розысков праха дворник вспомнил, как называл всю жизнь участкового лейтенанта Алешкой и извинялся по-панибратски.

– Да ладно, Талгат, проехали…

Мужики сели на лавку перед подъездом, Алеша достал пачку LM, переломил крышечку и протянул сигареты дворнику.

– Дак не курю я, – вздохнул тот.

– А…

Неудача с кошачьим трупом уничтожила хорошее настроение, повергла навзничь. Два часа назад непосредственный начальник Алексея капитан Муровцев хвалил при всех лейтенанта Бубенцова.

Четыре «висяка» списали одним махом! И виновник всех бед скончался, дело закрыли без лишней писанины, волокиты. Кэп Муровцев добродушно щурился и намекал: пора взрослеть, Алексей, пора «старшим» становиться.

Кавказцев, что наняли гараж под склад, нашли довольно быстро. У Смирнова номер их сотового телефона оказался. Те разводили руками, мол, знать не знали, что грузчики канистру с техническим спиртом куда-то уволокли. Инвалида на костылях, что в соседнем гараже копошился… да, видели. Но заподозрить, что к нему быстренько перебросили канистру… увольте, не видали.

Через полчаса растревоженные кавказские гости приволокли в отделение милиции три банки половой краски – у вас, уважаемые, полы совсем облупились, примите, не побрезгуйте, – начальник хозчасти, разумеется, не побрезговал, и тему посчитали свернутой.

Алеша ходил гоголем примерно до половины седьмого.

Потом наведался к Геркулесовой могилке и гоголевское настроение растерял. Сидел на лавочке с Талгатом и мысленно ругал себя последними словами.

Вот дуролом! Правильно баба Надя говорила: лентяй и голубь! Только бы порхать бездумно да пожилых людей обманывать!

Что стоило оставить Геркулеса хотя бы в морге у экспертов?!

Сейчас бы просто поехал в ветеринарный институт (ведь уже и по телефону договорился!), сдал бы им труп кота на экспертизу – и сват министру, кум королю. Получите, Надежда Прохоровна, документы на вашего котика…

Н-да, классический облом организовался…

И мало того – баба Надя, божий одуванчик, нос утерла! Что стоило Алеше самому посидеть спокойненько да мозгами поворочать? Ведь знал же все. Все исходные данные, как и у бабы Нади, перед носом были! Шаповалов вечно отирался возле гаражей. Зубов еще недавно туда машину ставил. Малолетний Алеша даже сидел не раз в этом инвалидском «запорожце»! Сидел у дяди Пети на коленях и тихо гладил странную изогнутую педаль на руле, отполированную до блеска прикосновениями большого пальца. Все удивлялся: надо же, как тут разумно устроено – ноги в езде участия почти не принимают…

Что стоило ему подумать и свести воедино двоих людей у одной-единственной точки – у гаражей?!

А еще говорят, мозги от старости усыхают…

Не усыхают! Крепче становятся!

А у Алеши один кисель под фуражкой полощется…

Талгат вздохнул, похлопал участкового по плечу и потопал к своей подвальной каморке, где Алия, наверное, уже плов приготовила. Или мантов навертела…

Алеша поднял голову вверх и посмотрел на темное кухонное окно сороковой квартиры.

Ну кто мог заподозрить в гражданке Губкиной такие следственные таланты?! Меньше чем за сутки связала – как носок, право слово! – все концы воедино и вывела на канистру. Расколола пышнотелую Татьяну и приволокла вместе с бутылкой в опорный пункт, пред его, Алеши, светлые очи…

А ведь на следствии молчала сирота, как зомби. Глазищами стальными хлопала и твердила: ни сном ни духом, где папа водку взял.

И про гараж ни гугу.

Темнила!! Влепить бы ей за противодействие да сокрытие… Сколько нервов начальники истрепали…

Алеша зашвырнул окурок в урну, почесал в затылке, сдвинув фуражку, и решил: не пойду. Не пойду сегодня виниться. Завтра загляну в книжный магазин, куплю Агату Кристи (детектив про мисс Марпл) и презентую бабе Наде.

У нас, конечно, не Сент-Мери-Мид, но участок тоже занимательный. И таланты повсеместно встречаются. Баба Надя свой околоток не хуже английской мисс знает, так что аналогия с книжкой будет уместна…

Надежда Прохоровна Губкина не знала, какие хвалебные мысли рождала в лейтенантской голове. Своих забот хватало. С коробкой длинного, похожего на расцветшее бревно торта «Сказка» она спешила к дому и на ходу изобретала достойные провокационные уловки, способные выманить Софью Тихоновну из затворничества и прекратить наконец (!) пытку романсами.

В пакете, что несла она в другой руке, пованивал кусочек французского сыра, ароматно пах пучок бананов и тряслась бутылка мадеры.

Наверное, приступ закрытой двери лучше начать словами:

– Ой, Софа, посмотри, какой я сыр купила! Тот иль не тот? Я вечно названия путаю…

На помощь в исследовании покупок Софья Тихоновна обычно отзывалась. Не бывала такого, чтоб не ёкнула добрая душа…

А Софья Тихоновна уже сидела в кресле. Заставила себя встать, когда ноги озябли и появились мысли о Геркулесе.

Пугливые мысли. Софье казалось, что о коте она тоскует больше, чем о сестре.

Не прыгнет котик ей на колени, не свернется клубком, согревая… Не запоет кошачьи песни…

Нет! Встань, Софья! Грех горевать о полосатом друге, когда Клавдии больше нет!

Софья Тихоновна села в кресло, поставила на подлокотник шкатулку, ту, что мама успела выбросить из окна пылающего дома, и погрузила, перебирая, пальцы в прошлое.

Две броши-камеи, нитка бус из янтаря, агатовые серьги… В отдельной бархатной коробочке золотой крестик с рубиновой капелькой по центру.

Как хорошо, что не поддалась на уговоры Клавдии и не продала это в голодные девяностые! Как здорово – оставила! Ведь выжили. Хватило на поддержание жизни круп и маргарина.

А память осталась…

– Софочка, выгляни на минутку! Я тут сыр купила… Дорогой. Да с плесенью… Ты не посмотришь, может, выбросить, а?

Софья усмехнулась. Сыр, наверное, французский. Лакомство.

Милая, милая Наденька. Софья любила ее не меньше сестры. А иногда казалось – больше.

Ярчайшее воспоминание детства связано именно с ней…

Софье было десять или одиннадцать лет. Лето. Мама снова лежала в больнице, и Соня жила у старшей сестры.

Домой пришла с работы Надя:

– Эх, девчонки, опять нас на сенокос везут! В такую-то жару, делать им больше нечего!

– А куда вас везут, Наденька? – спросила тогда Соня.

– В деревню, – с досадой чуть ли не выплюнула слово Надежда. Молодая румяная крановщица в коричневом сарафане и нарядной блузке в синий горошек. Для нее слово «деревня» никакой притягательности не имело: вся семья оттуда родом, отец и мать в Москву в конце тридцатых перебрались, да так, по сути дела, деревенскими и остались.

А для маленькой городской девочки «в деревню» прозвучало музыкой. Какое магически притягательное не слово, понятие – деревня.

Софья ни разу в жизни не бывала там! По фильмам – видела. Голосистые – кровь с молоком! – женщины в цветастых платках сгребают вилами пышные охапки сена, подбрасывают их вверх… А там, на вершине стога, стоит белозубый парень в белой рубахе. Он подхватывает двузубой палкой пушистое, наверное, жутко ароматное сено, пританцовывая, трамбует его – дивная картина! Софья раз пять ходила на фильм Пырьева «Кубанские казаки»… На Клару Лучко смотрела с обожанием… Как здорово, наверное, сгребать сено, подтягивать за певучими женщинами песни из кинофильмов или русские народные… Пить молоко, закусывая краюхой хлеба, в тени под только что сооруженным стогом…

Надежда легко согласилась взять маленькую горожанку на сенокос.

Поездка началась замечательно. На открытом грузовике, под песни веселых работниц. Шофер пил бормотуху прямо за рулем, из горлышка – честное слово, так и было! – но от этого почему-то не было страшно. А только весело. Молодухи в разноцветных платках ругали его всяко, но парень лишь отбрехивался.

А перед самым полем машина врезалась в черемуху…

И всех сидящих в кузове засыпало черными спелыми ягодами. От них вязало язык и оставались пятна.

Сам сенокос оказался тяжелой работой. Никто не пел. Рот и ноздри забивали пыль и колкие сухие стебельки, казалось пробирающиеся всюду: под платье, майку, трусики… Тело чесалось, зудело, раздраженное стерней и потом…

Молоко оказалось теплым и жутко невкусным. Пахучим.

Потом была река. С мелким-мелким светлым песком, нежно процеживающимся сквозь пальцы ног.

И рыбки. Почти как в аквариуме Дома пионеров, только шустрые. Не поймать, не выловить…

Река смыла пыль и усталость, и на обратной дороге снова пели. Только не веселые песни, а протяжные, любовные, грустные…

Через день Софья свалилась с ангиной. Но ни о чем не жалела. Воспоминаний, впечатлений от поездки хватило не только на два страшных температурных дня, но и на долгие, долгие годы…

И очень долго Софа верила фильмам про веселую деревенскую жизнь…

– Я сейчас выйду, Наденька…

Ночью Софьюшке приснился Геркулес. Он пришел домой, долго царапался под дверью, а хозяйка все никак не могла найти ключи, чтобы отпереть входной замок: бегала по пустым призрачным комнатам, путалась в непонятных паутинных занавесках, плутала в разросшихся коридорах, причитала «Я счас, Герочка, я счас» и умоляла котика не отходить от двери…

Но Геркулес вдруг взвыл диким басистым рыком, дверь зашаталась, как будто ударил в нее лапами не полосатый зверик, а огромадный тигр…

Софьюшка вздрогнула и открыла глаза.

Геркулес продолжил выть: басовито, утробно и очень, очень жалобно.

И колыхалась под его лапами уже дверь в комнату…

– Герочка, я мигом! – спросонья воскликнула Софья Тихоновна и босиком по холодному полу побежала открывать. Комнатных дверей на ключ соседки не запирали никогда. Дамы пожилые, мало ли что может случиться, а помощь останется снаружи…

Кто-то продолжал ломиться в зашпиленную на шпингалеты половинку высокой двустворчатой двери, словно забыв, что беспроблемный вход рядом. Софья Тихоновна потянула ручку на себя. Надежда Прохоровна ввалилась в комнату через порог, как куль с соломой: округлый, ситцево-фланелевый. Грузно осела в углу, образованном выступом толстой стены и непосредственно дверью, и наконец-то перестала выть. Рот ее продолжал безмолвно разеваться, трясущиеся губы беззвучно хлопали, глаза выкатывались из орбит…

– Что с тобой, Наденька?! – Софья Тихоновна присела на корточки и потрясла подругу за плечо.

– Там… там… – Звуки едва доносились из проваленного, лишенного зубного протеза рта, натруженные пальцы в узловатых наростах тряслись и показывали за плечо. – Там – Клава! – выкрикнула наконец соседка, вздрогнула и обхватила себя руками за туловище.

Софья Тихоновна тоже не удержалась на корточках, плюхнулась рядом с подругой и, буквально чувствуя, как шевелятся на черепе легкие прозрачные кудряшки, шепнула:

– Где?

– Там! – выкрикнула Надежда Прохоровна. – В коридоре!

– Христос с тобой, – отпрянула не веря Софа.

– Иди смотри!

Софья Тихоновна встала на корточки, подползла к двери и выглянула в коридор.

Темно и пусто.

Раннее розово-сизое утро, день обещает быть безоблачным, но солнце еще дремлет где-то под легким покрывалом утренних облаков.

Софья Тихоновна крадучись выбралась дальше. Проползла вдоль длинного дубового шкафа, случайно задела плечом массивную скрипучую дверь, та испустила жуткий зубовно-скрежещущий звук, и Софья Тихоновна, взвизгнув, метнулась обратно в комнату.

Там снова подвывала Надежда Прохоровна. И безусловно, готовилась к обмороку, не исключено – впервые в жизни.

– Ты что?! – шикнула на нее Софа.

– А ты что?!

– Я шкаф задела!

Две перепуганные дамы пост-бальзаковского возраста сидели на полу, переругивались свистящим шепотом и комизма ситуации совсем не ощущали. Только холод под голыми ногами и скудно прикрытыми попами да легкий сквознячок.

Но обыденное объяснение происходящего – всего лишь шкаф, петли давно надо смазать, – понемногу выравнивало сбитое ужасом дыхание.

Софья Тихоновна встала на ноги, перекрестилась – Надежда Прохоровна суматошно повторила крестное знамение, но осталась сидеть в углу между стеной и дверью, таращась на соседку ослепшими от страха глазами, – и вышла в коридор.

Шагнула сразу в центр.

Прихожая большой квартиры тоже была немаленькой. Почти квадратная, заставленная по стенам старинными комодами, шкафами и тумбами; в противоположном от входа направлении рукавом отходит коридор к удобствам и кухне. В углу перед ответвлением высокое древнее зеркало с протертой до белесо-желтого цвета деревянной тумбой.

Это зеркало, надо сказать, Софья Тихоновна не любила. Оно искажало в серебристой мути фигуры и лица, издевательски искривляло ноги и в детстве казалось Софье узкой дверью в потусторонний мир. Особенно при недостатке освещения, особенно ночами…

В комнате шумно поднималась с пола Надежда Прохоровна.

Выглянула, свесившись, в дверной проем, мотнула головой: мол, что?

Софья Тихоновна пожала плечами и пошла навстречу потустороннему отражению. Свернула за угол. Заглянула в туалет и отсыревшую за промозглый сентябрь ванную. Вернулась.

Надежда Прохоровна захлопывала на ситцевой груди фланелевый халат, стоя возле двери в комнату Клавдии.

Стояла и не решалась ее толкнуть даже мизинцем.

Ноги у Софьи Тихоновны совершенно окоченели, мысль о том, что после подобных утренних приключений у дам обычно случается насморк, добавила решимости.

Софа храбро толкнула дверь в комнату покойной сестры и сказала громко, отчетливо, смело:

– Заперто.

До приезда из Перми троюродной внучки в эту комнату Софья Тихоновна заходила лишь однажды: когда работник похоронного бюро попросил выдать что-нибудь для обряжения покойной.

Потом здесь несколько дней провела Настенька, комната вновь обрела живую душу, но стол для чаепития с внучкой Софья Тихоновна все же накрывала только у себя. Уж больно много неотболевших воспоминаний хранили эти стены. Больно и много.

Надежда Прохоровна сама взялась за ручку двери. Подергала. И наморщила лоб.

– Почудилось? – сердобольно поинтересовалась Софочка.

Соседка хмуро глядела в белую, немного отдающую в желтизну дверь и ничего не отвечала.

– А что почудилось, Наденька?

Надежда Прохоровна шумно вздохнула и, ни слова не говоря, потопала в уборную.

Через минуту дамы разбрелись по своим апартаментам и приступили к утреннему туалету.

Надежда Прохоровна намазала фиксирующим гелем вставную челюсть и причесалась.

Софья Тихоновна протерла лицо лосьоном и нанесла недорогой, купленный в аптеке отечественный крем от морщин на лоб и щеки; розовый тоник и крем для век под глаза…

Надежда Прохоровна умылась под краном детским мылом, досуха обтерлась полотенцем и похлопала по лицу ладонями, измазанными в креме «Алоэ» фабрики «Свобода».

Софья Тихоновна припудрилась, провела по бровям высохшим бросматиком – брови легли ровно и получили цвет, слегка подрумянилась и мазнула по губам перламутровой помадой.

Подслеповато щурясь, Надежда Прохоровна выдернула из левой ноздри отросший черный волос.

Софья Тихоновна уложила на лбу локон и немного сбрызнула его лаком для волос.

К завтраку Софья Тихоновна вышла утянутая в серое домашнее платье с кружевным, сколотым у горла брошью воротничком и простенькими белоснежными манжетами, отороченными лишь узкой полоской кружев. В домашних туфлях-тапочках на низком удобном каблучке.

Надежда Прохоровна сняла из-под уютного фланелевого халата ситцевую ночнушку, застегнула его на все пуговицы и надела под мягкие домашние шлепанцы теплые вязаные носки.

Слегка вьющиеся, почти не седые волосы Надежды Прохоровны влажно поблескивали, так как зачесывала их мадам Губкина мокрой расческой.

На кухне уже вскипел чайник, Надежда Прохоровна расставляла на столе-тумбе розетки и вазочки с печеньем, пряниками и конфетами «Лимон», «Василек» и «Золотой петушок» вперемешку. (В последнее время, когда запропал куда-то единственный сосед-мужчина, дамы все чаще и чаще собирались к завтраку на прогретой газовой горелкой кухне, а не в комнатах, как было приняло раньше.) Делала она все это молча, насупленно и на Софью Тихоновну почти не смотрела.

Софьюшка тихонечко села на табуретку, укрытую вязаным разноцветным чехлом, положила ладони на клеенку и, наклонив голову набок, заглянула в лицо подруги:

– Что-то случилось, Наденька?

– Случилось, – хрипло ответила та.

– Что?

– Совсем я ополоумела, – старательно не встречаясь с соседкой взглядом, буркнула Надежда Прохоровна. – Чудища всякие мерещатся.

– А какие чудища, Наденька?

Надежда Прохоровна села на табурет, провела подрагивающими пальцами по столу, будто стряхивая с него невидимые крошки, и покачала головой, по-прежнему не глядя в доброе встревоженное лицо приятельницы.

– Показалось, что Клавдия за спиной прошла.

– Куда прошла? – ласково допытывалась Софьюшка.

– Да вот, – Надежда Прохоровна вскинула голову, – чаю вчера с тобой напилась на ночь, утром пораньше в туалет вышла… Иду, а в зеркале, Соня, – глаза ее расширились, наполненные впечатлениями, – в зеркале… как будто тень мелькнула!

– Тень мелькнула?! – Изображая пугливый интерес, Софья Тихоновна легла грудью на стол.

– Ага! Я иду, а за спиной – шасть! Промелькнуло что-то! Большое, серое… и в Клавину комнату – прыг! Я чуть там прямо и не легла.

– Так пойдем заглянем в комнату!

Софья Тихоновна встала с табурета.

– Зачем? – виновато заерзала глазами соседка. – Померещилось спросонья, и все тут.

– Да нет уж, пойдем! – настаивала Софа. Знала, пока не проверишь, все ли ладно в доме, будет преследовать призрак, не уймется! По ночам станет мерещиться.

Надежда Прохоровна вроде бы безразлично пожала плечами, – ладно, мол, если ты так хочешь, пойдем, – и отправилась за подружкой к комнатам.

Софья Тихоновна принесла ключ от запертой двери, отперла не скрипнувший замок (проделала все это с демонстративной бесшабашностью) и провела соседку в комнату.

Длинный, под потолок тюль легонько колыхнулся им навстречу. По комнате уже вовсю сновали солнечные зайчики и веселенькие кружевные тени, утренний подарок древнего вяза. На покрывале полуторной кровати у стены ни одной морщинки, на мебельной югославской стенке – году в семьдесят четвертом покупали, в рассрочку, – ни пылинки, телевизор накрыт кружевной попонкой, поверх нее две пятнистые собачки из бисквитного фарфора и девочка с оленем.

– Ну? – Стоя в центре большой, почти тридцатиметровой комнаты, Софья Тихоновна развела руками. – Никакого призрака…

– Скажешь тоже, – пугливо фыркнула Надежда Прохоровна и скосила настороженные глаза на высокую постель.

Софья Тихоновна сделала два шага, откинула длинный полог покрывала и заглянула под кровать. Потом, обойдя застывшую истуканом Надежду, поочередно раскрыла платьевые отделения стенки, заглянула в кладовку – горы ветхой и не очень нафталиновой одежды на крюках, тюки, свернутый рулоном матрас и лестница-стремянка.

– Нет ничего. А хочешь, к Вадиму Арнольдовичу зайдем?

– Скажешь еще, – практически повторилась Надежда Прохоровна.

– Пойдем, пойдем.

Сомнения, проскальзывающие в интонациях подруги, нисколько не обманули Софу. Она прошла через коридор до комнаты напротив ванной – два окна Вадима Арнольдовича, как и кухонное окно, выходили во двор, – пошарила за дверным плинтусом и достала запасной соседский ключ. Все в этой коммунальной квартире абсолютно доверяли друг другу и оставляли запасные ключи в пределах досягаемости. Дом старый, коммуникации ржавые – неприятности случаются. При включении отопления могут и батареи рвануть…

– Иди, иди, Наденька, не бойся!

– Не бойся, – буркнула Надежда Прохоровна. Давно уже никто не упрекал бабушку Губкину в трусости.

Лихо шлепая тапками по паркету, Надежда Прохоровна прошла до комнаты соседа и заглянула внутрь.

Там пахло пылью и бумагой. Какие-то листочки и тетрадки лежали перед компьютером на письменном столе, книжные шкафы и полки застыли чинным строем, их было больше, чем остальной мебели. Все стены чуть ли не до потолка завешены непонятными картинами и фотографиями – в большинстве своем черно-белыми.

– Ну? Видишь – никого.

Софья Тихоновна улыбалась, вертелась посреди заполненной книгами комнаты, как маленькая девочка, и с наслаждением вдыхала знакомый, родной библиотечный запах. Надежда Прохоровна в особенности книжного духа не вникала, но душой отходила. Забывала прежнюю мрачность…

Резкий, как удар хлыста, телефонный звонок разом пресек все веселье; дамы взвизгнули – Софья Тихоновна испустила руладу перепуганного мышонка, Надежда Прохоровна ухнула филином, – заполошенно отпрыгнули от тумбы, где надрывалась телефонная трубка на базе. Звонки параллельных телефонов повторялись в комнатах и прихожей…

Софья Тихоновна положила ладонь на грудь. Надежде Прохоровне показалось, что она едва не проглотила вставную челюсть.

Знамо дело – разыскивать призрака в чужой обители занятие нервное…

– Ой, боженька ты мой, – выдохнула бабушка Губкина.

Софа взяла трубку и сказала:

– Алло.

– Доброе утро, Софья Тихоновна, это Алексей Бубенцов. Надежда Прохоровна уже встала? Я могу с ней поговорить?

– Доброе утро, Алешенька. Одну минуточку, – и, прикрывая мембрану ладонью, шепнула соседке: – Алеша, участковый, тебя.

Надежда Прохоровна замотала головой и отшатнулась в сторону:

– Нет меня! Скажи: сплю еще! Или нет! Заболела… или в магазин ушла!

– Почему? – удивилась Софья Тихоновна, но просьбу выполнила: – Простите, Алешенька, Надежда Прохоровна нездорова. Перезвоните, пожалуйста, позже.

– Когда?

Софьюшка переадресовала вопрос движением подбородка, Надежда Губкина категорически резанула ладонью воздух.

– Простите, Алешенька, не знаю. Попробуй те завтра, может быть, ей будет лучше.

Уже сидя за кухонным столом, помешивая ложечкой чай с молоком, Софья Тихоновна спросила соседку:

– А почему ты не захотела с Алешей встретиться, Наденька?

Надежда Прохоровна шумно вздохнула:

– Надо колбаски еще нарезать, – сходила к холодильнику, стоявшему тут же у окна в ряду таких же белых агрегатов, и, лишь нарезав щедрыми ломтями докторскую, ответила: – Незачем все это.

– Что незачем, Наденька?

– Россказни глупых старух слушать.

– ???

– И ты меня прости, Сонечка, – со строгостью к себе сказала бабушка Губкина. – Не для чего было Герочку выкапывать. Глупости все это и старушечьи бредни.

– Зачем ты так? – прошептала Софа.

– А только так и надо! – пригвоздила себя к позорному столбу всех выдумщиков Надежда Прохоровна. – Сначала котов выкапываешь, потом призраки начинают мерещиться! Так и до Кащенки недалеко.

Целый день ходила Надежда Прохоровна как в воду опущенная. Молоко для каши два раза кипятила – первое убежало и пригорело. Белье забыла из стиральной машины достать и развесить, опомнилась, когда уже Софа с тазом на чердак отправилась…

А ночью заперла свою комнату на ключ.

Засова на входной двери коммунальной квартиры никогда не было. Соседи всю жизнь работали в разные смены, возвращались либо поздним вечером, либо под утро, и двери на внутренний засов нарочно не запирали. Кому охота вскакивать ночами и бегать задвижку открывать? Или, наоборот, людей под утро будить…

Сколько себя помнила Софья Тихоновна, еще ни разу она не слышала, как комнатный замок Надежды скрежещет поздним вечером, закрываясь на все обороты…

И мелькнула мысль: «Сдает Надежда. Раз сама себя в туманном зеркале не узнала и перепугалась до полусмерти. Сдает… А признаться в том боится…»

Два дня участковый Бубенцов испытывал сильнейшие терзания. Чужие сверкающие лавры спалили душу до вонючего пепла, душа корчилась в адских муках искреннейшего раскаяния и искала выход из этой топки.

Бубенцов купил уже две книги про английскую старушку мисс Марпл. Одну из них сдуру прочитал и только укрепился в мысли – старость и слабоумие далеко не синонимы.

Вечером в пятницу Алексей Андреевич купил торт «Чародейка», оделся цивильно и неброско и потопал в сороковую квартиру – виниться.

Речь была заготовлена. Желудок пуст. Чувство вины и предстоящая моральная экзекуция совсем лишили аппетита.

Дверь открыла Софья Тихоновна Мальцева. Одетая, как всегда, чопорно, но не без изящества, слегка пахнущая какими-то забытыми духами, приветливая:

– Проходите, проходите, Алешенька, мы как раз собираемся чай пить.

– А Надежда Прохоровна?..

– Проходите, Алешенька, не смущайтесь. Надежда Прохоровна в моей комнате.

Алеша снял ботинки, пригладил волосы пятерней и, зажимая под мышкой книгу, держа «Чародейку» на манер подноса, вошел в большую, освещенную пятирожковой люстрой комнату.

Собрался уже с порога начать виниться (пока слова не выбило волнением), уже промолвил «Добрый вечер», но дальше онемел…

В центре комнаты, за круглым, накрытым для чаепития столом сидел ангел. Под пышными, вьющимися волосами цвета тополиного пуха, что свисали по спине, наверное, скрывались крылья. Розовые губки божества тронула мимолетная улыбка, серьезные серые глаза рассматривали лейтенанта чуть пугливо.

– Здрасте, – еще раз, кивая головой на вытянутой в струнку шее, глупо повторил Бубенцов.

– Здравствуй, Алеша. – Бабушка Губкина была настроена миролюбиво. – Экий ты сегодня нарядный.

Алеша подумал, что комплимент прозвучал так, словно обычно лейтенант захаживает в гости в линялой майке, растянутых трениках и тапочках на босу ногу.

Впрочем, так, наверное, подумал один Алеша. Ангел хлопнул пушистыми ресницами (без малейшего признака туши на них) и тут же был представлен госпожой Губкиной:

– Знакомься, Алешенька. Это – Настя. Внучатая племянница Софы. Садись за стол.

Алеша согнул непослушные циркульные ноги над стулом, чинно пристроил на колени коробочку с «Чародейкой», потом опомнился и протянул ее даме:

– Это вам, Надежда Прохоровна.

– Ба-а-а, – пробасила та. – Какой подарок!

– И книга. Тоже вам.

Все подношения лейтенант преподнес, неловко приподнимая седалище над стулом.

Чувствовал он себя не к тому подготовленным и оттого оробевшим, нелепым, глупым казенным чурбаном, вырядившимся в отутюженные мамой брюки и китайский свитер, подаренный сестрой на День милиции в позапрошлом году.

Ангельские крылья незнакомки, пардон – Анастасии! – прятали не только локоны, но и какой-то неземной домашний костюмчик, сотканный из небесно-голубого света, с розовым мишкой на груди. Мишка, разумеется, по контуру был обшит россыпью звезд.

Софья Тихоновна достала из серванта чашечку и блюдце, налила лейтенанту крепкого чая и, заметив смущение гостя, приободрила похвалой:

– Алешенька, Настя, участковый милиционер.

Милиционер растянул в улыбке резиновые губы.

– Наш защитник и заступник.

Заступник и защитник засмущался окончательно, все мысли о сгинувшем в собачьих желудках Геркулесе вымело из головы серебряное пламя, льющееся из ангельских глаз, и там остались только бестолковые мыслишки вроде «А ногти на руках надо было еще вчера постричь…»

Ангел вместе с тетушкой упорхнул на кухню за ножом и лопаточкой для торта, бабушка Губкина неторопливо делилась с участковым информацией:

– Софа хочет Настю на свою жилплощадь прописать. Поможешь, Алеша?

– Помогу, – хрипло согласился лейтенант.

– Она медичка. Фельдшер. Работала в Перми на «скорой помощи». Как думаешь, в Москве так же устроится?

– Устроится, – скупо ответил Бубенцов, хотя мог бы дать и более развернутое подтверждение. Его сестра Светлана тоже закончила медучилище и о том, что работы в Москве навалом (если ты не лентяй и за особо длинным рублем не гонишься), говорила не раз.

Последние слова Надежда Прохоровна услышала и входящая в комнату Софья Тихоновна.

– Вот только уговорить ее, Алеша, осталось, – сказала как бы мимоходом, склоняясь над тортом.

– Почему – уговорить? – искренне удивился лейтенант, сто раз на дню сталкивающийся с незарегистрированными гастарбайтерами.

– Так передумала! – тоже вроде бы удивленно воскликнула Надежда Прохоровна. – Уезжал – говорила: вернусь навсегда. Приехала – передумала.

– Да, – огорченно кивнула Софья Тихоновна. – Вернулась и что-то в нерешительности…

– Такое бывает, – глубокомысленно отозвался Бубенцов. Как только в комнате затих шелест ангельских крыльев, он понемногу обрел дар речи и здравомыслие. – Побудет человек в гостях, все вроде здорово покажется. А отдалится, съездит домой к родным стенам и пересмотрит решение. Страшно начинать все заново, старое рушить…

– Да было бы чего рушить! – перебила расфилософствовавшегося милиционера гражданка Губкина. – У нее одна Софья на белом свете осталась!

– А друзья? Их вы в расчет не берете? – резонно заметил Алеша и смущенно добавил: – Или… жених, например…

– Да какой там жених! Рассорились они!

– Надя, – укоризненно протянула Софья Тихоновна.

– Что – Надя?! – вспыхнула та. – Вот я помру, на кого тебя оставлю?! А так – Алеша. Походит с Настенькой по Москве, поможет ей обвыкнуться. Не все ж ей с нами, грибами плесневелыми, тут киснуть!

– Надя! Пейте, Алешенька, чай, пейте. Остыл совсем.

Деликатная Софья Тихоновна вовремя перекрыла словоизвержения Надежды Прохоровны. В комнату с лопаточкой для торта вернулось небесное видение – Настенька.

Она ловко скатала волосы в жгут, отбросила их за спину, склонилась над тортом… Ручки у ангела были нежные, пальцы, казалось, выполнены из тончайшего китайского фарфора и прозрачны на свет. С коротко обрезанными розовыми ноготками, с голубыми венами, в которых текла, наверное, небесно-голубая кровь…

О Геркулесе, как о причине визита, Алеша вспомнил только доедая второй кусок торта, поскольку совесть проснулась вместе с аппетитом.

И все казалось необыкновенно вкусным: чай пах тропическими фруктами, торт ванилью, по комнате витали ароматы праздничных духов хозяйки и свежий флер – волос? – неземной гостьи. Алеша раскраснелся, раздухарился и уже подумывал составить план прогулочных мероприятий (возможно, сегодня вечером), как в приятнейшее течение застольной беседы вмешался грубый звук: за дверью комнаты пробухали тяжелые шаги.

– Ой! – подскочила Софья Тихоновна, а Надежда Прохоровна замерла и побледнела так, слов но в прихожей гуляло привидение.

Хозяйки подскочили со стульев, и пока разомлевший участковый соображал: а в чем, собственно, суть переполоха? – устремились в прихожую.

– Ты куда это направился? – раздалось оттуда нервным рыком бабушки Губкиной.

– Куда надо! – прорычал кто-то не менее грозно, и Алеша, вспомнив наконец, что кроме нимфы в доме находятся и две беззащитные бабульки, метнулся к ним на выручку.

У двери в комнату напротив ванной топтался здоровенный стриженый амбал в черной кожаной куртке, черной же кепке, джинсах и тяжелых ботинках; ковыряясь толстыми пальцами за дверным плинтусом, он нашаривал ключ.

Достал и, не обращая внимания на мельтешащих за спиной бабулек, вставил в скважину.

– Что здесь происходит? – громко и грозно произнес участковый.

Амбал мотнул круглой башкой, бросил взгляд через плечо и, ничего грозного в участковом не найдя, занятия не прервал.

– Алеша, ты посмотри, что вытворяет?! – жалобно воскликнула Софья Тихоновна.

– Так, гражданин, предъявите документы, – сурово потребовал лейтенант Бубенцов.

– А по шее тебе не предъявить? – равнодушно отозвался ковыряющийся в замке амбал, и по тому, как он это произнес, Алеша понял – не его контингент. Обычно на протокольно-заученную просьбу предъявить документы его контингент реагирует мгновенно. В долю секунды чует представителя власти и предложений дать по шее не озвучивает.

А жаль. Ведь со спины амбал выглядел чистейшей воды братком.

Комнатный замок наконец поддался. Невозмутимый гость сделал шаг через порог, но просто так войти внутрь ему не удалось: баба Надя ловко поставила наперерез ногу в тапке, амбал об нее запнулся и влетел в комнату, гулко врезавшись лбом в книжный шкаф.

Сверху на него упали какие-то рулоны ватмана, брошюры и газеты, парень потерянно тряс головой и совершенно не грозно, а где-то даже слезно вопрошал:

– Вы что, баб Надь, совсем, в натуре, съехали?!

– А ты не лезь! Куда приперся?!

– За диском своим! Я его у дяди оставил!

– А дядя где?!

– Не знаю! Уехал!

– Врешь, Ромка! Показывай, чего брать будешь!

Ромка покрутил пальцем у виска. На лбу его вспухал огромный голубоватый рубец.

Участковый в перепалку практически не вмешивался. Лишь создавал фоном видимость казенно-протокольного оформления. Поскольку без всяких дополнительных вопросов становилось ясно – в комнату Вадима Арнольдовича, в отсутствие хозяина, зашел совсем не грабитель, а очень даже родственник – Роман, и все остальные мероприятия добровольно возложила на себя одна из квартирных хозяек – гражданка Губкина.

Она стояла за спиной родственника, бдительно взирала за каждым его движением и попутно проводила допрос:

– А откуда у тебя ключ от квартиры?

– Дядя дал, – бормотал племянник, перебирая коробочки с дисками.

– Врешь. Мы за день до его отъезда новый замок поставили, а тебя уже полгода тут не было.

Роман нашел наконец разыскиваемый диск, сунул его во внутренний карман куртки и, повернувшись, довольно зло сказал:

– А он мне в день отъезда принес. Велел почту забирать.

– И куда же это он, интересно, поехал? – язвительно ввинчивала баба Надя.

– А вам какое дело? – грубил племянник.

Алеша не успел вмешаться, как Софья Тихоновна произнесла:

– Не хамите, молодой человек.

Роман набычил шею, зыркнул исподлобья, но с места не двинулся: выход из комнаты перегораживали разозленные соседки и протокольно настроенный лейтенант.

– Так куда же все-таки поехал ваш родственник? – спросил Алеша тоном, которым обычно милиция метрополитена просит вывернуть карманы.

– Не знаю, – безразлично пожал кожаными плечами Роман, оперся задом о письменный стол и, скрестив ноги, засунул пальцы в кармашки тесных штанов.

Весь вид негодника твердил: «Ну? И что ты мне сделаешь?»

– У вас на лбу синяк вспухает, – раздался за спиной Алеши тихий херувимский голос. – Вам надо лед приложить…

Амбал качнулся влево, разглядел за протокольным ментом сияние платиновых кудрей и перестал контролировать накачанное тело: ладони сами собой выползли из штанов на волю, ноги встали прямо…

«Эх, пропадай моя телега! – подумал почему-то лейтенант. – Все четыре колеса…»

– Давайте я здесь уберусь, – переливались звоном ангельские бубенчики. – А тетя Соня вам лед из холодильника принесет…

Настасья обогнула участкового, как пограничный столб, проникла на чужую территорию и, присев на корточки, стала собирать с пола разбросанные бумажки.

Пушистые волосы соскользнули вниз вдоль дивной шеи, и Алеша очень удивился, не увидев под ними сложенных крыльев. «Хотя, быть может, их спрятал бирюзовый костюм со звездным мишкой?» Худенькие девичьи лопатки двигались под мягкой тканью, над ангелом нависла черная безмолвная скала…

– Ну что застыл? – грубовато спросил скалу милиционер. – Пошли на кухню, лоб морозить…

Роман перевел туманный, загипнотизированный движениями острых лопаток взор на лейтенанта, посмотрел тому в глаза, и сразу стало ясно – соперники. Сошлись над согнутой девичьей фигуркой, втянули ноздрями дразнящий горьковатый аромат духов и встали в позы: шерсть на загривках дыбом, когти напружинены, клыки оскалены, хвосты метут, хлещут по бокам.

В одно мгновение флюиды-феромоны сгустились в воздухе, краткий вдох – и особи одного пола вступают пусть и в виртуальную, но схватку. Превращаются в примитивных самцов и затевают сложные брачные игры.

«Эх, пропадай моя телега…»

Две тетушки, потерявшие нюх, но не зоркость, с затаенными улыбками глядели на двух готовых сцепиться мартовских котов…

– И куда же все-таки уехал ваш дядя? – сгорбившись за чайным столом, дублировал вопрос участковый.

– Не знаю, – вальяжно развалясь на стуле в комнате Софьи Тихоновны, не уступал амбал. – Сказал: вызвал его кто-то.

– Кто?

– А я забыл. Софья Тихоновна подкладывала наглецу уже второй кусок Алешиного торта. Бубенцов только что зубами не скрипел от сожаления, что не успел договориться с Настей на завтра о прогулке по Москве. Суббота – день свободный.

– А-а-а… ваш дядя завещал комнату вам? – вроде бы беспечно интересовался лейтенант.

– Эту комнатушку? – в тон ему вворачивал Роман. – Зачем? У меня коттедж под Москвой.

И смотрел на Настю так, словно уже предлагал ей стать хозяйкой заморского замка с бассейном, дельфинарием и апельсиновой рощей.

Скромный лейтенант с двумя микроскопическими звездочками в погонах на фоне апельсиновой рощи совсем терялся.

– Куда вызвал?

– Не знаю.

– Надолго? Роман пожал плечами. Он не смотрел вовсе на лейтенанта, а нагло пожирал глазами Настю, и оттого докучливые расспросы участкового выглядели особенно глупыми и липко-приставучими. Так, словно на чинно-культурное чаепитие залетела назойливая муха и приставала к благородным людям противнейшим жужжанием.

И если бы не своевременная поддержка бабушки Губкиной, так бы и остался Алеша в набитых дураках, так бы и выставил его племянник на посмешище.

– Ты, Ромка, тут не отвиливай! Человек тебя не просто так спрашивает, а по делу!

Ссориться с Надеждой Прохоровной Губкиной еще никто на памяти Алеши не осмеливался. «Эх, все равно пробью этого громилу сегодня же по всем базам!» – решился Алеша.

Роман чуть подсобрался. Сел прямо и произнес:

– Да что вы все пристаете: куда да куда?! Не знаю! Пришел еще летом. Принес ключ и предупредил, если позвонит, что отправил на свой адрес посылку, а сам задерживается, чтоб я, значит, получил.

– И он тебе не сказал, куда отправился? – прищурилась баба Надя.

«Эх, бабу Надю бы да в розыск взять… Любого братана расколет! С таким талантом-то…»

– Нет! Он на работу приходил! А у меня парень разрыв связки перед чемпионатом получил! Не до того было! Сунул ключ, и адью – уезжаю!

– Не ори. Не глухие, – строго буркнула соседка, и Алеша какое-то время любовался видом пристыженного громилы.

Синяк на лбу Романа грозил превратиться в симпатичную фиолетовую блямбу и к завтрашнему вечеру сползти на глаза енотовой маской. От таких ударов так обычно и бывает: кровоподтек расползается вокруг глазниц и заставляет обладателя фингала не снимать солнцезащитных очков при любой погоде.

Но амбал Рома будто бы совсем о красоте не думал (если только о чужой и безусловно ангельской). Положа локти на стол, он склонился к Настеньке и спросил:

– А вы, Анастасия, уже где-то в Москве побывали?

– Я только… – успела вымолвить Настенька, как тут же была перебита вездесущей бабушкой Губкиной:

– На кладбище она побывала. Как приехала в тот раз, так только к нотариусу да в похоронную контору…

– А хотите… – в один голос вступили два мартовских кота, осеклись, и первым, чувствуя безмолвную соседскую поддержку, продолжил Алексей: – Хотите завтра прогуляться? В Третьяковку или парк Горького…

Громила презрительно фыркнул, но услышав от Анастасии: «С удовольствием!» – насупился.

Две хитрые тетушки скрестили под столом пальцы на удачу и пожелали Насте хоть одного, но стопроцентного жениха.

Поздним вечером того же дня участковый Бубенцов пробил громилу по всем базам.

Пробил и, мягко выражаясь, приуныл. Роман Владимирович Савельев оказался мастером спорта международного класса и попросту боксером-супертяжем. Шесть лет назад Роман Владимирович распрощался с большим – огромным! – спортом, открыл школу бокса – удачно, надо добавить, открыл – и пару тренажерных ВИП-залов. Какой-то еще фитнес-центр за ним вроде бы числился…

А в остальном – не привлекался. Кроме нескольких оплаченных штрафов ГИБДД, за ним ничего не числилось. В смысле криминала Роман Владимирович был девственно чист и лучезарен, как горсть медалей высшей пробы. И ко всему прочему, Роман Владимирович был безмятежно холост и девственно бездетен.

«Эх, пропадай моя телега».

Такие девушки-ангелы-эльфы-нимфы в среде накачанной молодежи котируются не хуже подруг-бодибилдеров. Тут уж, как говорится, дело вкуса: кто любит подобия, кто контрасты.

А Роман Владимирович, судя по вздыбленной на загривке шерсти, предпочтения отдавал как раз противоположностям. Тут не поспоришь. Вкус у супертяжа оказался хорошим.

«Пробью-ка я его еще в понедельник у налоговиков, – решил Алеша. – Вдруг повезет. Запутался в долгах… Точнее тьфу, тьфу, тьфу, дай бог здоровья Вадиму Альбертовичу». Алеша оставил заботы на потом и отправился замазывать черным маркером свежую царапину на старой кожаной куртке.

В одиннадцать часов утра Алеша встал перед соседским подъездом: ботинки сияют под осенним солнцем гуталиновым блеском, еще вполне приличная куртка небрежно расстегнута поверх лазоревой, под цвет глаз, водолазки, о стрелки брюк обрезаться можно.

В 11.01 к тому же подъезду подкатил роскошный черный джип, и участковый Бубенцов чуть слышно выругался.

О том, кто поведет Настеньку в картинную галерею, в точности оговорено не было. Анастасия только сказала, что выйдет во двор к одиннадцати часам, и равно улыбнулась обоим кавалерам.

Соперник, как не без малодушного ехидства подумал Алексей, сильно напоминал агента похоронного бюро. Из огромного, как катафалк, джипа он выбрался в кожаном укороченном пальто, рубашке оттенка закаленной стали и в мрачном, чуть поблескивающем костюме, без галстука. Лезвийно острые концы воротника рубахи топорщились на бычьей шее…

– Здорово, брат, – сказал, чуть усмехнувшись.

– Приветствую, – скупо обронил Бубенцов и придержал дверь подъезда, откуда выпорхнуло не земное создание, приодетое в светлокрылый матерчатый плащ и длинную, почти свисающую до мягких бежевых ботинок юбку.

Шарфик ангела был подобен белопенному облаку, спустившемуся из поднебесья, чтобы укрыть нежные зябнущие плечи. В податливой золотистой сумочке, наверное, хранился запасной комплект невесомых крыльев и пудра, подобная солнечной пыльце…

– В Третьяковскую галерею, я думаю, мы сегодня не пойдем, – сказала Настя после церемонно-смущенных приветствий. – На свидание с картинами я хочу сходить в одиночестве.

– Тогда куда направимся? – наморщил ум браток.

– А поедемте в парк, – улыбнулась девушка. – Я никогда не каталась на настоящих американских горках…

– Отличная идея! – одобрил Роман и распахнул перед гостьей столицы переднюю дверцу джипа. – Прошу!

– В пробках застрянем, – вредно, не удержавшись от укола, вставил Бубенцов. – На метро быстрее будет…

– Что вы, Алеша! – примирительно воскликнула Анастасия. – Побывать в Москве и не застрять в ее знаменитых пробках – право, обидно. Ведь это же тоже приключение! Правда?

Боксер помог прекрасному видению забраться в высоченную машину, склонился над пассажиркой и следующим своим текстом сразил лейтенанта наповал:

– Эх, Настя, зря я вчера весь вечер на сайте Третьяковки провисел… Не получилось. Поразить вас глубиной познаний. – Усмехнулся, посмотрел на участкового и подмигнул правым глазом.

Алеша прямо помертвел. Лишь только истинный влюбленный поймет, какое это горе – увидеть в сопернике не только достойного, но и превосходящего по всем параметрам противника. Превосходящего по стилю, выдержке, способности посмеяться над собой и, разумеется, финансам.

Сам бы Алеша так не смог. Он тоже с раннего утра повис на том же сайте, вызубрил краткую справку по каждой знаменитой картине, но в жизни не признался бы, что минуты полторы заучивал фамилию Куинджи… Он собирался выступать по галерее гидом.

А получилось бы – глупцом.

Понурый и мрачный Бубенцов сидел на заднем сиденье и только усилиями Настеньки участвовал в общем разговоре.

А дальше – хуже.

В парке аттракционов отставной боксер вел себя совершеннейшим Гаруном аль-Рашидом, выбравшимся в подвластный ему город в секретном наряде похоронного агента. В совершенно свинской манере этот бойцовский халиф покупал везде билеты. Причем делал это так ненавязчиво и ловко – всегда оказывался первым у билетных касс, – что Бубенцову оставалось бы только драться за честь купить билетик для прекрасной дамы. Боксер опережал везде, а драться было глупо.

Бубенцов получил от соперника два билетика на американские горки, удивленно вскинул брови и получил ответ-апперкот:

– Терпеть не могу болтанку. Прокатитесь вы, мой друг.

Улыбнулся Настеньке и покровительственным шлепком по спине направил лейтенанта к турникету.

Как добрый снисходительный дядюшка, наблюдающий за шалостями неразумных детишек, он облокотился об ограждение и сделал им ручкой, когда возбужденная, раскрасневшаяся Настасья помахала ему из кабинки обеими ладошками.

Бубенцов горел по всем позициям. Положения не спасало даже то, что Настенька повисла на нем легкой пушинкой, когда лейтенант помог ей выбраться из «болида». Что дыхание, пахнущее почему-то березовым веничком, оглаживало его щеку, а пальцы нежно стискивали локоть…

Потом был ресторан. В котором, вручая лейтенанту карту вин, Гарун заметил:

– Так, друзья, одно условие. Пригласил вас сюда я, значит, и плачу – я. – И, посмотрев на Алексея, с серьезно-шутливой грозностью добавил: – Возражения не принимаются.

К чести господина лейтенанта, надо добавить, что возражать он все-таки пытался. Когда Настенька улизнула к умывальнику, оттереть капельку соуса от шарфа-палантина.

Боксер посмотрел на милиционера без всякой издевки или высокомерия и очень спокойно произнес:

– Алексей, вот только не надо устраивать глупых сцен перед официантом. Договорились? По счету расплачивается пригласивший. Это правило, и не нам его менять.

Благородство соперника размазало Алешу, как картофельное пюре по блюду. Тонким слоем, по всему кругу.

Он даже не притронулся к фужеру с шампанским. В глазах стояли цифры из столбца в карте вин…

В глазах могли бы стоять даже слезы.

От унижения, которого не было; от счастья, которого не случилось…

И состояния этого не поправили даже слова Анастасии, сказанные ею у подъезда:

– Спасибо вам, Алеша и Роман. – Голосок ангела даже завибрировал от искренности чувств. – Спасибо. Такого удовольствия от прогулки я не получала уже много лет.

– Устала? – улыбнулся боксер.

– Очень! Но это от переизбытка впечатлений. Простите, что не приглашаю вас подняться на чашку чаю… Тетя Соня неважно себя чувствует с утра… До свидания. – Она легонько дотронулась до рукава каждого из кавалеров, еще раз поблагодарила их глазами и скрылась в подъезде.

Роман протянул ладонь участковому – тот вяло ее пожал – сел в джип и умчался прочь.

Алеша остался один под начинающим накрапывать дождем.

Утром дождь пошел сильнее.

Бубенцова вызвали на участок, в квартиру, где произошел вооруженный налет с мордобоем.

Позже оказалось, что никакого налета не было. Сын хозяев – прыщавый субтильный недоросль – случайно пальнул вверх из папиной двустволки, сшиб на фиг хрустальную люстру и не нашел ничего лучшего как объявить себя любимого потерпевшим.

Для жалобности вида и общей целостности картины даже лбом о дверной косяк треснулся…

Приехавшие срочно с дачи родители обещали недоросля выпороть.

…Алеша брел через дворы и пытался изобрести достойный повод для визита в сороковую квартиру.

На послезавтра у Насти уже куплен железнодорожный билет до Перми. Два оставшихся вечера девушка собиралась провести с бабушками, и это понятно.

Но непонятно, по какому поводу может нагрянуть участковый в квартиру номер сорок!

Ведь очень хочется…

Так хочется, что ноги к своему подъезду не поворачивают!

Подарить, что ли, бабе Наде вторую из книг про мисс Марпл? Ту, что Алеша уже сам прочитал, но на первом же листе размазал свежую типографскую краску, поставил жирный штрих через половину листа…

Нет, неудобно. На первой же странице…

А второй такой книги в магазине не оказалось.

У мусорного бачка, выгнув тощую рыжую спинку, дрожал понурый мокрый котик. Совсем маленький, чуть подросший котенок с голубыми глазками.

Рыжая шерстка превратилась в серые сосульки, грязные усы плаксиво поникли…

В одну секунду участковый принял решение, сгреб котика за пазуху и рысью припустил к желанному подъезду.

Вскидывая длинные ноги через три ступени, взлетел на второй этаж. Отдышался для приличной невозмутимости и нажал на кнопочку звонка.

Котенок от встряски под курткой влюбленного рысака перепугался, заполз в рукав, и когда Настенька открыла дверь, ее глазам предстала забавная картина: в подъезде извивался участковый.

– Алеша? – удивленно зазвенели херувимские бубенчики.

– Да вот, – пыхтел лейтенант, извлекая из рукава рыжего трусишку, вцепившегося всеми когтями в форменную рубаху где-то в районе локтя. – Вот – котик…

– О-о-ой! – пропела Настя. – Котенок…

Это – мне?!

– Вообще-то, – подготовленно посуровел участковый, – вашей тете. Софье Тихоновне.

Анастасия всплеснула руками:

– Вы чудо, Алексей! Конечно тете! А как его зовут? Вы проходите, проходите…

Алексей важно переступил через порог, держа на вытянутых руках обвисшего и очень грязного, лишь слегка обсушенного под кителем котенка. Котишка жалобно мяукал, на этот звук сбегались остальные дамы…

– Его надо помыть, – басила бабушка Губкина.

– Шампунем! – соглашалась Настя.

– Жидкостью для мытья посуды, – глубокомысленно соображала тетя Софа.

– Почему?

– Он все равно после купания облизываться будет, так что хотя бы не отравится.

– А вы так раньше делали, тетя Соня?

– Нет. Геркулес купанья ненавидел, сам языком в порядок приводился. Но мыть котов, я точно знаю, надо либо специальным шампунем, либо жидкостью для мытья посуды – это не отрава.

Через полчаса безропотно отмытого в тазике с разведенным «Мифом» котенка обсушили последовательно полотенцем и феном и путем общего голосования нарекли Марком (Аврелием).

Котик оказался на диво мудрым и все купальные мероприятия перенес с видом философа-стоика.

Настасья чирикала над котиком «Маркуша, кис-кис-кис» и угощала молоком.

Алеша плавился от счастья.

В шесть часов вечера в сороковую квартиру приехал Роман Владимирович со всяческими прибамбасами для безбедного кошачьего житья. Он позвонил Настасье справиться о «здоровье дорогой Софья Тихоновны» – вот лукавец! – узнал о прибавлении в семействе и, разумеется, не удержался. Объехал все окрестные звериные лавки и понавез добра: игрушечных мышей и пышный круглый коврик, магнитную расческу и столбик для точения когтей, исполненный под пальму с плюшевыми листьями и ананасом на веревочке, уютный кошкин домик и килограммов пять разнообразного деликатесного корма…

Марку (Аврелию) показалось, что он попал в кошачий рай.

Только уж очень переполненный сюсюкающими двуногими…

Остаток вечера Маркуша провел под шкафом, куда удалось подсунуть ему круглый коврик в форме пирога-ватрушки.

Во вторник Настенька уехала в Пермь.

Но обещала вернуться уже навсегда.

В пятницу утром участкового Бубенцова вызвали на труп в сороковой квартире.

Часть вторая

Утром в половине девятого Надежда Прохоровна Губкина вышла из своей комнаты и повернула к туалету.

Старинное зеркало в углу отразило не только ее фигуру во фланелевом халате и тапочках на босу ногу, но и странный тюк с одеждой, сброшенный чуть сбоку от входной двери.

Надежда Прохоровна очень удивилась такому происшествию, оглянулась назад и увидела, что мутное зеркало не в полной точности отобразило картину: тюк имел не только человеческую форму, но и ноги, обутые в тяжелые ботинки.

Подойдя ближе, гражданка Губкина тихонько вскрикнула и, подобрав полы халата, метнулась к первоначальной цели – к туалету. От неожиданности и жути со старой дамой чуть не приключилась медвежья болезнь.

Перед дверью, как позже оказалось, запертой квартиры лежал мертвый мужчина с ножом в груди.

– Надежда Прохоровна, – спрашивал бабушку капитан Дулин, – у кого, кроме жильцов квартиры, есть ключ от входной двери?

Начальник убойного отдела болезненно морщился. Вид двух перепуганных – свидетельниц ли? – вызывал у него не то чтобы жалость, а нечто сродни мучительному состраданию.

Квартирный убой не вызывал сомнений: в замкнутом на все ключи периметре всю ночь находились только эти дамы да рыжий котик, распластавшийся по груди свидетельницы(?) Мальцевой клочком перепуганного меха.

Бабули таращились на членов следственной бригады заплаканными красными глазами и в один голос заверяли:

– Спали. Всю ночь спали. Ничего не слышали.

– Тогда откуда труп?! – резонно вопрошал капитан. – Если ключи только у вас и… – Дулин сверился с записями, – Романа Савельева и уехав шей Анастасии Корниловой? Кто побывал в квартире? Кто оставил труп?!

Капитан помассировал разболевшийся лоб, взглянул на слезливых кумушек и умерил темперамент:

– Вы уверяете меня, что замок практически новый. Причем, хочу заметить, – хороший. Ключей вы не теряли, следов отмычки на замке нет.

Своим знакомым, родственникам, друзьям дубликатов вы не делали. В библиотеки, бани и театры в последние два месяца не ходили, ключей без присмотра нигде не оставляли. Откуда труп, Надежда Прохоровна, Софья Тихоновна?! Как в вашу квартиру попало тело Алиева Нурали Нурмухаммедовича?!Через две минуты после приезда опергруппы тело человека в серой куртке удалось идентифицировать по паспорту, обнаруженному в его кармане. Убитым оказался тот самый сосед-таджик из сорок первой квартиры.

Его жена Гульнара стояла тут же и утирала слезы полосатым кухонным полотенцем.

Помимо паспорта в карманах Нурали Нурмухаммедовича была обнаружена сумма денег в размере восьми тысяч американских долларов и одиннадцати тысяч рублей.

Деньги немаленькие.

Дети Гульнары плакали в соседней квартире и рвали душу капитана Дулина на мелкие сострадательные части.

С одной стороны, все ясно: были бы кумушки чуть помоложе, забрал бы их кэп Дулин с собой обеих. Промариновал бы в СИЗО сутки-двое и добился если не признания, то хотя бы вразумительных ответов.

Но тут… Отпечатки пальцев с наружной стороны на ручке двери стерты… А зачем, спрашивается, если в подозреваемых жильцы квартиры…

И врач еще! Медэксперт Васильчиков…

«Удар нанесен с такой силой, что расщепилась ручка ножа…»

А бабушки-гражданки на мясников, факт, не тянут.

Кэп Дулин сидел за круглым, накрытым скатертью столом в комнате свидетельницы(?) Мальцевой – следователь Паша Авдеев заканчивал в коридоре описание места происшествия – и мучительно соображал, как бы добиться от кумушек хоть одного четкого признания, кроме: спим крепко, ложимся рано, встаем поздно.

«Эх, пенсионерки-божьи одуваны, – вздыхал Дулин. – Мне бы хоть недельку вставать поздно, ложиться когда захочешь, третий год без отпуска… И что мне с вами делать?!»

Решил – пугнуть:

– Ну что ж, Софья Тихоновна, Надежда Прохоровна, если иных подозреваемых, кроме вас, нет, придется проехать с нами. Собирайтесь, голубушки.

Гражданка Губкина, только что обнимавшая за плечи всхлипывающую гражданку Мальцеву, вдруг вызверилась на капитана:

– Куда это – собираться?! Как это – поехали, а?! Алеша, ты что молчишь?!

Участковый Бубенцов, все это время подпиравший комнатный косяк с мрачным видом, поднял бровь.

– Алеша, что это делается-то?! А! Как только у вас, значит, четыре мертвяка на участке – так баба Надя помоги, канистру разыщи! А как у бабы Нади мертвяк… В кутузку собирайся, да?!

– О какой канистре речь? – прищурился капитан на участкового, не обращая внимания на гневные вопли гражданки-свидетельницы(?).

– А вот такие! – обогнув стол, вышла на передний план гражданка. – С техническим спиртом, вот!

– Так, так, так, – усмехнулся Дулин. – Это не та ли канистра, что в гараже Зубова нашлась?

– «Нашлась», – фыркнула Губкина. – Как же!

Сама ножки приделала и к вам прибежала?.. Это я ее у Таньки нашла и к вам приволокла!

Авторитет «не повзрослевшего» до старшего лейтенанта участкового безвозвратно гиб под эти вопли.

Испуганная перспективой собираться и ехать бабушка Губкина в деталях освещала проводимые ею мероприятия. К деталям присовокупила воспоминания о славном прошлом добровольной красноповязочной дружинницы…

– И что же это получается?! – вопрошала пе ред многочисленной аудиторией. (Паша Авдеев даже описывать прервался, пришел послушать.) —

Как только надо – баба Надя. Как на кого-то мертвяка свалить, так тоже получается – я?!

В дверном проеме собралась уже вся следственная бригада, концерт по заявкам работников правоохранительных органов продолжался еще минуты четыре.

Солировала все так же баба Надя.

В итоге капитан не выдержал (сжалился над погибающим под ехидными взглядами коллег лейтенантом) и ударил ладонью о стол:

– Так, хватит! Перерыв с песнями и плясками закончен. – И обратился к товарищам: – Чего столпились? Работы нет? Сейчас добавлю… Кто на поквартирный обход пошел?!

Дверная пробка мигом рассосалась. Только лейтенант Серегин остался:

– Товарищ капитан, разрешите спросить?

– Валяй, – мотнул разболевшейся головой Дулин.

– Гражданочки, у вас есть запасной ключ от комнаты соседа?

Разошедшаяся в негодовании гражданочка Губкина фыркнула, скрестила руки и отвернулась к окну; Софья Тихоновна перехватила поудобнее сползшего котика и встала со стула:

– Пойдемте. Сейчас покажу, где ключ.

Лейтенант Серегин пропустил даму с котом вперед себя. Отпер дверь разысканным под плинтусом ключом и вошел в большую, наглухо зашторенную комнату.

Зашел и замер словно вкопанный.

– Товарищ капитан! Идите сюда!

На узкой кушетке, стоящей в углу возле окна, под толстым ворсистым пледом угадывались контуры человеческого тела.

Тело свернулось калачиком. Из-под уголка пледа на подушку вымело длинный клок седых волос.

– Товарищ капитан!

Дулин – вот тебе, бабушка, и Юрьев день, второй труп в одной запертой квартире! – прошел до угла и осторожно приподнял плед над лицом…

Из-под пледа на него очумело уставились блекло-голубые глаза пожилого мужчины. Его длинные седые волосы беспорядочно выбились из стянутого резинкой хвостика.

Знаменитого на весь район моржа-йога Вадима Арнольдовича Савельева капитан узнал почти сразу. Не раз и не два Дулин видел, как прохожие смотрели вслед мужчине, что шел сквозь трескучий мороз в клетчатой рубахе навыпуск, джинсах и сандалиях, и крутили пальцем у виска. А закаленный йог, обычно погруженный в свои сугубо философские мысли, не обращал на ротозеев и зевак ни малейшего внимания. Шагал, уминая сугробы легчайшими босоножками, и думал о телах Вселенной и соотношении с ними своего абсолютно не мерзнувшего тела.

Несколько секунд мужчины рассматривали друг друга, потом йог-философ подскочил и стал спрашивать вполне резонно:

– Вы кто?! Что вы здесь делаете?! – посмотрел дальше в сторону двери, увидел ухмыляющегося человека в форме – лейтенанта Серегина. – Что вообще здесь происходит?!

Дулин печально провел глазами по стене, увешанной любопытными фотографиями, вздохнул и предложил:

– Вставайте, Вадим Арнольдович. Есть разговор.

– Я прилетел в половине второго во Внуково! – горячился йог. – Рейс три раза откладывали, принял не тот аэропорт… Потом пропал багаж! Я добрался до дома в половине пятого! Не спал почти что сутки! Выпил таблетку снотворного и лег спать!

– Вы не спали почти сутки, – вежливо интересовался капитан, – но все равно приняли таблетку снотворного. Зачем?

– Да черт подери! У меня сбился режим, разболелась голова, я принял анальгин, поскольку ничего другого в аптечке не было. Обычно в такие моменты я справляюсь с болью медитацией… Но я – устал! Принял таблетку и лег спать. А анальгин имеет на меня сильнейшее снотворное действие. Я – спал!

– И ничего не слышали?

– Нет!

– Так уж и ничего?

– Нет! Нет, нет!!! Комната глухая, я крепко спал и ничего не слышал!

– Вадим Арнольдович, давайте не будем горячиться. Лейтенант Серегин, проверьте звукоизоляцию комнаты.

Серегин бегал до кушетки в углу, ложился с головой под плед – пока коллеги старательно шумели в прихожей – и, возвратившись, докладывал жестами и мимикой: мол, фифти-фифти, что-то слышно, что-то нет. Если спал с устатку, мог прошляпить любое убийство…

Дулин не слишком, честно говоря, огорченно расшифровал позывные тела, посмотрел на медленно кипевшего йога и с задумчивой въедливостью повторил:

– Так когда, вы говорите, Вадим Арнольдович, прибыли?

– В Москву или домой? – ехидно уточнил йог.

– Домой.

– В половине пятого.

– А спать легли?

– Буквально сразу. И никакого трупа в прихожей не было.

Ответы жильца полностью совпадали с мнением медэксперта – убийство Алиева произошло примерно в пять утра плюс-минус полчаса. Дело приобретало все более и более неприятные очертания.

Невысокий, худощавый, но жилистый йог вполне мог засандалить нож в грудь таджика. Мог ударить так, что треснула толстая пластмассовая ручка…

Но вот мотив…

И почему тело осталось в прихожей?..

Непонятно. Зарезать соседа, втащить его тело в собственную квартиру и спокойно улечься спать?.. Можно было оставить это тело на площадке перед дверью в квартиру убиенного… Тогда и взятки гладки, в сороковую квартиру зашли бы только для дежурного опроса…

Хотя… За долгие годы разыскной деятельности кэп Дулин повидал и не такое. Например, части тела соседей в кипящих кастрюльках…

– Вадим Арнольдович, а позвольте узнать. По чему вы уехали из Москвы так вдруг? Никого не предупредив…

Вадим Арнольдович возвел глаза к потолку, помотал головой – как вы мне все надоели! – и, набрав в грудь воздуха, медленно, успокаиваясь, его выпустил. Глаза его закрылись, йог уснул. Наверное.

Дулин кашлянул.

– Я летал в Читинскую область, – прозвучал в комнате спокойный, размеренный голос. —

К своему духовному наставнику. Мы совершали паломничество, поднимались на гору Алханай.

– И долго поднимались? – с едва слышимой насмешливостью спросил капитан.

Вадим Арнольдович взглянул на него строго.

– Не ерничайте, господин капитан. Друзья сообщили мне, что лама плохо себя чувствует, и я собрался в одночасье. Примерно месяц жил по этому адресу. – Йог Савельев дотянулся до ручки и блокнота капитана, быстро нацарапал на листке трудно-воспроизводимое название бурятской деревеньки. – Когда ламе стало лучше, мы вместе поднимались на Алханай.

– А почему решили вернуться именно сегодня?

Вадим Арнольдович посмотрел на милиционера долгим взглядом, вздохнул и произнес:

– Так, видно, было предопределено.

– И в этом есть высший смысл, – усмехнулся Дулин, но на этот укол йог уже не ответил.

В воскресенье вечером Алеша Бубенцов пил в комнате Вадима Арнольдовича чай.

По большому счету, в сороковую квартиру он явился с желанием увидеть Настеньку, примчавшуюся в столицу еще в субботу, после звонка Софьи Тихоновны. Тетушка расплакалась, едва услышав в телефонной трубке голос внучатой племянницы, та бросила все дела и приехала в Москву.

Но дверь участковому открыла Надежда Прохоровна.

– Нет ее, – сухо сказала после «здрасте», – в магазин с Софой ушла.

Алеша улыбнулся и выдал фразу, заготовленную как раз для этого случая:

– А я не к Насте, баба Надя. Я к Вадиму Арнольдовичу. Он на месте?

– Где ж ему быть, – вздохнула Надежда Прохоровна и пропустила участкового к вешалке. – Как вернулся вчерась, так никуда и не выходит.

В пятницу днем Вадима Арнольдовича милиционеры все же увезли с собой. Дулин решил помариновать единственного дееспособного подозреваемого все выходные в камере вместе с бомжами и буйными алкоголиками.

Решение было правильным. Никого не забрать из квартиры, где в замкнутом пространстве шесть на восемь нашли убитого мужчину, было бы просто смешно. Забирать в клоповник бабулек было бы еще более вызывающе смешно, так что выбор, разумеется, пал на славного йога Вадима Арнольдовича.

Но утром в субботу Дулину позвонило высокое начальство. Позвонило, да как начало пихать…

«Такие люди, как Вадим Арнольдович Савельев, составляют славу и гордость России! Ученый, востоковед, его труды переиздаются по всему миру… он чуть ли не личный друг далай-ламы… Его именем названа улица в какой-то бурятской глуши…» И так далее, и тому подобное… Высокое начальство распиналось долго. В душе Дулина, несмотря на явную личную симпатию к подозреваемому, закипали чувства, симпатии диаметрально противоположные, явно протестные, стремящиеся к обратной реакции.

Но Вадима Арнольдовича он все-таки выпустил. Попросил дать подписку о невыезде и тем же вечером созвонился с участковым Бубенцовым.

Алеша чуть разума от счастья не лишился. Сам славный опер, легенда сыска, звонит ему домой.

– Ты вот что, Алексей, – сказала легенда. – Ты в той квартире за своего… Походи там среди соседей, чайку попей, послушай…

– Слушаюсь, товарищ капитан! Когда приступить…

– Ты не рапортуй, – слегка раздраженно оборвал его шеф убойщиков. – Ты тортик лучше купи или каких пряников… Расположи соседок к беседе… Но ухо держи востро! Эти божьи одуванчики «времен Очакова и покоренья Крыма» еще тебя самого облапошат…

– Да понял, понял.

– А понял, так исполняй!

Исполнительный лейтенант тортика покупать не стал, поскольку знал бабулек лучше. Визит Алеши с тортом после всех событий вполне мог закончиться еще на пороге этим самым тортом по физиономии. Баба Надя дама суровая, если обиделась, скидок на погоны делать не будет.

…Вадим Арнольдович разливал по коричневым глиняным кружкам ароматный зеленый чай из такого же глиняного, чуть приплюснутого чайничка.

Электрический чайник стоял тут же на длинном изогнутом языке письменного стола. Ритуал чаезаваривания произвел на Алешу приятнейшее впечатление неторопливой точностью движений. Вадим Арнольдович плавно приподнимал чайничек, бережно придерживал его снизу ладонью…

О том, что потчует его пряниками светило российской науки, лейтенант Бубенцов не знал. Кэп Дулин не посвятил его в тонкости высочайшего нагоняя и благоразумно отправил к светилу по-простому, по-соседски, так сказать. Как в детстве.

А стоит заметить, Алеша еще с того самого детства привык относиться к чудаковатому соседу с насмешливой снисходительностью.

Еще мальчишкой он бегал по сугробам за странным дядькой в рубахе навыпуск и сандалиях на босу ногу и наравне со всеми крутил пальцем у виска.

Что делать. У детей в этом возрасте наиболее остро развито стадное чувство: куда вожак, туда и прочие. Заводила забрасывает снежками невозмутимого чужеродного сумасброда. И Алешин снежок летит хоть и не прицельно в спину, но в том же направлении и падает рядом с сандалиями в снег…

А ведь казалось бы… Одно из самых значительных воспоминаний детства связано именно с этим сухощавым господином, по-молодежному собравшим волосы в пучок на затылке.

Лет восемь, наверное, было Алеше тогда. Или девять… Ходил он в школу, забегал к бабе Наде, и словно магнитом тянуло его в эту комнату, заполненную чудесами со всего света. На стенах здесь висели фотографии людей и животных. Взгляд завораживали картины, где голубели горы на фоне розового неба…

– Вам нравится, Алеша? – спросил тогда Вадим Арнольдович оробевшего от впечатлений маленького гостя.

– Да, очень, – прошептал мальчишка.

– Так и должно быть. На детской палитре восприятия должны преобладать насыщенные краски. В особенности голубые и розовые, это цвета счастья.

– А эту картинку вы нарисовали?

– Что вы, Алеша! – восхитился бесхитростности гостя хозяин. – Эти горы, молодой человек, написал, прошу заметить, а не нарисовал Святослав Николаевич Рерих.

Несмотря на едва различимую нравоучительность, разговаривал Вадим Арнольдович с мальчишкой как с ровней. Совсем по-взрослому. Он первый обратился к Алеше на «вы» – а то в школе все «ты» да «ты», – говорил «молодой человек» и вообще поднимал самооценку дворового пацаненка до невиданных высот…

Но в этой комнате Алеша бывал редко. Чаще всего дверь чудаковатого соседа стояла запертой на ключ, он ездил в какие-то экспедиции, и по наивности маленький Алеша полагал, что экспедиции связаны с какими-то камнями и полезными ископаемыми. Что странный сосед отращивает бороду где-то в сибирской тайге или на Алтае, пьет заваренный над костром чай в компании таких же бородатых геологов…

И чувству уважительного почитания, по большому счету, не давала закрепиться та же баба Надя. Обычно она беззлобно посмеивалась над тихим интеллигентным соседом, пренебрежительно поругивала того за рассеянность, если, например, Вадим Арнольдович забывал выключать свет на кухне или в прихожей. Привычно пеняла ему на забывчивость, если тот запаздывал с оплатой телефонных счетов или счетов за электроэнергию.

В общем, боролись в Алеше противоречивые чувства: с одной стороны, он чувствовал, чтотакая комната не может принадлежать человеку ординарному, обычному, с другой стороны… Как можно быть таким вызывающе невнимательным к мнению окружающих! Этот нелепый седой хвостик, пригоревшее к кухонной плите, вечно сбегающее молоко, босые пальцы в морозные зимы!

Но в десять лет Алеша не стал кидать снежками в спину, покрытую только клетчатой фланелевой рубахой. Крикнул мальчишкам: «Вы сами дураки!» – и убежал домой.

Драться он не хотел. А объяснять недорослям-забиякам что-то из своих неоформившихся впечатлений еще не умел.

Он просто убежал домой. А в следующий раз, когда на улице показалась щуплая фигура странного соседа, отвлек приятелей игрой.

– Вадим Арнольдович, смотрю, у вас прибавилось фотографий на стенах…

– Ах, это… Это Тибет, Алеша. Вы смотрите на храмовые хурдэ.

Алеша действительно смотрел на снимок, где на фоне странных металлических цилиндров, испещренных письменами, стоял неузнаваемо, дочерна загорелый Вадим Арнольдович.

– Поверьте, Алеша, – улыбался собеседник, – хурдэ очень удобная форма обращения к Небесам. В эти полые цилиндры заложены молитвенные тексты. Верующие дотрагиваются до них, придают вращение и тем самым напоминают о себе Богу.

– Как здорово! – Алеша вновь чувствовал себя пацаненком, попавшим в заполненную сокровищами каморку Синдбада-морехода. Разговоры об убийстве казались едва ли не кощунственными на фоне эдаких чудес. – Хотел бы и я побывать в Тибете!

– Так в чем дело? – прихлебывая чай, интересовался путешественник Синдбад. – Покупайте туристический тур – и вперед!

– А дорого?

– Мечты обычно исполняются недешево, Алеша… Как правило – трудом.

Мгм, достойное уточнение. Сколько лет придется отдать труду скромному, «неповзрослевшему» лейтенанту для исполнения мечты? Взяток участковый пока ни от кого не получал. Предлагали, было дело. Но получать совесть не позволила.

Алеша вздохнул, вспомнил, наконец, о работе и отважился на вопрос:

– Как в камере продержались, Вадим Арнольдович?

– Занятное испытание, – усмехнулся тот. – Но, знаете ли, не скучное. Особенно тяжело было абстрагироваться от запахов. Но впрочем… медитировать можно при любых обстоятельствах.

– Могу представить, – хмыкнул Бубенцов, так как действительно представил себе соседа-йога, медитирующего на шконке в позе лотоса. Алкаши небось пообписывались от переизбытка впечатлений…

В дверь комнаты тихонько постучали.

– Войдите! – крикнул йог.

В дверь, как-то непривычно нерешительно, просунулась Надежда Прохоровна:

– Чай пьете?

– Милости прошу. – Сосед приподнялся и собрался освободить от бумаг стул в углу.

– Нет-нет, – закачала головой Надежда Прохоровна, – пила уже. – И растерянно, как-то оробев, обратилась к лейтенанту: – Алеша, можно тебя на минуточку? На два слова…

Лейтенант кивнул и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

Встревоженная бабушка Губкина расширенными близорукими глазами водила по его лицу.

– Что-то случилось, баба Надя?

– Да как сказать, – пробормотала она. – Сама не понимаю. Пойдем-ка, кое-что покажу.

Надежда Прохоровна довела участкового до тумбы возле входной двери. На ней лежали скомканный пакет из ближайшего супермаркета, футляр для очков и связка ключей на колечке без брелка.

– Вот, – указала вытянутым пальцем на связку баба Надя. – Настя забыла, когда на улицу пошла.

– И что?..

– А вот что. – Надежда Прохоровна достала из кармана халата другую связку ключей, выбрала один, длинный и с широкой бородкой, положила вровень со связкой Настеньки. – Смотри. Ничего не видишь?

Алеша придирчиво исследовал связки и честно признался:

– А на что тут смотреть-то?

– Экий ты, Алешка, бестолковый! И за что тебя только девки любят? Наверное, за то, чего под кителем не видно… – припечатала бабушка Губкина раскрасневшегося воспитанника и взяла из каждой связки по ключу. – Вот смотри: они – разные.

Алеша присмотрелся более пристально – два длинных ключа действительно отличались друг от друга.

– Но похожи… – пробормотал чуть слышно.

– Вот! И я о том же! Если вровень не положишь, в жизни не отличишь!

Концы-колечки для брелков были чуть-чуть различной формы – на одном из них, в месте присоединения к стержню, внутри сидела крошечная железная капелька, и если уж придраться совсем детально, сама палочка тоже была немного тоньше и металл слегка другого цвета…

Но не присмотришься – в жизни не отличишь! Тут баба Надя абсолютно права.

– И что это значит? – чувствуя, как холодеет, замирает в груди еще недавно упругое горячее сердце, прошептал Алеша.

– А то! Настасья кому-то сделала ключ от нашей квартиры! Сделала, но когда обратно на колечко привешивала – перепутала! Они ж как близнецы, третий вровень не положишь, ни за что не догадаешься, какой тут раньше висел! Понятно?

– Так точно, – выдавили помертвевшие губы.

– «Так точно», – передразнила Губкина. – Думай вот! Кому и зачем она второй ключ изготовила?!

– Баба Надя, а может быть, это ошибка? – сопротивлялся очевидному Алексей.

– Да какое там, – отмахнулась соседка. – Вот слушай. Новый замок мы поставили два с половиной месяца назад, как раз до отъезда Арнольдовича. В коробке было три ключа. Арнольдович взял Софин и по нему сделал, видать, не один, а два ключа – второй племяннику Ромке отвез. У меня, у Клавы и у Софы остались те, что в коробке вместе с замком лежали…

– А может быть, наоборот – Вадим Арнольдович взял ключ Клавдии Тихоновны и случайно…

– Да слушай ты! Он взял – у Софы! А не у Клавы! У Насти ключи – Клавины!

– А если…

– Нет. Я точно помню. У Клавы был точно такой же, совсем новый – легко перепутать – ключ. Понимаешь? Клавдия совсем тогда уже никуда не выходила, только с Софочкой. У нее ключ совсем как новый остался, без царапинок. Блестящий!

– Потому и перепутали, – заторможенно пролепетал Алеша и вскинул на бабу Надю глаза. – А зачем?

– А я откуда знаю? Ты власть, тебе и карты в руки.

Алексей упал, рухнул спиной на входную дверь и слепо уставился в далекое обманчивое зеркало.

Мысль о том, что Настенька могла быть причастна к убийству – или даже к двум убийствам! – никак не помещалась в голове. Она казалась невероятной, злокозненной выдумкой! Эфемерные ангелы не марают крылья кровью…

– Нет… Не поверю…

– И я не верю, – неожиданно согласилась бабушка Губкина, и Алексей оторопело уставился на самоуверенную мисс Марпл их района. – Играет кто-то с Настасьей. Кто-то ключ у нее стащил, новый сделал, а когда на место подкладывал – запутался. Сравнить-то не с чем было.

– А Настя сравнить могла, – глухо добавил лейтенант. – Уже здесь, в Москве…

– Соображаешь, – одобрила соседка.

– Так получается – она не виновата! – обрадовался Алексей. – У нее могли взять незаметно!

– Могли, – снова согласилась Надежда Прохоровна.

– Но – кто?!

– А вот за этим, Алеша, надо в Пермь ехать.

– В Пермь? Зачем? Зачем кому-то в Перми ключ от московской квартиры?

– Ну экий ты бестолковый! – опять огорчилась бабулька. – Куда ж еще?! Тут она, окромя квартиры, нигде ключей не оставляла! Она все дни только с нами туточки и проводила!

– А когда похоронами занималась?

– А когда она похоронами занималась, ключей у нее еще не было, – отрезала миссис Губкина. – Софа их только перед самым ее отъездом в Пермь дала. Когда они уже к нотариусу сходили и Софа на нее завещание выправила.

– Софья Тихоновна сделала Настеньку наследницей? – чуть слышно спросил Алексей.

– Да. Но ты слушай. У нотариуса в кабинете у Насти ключей еще не было. Там стащить не могли. Но ты вот вспомни, когда вы с Ромкой ее по Москве катали, она нигде сумку с ключами не оставляла?

– Точно! – сразу вспомнил лейтенант. – Она ее Роману отдавала, когда мы на каруселях катались!

Баба Надя еще более огорченно посмотрела на бывшего воспитанника:

– Эх, Алешка, и за что тебе только деньги в милиции плотют? Да не нужны Ромке Настасьины ключи! У него они и так есть – Арнольдович принес! Воспитанник пристыженно закусил губу. Вот куда может завести человека тупая ревность… Н-да, жаль, что нельзя бабушку Губкину в сыск оформить. Хотя бы вольным пахарем… Соображает получше лейтенанта с высшим образованием…

– В ресторане она нигде сумку без пригляда не оставляла?

– Нет. Только за столиком, на спинке стула, но мы с Романом всегда рядом были.

– Вот то-то и оно. Надо, Алешка, в Пермь ехать. Разузнать, кто к Насте ходит, кто в доме бывает… Или, – прищурилась, – ты хочешь к капитану своему побечь? Доклад настрочить…

– Нет! – резко, без раздумий вскрикнул лейтенант. – Нет. К Дулину нельзя… точнее, можно, нужно, но… нельзя. Сначала лучше в Пермь съездить… Выяснить, – и поднял глаза к потолку. – Вот только когда…

– Да никогда, – буркнула бабушка Губкина. – В Пермь я поеду.

– Вы?!

– Ага. Чего вылупился-то? Думаешь, совсем из меня весь песок просыпался?

Участковый не то чтобы кивнул, но и спорить не стал.

– Нет, Алешка, тебе туда соваться – только хуже. Ты человек подневольный. Тебе перед Дулиным отчет держать. А он к нам потом, черт, заявится, начнет Софу расспрашивать, а у нее… – Надежда Прохоровна вздохнула, – сердце, шмерце… Нельзя ее, Алеша, тревожить. Ей и так не сладко. Поеду в Пермь я, всем скажу, что в Питер направилась, могилку сестры поправить… Тут и делов-то – фьють! – туда-обратно, одна ночь в поезде. – И испытующе посмотрела на Алексея. – Как думаешь, справлюсь? Бубенцову показалось, что сказать бабе Наде «Да, справитесь» – все равно что отправить прямо на тот свет.

Что бы там себе ни воображала хитроумная пожилая сыщица, в Перми все будет иначе. Это здесь ее каждая собака знает, да не каждая облает. А вот в Перми, в другом городе…

– Не знаю, баба Надя…

– А тут и знать нечего! – вспыхнула миссис Губкина синим порохом. – Сказала – поеду, значит, поеду! Не остановишь.

Алексей посмотрел на воинственную бабушку и вдруг улыбнулся:

– Только берет свой, баб Надь, не надевай.

– Это почему же?

– Потому. Как только объявится возле Настиного дома тетушка с московским говором в алом берете, вся конспирация насмарку. Все негодяи мигом попрячутся!

Надежда Прохоровна приняла совет всерьез. Пожевала губами, цыкнула вставной челюстью и кивнула:

– Дело говоришь. Сменю обличье.

Серьезный пафос главной дворовой бабушки едва не заставил Алешу отпустить еще пару шуток. Но момент был не тот.

– Чем могу помочь, баба Надя?

– Ничем, – сосредотачиваясь уже на чем-то своем (вероятно, на измененном «обличье»), ответила та.

– Может, деньги нужны?

– Своих девать некуда, – глядя в сторону, мимо участкового, резонно заметила бабулька. – В могилу с собой сберкнижки не завернешь…

– А может, все-таки… спросить Настю? Откуда у нее посторонний ключ…

– И-и-и, – возвращаясь обратно откуда-то из собственных глубин, протянула баба Надя, – чего удумал. Тут, Алешка, либо так, либо эдак. Либо знает она о ключе, либо обманули ее.

– Так, может быть, знает! Может быть, все просто!

Надежда Прохоровна с сочувствием посмотрела на влюбленного лейтенанта и покачала головой:

– Молод ты, Алешка, жизни не видел. Вот Настя – чистая, хорошая девочка… Или – притворщица, каких мало. Если хорошая, то знать ничего не знает, сколько ни спрашивай. А если плохая, притворщица – отопрется. Сколь ни спрашивай, отопрется. Понял, голубь?

– Понял, – едва слышно ответил милиционер.

– Так-то вот и получается, что надо ехать… На родине о ней больше знают. Ну ладно, Алешка, ты иди к Арнольдовичу чай пей, а я в кассы потопала, за билетом. Настасья с Софой еще два дня будет, надо мигом обернуться.

В комнате Вадима Арнольдовича ничего не изменилось. В лейтенантской душе мир перевернулся, а здесь, как прежде, лился из настольной лампы приглушенный свет, плотные шторы поблескивали золотистыми завитками-виньетками, светился синим светом огонек спиртовки, на которую хозяин установил плоский чайничек, Вадим Арнольдович сидел опершись спиной о боковину книжного шкафа и смотрел, как крошечный голубой язычок облизывает глиняное донце.

Вот только чай в чашках остыл. И на груди Алеши как будто остался след чьей-то могучей, давящей ледяной ручищи. Даже сердце чуть заледенело…

– Вас чем-то огорчила Надежда Прохоровна? – подливая в Алешину коричневую чашку почти прозрачный чай, спросил ученый.

– Да… – автоматически ответил Алексей. – То есть нет. Все в порядке.

– О чем задумались?

– О женщинах, – совершенно честно, невесело усмехнулся лейтенант.

– Благодатная тема, – серьезно кивнул хозяин комнаты. – И бесконечная… – Вадим Арнольдович сделал осторожный глоток и с прищуром взглянул на своего молодого гостя.

– А вот скажите, Вадим Арнольдович, – неожиданно кинулся в откровения Алексей, – вот вы столько лет прожили в квартире с несколькими разными женщинами! Поняли в них что-нибудь?!

Ученый йог поставил кружку, выдвинул вперед нижнюю губу и немного раздул щеки:

– А женщина в этой квартире всегда была только одна, Алеша.

– Как это? – не понял лейтенант: шутить ли с ним изволит хозяин пещеры чудес или выражается иносказательно? – И кто, по-вашему, здесь единственная женщина?

– А разве непонятно? Софья Тихоновна, конечно.

– А ее сестра? А Надежда Прохоровна?

– Клавдия Тихоновна, Алексей, по большому счету, никогда не была, мгм, теплокровнойженщиной. Она была суккубом[1]. И хотя о мертвых не принято говорить честно и плохо, можете этому поверить. Я имею право судить. Я одиннадцать лет был женат на подобном существе.

– И в чем его сущность?

– Суккуб кастрирует мужчин.

– ???

– Эмоционально, Алеша, всего лишь эмоционально суккуб лишает партнера мужской силы и низводит до ничтожнейшего состояния. Еще подобных особей сейчас называют энергетическими вампирами. Но это… мягкая обложка для старого фолианта.

– Клавдия Тихоновна низводила… вас?!

– Что вы, Алексей. Она медленно пила жизнь из своего второго мужа, Дмитрия Яковлевича.

Алеша взял чашечку с чаем, сделал осторожный глоток. Покойного мужа Клавдии Тихоновны он помнил плохо: какой-то серый мужичок с виноватыми глазами уворачивается от мокрой тряпки, которой без всякого стеснения при маленьких гостях охаживает его жена…

Яркое впечатление детства. Мама Алеши над выпившим отцом только подсмеивалась. Клавдия Тихоновна скидок на приличия не делала, устраивала аттракцион с воплями.

– Дмитрий Яковлевич сильно пил?

– Сильно? – повторил Вадим Арнольдович. – Пожалуй, нет. Он прятался за стаканом. Иногда у меня, чаще в пивной.

– Вы… простите, выпивали вместе?

– Ни боже мой! Дмитрий Яковлевич приходил ко мне с чекушечкой, садился на то самое место, где сейчас сидите вы, и иногда просто молчал. Отдыхал, отходил душой… Клавдии Тихоновне, Алеша, было удобно считать причиной всех бед не то, что мужу не хочется возвращаться домой, не себя, а окружение: плохая компания, сосед, приютивший скоротать вечерок за шахматами или футбольным матчем. Хотя, – йог улыбнулся, – порой врывалась и сюда.

Алеша представил себе картину: разъяренная Клавдия Тихоновна гоняет между книжными шкафами подвыпившего мужа и трезвого моржа – и усмехнулся:

– Весело жили.

– Разнообразно, – лукаво улыбнулся йог. – Но отказать в приюте страждущему был не в силах.

– А Надежда Прохоровна тоже суккуб?

– Дражайшая Надежда Прохоровна, увы, продукт своего времени. Трудно оставаться и чувствовать себя женщиной в промасленной рабочей робе. Это тоже своего рода душевные вериги. Среде бывает невозможно сопротивляться, не всем дано… Когда вернувшаяся вечером женщина пахнет не духами, а машинным маслом… увы, Алеша, это изначально не может настроить на лирический лад. Или – романтический.

– А Софья Тихоновна пахла духами?

– Ну при чем здесь духи, Алеша! Я говорю об атмосфере, которую должна создавать женщина одним своим присутствием! Атмосфере тепла и уюта. Ее может создать и фабричная работница, но если она не забыла об истинном своем предназначении…

– Жизнь такая, – впервые перебил соседа Алексей, у которого мама когда-то тоже на заводе работала.

– Согласен. Потому и говорю – женщины не виноваты, их штампует, прессует время. Но внутренняя сущность должна оставаться неизменной!

Идеалист, вздохнув, подумал Алексей. Впрочем… лет тридцать назад его эмоционально кастрировали, имеет право обижаться…

– А Настенька, Вадим Арнольдович? Как вам показалась Настя?

– Настенька? – Сосед мечтательно поднял глаза к потолку, вытянул вперед, скрестил ноги. – Настенька удивительно похожа на Софью Тихоновну в молодости… Тот же разрез глаз, посадка головы… Она ведь ее прямая, кровная родственница? – И ответил сам себе: – Да, кажется, да. Она правнучка родного брата отца Софьи Тихоновны. Тот, по-моему, был сослан в какую-то глушь, кажется, даже репрессирован, не помню. Скончался рано, но успел оставить потомство. Дочь… Лидия, да? Впрочем, не важно. Главное – похожи. До жути похожи! И вы, Алеша, искренне, от всей души вам советую, обратите на Анастасию самое пристальное внимание. Чудная девушка!

Сосед говорил с настойчивой теплотой, почти что с пылом, но на сердце Алексея как будто снова легла ледяная лапа.

Настасья.

Притворщица или чистая душа?

Не получается отвлечься разговором, когда по сердцу когтями из сосулек скребет морозистая лапа. Не получается прогнать от глаз видение двух длинных, с широкими бородками ключей.

Не получается.

Еще сосед подзуживает:

– Ах, Алеша, а какой прелестной девушкой была Софья Тихоновна! Представьте Настю с заколотыми на затылке волосами, нежный изгиб шеи под шелковистыми завитками, пальцы прозрачные, как тонкие льдинки…

И без того убитый льдом участковый внимательно смотрел, как увлеченно предается описанию женских прелестей морозоустойчивый буддист (или ламаист, Алеша плохо разбирался в тонкостях восточных религий), мелькнула мысль: «А не влюблен ли наш славный морж в соседку-библиотекаршу?!»

Надежда Прохоровна Губкина не долго размышляла над вопросом профессионально усталой девицы-кассира за плексигласовым окошком:

– Купейных нет. Плацкарт или СВ будем брать?

Надежда Прохоровна припомнила, как говорила Алеше: в гроб сберкнижки не завернут, и уверенно сказала:

– Мягкий давайте.

В Питер к сестре она обычно ездила на «Юности» или «Авроре», на сидячих местах, днем. К подружке на дачу вообще в электричках. Так почему бы не побаловать себя в кои-то веки мягким вагоном?

В последний раз ночь в поезде Надежда Губкина провела лет тридцать назад в плацкартном вагоне «Москва – Адлер». Тогда, после смерти мужа согласилась она съездить с подружками из бригады к морю – развеяться на сочинских пляжах.

Развеяться получилось так себе. Блекло-розовый педикюр плохо смотрелся на растопыренных пальцах с застарелыми мозолями. Плотный купальник в зеленых горохах по белому полю, казалось, сел, и на груди у подмышек вывалились блеклые синеватые валики в голубых прожилках.

Усатые кавказцы делали авансы сорокапятилетней зрелой вдове, очкастый лысый дядька – бухгалтер из Таганрога – звал танцевать на ближайшую турбазу… Магнитофон турбазы наяривал «АББУ» и «Бони М», молодые девчонки извивались и умело перебирали ступнями с нежными пятками и яркими ноготками на загорелых пальцах…

Усатый лысый кавалер косился по сторонам…

Эх, да что там вспоминать!

Если только вкуснейшее домашнее вино в оплетенных бутылках… Теплое и сладко-терпкое, как несостоявшийся в воспоминаниях поцелуй…

Прошлое навеяло не только грусть, с ним вернулся и пугливый, тщательно скрываемый стыд – за целомудренный, ставший тесным купальник в зеленых горохах, за неумелый маникюр, и огорчение – москвичка! Могла бы подготовиться…

Тогда уже подруги брили ноги и подмышки. Тогда – году в семьдесят девятом? – уже из-под полы можно было достать чего душа изволит. Спекулянты предлагали и разноцветные купальники не бабушкиных тонов, и шлепанцы на толстой извивистой подошве, и шейные платки под зебру или в бабочку… Коробочки с тенями, упаковки с трусами-недельками, с ажурными колготками, скрывающими фиолетовые северные ноги…

А Надя Губкина купила только пластмассовые клипсы в виде морских ракушек – на море, девчонки, едем! – очки-велосипеды и в «Ванде» новую помаду и польские духи «Быть может».

…Внезапно разозлившись на себя – когда же жить, как не теперь! – Надежда Прохоровна зашла в магазин… спортивной одежды. Тот самый, что открылся невдалеке от их дома на проспекте. Она давно приметила огромные стеклянные витрины с манекенами, утянутыми в разноцветные спортивные костюмы, замершими с лыжными палками, теннисными ракетками, очками для подводного плавания, сумками через плечо – все это манило, привлекало, но и отталкивало – куда тебе?! Совсем сдурела старая – на лыжах в последний раз лет пятьдесят назад стояла, а плаваешь только по-собачьи возле бережка!

Надежда Прохоровна никогда не причисляла себя к робкому десятку. И десять лет назад на вещевом рынке отважно ткнула пальцем в фиолетовый лыжный костюм китайского пошива. Взяла без примерки – потом оказалось, что зад отвисал так, как будто в него чего-то наклали, – и все это время спокойно мыла в нем окна, не опасаясь, что какой-нибудь вуайерист-геронтофил (так Софа пошутила) заглянет с тротуара под подол.

Но на улицу в нем не показывалась.

Была причина.

Году так в восемьдесят шестом ее товарка и соседка Ангелина Леопольдовна вышла во двор в новеньких джинсовых брюках с широкими под галифе штанинами. «Бананы» назывались.

Прошлась под окнами гоголем. Как же! Сын из Болгарии матери обновку привез.

А та обновка в задницу врезалась – прям срамота смотреть!

– Эх, Ангелина, – сказала тогда Надя Губкина, – всегда ты мальчишницей была, мальчишницей и помрешь. Меня вот хоть к стенке поставь – эдакую дрянь на себя не надену! Дерюга же! Рогожа крашеная!

– Наденешь, наденешь, – фыркнула Леопольдовна. – Мой из заграницы вернулся, там сейчас все дамы в брюках ходят. Скоро и до нас очередь дойдет. Вот увидишь – дойдет!

Давно уже нет в живых Ангелины Леопольдовны. И среди тех соседок, что слышали перепалку, мало кто остался, а прочие – забыли.

Но Надежда Прохоровна помнила. Как не смогла сказать: «Ангель, малы тебе порточки, в попу сзади врезали», – а отчитала гордую мать по-бабски, свысока. Наверное, зависть заедала. Или глупость, скудоумие.

И давно уже поселилась в сердце потаенная мечта о брюках. Но молчала, придавленная опрометчивым стотонным обещанием: хоть к стенке ставьте, не надену!

А ведь уже почти все бабки в брюках, да и не помнит никто…

…Независимо вскинув голову в коммунистическом алом берете, скрестив руки на животе – объемная хозяйственная сумка болтается на локте, – ходила Надежда Прохоровна вдоль стеллажей и вешалок с одеждой.

Обвыкала.

В магазине тихо играла музыка. Покупателей в поздний воскресный вечер почти не было; девчонки-продавщицы сгрудились возле кассы и на посетительницу в коричневом пальто почти не обращали внимания.

И слава богу!

Надежда Прохоровна трогала мягкие шелковистые брючки, пришпиленные к вешалке…

– Вам помочь? – раздался голос за спиной.

Надежда Прохоровна оглянулась (немного даже боевито), позади стояла худенькая рыжеволосая девушка в форменном костюме. Никакого ехидства в вопросе не звучало, глаза смотрели приветливо и чуть-чуть пытливо.

– Да… вроде бы, не знаю, – растеряла боевитость баба Надя.

– Вы для себя выбираете или в подарок?

– Себе, – буркнула она.

– А какой стиль вы предпочитаете? Спортивный, домашний, свободный, уютный?

По правде сказать, Надежда Прохоровна предпочитала стиль Софьи Тихоновны.

Как-то даже достала из шифоньера отрез синей шерстяной материи и попросила Софу сшить платье, как у нее: с кружавчиками, манжетами, пояском. (Эти славные кружавчики Софа лихо вывязывала тонюсеньким крючком, дожидаясь читателей в своей библиотеке.)

Подружка сшила. Надежда примерила.

И поняла, что для создания ожидаемого эффекта к этому платью нужна непосредственно сама Софья Тихоновна.

С таким носом, бровями и лицом, сурово-каменным, Надежда Прохоровна выглядела как принаряженный тюремный надзиратель или, в лучшем случае, завуч школы для трудновоспитуемых подростков. Нос, брови и камни в глазах категорически не соглашались соответствовать легковесным затейливым воланам у горла и на запястьях.

А Софа при всех этих затейливостях выглядела элегантно. Чего уж тут душой кривить, тут нужен стиль, привычка. Манеры, в конце концов. Сняла Надежда Прохоровна то платье, прибрала в шкаф и повесила записку – «смертное». Для гроба – подойдет, для жизни – нет. Чужое. Не с ее плеча.

– Я завтра на поезде еду, – робея, объяснила баба Надя продавщице.

– Вам нужен дорожный костюм?!

– Да, да, дорожный! – обрадовалась четкому оформлению желания покупательница. – Дорожный, удобный, не маркий.

– А на какую сумму вы рассчитываете?

И снова в вопросе не прозвучало ехидства, а только доброжелательность и стремление помочь. «И что я раньше думала, что тут одни кривляки да пустомели работают? – сама себя укорила баба Надя. – Вон какая девочка приветливая…»

Но по большому счету понимала – с желанием тратить деньги в магазинах надо родиться. А Надю Губкину даже в молодые годы с трудом в магазины затаскивали. Тряпичниц – презирала!

А уж продавщиц – так на дух не выносила!

Ходют по залу, нос дерут… Как будто эти платья они изготовили, все пальцы об иголки искололи!

Кривляки, белоручки, спекулянтки через одну!

Надежда Прохоровна поплотнее скрестила руки на груди, сделала жест ее приподнимающий и гордо сказала:

– А на какую надо, на такую и рассчитывай.

Девчушка изогнула рыжую бровь, наморщила нос и мотнула головой в сторону:

– Тогда пойдемте вон туда. Здесь нет вашего размера.

Как все, однако, изменилось! Надежду Прохоровну как важную персону отконвоировали к выставке одежды. Ей помогали выбирать, советовали – даже еще одна девчонка на помощь прибежала! – подхватывали протянутую через шторку одежду и сами развешивали ее обратно на вешалки… Носами не крутили.

Хорошие девочки. И кофе выпить предложили.

Устала баба Надя. От сверкания зеркал, от разноцветного вороха невесомых уютных тряпочек.

Как раньше не любила она этих примерочных! Теснота, духотища, к потной спине новое платье прилипает и никак сползать не хочет. Размер бы другой попросить, да за шторкой очередь галдит!..

Потом, правда, были рынки. Там и воздух свежий, и хозяйки добра курскими соловьями заливаются: «Как вам эта кофточка подходит, а жакет так прямо впору! В цвет и в масть!»

И не всегда придешь домой, примеришь, глянешь – плакать охота. Порой – везло. Даже после стирки наряд не расползался…

Да и воздух свежий. И народ обычный.

А нынче – красота! Подобрали ей девочки чудный костюм шоколадного цвета с золотистым кантом. Ноги в нем совершенно не казались короткими – не то что в том лыжном фиолетового цвета с оттянутой попой! – мягко и ласково он облегал фигуру, прятал под навесом курточки располневший живот.

Красота, весело подумала баба Надя, раздухарилась и сказала:

– А подберите-ка мне, девчонки, еще и куртку! И ботинки.

– Кроссовки?

– Ну там кроссовки или еще чего, главное, чтобы не жали и в гололед не скользили. Осень скоро.

Вдобавок к легчайшей, но теплой бордовой куртке девочки выбрали для разомлевшей покупательницы еще и трикотажную черную кепку, удобно усевшуюся на голове.

Увидела себя баба Надя в зеркале в обновках и обомлела – лет десять скинула! – порадовалась за себя, похвалила за отвагу и трудолюбие в примерочной и вспомнила о Софе:

– Вы вот что, девочки… Подружка у меня есть. Хочу и ей подарок сделать. Подберете?

Она росточком чуть пониже вас будет, худенькая тоже.

Рыжеволосую продавщицу даже не надо было просить костюм примерить. Все выполнила без подсказки, показалась в плюшевом костюмчике сиреневого цвета – под Софины русые волосы в самый раз будет! – и даже оформила какой-то «дисконт» по своей карточке.

– Заходите к нам еще!

– Обязательно. Теперь – обязательно. Как оказалось легко делать нынче покупки!

И чего раньше нос от магазинов воротила? Думала: и старого не сношу, да? Барахла накопила, одной моли в радость…

Нет, Надежда Прохоровна, жить надо, пока живется!

Себя радовать да близких не забывать! Хоть испеченным пирожком, хоть пустяковиной какой, но – радовать!

Вот только как Софе подарок сделать?..

Она – деликатная. Может в кошелек за денежкой полезть… А много ли там денежек…

«Скажу – в универмаге выбросили». (Какая разница, что слово «выбросили» в том самом, застойном смысле давно ушло из употребления, раз для советского человека – а мы все навсегда насквозь советские! – осталось в неизменности. Выбросили – значит, удачная покупка.) Поймет, авось, – уценка. Обрадуется.

А ценник оторвать…

Уже поднимаясь по лестнице к квартире, Надежда Прохоровна вспомнила еще одно нужное слово – «конфискат». «Скажу, выбросили конфискат. За сущие копейки!»

А то знаем мы этих, деликатных… Нравится не нравится – отказаться может, закапризничать…

Но хорошо помнила баба Надя, как смотрела Софа на уютный внучкин костюм с расшитым звездочками мишкой. С затаенной грустью смотрела…

Как будто мы сами еще таковых поносить не сможем!

Еще как сможем!

Придя домой, Надежда Прохоровна тихонько, прямо не снимая ботинок, прошмыгнула в свою комнату и забросила ворох нарядных пакетов за шкаф.

Потом в своей старой одежде вышла обратно в прихожую и начала неторопливо раздеваться.

Конспирация, так ее раз-эдак! Придется соблюдать.

Пока.

В мечтах Надежда Прохоровна уже видела себя сплошь новую в купе мягкого вагона, где вторую полку занимает усатый генерал в отставке. Или полковник. И можно даже без усов.

Что делает обнова с женщиной!

«Мечты, мечты, где ваша сладость? Мечты ушли, осталась…»

Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка…

Сосед по купе бабы Нади усатого генерала напоминал очень мало. Единственное, что он, едва войдя в купе, напомнил бабе Наде, так это строчку из сказки Александра Сергеевича Пушкина о царе Салтане – «Родила царица в ночь не то сына, не то дочь»… Только эта книжка – «Сказки А.С. Пушкина» – была у Надежды Прохоровны из детского репертуара, зато знала она ее наизусть. Почти каждый день маленькой Светланке и Алеше зачитывала…

«Это ж надо, – взглянув на попутчика, обреченно подумала бабушка Губкина. – А я еще с пирожками возилась… для генерала…»

Брать в дорогу традиционную курицу и угощать ею генерала-полковника, пачкая пальцы в жире, миссис Губкина благоразумно не решилась. С утра напекла пирожков (от них, даже остывших, дух ароматный идет), наварила яиц вкрутую, колбаски докторской припасла да сыру. Огурцов там всяких, помидоров.

Из дома вышла загодя. Переоделась в новое нарядное в вокзальном туалете, сумку со старой одеждой в камеру хранения сдала и, чувствуя себя совсем элегантной дамой – в новой поблескивающей куртке, современной кепке и костюме, как шоколадка без обертки, – села в купе ждать пусть не генерала, но хотя бы человека приличного.

В купе зашло… нечто… с железками в носу. Длинными нечесаными лохмами и массивными – серебряными аль из нержавейки? – перстнями на больших пальцах и мизинцах грамм по сто металла.

Сотовый телефон, что попутчик держал возле уха, весьма слышимо стукался об эти перстни, растянутые черные джинсы – как только на пол-то с тощей задницы не сползли?! – надежно скрывали половые признаки. Зверушка радостно хрюкала (смеялась) в телефон. Ловким пинком ботинка на толстенной подошве запихнула багажную сумку под сиденье.

«Мальчик аль девочка? – засомневалась баба Надя. – Борода вроде не растет, голос писклявый…»

Зверушка жизнерадостно хрюкала в телефон и делала вид, что в купе находится одна.

Слов нет, вполне современная (хоть и пожилая) москвичка Надежда Губкина на улицах столицы навидалась всякого: и стиляг, и хиппи, и прочих недоумков. И если говорить справедливо, относилась к ним философски – перебесятся, железо из носов повынимают и станут нормальными людьми. С пародонтозом, астмой и стенокардией. Все в жизни неизменно – девки пляшут, парни смотрят, старики в аптеку за лекарствами бегают. Никто с этого круга не сворачивает. Если только в монастырь иль в раннюю могилу.

Но длительное присутствие возле себя личности, хрюкающей на непонятном русском языке: «Кокарды полный мусоровоз сосок насобирали, дурцеллло не вставляло», – посчитала испытанием.

Поглядывая на болтливого юнца, Надежда Прохоровна поджала губы и, расстелив салфеточку, выложила на нее пирожки, вареные яйца и докторскую колбаску.

Зверушка дернула окольцованным носом и исчезла из купе до поздней ночи.

Возможно, в ресторане, возможно, в соседнем купе, где, кажется, играли в карты.

«Мечты, мечты, где ваша сладость…»

Перестук колес убаюкивал, попутчик прокрался в купе при полной темноте, пошуршал немного одеждой и, улегшись спать, захрапел так, что у бабы Нади исчезли последние сомнения – мальчик. Слегка выпивший и, несмотря на храп во сне, наивный.

Утром Надежда Прохоровна угостила его пирожками и с истинно русской бабьей жалостью смотрела, как худосочный парнишка, убрав за уши длинные прядки, уминает «совсем как бабушкины» пирожки.

Любую зверушку поскреби как следует, и в сердцевинке останется только мальчик, которого хочется накормить. Колечки и фенечки – это для девочек, для форсу, а покорми пацанчика – и ластится. Не хрюкает.

И имя у него окажется нормальное, людское – Митя. И разговаривать нормально он умеет. И есть у него всамделишный дед-генерал, который должен был ехать в этом самом купе на юбилей к какой-то тете Свете. И все так и было бы – купе, пирожки, неспешная беседа под перестук колес, – но занемог чего-то генерал, и в Пермь на уральский день рождения от московской родни делегировали внука Митю…

Небольшую сумку с дорожными вещами и остатками пирожков баба Надя сдала в камеру хранения, вышла, точнее, спустилась на привокзальную площадь, похожую на огромный окоп с бетонными брустверами, и, пройдя немного вперед, едва не попала под колеса бежевой «Волги».

Чертыхнуться и отчитать горе-водителя не успела. Из окошка высунулась патлатая голова и железный нос:

– Садитесь к нам, Надежда Прохоровна! Дядя Дима вас довезет куда надо!

Впервые за долгие-долгие годы, представляясь сопливому соседу по купе, Надежда Прохоровна произнесла имя и отчество, а не привычное «баба Надя». Хотела сначала по-простому, по-привычному. Но вдруг одумалась. «Какая я к чертям собачьим – баба Надя всем подряд – Надежда Прохоровна!»

Сказала и почувствовала себя соответствующей новому костюму, мягкому купе и генеральскому внуку. (Вот Софа никогда не говорила «тетя Соня» или, не дай бог, «баба». Она всегда для всех была только Софья Тихоновна. И эта манера представляться, как кружевные воротнички и манжеты, тоже очень нравилась Надежде Прохоровне.)

Название улицы, зачитанное по бумажке водителю дяде Диме, никаких затруднений не вызвало.

– Почти по дороге, – высказался он и прослушал, как непосредственно рекомендует новую знакомую племянник:

– Прикинь, дядь Дим. Надежда Прохоровна мне рассказывала, как Сталина хоронили. Говорит – плакали все. По ходу, типа, жизнь закончилась и солнце закатилось. Прикольно, да?

Водитель посмотрел на Надежду Прохоровну в зеркальце, и в глазах пятидесятилетнего мужчины не мелькнула даже тень насмешки. Глаза сказали: «Понимаю. А его простите – молод еще».

Надежда Прохоровна кивнула, поправила немного сползающую кепку и решила, что откровенничать в поездах все-таки не следует. Где недорослю Мите понять тогдашнее воспитание? Когда просыпались с именем Сталина – радио почти во всех домах заместо будильников было; в школах только об «отце народов» и слышали, на работе – куда взгляд ни кинь, одни усатые портреты…

Конечно, плакали. Как помер, так казалось – ближайшего родственника хороним. Наиглавнейшего для всей страны. Как дальше жить без его советов и мудрости?.. Не пропадем ли всей страной?

Улица, куда подвезла Надежду Прохоровну бежевая «Волга», оказалась очень похожей на все прочие улицы почившего Советского Союза: с типовыми домами брежневской застройки о девяти и пяти этажах. К ним надо было подниматься от трамвайной линии по лестнице, проложенной по откосу вдоль путей. Надежда Прохоровна поднялась на взгорок, сориентировалась по нумерации и, найдя нужный дом, прошла к подъезду.

Но сразу в дом не пошла. Болтливый Митя сбил ее с толку, не вовремя вернул в прошлое – немного рассмешил, чуть-чуть расстроил. А бежевый автомобиль, так кстати подвернувшийся на площади, уж очень быстро довез ее до места. И все под болтовню, все под болтовню…

Надежда Прохоровна смела с лавочки возле подъезда опавшие листья сирени, присела и некоторое время собиралась с мыслями. Дело, что затеяла пенсионерка-крановщица, шутейным не было. Тут как в разведке – потерял порядок в мыслях, и все насмарку. Или без толку.

Надежда Прохоровна отдышалась, набралась решимости и, поправив ставшую вдруг жутко неудобной кепочку, смело шагнула к подъезду.

Чего сидеть? Уже приехала. Уже здесь, рядом, в двух шагах от тайны…

Или очередной загадки?..

Настасьина квартира под номером восемь оказалась на третьем этаже. Узкие ступени типовой пятиэтажки легко ложились под ноги, подъезд был очень чистым и приятно пах: уютным жильем, сухими полами и обеденным супом. На узком окошке между вторым и третьим этажом светлая тюлевая занавесочка, чуть ниже, возле почтовых ящиков, расписание дежурства по подъезду – жильцы мели и мыли лестницы сами, по очереди. Подъезд был узнаваемым, таким как и везде, но все же чуточку другим. Каким-то особенным, уральским, что ли…

Надежда Прохоровна долго жала на кнопочку звонка перед дверью с номером восемь. Прислушивалась.

Потом сделала шажок вправо и позвонила к соседям.

«Ну, с Богом, Надя! Бог не выдаст, свинья не съест. За правое дело брехать собираюсь…»

Дверь плавно подалась назад – никаких настороженных вопросов «А кто, а вы к кому, зачем?» перед этим не последовало, – в дверном проеме показалась приятная, приветливая на вид ровесница-пенсионерка. В теплом вязаном жилете, накинутом поверх – такого узнаваемо-родного! – фланелевого халата в желтых лилиях по зелено-черному полю, в пушистых полосатых гольфах и клетчатых шлепанцах с меховой оторочкой.

Как будто из родного квартала баба Надя не уезжала!

Круглые, без одной дужки очки сидели на лбу, крепко прижатые бельевой резинкой.

– Здравствуйте, – ободренная увиденным, уверенно сказала Надежда Прохоровна.

– День добрый, – простосердечно поздоровалась пермячка.

– Я вот тут к вашим соседям приехала… Да второй раз дома застать не могу. Не знаете, не уехали ли? Звоню, звоню…

– А кто нужен-то?

– Марина Полуэктова, – назвала баба Надя имя покойной матушки Анастасии.

Соседка пожевала губами, вздохнула:

– А кто вы ей будете?

– Троюродная тетя. Из Саратова приехала.

Второй раз захожу, а дома все нет никого. Не знаете, не переехали ли? Или, может, на работе Марина…

Бабулька собрала морщинки возле губ в щепоточку, вздохнула еще протяжней и отступила в глубь квартиры:

– Заходите.

– А-а-а…

– Заходите, заходите, чего ж перед дверями разговаривать…

Именно на славное уральское гостеприимство, разнящееся от сумасшедшей нынче столицы, рассчитывала баба Надя, отправляясь в Пермь. В холодных северных краях гостей за порогом не держат. Даже чужих.

Надежда Прохоровна прошла в тесную прихожую, хозяйка закрыла дверь.

– А как вас звать?

– Серафима Яковлевна, – храбро представилась бабушка Губкина, уверенная, что паспорта в этой квартире от нее не потребуют. – Можно – Сима.

– А меня бабой Шурой все кличут. Ты проходи, Сима, в комнату, чаю попьем…

– А-а-а… – снова изобразила смущение «Серафима Яковлевна».

– Проходи, проходи, пальто скидывай, вон тапки стоят.

В комнату Надежда Прохоровна так и не попала. Баба Шура отправилась к плите, ставить чайник, гостья проследовала за ней, да там и остановились. У накрытого клееночкой стола, у теплой плиты, у горячего чайника, окруженного вазочками с печеньем и вареньем.

Надежда Прохоровна, чувствуя неловкость за обман – баба Шура извелась вся, не зная, как приступить к разговору с чужой, приехавшей издалека родственницей о смерти племянницы, – подтолкнула беседу:

– Так где Марина? На работе?

– Ты, Сима, чаю попей, – печально проговорила хозяйка. – Устала, поди, с дороги…

– Да не устала, не устала.

– Умерла твоя Марина. Два года как схоронили.

– Ой… – баба Надя прижала ладонь к губам, – как же так…

– Рак у нее был. Настенька ухаживала, ухаживала, да не вытянула.

– Ой… А сама Настасья где?

– В Москву уехала. К другой тете. Дак ты, наверное, знаешь? Соня. Софья Тихоновна, в Москве живет.

– Нет, – медленно покачала головой Надежда Прохоровна. – Не знаю. Это, наверное, по другой линии. А давно ль уехала?

– Дак дён пять уже. Али четыре. А ты что ж, про Марину не слышала?

– Нет, – раскачиваясь всем телом на табурете, сказала разведчица-пенсионерка. – Я их с Настенькой давно разыскиваю. В прошлый раз в Пермь приезжала, в адресном столе, где живут, узнала. Пришла сюда – нет никого. Сейчас вот снова в Пермь к подружке приехала, дай, думаю, снова наведаюсь, Мариночку навещу.

– А в прошлый-то раз давно была?

– Полтора года назад.

– А-а-а… Значит, в справочной еще не успели пометочку сделать, что выбыл, значит, адресат. Ты пей чай, Сима, пей, остынет! И конфетку возьми…

– Ой-ой-ой! – раскачивалась перед конфетами баба Надя. – И что ж теперь? Не успела я! Какое горе, какое горе…

Разведывательное мероприятие нисколько не сворачивало от намеченной еще в Москве колеи. Слов нет, Надежда Прохоровна предполагала, что в многоквартирном доме обязательно разыщет словоохотливую старушку-кумушку, но чтоб вот так, за первой же дверью да компанию получить… Так смело не надеялась. Думала, побегать придется, походить да порасспрашивать.

А баба Шура тем временем усердно потчевала «расстроенную» гостью:

– Ты печеньку возьми, свежая, рассыпчатая… И варенья из морошки. Нет, поди, у вас морошки-то?

– Спасибо, спасибо.

– А может, рюмочку? За помин души рабы божьей Марины? У меня и наливочка есть. На спирту, но сладкая-а-а-а!..

– Давай помянем, – согласилась баба Надя. У русского человека – пермяка, москвича, саратовца иль из деревни Старые Колодцы – под рюмочку разговор завсегда лучше складывается.

Обманчивая сладость черноплодной настойки – с черносмородиновым листом и мятой – окончательно сблизила и развязала языки. В теплой кухоньке с белокипенными полотняными занавесочками на пол-окна тихонько булькала картошка под крышкой в кастрюльке. Печенье и впрямь оказалось затейливым и вкусным – курабье не курабье, но рассыпалось от малейшего прикосновения языка. Чай ароматно пах мелиссой и ягодным листом.

Пригорюнившаяся баба Шура расспрашивала нечаянную гостью:

– А ты что ж, Мариночку и Настеньку давно не видела?

– Настеньку ни разу не видала, а Мариночку давно, лет тридцать назад, а то и боле.

– Красави-и-и-ица Настасья, вылитая! Вот истинный крест – никого в округе краше не встречала! Лицом, ну, чистый ангел! И душа такая же. Всему подъезду бесплатно уколы ставила. Ни копейки не брала! Ну мы, конечно, – отхлебнула чаю, – порядок знаем и совесть имеем. Как у кого пирожки напеклись, первый пирог – Насте. Особенно как осиротела… – Баба Шура шумно вздохнула, как всхлипнула. – Одна ведь одинешенька на свете осталась, сиротинка горькая… Ни отца, ни матери.

– А жених какой был?

– Жених? – словно споткнувшись, переспросила баба Шура и поджала губы. – Был.

– А что ж не расписались?

Настасьина соседка посуровела лицом и немного отвернулась. Расправила на клеенчатой скатерти несуществующую морщинку, переставила вазочку…

– Так что ж не расписались? – повторила бабушка Губкина. – Аль не пришлась ему Настасья ко двору?

– «Не пришлась»! – фыркнула хозяйка. – Это он ей не пришелся, шалопут!

– Что – плохой парень был? – упорствовала Надежда Прохоровна, почуяв, что зацепила какую-то ниточку из пышного пермского клубка. – Обидел чем?

– Да вот обидел! – огорченно воскликнула собеседница. – В самую душу наплевал, шалопут!

«Саратовская гостья» пристроила щеку на кулачок и, широко раскрыв глаза, попросила:

– Ты расскажи мне, Шура. Я ж о племянницах ничегошеньки не знаю! Полезу с расспросами, да, глядишь, обижу. Что там у них произошло?

Баба Шура кряхтя поднялась с табуретки, поторкала вилкой в картошку – сырая еще, не поспела – и, сев обратно, буркнула:

– Женишок-то племянник мой был. Тезка – Шурка.

– А-а-а…

– Вот те и «а-а-а». Настасья его два года из армии ждала. Верно, хвостом на сторону не крутила. А он вернулся – на другую позарился. Спьяну.

– Как это?

– А вот так! Нажрался… Это на Настенькином-то дне рождении! И с другой снюхался.

– А кто ж другая-то?

– Тьфу, прости господи! Шалава! Танька из четвертого подъезда! Как только Шурка в армию ушел, все к Настёне бегала: как там Сашка, как служит, чего пишет? А Настя, светлая душа, все ей рассказывала. Письма читала. А как Шурка вернулся, на свой день рождения пригласила… Подружка, как же!

– Ой, ну надо же, что бывает?! Подружка! Жениха прям с дня рождения увела?!

– Да какая она подружка! Вертихвостка! Сызмальства за Шуркой бегала. А тот придет ко мне, да «Баба Шура, пойдем на Каму» или на карусели. Возьмем Настёну, и айда гулять. Так и проходили все время вместе. Куда Санька, туды и Настя, куды Настя, тут и Санька рядом… Думали, придет из армии – распишутся. Эх, – бабушка непутевого внука махнула рукой, – видать, не судьба.

– Да как же это все получилось-то?!

– А так! Настя девушка порядочная. До свадьбы – ни-ни. А этот шалопут… Пришел да давай приставать, мол, все равно поженимся. Но Настя – ни-ни. После свадьбы, и точка. Честная она.

– И что?..

– А то. Из армии пришел – у Насти день рождения аккурат через день. Таньку пригласили. Та подпоила Шурку и в койку утянула.

– А Настя?!

– А Настя узнала – и от ворот поворот.

– Ну и ну. И где ж теперь ваш Шурка?

– Обратно на границу вернулся, – поджала губы бабушка. – Завербовался контрактником и уехал. И эта профура Танька за ним – шасть! Вот так-то.

– Н-да… А что ж Настасья не поехала? Не звал?

– Как же! Обозвался весь! Все телефоны оборвал. И мне звонил, и ей. Сначала сгоряча уехал, потом опомнился, давай звонить да телеграммы слать. Но Настя гордая. Сказала – как отрезала.

– Ой-ой-ой. А Танька, стало быть, за ним махнула?

– Поехала, – скривилась баба Шура. – Ни стыда ни совести. Все детство за ним бегала!

– Ой-ой-ой.

– Такую девку на шалаву променял! Тьфу!

– Женятся скоро?

– В октябре свадьба. – И стукнула кулаком по столу: – Ноги моей там не будет! Видеть не хочу! И телеграмму не отправлю!

Надежда Прохоровна посмотрела на расстроенную бабушку. Милая соседская девочка Настенька выросла на ее глазах. Уколы делала, в магазин небось бегала, ухаживала. И виделось бабушке безоблачное счастье – вернется внук из армии, пирком да за свадебку. Девочка своя, приветливая…

Но вот – не вышло. Вернулся паренек с границы (о невесте, поди, все ночи грезил да представлял), а та – ни-ни. Женись.

И тут другая. Сговорчивая да бойкая.

– Ты ребятишек, Шура, не кори. Дело молодое.

– Молодое?! Да Танька со всем районом гуляла!

– А ты злых языков не слушай. Санька-то твой – чужой был. Куда ж Татьяне деваться?

В девках, что ль, сидеть да по чужому мужу сохнуть? Гуляла, конечно… Так ведь часто бывает – не всем счастье с первого раза… Знаешь, как народ говорит? Плохой в дом придет, хорошему до рожку укажет…

– Ну ты скажешь – не с первого! С десятого уже!

– А ты не слушай. Мало ли что злые языки треплют. А эта Танька, быть может, всю жизнь твоему Шурке будет ноги мыть да воду пить.

– Скажешь тоже, – уже с сомнением повторила баба Шура. (Видать, не с кем было поговорить, вокруг одни советчики-союзники-кумушки-соседки.)

– Да, да, не слушай. Она, может быть, тоже девочка хорошая. Только счастье ей не сразу улыбнулось.

Баба Шура потеребила на виске резиночку от очков, подумала о чем-то и вдруг вскочила:

– Счас. Подожди. Фотографию тебе принесу.

И убежала в комнату.

Вернулась она с пухлым плюшевым альбомом, распертым фотографиями, что твой баян; отдельно принесла почтовый конверт и вытряхнула из него карточку.

– Вот, смотри, – брезгливо поджала губы и одним пальцем по столу передвинула ее гостье. —

Вместе снялись и мне прислали.

С яркого глянцевого снимка Надежде Прохоровне улыбнулась парочка: чуть-чуть смущенный голубоглазый парень и худенькая – влюбленная, аж с фотографии радость брызжет! – девчонка с короткой стрижкой на темно-каштановых волосах. Парнишка сидел прямо, девчушка держала его за локоть обеими руками, прижималась и смотрела совсем не в объектив, а – на него.

– Бесстыжая! – фыркнула бабушка контрактника. – Ишь – вцепилась. Мочи нет смотреть!

– Дак любит, – спокойно проговорила Надя Губкина. – Сразу видать – любит.

– А чего там не любить, – с легко слышимой гордостью пробурчала баба Шура. – Парень видный. Не пьет, не курит, техникум закончил.

– Ну так и радуйся! Может, в этом его счастье! А нашел бы другую…

– Другая, – перебила Шура, – Настя была. Вот, смотри. – Раскрыв альбом, хозяйка недолго искала в нем другую фотографию с запечатленной компанией: сама баба Шура, Настенька, узнаваемый уже Саша и невысокая бледная женщина с кучерявыми светлыми волосами. – Смотри. Разве может Настенька с этой задрыгой сравниться! Чистенькая вся, беленькая, ножки точеные… Это на мой день рождения в парк ходили, там и снялись. Аккурат за неделю до Шуркиных проводов. Вот я, вот Мариночка, царствие небесное…

– Подожди, подожди, – остановила ее Надежда Прохоровна. – Это Марина, говоришь?!

– Да.

– Марина Полуэктова?!

– Да. Настина мама. А что?

– Так наша Марина чернявая была! А эта – беленькая да кучерявая!

– И что?

– Так то! Не наша это Марина померла! Ошиблась я!

– Ой, батюшки! – всполошилась добрая пермячка.

– Точно, точно! Не наша это Марина. Мне в адресном столе четыре адреса дали, где Марина Полуэктова проживает. Нужного, значит, возраста. Я в два зашла – не те. А тут в позапрошлом году никого не было. Но я поспрашивала во дворе – Настя медсестра, Марина инженер, ну, думаю, наши.

– Так у Настеньки-то другая фамилия! Отцова! Корнилова она, Настасья наша. Корнилова! Марина два раза замужем была, а Настасья на отца записана осталась!

– Ой, спаси бог! Да что ж я – обозналась?!

– Обозналась! Как есть обозналась. Беги по четвертому адресу – жива твоя Марина! – От переизбытка чувств у сердечной бабушки даже слезы навернулись. – Радость-то какая!

И московская гостья стыдливо отвернулась к окну. Не очень-то приятно хорошим людям голову морочить…

Именно разбором фотографий и собиралась закончить разведывательное мероприятие Надежда Прохоровна. Не совсем так, правда, – в сумочке у нее лежала заготовленная фотография покойной ленинградской сестры. Но все и без того завершилось удачно.

Счастливое «недоразумение» запили еще одной стопочкой ударно-сладкой настойки.

Прощались как родственники:

– Ты как еще раз в Пермь приедешь – заходи. Чайку попьем. А меня прости за путаницу.

– Да я сама виновата.

– Ну а что бог ни делает, все к лучшему! Я вот тоже с тобой поговорила, как камень с души упал…

В голове приятно шумело, золотые, «похудевшие» на осеннем ветру березы сверкали под неярким солнцем прощальными желтыми красками, на душе было безоблачно и легко-легко: из гостеприимного дома Надежда Прохоровна уходила в совершенно праздничном настроении.

Пусть всеми расследованиями теперь милиция занимается! Ее роль – выполнена. Она узнала, что Софина внучка приличная девушка – и уколы бесплатно делала, и жениха из армии верно ждала, и соседка в ней души не чает (пенсионеров не обманешь, жизненный опыт любого насквозь просвечивает!)…

Но, отойдя от дома метров на двести, решила все-таки вернуться. Девушки, конечно, девушками, а раз за тыщу километров притащилась – исполняй намеченное до конца.

Надежда Прохоровна подошла обратно к дому, встала на углу, дожидаясь прохожего, и спросила просто:

– А где у вас тут можно ключ изготовить?

Пожилой мужчина в кепке покрутил головой, прикинул что-то и ответил:

– По этой улице налево третий дом. Там вывеска «Ремонт обуви и зонтов. Изготовление ключей». Идите вперед, не ошибетесь.

– Спасибо, – поблагодарила бабушка Губкина и легким шагом поспешила в указанном направлении.

Погода на Урале стояла отличная (в Москве, что удивительно, холоднее было), лица пермяков не были хмурыми, озабоченно-столичными, до поезда, что наметила себе Надежда Прохоровна для возвращения, оставалось четыре часа, и можно даже прогуляться по краевому центру…

Настроение бабушки Губкиной испортилось в тот же момент, когда обувной мастер положил на узенький замызганный прилавок два ключа: один старый, что давала Надежда Прохоровна для работы, второй – новый. Точь-в-точь как тот, что был пристегнут на Настенькину связку: с микроскопической железной капелькой внутри колечка и чуть более тонкой палочкой.

Надежда Прохоровна помертвела вся и какое-то время не решалась взять ключи с конторки. Как будто понимала, что, получив улику, уже не сможет отвернуться от очевидного: не так все просто с Настей, не так…

– Ну? – поторопил ее усатый мастер в черном фартуке поверх необъятного живота. – Заказ забирать будем?

– Да, да, – пробормотала Надежда Прохоровна и сгребла ключи. Медленно, чувствуя, как исчезают куда-то силы, еще недавно бившие ключом, начала подниматься по узкой крутой лестнице, ведущей из подвального помещения на улицу. – Как мне доехать до вокзала? – остановилась на третьей ступеньке.

– Удобнее будет без пересадок, – ответил усач обувщик. – Пройдете мимо стройки, там метров через триста будет трамвайная остановка. Дальше спросите.

– Спасибо, – кивнула бабушка Губкина и медлительной обморочной гусеницей поползла наверх.

Ключи Настенька изготовила в Перми.

Возможно – в этой мастерской.

Зачем?..

Длинную, разбитую большегрузными машинами улицу с одной стороны огораживал плотный дощатый забор. Из-за ограды оглушительно клокотала строительная техника – бульдозер или экскаватор надрывался на работе. Надежда Прохоровна брела по тротуару, состоявшему, казалось, из одних колдобин и рытвин, и то и дело попадала ногой в ямы.

Брела, не разбирая, куда ступает. Проклятая кепка (не то что любимый берет!) все время сползала на глаза, в груди неприятно барахталось что-то тяжелое и мохнатое, горло словно пылью забилось, и хотелось то ли чихнуть, то ли плюнуть, то ли крикнуть: «А пошли вы все к лешему!»

Никак не укладывалось в просто устроенной, честной голове Надежды Губкиной два известия: с одной стороны, Настя хорошая, чистая девушка, с другой – ключ изготовлен возле ее дома.

Вернуться, что ли, и спросить бабу Шуру напрямую: «Кто у Насти бывает, кто мог ключ стянуть и, перепутав, подложить не тот обратно?»

А как спросить?

По какому поводу?

Ведь Настенька – хорошая! И «Сима» никакая ей не родственница!

Ну и дела. Не ходила бы лучше в эту мастерскую, мало ли таких заготовок по всей России? Может, и в Москве где завались…

Но зачем?! Опять-таки – зачем?!

Кто тут проказничает?! Кто шалит?!

И не шалит, а даже – убивает… Возможно.

Но Настенька – хорошая…

И жениха, что мог позариться на жилплощадь в Москве и замыслить какую-то пакость, тоже нет…

И вообще – Настёну пришлось уговаривать на переезд в Москву…

Но ключ подменен.

Кем? Зачем?

Загадка.

И если бы не мертвый таджик Алиев, взявшийся в запертой квартире неизвестно откуда, баба Надя и совсем не собралась бы ее разгадывать. Тем более что если уж начистоту, то думать об убитом соседе Надежда Прохоровна себе почти что запрещала. Как только мысли спотыкались об это происшествие, сознание вновь окуналось в пережитый ужас, в то серое, заштрихованное дождем утро, и отправной точкой всех размышлений становился тюк с одеждой, из которого торчали ноги в ботинках. Как будто призрак подкинул его за спину, не отразился в серебристой дымке зеркала – исчез.

И сразу, тут же, учащалось сердцебиение!

Поразмыслить над этой жутью отстраненно не получалось. В любой момент, как только баба Надя собиралась хотя бы чуточку представить – как?! – за спину вставал призрачный зубастый страх… И учащалось сердцебиение. И дышать становилось трудно.

Хотя прошло уже столько дней, страх возвращался при любом воспоминании того утра и становился не фантазией, а фактом. Отправной точкой всего.

В книжке, которую принес ей Алеша, английская тетушка из деревни Сент-Мери-Мидучаствовала в расследовании, а не была его – фактом. Единицей, вписанной в уравнение чьего-то преступления.

Она пила чай, вспоминала односельчан и вела культурные беседы.

Надежда Прохоровна видела призраков. Они преследовали ее в исцарапанном временем зеркале, выбирались из него и ложились на пол за спину.

…Оглушительный шум за строительным забором как будто выплеснулся за ограду, ревущий грохот побежал по струнке вслед…

Надежда Прохоровна оглянулась. И буквально вросла ногами в асфальт разбитого тротуара.

По длинной замусоренной улице несся грузовик. Рыча, набирал скорость и тупо мчался вперед, не разбирая дороги, взрыкивая на колдобинах, напирал тараном.

Кузов грохотал на ямах, и было в этом грохоте что-то преднамеренное и странное, как будто потерявший разум шофер удирал от самого дьявола.

В нескольких метрах от бабы Нади машина вдруг резко метнулась в сторону – прямо на нее! – попала правым колесом в глубокую промоину и гулко треснулась шиной в чудом уцелевший, высоко торчащий брусок бордюра.

Бах! Грузовик качнулся. Ушел от удара в сторону и жутко накренился.

В какое-то мгновение бабушке Губкиной даже показалось, что машина сейчас перевернется! Все выглядело так, словно какой-то каскадер решил исполнить трюк, проехаться на двух колесах. Надежда Прохоровна даже оглянулась, разыскивая глазами кинокамеру…

Такого не может быть просто так! Это – кино!

Почти что падая, машина описала зигзаг, жуткая синяя морда и грязное подбрюшье промелькнули буквально в сантиметрах от бордовой куртки…

Грузовик шмякнулся обратно на четыре колеса и, разрывая шинами узкую полоску пожухлой травы возле забора, выкорчевывая дерн, свернул обратно на дорогу и умчался прочь.

Надежда Прохоровна дрожа осталась на месте.

Пыль, поднятая мощными колесами, клубилась, превращая картину в совсем уж фантастическое видение: окутанная бензиновыми выхлопами и клубами вздыбленного песка, машина скрылась за поворотом, как колесница призрака.

«Что это было?» – заторможенно подумала баба Надя, оглядываясь в разные стороны.

На противоположной стороне узкой улицы, чуть вдалеке, стояла старушка с авоськой в руке. Так же, как и Надежда Прохоровна, она очумело смотрела вслед грузовику.

Потом перевела взгляд на Губкину, покрутила головой, мол, совсем шоферня обалдела, и засеменила дальше.

А у Надежда Прохоровны подогнулись ноги.

Едва ковыляя, она добрела до забора, положила на него правую руку и согнулась. Ей показалось, что сейчас начнется рвота. Сердце скачками перемешивало внутренности, в глазах сновали черные, сверкающие по центру мушки, и этот пляшущий мушиный хоровод с каждой секундой становился все гуще.

Господи! Не помереть бы!

Дышать становилось все труднее, Надежда Прохоровна оперлась о забор плечом и в течение минуты глубоко и медленно вдыхала воздух.

Какая глухомань! Ни одного прохожего поблизости! Упадешь в траву, даже скорую вызвать некому…

Нашарив в кармане сотовый телефон, Надежда Прохоровна попробовала набрать на нем номер вызова скорой помощи. Не помереть бы! Но простейшая комбинация из двух цифр 03 никак не давалась. Плохо слушающиеся пальцы подводили, зрение обманывало…

Ах да! Добрая сердечница Софьюшка сунула ей как-то в сумку валидол! «В нашем возрасте, Надя, уже необходимо иметь под рукой лекарства…»

Путаясь в бумажных и тряпичных носовых платках, в конфетках и обертках, Надежда Прохоровна нашарила трясущимися пальцами упаковку таблеток, отколупнула одну и положила под язык.

Руки вибрировали.

Ватные, подрагивающие ноги отказывались сделать хотя бы шаг.

И эта проклятая кепка все время сползала на глаза!

Надежда Прохоровна сдернула головной убор и, уткнувшись лицом в мягкую ткань, всхлипнула.

Нос оцарапала какая-то железка.

Надежда Прохоровна оторвала кепку от лица, глянула на изнанку: на широком канте примостилась железная штуковина с зубчиками на обратной стороне. Из зубчиков торчал хвостик.

Близоруко щурясь, всхлипывая, баба Надя подцепила ногтем планочку, дернула за хвостик.

Тот послушно поехал. Зубы клацнули и уменьшили диаметр канта.

«Надо же, как все удобно устроено».

Надежда Прохоровна вновь примерила кепку.

Теперь туго.

Поклацала железными зубами, подогнала размер под свою голову – кепка удобно устроилась на затылке.

Надо же, как все… Чего только не придумают эти американцы…

Почему именно американцы, а не французы или, скорее всего, китайцы, баба Надя додумать не успела.

Возня с кепкой и рассопливившимся носом помогла отвлечься.

Надежда Прохоровна извлекла из кармана носовой платок, обтерла нос, глаза и губы и встала прямо, устойчиво, как очнувшийся от тысячелетних грез гранитный памятник.

Все продолжается. Солнце катится по небу. Ветер гоняет мусор и пожухлую листву. За забором рычит бульдозер.

Или экскаватор.

Надежда Прохоровна осторожно, нащупывая под травой рытвины и камни, вышла на тротуар.

Посмотрев по сторонам, приметила невдалеке шумную компанию ребятишек, спешащих куда-то с портфелями, заторопилась к ним. Узнать у маленьких пермяков, где находится ближайшее отделение милиции.

Давно обещанное синоптиками пришествие позднего бабьего лета состоялось, раскрасило московский квартал ярчайшими осенними красками. Могучие клены – бабы-Надины любимцы – сверкали под солнцем, как огромные спелые апельсины. Практически ровные полукружья крон стояли вдоль дороги, словно выложенные на тарелку половинки южных плодов.

Чуть влажный асфальт казался умытым. Надежда Прохоровна брела по тротуару и вдыхала родной бензиновый воздух.

Как дома хорошо!

И каждая собака знает. И приветливо болтает свешенным из пасти языком, пробегая мимо по своим собачьим делам…

Надежда Прохоровна неплохо выспалась в купе мягкого вагона, в котором ехала практически одна. И теперь хвалила себя за сдержанность и благоразумие.

В разысканную на пермских улицах милицию она так и не зашла. Остановилась на крыльце и, вспоминая горький опыт общения с родной московской милицией, повернула вспять.

«А что вы видели, уважаемая?»

«Так грузовик. Прям на меня помчался».

«А номер вы запомнили? Свидетели были?»

«Свидетель – был. Бабушка с авоськой. А номер, простите, не разглядела. Перепугалась очень».

«А что вы вообще в Перми забыли?»

В уральский город баба Надя явилась на разведку и объяснять все милиционерам, причитая: «Меня вот точно задавить хотели!» – не очень-то хотелось.

Пришлось бы рассказывать о Софьюшке, о Насте, Алешу привлекать…

А у Алеши – начальство.

У Софы – стенокардия.

Настенька так вообще хорошая девочка. (Только вот ключи меняет почему-то…)

Надежда Прохоровна очень правдоподобно представила, как недовольно морщится невнимательный к ее словам милиционер, звонит в Москву – подтвердите, пожалуйста, какие такие убийства нам тут гражданка перечисляет, – и начинается вязкая, многодневная кутерьма с расспросами, розысками свидетелей…

Нет. Пропадать в этой Перми на несколько дней тоже негоже.

Лучше уж отсюда следствие начать. Оно и так здесь уже начато…

Да и Софе будет трудно объяснить, почему она вдруг отправилась о ее племяннице расспрашивать. И Насте…

Не так уж много близких людей у Надежды Прохоровны Губкиной осталось, чтоб обижать их недоверием.

Да и был бы толк.

Какой-то пьяный не справился с управлением на плохой дороге. Машина тяжелая, скорость большая, вильнул в сторону, и всех делов.

Его и искать-то, поди, никто не будет.

Если только грузовик…

Надежда Прохоровна заставила себя думать о происшествии как о странном совпадении, сосредоточилась на главном – Настенька хорошая девочка – и поехала домой. В мягком купе, без всяких генералов, но зато и без болтливых зверушек.

Вот только валидол всю ночь держала под онемевшим языком.

…Родимый дом показался из-за поворота, Надежда Прохоровна перехватила поудобней полегчавшую дорожную сумку – все пирожки, колбаски съедены, водичка выпита, свернутое в трубочку старое пальто и платье ничего не весят – и привычно вскинула голову: с этого угла, в единственном месте, видны ее окна. Старый вяз расправляет толстые ветки и сквозь большую щель виднеется кружевной балкончик (на который техники из ЖЭКа давно не рекомендовали выходить) и два окошка в тюлевых занавесочках.

Окошки поприветствовали хозяйку, Надежда Прохоровна бросила рассеянный скользящий взгляд левее и… замерла.

В окне соседней квартиры стоял покойник.

Стоял коленями на подоконнике и сосредоточенно дымил сигаретой в раскрытую форточку.

Надежда Прохоровна позабыла, что умеет дышать. Окаменела телом, остановилась на углу и едва не выронила из левой руки сумочку.

Алиев Нурали Нурмухаммедович. Стоял на подоконнике и затягивался дымом в одной ему свойственной манере: воздух шумно втягивается сквозь растянутые, ощеренные губы, сигарета висит у самого рта, зажатая большим и указательным пальцами.

Надежда Прохоровна не раз встречала соседа на площадке перед квартирой, куда выгоняла мужа некурящая супруга. Его манеру курить она знала преотлично…

А Нурали Алиев не мог видеть бабу Надю. У новообразовавшегося москвича еще не было привычки задирать голову к единственной прорехе в ветках. А с тротуара и проезжей части окон не видно…

Надежда Прохоровна мигнула, на секунду оторвала взгляд – призрак покойника исчез. Лишь занавеска колыхнулась и встала на место.

Как громом, карой небесной пораженная, застыла баба Надя на углу родимой улицы, не в силах оторвать глаз от соседского окошка. Все давешние планы: скорей прийти домой, напиться чаю и бежать к Алеше с докладом о странном пермском происшествии – единым мигом испарились из головы.

Зазеркальный призрак никуда не уходил.

Он перемещался вслед за бабой Надей и продолжал изводить не только в мыслях. Он обрел плотность и дурные привычки – стал ездить на сумасшедших грузовиках, курить, забираться с ногами на подоконник – и продолжал являться и гадить.

Да что ж за наказание такое!

Надежда Прохоровна крепко зажмурилась. Вновь открыла глаза.

Окно и вяз на месте. Апельсиновые клены все так же сверкают под солнцем, улицы курятся прогретыми лужами.

Пора, Надя, в Кащенко.

Или сразу на погост. Раз мертвые тревожат наяву.

Надежда Прохоровна перекрестилась неверной рукой и, шатко, едва переставляя ковыляющие ступни, поплелась к дому.

Уже не к приветливому, а – пугающему.

Софья Тихоновна увлеченно хлопотала на кухне. Пекла свой фирменный торт «Прага сметанная» (подразумевалось «низкокалорийная») и старалась ничего не перепутать в рецептуре, поскольку сегодня ее мысли были в приятном разнобое. Вчера вечером Софья Тихоновна пережила волнительный момент: спиритический сеанс.

Заняться столоверчением смеясь предложила Настенька, Вадим Арнольдович неожиданно идею поддержал и часа полтора трудился над выполнением реквизита: бумажного круга из целого листа кудрявившегося ватмана, расчерчивал его на дольки с буквенными и цифровыми обозначениями, со значками «да» и «нет».

Потом Настеньке позвонили с родины, и племянница вечерним поездом умчалась в Пермь.

Потом Вадим Арнольдович предложил – не зря же битый час трудился! – вызывать духов вдвоем.

Трепеща и сгорая от неведомого страха, Софья Тихоновна согласилась.

И была ночь. И была свеча, теплое, нагретое на ней блюдце, и дух Александра Сергеевича Пушкина.

Вначале классика спрашивали о всяких пустяках – растревоженный дух был очень недоволен вызовом и даже ругаться изволил, – о Натали, дуэли, няне, потом спросили (для проверки):

– Когда началась Вторая мировая война?

Блюдце легонько поехало по кругу и указало цифры 1-9-3-9.

– Ну! – фыркнула Софья Тихоновна. – Обманывает дух! Война началась в сорок первом!

Вадим Арнольдович, не убирая пальцев от блюдца, задумался на секунду и тут же треснул себя по лбу:

– Какие же мы глупцы, Софья Тихоновна! Вот скажите, о чем вы думали, задавая вопрос?

– О войне.

– О Великой Отечественной?

– Да.

– Но мы-то спросили – Вторая мировая! Она началась не в сорок первом, а первого сентября тридцать девятого, когда германцы вторглись в Польшу! Вспомните школьный курс…

– О-о-о-ой… – Какой конфуз. Два книжных человека смогли запутаться в ВОВ и ВМВ.

(Или не конфуз… А аура мерцающей свечи, волнительная близость, смятенье чувств и разума… Тут голова и в самом деле кругом…)

Но поразительная точность ответов духа – тут никакой подделки быть не могло, если уж два волнительных «медиума» дали маху, – заставила еще больше затрепетать и проникнуться доверием к ответам.

– Что нас ждет, Александр Сергеевич? – тихонько спросила Софа.

Блюдце побежало по кругу, а когда буквы сложились в слова, Софья Тихоновна покраснела и опустила голову. Ее пальцы продолжали легонько соприкасаться с пальцами Вадима Арнольдовича, свеча продолжала дрожать аккуратным розовым язычком и отбрасывать вычурные тени…

«Вы пара», – сообщило блюдце.

И больше его ни о чем не спрашивали.

…Софья Тихоновна порхала по кухне и чувствовала себя юной ветреной гимназисткой. Два яйца взбить, стакан песку, двести грамм сметаны – снова поработать венчиком. Просеять стакан муки, две с горкой ложечки какао «Золотой ярлык»…

Щепотку соды не гасить!

Котику тоже ложечку сметанки…

Семьсот грамм сметаны перемешать с двумя ложками какао и стаканом песку…

Два выпеченных в сковородке коржа разрезать надвое и сразу же, прямо горячими начинать пропитывать сметанным кремом…

Сверху потрем немного шоколадку. И на пропитку. Часов на шесть.

Ах, вчера вечером, на прощание, Вадим поцеловал ей руку!

Теплые губы его чуть подрагивали, длинный хвостик свесился с шеи и пощекотал запястье…

Сегодня кусочек этого торта растает во рту Вадима Арнольдовича.

Вы пара… Может быть, ошибся дух?

Но – нет же, нет! Про начало войны он все правильно сказал!

Софья Тихоновна подошла к кухонному окну и, стискивая кулачки возле груди, посмотрела на улицу.

Четыре грандиозных клена расправили аккуратные подолы крон, береза немного намусорила возле скамейки…

Вы пара… А вдруг – вы пара старых идиотов?! Дрогнули руки, отпустили блюдце и не закончил классик обидную фразу?

Нет, нет! Мы – пара!

Теперь точно понятно – пара!

Ах… торт забыла обмазать…

В прихожей хлопнула входная дверь, Софья Тихоновна выпорхнула из рукава длинного коридора, приготовила улыбку…

В квартиру зашла Надежда Прохоровна Губкина. С двумя сумками – дорожной и дамской, в старом пальто и новой кепке. Лицо подружки было несколько бледнее обычного, в глазах стоял мучительный, просящийся наружу вопрос.

Но Софья Тихоновна ничего не заметила. Вернее, заметила, конечно, но посчитала это странное, нетипичное для боевитой подруги выражение признаком усталости.

Надежда Прохоровна кивнула на «здравствуй», носком об пятку стащила новые(!) ботинки и прямо в пальто и с сумками потопала в комнату.

– А я торт пеку! – немного обескураженно крикнула вдогонку Софья Тихоновна.

– Для Насти? – раздался из-за неплотно прикрытой двери глухой вопрос.

– Нет! Настя уехала!

– Как уехала?! – Надежда Прохоровна высунулась в прихожую. На одном ее плече висело недоснятое пальто. – Куда?!

– В Пермь.

Баба Надя автоматически натянула пальто на второе плечо.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Поездом?

– Да… Наверное…

– А почему? Зачем?

– Ей позвонили, – слегка удивляясь не столько расспросам, сколько странному выражению лица соседки, отвечала Софья Тихоновна. – С работы. Попросили еще на одну смену выйти, у них там кто-то заболел…

– А-а-а, – протянула Надежда Прохоровна, потом мотнула головой: – Ладно, – и скрылась в комнате.

– Наденька! Я торт пеку! Ему еще пропитаться надо, но часа через четыре уже можно по кусочку попробовать! – Софья Тихоновна топталась перед полуприкрытой дверью и не решалась войти в комнату, где переодевалась уставшая с дороги подружка.

Хотелось порадовать. Поделиться брызжущим во все стороны счастьем и рассказать о многом. Хотелось посмеяться и попросить совета. «Вы пара»!

Случается же такая белиберда?!

– А Вадим Арнольдович вчера…

Дверь внезапно распахнулась во всю ширь, и Надежда Прохоровна, обойдя соседку, как фонарный столб, прошлепала спадающими шлепанцами до входной двери. Прошлепала молча, сосредоточенно и целеустремленно, невзирая на явный беспорядок в одежде – ворот домашнего фланелевого халата одним концом торчал вверх, вторым уехал под планку на груди. Открыла дверь. Прислушалась. И вдруг, сделав два больших скользящих шага, склонилась у двери в сорок первую квартиру и… стала нюхать замок!

Софья Тихоновна, вытянув шею, застыла в прихожей, прижимая к горлу стиснутое в кулаке кухонное полотенце.

Полотенце несвеже попахивало прогорклым жиром, хотя кипятила его Софья Тихоновна совсем недавно…

– Наденька, что с тобой?!

Бабушка Губкина молча мотнула головой, призывая подругу подойти.

Софья Тихоновна на цыпочках, продолжая удивляться, подкралась ближе.

– Понюхай, – предложила Надежда Прохоровна. – Чем пахнет?

Софья Тихоновна покорно и оторопело склонилась к щели дверного замка.

– Ну?

– Луком пахнет. Подгоревшим.

– И все?!

Софья Тихоновна повторила попытку.

– Луком. И может быть, морковкой.

– А дымом?!

– Каким?

– Сигаретным! – прошипела Надежда Прохоровна. Глаза ее безумно выпучились, и Софа, не решаясь спорить, еще раз втянула ноздрями запах горелой сковородки.

– Только луком, – произнесла плаксиво и разогнулась. – Сигаретами не пахнет.

Надежда Прохоровна как-то обмякла, посмотрела на Софьюшку слепо-слепо и, подволакивая шлепанец, вернулась в квартиру.

– Что-то случилось? – едва не плача, причитала Софья Тихоновна, запирая дверь. – Наденька, что происходит?!

Соседка остановилась на пороге своей комнаты, по-прежнему незряче поглядела на Софу и тихо ответила:

– Ничего.

– А…

Дверь в комнату подруги медленно закрылась перед самым носом Софьи Тихоновны.

Боже, сумасшедший дом!

Примерно через полчаса Софья Тихоновна получила подтверждение последнему предположению. Ее подруга, никогда ранее не бывавшая замеченной в необъяснимой эксцентричности, продолжила чудачить: проходя из кухни к себе, Софья Тихоновна застала Надин у входной двери. Приникнув к ней всем телом, Надежда Прохоровна смотрела в дверной глазок с таким усердием, что не услышала шаги по коридору.

– Там – что? – встав ей за спину, шепнула Софа.

– Ничего, – четко ответила подруга и продолжила странное занятие.

– Ты ждешь кого-то? – Роман, получивший, казалось бы, развитие вчера, позволил Софе предположить невероятное – Надежда Прохоровна влюбилась (тоже) и ждет аманта в гости.

«Но почему в халате?! В носках и войлочных шлепанцах?!»

Надежда Прохоровна отлепилась наконец от дверного глазка, подтянула к косяку обувную табуреточку и села на нее, скрестив на груди руки, с видом Наполеона, поджидающего прибытия войск неприятеля.

Софью Тихоновну раздирали натрое противоречивые желания. Во-первых, Вадим Арнольдович. О нем хотелось поговорить хотя бы с кем-то. Во-вторых, сам факт столоверчения. Забавное приключение…

Но в-третьих, с подругой явно что-то происходило, а в отличие от самой Софьи Тихоновны, Надежда Прохоровна никогда ничьих советов не просила и на всяческие рекомендации свысока поплевывала. (Много лет назад так же смело она наплевала на надежды заводского парторга, собравшегося дать ей рекомендацию в члены КПСС.) Лезть Надежде Прохоровне в душу – все равно что посылать домовую мышь добыть кусочек сахару из мышеловки. Клацнет челюстями так, что пальцы оторвет…

Зубы подруги и так уже были крепко стиснуты.

На лице сидело выражение, коим обычно оформляют трансформаторные будки: «Не влезай, убьет!» Череп со скрещенными внизу костями, а не выражение лица получалось.

Так что же делать? Попробовать отвлечь?

– Наденька, а мы вчера с Вадимом Арнольдовичем духов вызывали…

Надежда Прохоровна согнула шею, словно к удару приготовилась, посмотрела на подругу снизу вверх, и просвистел вопрос:

– Так это – вы?!

– Что – мы? – уточнила Софья Тихоновна.

– Вы духа из могилы вытащили?!

– Куда?

– Сюда!!!

– Надь, ты хорошо себя чувствуешь? Мы занимались спиритизмом и вызывали дух Александра Сергеевича Пушкина.

Надежда Прохоровна расставила руки, оперлась о дверную ручку и косяк и медленно приподнялась с табурета.

– Вы вызывали духа? – повторила вроде бы тупо, но чуть-чуть более осмысленно.

– Да, – кивнула Софья Тихоновна и добавила еще раз для конкретики: – Александра Сергеевича Пушкина.

– И как? Что он сказал?!

– Что Вторая мировая война началась в 1939 году.

– И все?

– Нет. – И Софья Тихоновна прижала обе руки к груди: – Ой, Наденька, такое было!

Никогда ранее не выслушивала Надежда Прохоровна Губкина всякие глупости с таким неподдельным интересом.

Ее удалось не только отвлечь от караульного поста возле двери, но даже увести в комнату Вадима Арнольдовича – сосед, наверное, простит, что две растревоженные дамы навестили его скромное жилище в отсутствие хозяина, – и показать все еще расстеленный на столе бумажный круг, потухшую свечу и слегка подкопченное блюдце.

– Наденька, Вадим Арнольдович такой меди ум! Ты не представляешь!

Мадам Губкина обошла стол, потрогала блюдце и со странным, пугающе сосредоточенным выражением лица спросила:

– А сегодня он сможет духа вызвать?

Софья Тихоновна, услышав следующие слова подруги, поняла, похолодев, что с той творится что-то совершенно необъяснимое.

– Пожалуй, – пробормотала она.

– Я хочу вызвать дух покойного Нурали Алиева.

– Зачем?!

Надежда Прохоровна совершенно серьезно посмотрела на Софу и выдала:

– А вдруг – не умер?

Вадим Арнольдович вернулся домой довольно поздно, в половине десятого, и тортика скушал самую капельку, оправдавшись, что успел поужинать у приятеля в гостях.

Но капельку эту похвалил, и Софья Тихоновна запылала маковым цветом.

– А Наденька, Вадим Арнольдович, попросила вас сегодня еще один спиритический сеанс провести.

– Надежда Прохоровна? Сегодня? – поднял брови ученый.

– Да.

– Сама просила? – продолжил поражаться сосед, поскольку никак не мог заподозрить в суровой крановщице тяги к эзотерическому.

Как, впрочем, и пустого любопытства к таким безделицам, как круг из ватмана.

– Сама, сама. И очень просила!

– Что ж, – пробормотал Вадим Арнольдович, – тогда милости прошу. Только, пожалуйста, захватите еще один стул, на кресле будет неудобно и низко.

Стул в соседскую комнату лично внесла Надежда Прохоровна – Софа суетливо придерживала дверь, стараясь не наступить на хвост путающемуся под ногами Марку, – поставила его напротив хозяйского через стол и села, глубоко сосредоточенная и непривычно молчаливая.

Сложила руки перед собой, как примерная школьница, Вадим Арнольдович мысленно усмехнулся и подпалил свечу длинной каминной спичкой, завалявшейся после какого-то походного мероприятия, словно нарочно для подобного случая. Для создания антуража, соответствующей атмосферы, добавляя необычности ситуации.

Надежда Прохоровна завороженно следила за манипуляциями соседа. Софья Тихоновна перебрасывала между ними тревожный взгляд и теребила ушко взобравшегося на колени котенка.

– Нуте-с. Кого мы будем вызывать?

– Алиева Нурали Нурмухаммедовича, – монотонно произнесла мадам Губкина.

– Кого?!

– Убиенного Нурали Нурмухаммедовича Алиева, – в том же пономарском темпе проговорила соседка.

Вадим Арнольдович посмотрел на Софью Тихоновну – та пожала плечами – и, буркнув: «Не лишено смысла», – приступил к процедуре нагревания блюдца над свечой. Пальцы его чуть-чуть подрагивали и обжигались.

– Блюдце нельзя придерживать или направлять, – говорил между делом, – только легко со прикасаться. – И, поместив предмет оккультизма в центр бумажного круга, возвестил: – Ну-с, сударыни, приступим. Дух Нурали Нурмухаммедовича Алиева, отзовись!

Софья Тихоновна опытно и заунывно вторила, Вадима Арнольдовича отчего-то разбирал смешок: по-детски наивная сосредоточенность Надежды Прохоровны и не могла вызвать иной реакции. Все происходящее она воспринимала взаправду и старалась подвывать не хуже Софы.

Дух Нурали Алиева меж тем категорически отказывал в общении.

Соседи подвывали минут десять.

– Что-то у меня сегодня настрой не соответствует, – признался наконец Вадим Арнольдович и, выпрямив спину, оторвал пальцы от оккультного блюда.

– А может, это не вы? Может быть, все оттого, что Нурали Алиев – мусульманин? – доверительно прошептала Софа, налегая грудью на стол. – У них другой рай?

– Глупости, – после секундной заминки отмахнулся ученый-востоковед. – В юности мы вызывали дух Тамерлана, а уж его-то православным никак не назовешь.

Говоря все это, Вадим Арнольдович с любопытством наблюдал за Надеждой Прохоровной. Еще недавно внутренне скукоженная, она расправилась, отчетливо видимый испуг уступил место всегдашней уверенности: Надежда Прохоровна выпрямила плечи и смотрела на визави уже не ерзая взглядом от переносицы до подбородка. Соседка показалась Вадиму Арнольдовичу человеком, принявшим некое решение и явно испытывающим от этого облегчение.

– Арнольдыч, у тебя таблетки от головы нет? – спросила совершенно прежним тоном.

– Счас, Наденька, принесу, – всполошилась добрейшая Софья Тихоновна.

– Подождите, – с усмешкой остановил ее сосед. – Давайте попробуем другую методу. – Он встал, обогнул стол и, остановившись за спиной Надежды Прохоровны, склонился над ее плечом. – Позволите? Китайский точечный массаж. Помогает быстрее и лучше любых лекарств.

– Дозволяю. Экспериментируй.

Бабушка Губкина села прямо, скрестила руки на животе и закрыла глаза.

Уже ночью, проходя из ванной в свою комнату, Софья Тихоновна застала подругу у входной двери. Лишенная какого бы то ни было смущения, Надежда Прохоровна увлеченно таращилась в дверной глазок.

Софа нерешительно потопталась за ее спиной, деликатно произнесла «кхм», но Надя только отмахнулась не оборачиваясь, и Софьюшка, вконец расстроенная загадочным поведением подруги, отправилась в опочивальню.

«Не хочет, и не надо. Придет время, сама расскажет».

Или не расскажет. Упрямство и своеволие приятельницы Софья Тихоновна давно воспринимала как должное.

Вот Клава… Клава – другое дело. Она бы ни за что не вышла из прихожей, не добившись правды…

Сидеть возле двери, где гуляли сквозняки, лишенной парового отопления большой квартиры было зябко. Надежда Прохоровна держала руки под мышками, смотрела в темноту и слушала тишину засыпающего дома.

Уже давно перестали звучать на лестнице шаги припозднившихся жильцов, давным-давно в последний раз хлопнула скрипучая дверь в подъезде, Надежда Прохоровна таращилась в угол и старательно отворачивалась от едва мерцающего прямоугольника в закутке на повороте к кухне. Фонарный свет проникал через кухонное окно, скользил по стенам, добирался до зеркала и оглаживал серебристую муть мягкой желтой лапой.

Лапа эта была живой и пятнистой. Свет разбивала жидкая осенняя листва березы во дворе, по зеркалу ползли неясные бесформенные тени…

Жуть!

Не оглядываться и забыть!

И только маленький, выбравшийся из хозяйской комнаты котик составлял компанию караульной. Он побродил вокруг, огладил хвостом и щечками ноги и, поприветствовав таким образом, испросив дозволения, взобрался на Надины колени.

Свернулся уютным, теплым шариком и запел кошачьи серенады.

Надежда Прохоровна перекинула меховой комок поближе к животу и рассеянно погрузила пальцы в теплую шерсть.

Что подумала о ней Софа?

Наверное, вздохнула бабушка Губкина, решила, что совсем подружка взбесилась. Чужие двери нюхает, подъезды стережет… Хорошо, хоть успела обратно в квартиру заскочить, когда услышала, что Софа из ванной выходит. А то б опять застала за обнюхиванием чужого замка… Стыдоба!

Но к сорок первой квартире Надежда Прохоровна выбегала не зря. Не зря склонялась к сквозной замочной скважине – на этот раз из квартиры соседей совершенно ощутимо тянуло сигаретным дымом…

И – чу!

Надежда Прохоровна приникла к щелке ухом: в соседской квартире кто-то тихо плакал. И не в комнате или на кухне, а, скорее всего, стоял почти у двери и жалобно всхлипывал.

Гульнара? Или ребенок?

Нет, не ребенок. Плач явно женский. Тягучий, безысходный, так плачет бедная вдова с четверыми детьми, убивается у вешалки, уткнувшись носом в пальто погибшего мужа…

Эх, горюшко-то!

Такие вот заунывные стенания и вызывают духов! Так вызывают, что покойники покурить приходят и соседям мерещатся!

Конкретно при этих размышлениях Надежда Прохоровна услышала, как прекратился в ванной шум льющейся воды, Софа вышла в коридор. Она юркнула обратно, захлопнула дверь и сделала вид, что шибко интересуется через глазок происходящим на лестнице.

Незачем перед Софьюшкой свой беспокойный облик лицом выставлять. Об оживших покойниках на ночь лучше не разговаривать. Ну их.

Баба Надя села перед дверью на табуреточку, подтянула под себя ноги и стала ждать.

Чего?

Уж точно не явления души невинно убиенного Нурали Нурмухаммедовича!

Баба Надя надеялась услышать тихий скрип открываемой соседской двери и убедиться – был мужчина! Не пригрезился!

Во-первых, из квартиры точно пахло сигаретным дымом, а во-вторых… ну не сошла же с ума в одночасье Надежда Прохоровна Губкина! Должен быть мужик в квартире! Живой, не призрак.

И не уходил он еще никуда. Опять курил в квартире, опять вонял папиросами…

Конечно, подмерзая, думала Надежда Прохоровна, другая б на ее месте давно участкового вызвала… настучала куда следует… Потребовала у Гулькиного гостя документы проверить.

А как потом соседям в глаза смотреть?

Придет Алеша. А у Гульнары родственник без регистрации обретается – за телом Нурали приехал. Горе у них.

Или нагрянут эти, из эмигрантской милиции. Выгребут всех нелегалов…

А в чем они виноваты-то?!

В том, что у них брата в Москве зарезали, а на родине никакой путной работы нет?!

Не по-божески это. Не по-людски. Милицию эмигрантскую на соседей натравливать. Гульнара и так на бабу Надю косо смотрит – у ней в квартире мужика прирезали!

Надежда Прохоровна стянула пальто с вешалки, укуталась теплее – котик спрыгнул с колен и порскнул в хозяйскую комнату – и стала слушать тишину.

Рано или поздно скрипнет соседская дверь, выйдет мужик на площадку, а тут – нате вам! – баба Надя у глазка. Посмотрит и определится, что за парень такой к Гульке приехал.

Ну не могла, не могла баба Надя принять неизвестно кого за Нурали Алиева! Курит он как Нурали, сигарету под ладонью держит, и лицом – ну точная копия покойника!

И если б встретила баба Надя курящего мужика в подъезде перед дверью соседки, ни за что б не стала за полночь мерзнуть! Что было б удивительного? Приехал Нуралиев брат из Таджикистана, остановился у родни…

Но не давала бабе Наде покоя одна мысль. Ведь как это можно: родного мужа гонять в подъезд курить, а какому-то родственнику дозволять дымить на кухне?!

Не бывает такого!

Прячет кого-то Гульнарка!

Но вот почему-у-у…

Может, гость этот в самом деле без регистрации?

Так таких таджиков полная Москва. И все они на одно лицо… А соседи вроде как ни разу мигрантскую милицию на сорок первую квартиру не натравливали…

Эх, надо было Алешку еще днем позвать! Пусть бы проверил, кто там в форточку дымит! Вызвать да договориться, чтоб не арестовывал Гульнаркиного гостя. Дал бы спокойно брата схоронить.

Но вот Софа смутила. Пахнет, говорит, из квартиры только луком с морковкой. А нюх у Софы не то что слух – хороший.

А сейчас уже поздно, третий час ночи. У Гульнарки полный дом спящих детей. Старшим завтра в школу, куда они невыспавшиеся пойдут…

«Так что надо без милиции, по-соседски вопрос решать. Коли не выставит Гульнарка мужика ночью за дверь, пойду утром и спрошу: кого, сердешная, прячешь, кого скрываешь?..» Решила так баба Надя, но спать не отправилась. Приросла как будто к табуретке. Куда ж тут спать, когда такие могильные мысли одолевают? Когда за недавним позором – Софа по всем комнатам призрака ищет, под кровать заглядывает – новый конфуз образовался: живой покойник померещился! Да не в затертом зеркале, а в полный рост на подоконнике!

«Да-а-а… неладное что-то в доме творится. Плохое что-то. Как будто проклял кто. И не квартиру, а весь подъезд. Одна чертовщина за другой приключается…

Попа, что ль, вызвать?

Пусть святой водицей по углам побрызгает…

Говорят – помогает…

А про привидений ни слова никому! Нечего на старости лет позориться. Чем тут хвастаться? Начнут во дворе языками трепать: «Баба Надя совсем сбрендила, пора старухе бумагу в собесе выправлять для дома престарелых».

Да лучше сразу в Кащенко…»

А ведь есть в доме соседки, что с удовольствием о призраках шушукаются. Любят поговорить о духах, вещих снах, о домовых да леших. То полтергейст какой у них молоко створожил, то сглазил кто, то порчу на мужика навел да водку пить заставил…

А молоко небось налили в грязную посудину. Мужик пьет от безделья да глупости. Самой лучше в поликлинику лишний раз сбегать, чем по колдунам шастать.

Не любила баба Надя этих разговоров. Не поддерживала.

И вдруг – с выпученными глазами к участковому бежать?! «Лови, Алеша, духов, совсем нечистая одолела».

«Не-е-ет, так дело не пойдет. Сама еще за себя постоять могу. И мозги самостоятельно поправить, и всех негодников словить.

А то… выбрали моду! Мертвяков в чужие квартиры подкидывать да в окнах-зеркалах являться!

Что бы там ни было, двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.

Выловлю, – решила баба Надя, – как есть выловлю!

Таньку же на чистую воду вывела?

И здесь, поди, не оплошаю. Двадцать лет в дружинницах всяких хулиганов гоняла, не трусила. А тут – делов-то – призрака ущучить…

Тьфу, тьфу, тьфу, чур меня…»

…Время тянулось медленно, дом спал, иногда к бабе Наде прибегал пушистый котик, но долго не сидел. Стараясь не заснуть, бабушка то и дело ерзала на табуретке, меняла позу, и шустрый котик спрыгивал с колен и убегал к спокойно спящей хозяйке.

«Совсем я сдурела на старости лет», – вздыхала баба Надя, начиная подремывать…

Тихий скрип соседской двери она все-таки пропустила. Клевала носом, сползала вниз по косяку. Чмок! – сказал дверной замок. Баба Надя встрепенулась, подскочила, едва не уронив табуретку, – и к глазку!

В желтой полутьме подъезда, едва видимый, по лестнице сбегал мужчина: в черной куртке с надетым на голову капюшоном, черных спортивных штанах со светлыми кантами на штанинах. Он быстро перебирал кривоватыми ногами, перепрыгивал через две ступени. Лишь две секунды видела его спину баба Надя в дверной глазок…

– Вот напасть-то! – огорчилась бабушка. – Проспала, проворонила!

Онемевшие от длительного сидения ноги плохо слушались: придерживаясь за шкафы, Надежда Прохоровна «добежала» до окна своей комнаты, выглянула на улицу, отдернув занавеску!

И вовремя. Почти скрываемый листвой вяза, пересекал улицу наискосок гражданин – таджикской национальности? – в черной куртке с капюшоном. Лица под накидкой не видно – тень от фонаря ложится темным пятном, – руки в карманах, шагает быстро, будто убегает.

Баба Надя перекрестилась и перевела дух.

Начало положено – живой. Не призрак.

А кто?

А это уже не суть важно. Главное – был вчера мужик в соседской квартире. Не пригрезилось ей ничего.

Надежда Прохоровна посмотрела на часы – половина шестого, походила кругами по комнате и поняла: спать не хочется совершенно. Взбудораженные открытием нервы подбрасывали бодрости, недолгая дрема на табуретке под дверью помогла отдохнуть, баба Надя оценила свое состояние и пошла на кухню ставить чайник. Теперь, когда главная загадка решена, самое время чайку крепкого выпить да подумать: как поступить в дальнейшем? Сходить к Алеше и велеть, чтоб к соседке наведался? Его, поди, работа с живыми-то разбираться! Или пожалеть бедняжечку вдову и самой обо всем выспросить? Кого Гульнарка в квартире прячет, почему мужик в форточку дымит да на площадку не выходит?

А куртка-то… совсем как у Нурали была… И штаны с оранжевыми кантами…

Походка схожая – ходкая, торопливая, ножки кривенькие, устойчивые… Плечи присобраны, как у покойника…

Тьфу, тьфу, тьфу – помер Нурали! Зарезали его!

Гульнарка опознала, и паспорт в кармане был!

Тогда что ж прячется? Живой этот…

А вдруг – убивец?!

«Ведь что я про соседей знаю? Какие они люди?»

Ведь, видимо, убивец этот дороже Гульке родного мужа! В форточку курит, а Нурали вечно в подъезде мерз!

Да кто их разберет… таджиков этих с традициями их да родственными связями… Вдруг Гулька даже врага русским милиционерам не сдаст… Придет Алеша, а она ему – от ворот поворот. Нет никого и не было. Враг не враг, а родственник…

Ой, да что это я! Они ж тоже божьи дети! Не враг это – родственник без регистрации, имей, баб Надя, совесть!

Так почему же прячется? Приехал вроде бы по делу, вдову поддержать… Кто будет про регистрацию спрашивать, когда такое дело…

Но вот… Куртка у него, как у Нурали… И походка, и штаны… Со спины – ну чистый Нурали! Даже смотреть жутко.

А у того… покойника одежда совсем другая была…

Это тогда внимания некогда было обратить – одежда как одежда, кровью заляпана, взглянуть тошно…

А лицо?

А что – лицо?! Таджик, он и есть таджик. Чернявый, зубы оскалены – похож. Смерть всех роднит… Да и Гулька опознала…

Но вот закрой глаза, представь увиденное только что – по улице Нурали бежит. Торопится, как всегда, с работы – Гульнаре помогать. Он завсегда с рынка успевал домой прибечь. У Гульки роды тяжелые были, ребенок хворый, так Нурали всегда прибегал ей днем помогать: улучит минутку – и домой. Рынок близехо-о-о-онько…

Хороший мужик был, царствие небесное…

Надо Алешке звонить, пусть к Гульнарке сходит, о госте порасспрашивает… Пусть разберется по-доброму, по-хорошему…

А если не получится? По-доброму да по-хорошему… Если отопрется Гульнарка? Мужик из дома ушел, проверять некого. Да и знаем мы таджиков этих – когда надо, вмиг по-русски понимать разучатся… Это в эмигрантской милиции толмачей полно. А Алешка тут один не справится…

Но «эмигрантов» вызывать – стыдно. Сороковая квартира и так перед Гульнарой в виноватых, в их квартире мужа убиенного нашли. За запертой дверью…

И вот ведь же оказия какая получается! Голову над ключами ломала, а тут – глядь! – новая напасть. Не все в порядке у соседей.

Или – у них в порядке? А это у бабушки Губкиной в мозгах завихрения?

Ну не жизнь, а передача «Нарочно не придумаешь»!

Долго пила чай Надежда Прохоровна на кухне. Два раза возвращалась – сходила в комнату, с надеждой подремать, но все вставала. Не давали мысли покоя, подогревала баба Надя воду в чайнике и снова садилась думать.

Есть ли что-то странное в соседях, или зря она булукатится? Зря старой голове покоя не дает?

В половине девятого отрезала Надежда Прохоровна добрый ломоть от Софьюшкиного тортика, положила его на чистую тарелочку и отправилась к соседям.

Пора уже. Дети в школу убежали, Гульнара с младенцем возится. Пора взглянуть соседке в глаза и спросить: есть ли у Нурали брат-близнец?

Поскольку только положительный ответ на этот вопрос хоть как-то может объяснить появление покойника в окне и на улице. Может, не совсем сошла с ума бабушка Губкина, может, есть братишка? И ходят и курят они с Нурали одинаково… И одежду одинаковую покупают… Бывает же.

За дверью сорок первой квартиры громко плакал грудной ребенок. Надежда Прохоровна нажала на кнопочку звонка и долго дожидалась, пока заворочается с обратной стороны ключ в замочной скважине, заскрежещет тугой дверной засов.

Дверь приоткрылась, и в щелочке показалось встревоженное лицо луноликой Гульнары: с большими, чуть выпуклыми глазами-сливами, носом пупочкой и фиолетовыми изогнутыми губами. Широкие смоляные брови таджички удивленно выгнулись.

– Салам аллейкум, – сказала женщина.

– И тебе доброго дня, – улыбнулась баба Надя и протянула к узкой щелке большую белую тарелку с коричневым сладким куском. – Вот, деткам принесла… Да, поди, в школу убежали уже? Замешкалась я нынче что-то…

Гульнара спустила глаза ниже, на тарелку с тортом, и после секундного замешательства раскрыла шире дверь:

– Входите, баба Надя.

Обычаи восточного народа не позволяли молодой женщине держать старшего по возрасту гостя за порогом. Тем более когда пришел этот гость с подношением, по-доброму.

Надежда Прохоровна вплыла в крошечную прихожую и сразу, вроде бы по делу, отправилась на кухню – ставить торт на стол.

Поставила тарелочку, огляделась.

В крохотной, похожей на вытянутую запятую кухоньке совсем не пахло сигаретным дымом. На огне стояла сковородка, где в кипящем жире булькали какие-то коричневые лепешки. Гульнара топталась за спиной бабы Нади и никак не могла обойти ширококостную соседку, чтобы приблизиться к плите.

– Ох и вкусно у тебя пахнет, Гуленька! – под лизалась к соседке Губкина, намекая на угощение.

Гульнара кивнула, машинально потеребила горло и, подойдя к плите, перевернула лепешки на другую сторону.

– Сейчас чай будем пить, баба Надя, – сказала хрипловато, не оборачиваясь.

В последний раз была Надежда Прохоровна в этой кухне вечером в день убийства Нурали. Пришла выразить соболезнование и спросить, чем помочь бедной вдове с четверыми маленькими детьми. Тогда две женщины поговорили (Гульнара больше плакала), попили так же чаю и сошлись во мнении, что обе ничего не понимают. Как попал Нурали в соседнюю квартиру? Кто мог на него с ножом наброситься?

Тогда в углу под подоконником крошечной кухни стоял свернутый рулоном матрас, прикрытый сверху подушкой.

Сегодня этого матраса не было.

«Гульнара уложила гостя с собой в постель? – раздумчиво мыслила бабушка Губкина. – В их комнатушке другого места нет. Младенческая люлька к стене привешена, дети на двухэтажных кроватях, родители диван на ночь расстилают, даже тюфяк на пол негде кинуть… Квартира-то малюсенькая, до революции здесь барская прислуга обреталась…»

Гульнара хлопотала над чайником, на гостью совсем не смотрела, стараясь повернуться к соседке спиной или полубоком. Отводила в сторону пугливые, настороженные глаза, мелькала руками над кухонной тумбой да плитой…

– Как, Гуленька, родственники-то приезжают? – ласково спросила баба Надя соседкину спину. – Проведывают?

В руке Гульнары дрогнула пачка с заваркой, чаинки просыпались мимо заварочного чайника.

– Нет! – чересчур резко, торопливо выпалила женщина. – Не приезжает никто.

– А как же ты тут со всем одна справляешься?

– Фатима большая, помогает уже.

– Ай-ай-ай. Как же вы теперь одни-то будете? Хоть бы приехал кто, помог. У Нурали семья большая?

– Большая, – не оборачиваясь, кивнула Гульнара. – Братьев много?

Руки Гульнары заходили ходуном, ослабели, и она вернула на плиту только что подхваченный полотенцем горячий чайник.

– Нет. Братьев нет. Только три сестры. Старшие.

На кухню, путаясь в сползающих штанинах колготок, забежал трехлетний сынишка Гульнары. В руках малыш держал поломанную машинку: отдельно кузов, отдельно колеса.

Таджичка, вроде бы с облегчением, отвлеклась на сына, тот, протягивая маме кузов, плаксиво залепетал что-то на родном языке. И Гульнара прямо позеленела вся! Стремглав кинулась к сыну, схватила его за ворот рубашки и, громко отчитывая за что-то по-таджикски, поволокла в комнату.

Что такого ужасного сказал малыш, баба Надя, разумеется, не поняла. Но картинка тем не менее сложилась куда как красноречивая: маленький мальчик принес на кухню сломанную игрушку и, вероятнее всего, спросил, куда делся способный починить машинку мужчина.

Подобное объяснение происходящего просто напрашивалось. Даже самые маленькие мальчики не доверяют починку машин тетенькам и мамам. Это правило. Международное и негласно установленное.

О том, что гостья ни бельмеса не понимает по-таджикски, Гульнара впопыхах да с перепугу, естественно, забыла. Схватила ребенка за шкирку и уволокла с кухни.

Из комнаты доносился надрывный плач обиженного непонятно за что ребенка, Гульнара тихим шепотом что-то ему втолковывала, Надежда Прохоровна Губкина глазами искала на подоконнике или между стеклами чешуйки сигаретного пепла.

Нашла. Пространство между окон было щедро припорошено пеплом.

Встала с табуретки и, не доходя до комнаты, остановилась в небольшом коридорчике кухни-запятой, подняла голову вверх к антресолям.

На длинной, во весь коридор полке лежал свернутый в трубочку полосатый матрас. И не просто лежал, а подпирали его казан, моток бечевки и две трехлитровые банки с маринованными помидорами.

Та-а-ак… Значит, в день убийства в этой квартире ночевал некто – на матрасе в кухне. Только там его можно расстелить между плитой и столом, потом свернуть и поставить в угол у подоконника.

А нынче… Нынче этот гость спал не на тюфячке возле плиты, а на постели в комнате. Вместе с Гульнарой.

Матрас-то убран высоко, его успели даже казаном и банками заставить… То есть сегодня не доставали, на пол не стелили… А то б банки и чугунок как раз, наоборот, за ним оказались…

Ай да баба Надя! Ай да сыщица! Рано нас, понимаешь ли, в обоз списывать. Мы еще о-го-го чего могём!

В комнате надрывались плачем уже два ребенка. Старший разбудил ревом младшего, нервный тон Гульнары мало способствовал восстановлению порядка, Надежда Прохоровна вошла в комнату и, воодушевленная недавним помидорно-чугунным открытием, собралась припереть молодую вдову к стенке.

Мол, нечего пожилых соседок в полоумных бабок превращать! Говори по правде: кто тут был?!

Но Гульнара упорно создавала в комнате невообразимый кавардак: вытряхивала плачущего младенца из люльки, меняла ему подгузник, трехлетний пацанчик смотрел на бабу Надю заплаканными глазенками и подвывал, как несправедливо отшлепанный щенок.

– Гульнара…

Соседка всплеснула руками, в сердцах шваркнула мокрый подгузник на пол и запричитала по-таджикски.

Малыш от поскуливания перешел к полноценному ору, с кухни потянуло запахом сгоревших лепешек, Гульнара, безостановочно лопоча на родном наречии, кинулась к сковородке, едва не сбив бабу Надю с ног.

Ей вслед рыдали дети. Баба Надя застыла в дверном проеме комнаты безмолвным разозленным истуканом. Говорить в этом кавардаке было совершенно невозможно.

Так, значит, мрачно подумала бабушка Губкина. Выживаете, значит?

Ну что ж, посмотрим. Кто у нас тут самый хитрый.

Полная самой непредсказуемой решимости, Надежда Прохоровна покинула отринувшую ее квартиру.

Прошла к себе – в прихожей столкнулась с проснувшейся и уже полностью прибранной Софой – достала из платьевого шкафа припрятанный до поры до времени сыщицкий наряд из куртки бордового цвета и шоколадного костюма. Быстро поменяла экипировку и вышла из комнаты.

«Ну, я вам покажу, как из московских бабушек недоумков делать! Я научу вас родину любить!»

Пока Надежда Прохоровна обувала в прихожей новые удобные ботинки, Софья Тихоновна стояла в уголке между шифоньером и тумбой и, прижимая ладонь к сердцу, смотрела на бойцовски настроенную подругу.

Сурово насупленное лицо Надин, одежда – брюки?! – поразили ее несказанно.

Надежда Прохоровна молча натянула на голову трикотажную кепку(!) и, попрощавшись кивком, вышла за порог.

– Наденька! – крикнула ей в спину Софья Тихоновна, но было поздно. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась.

Нет, с этим определенно надо что-то делать, огорченно подумала Софья Тихоновна. После поездки в Петербург Надин вернулась совершенно неузнаваемая. Это странное ночное бдение под дверью – Софья выглядывала ночью из своей комнаты и видела, как Надя дремлет с котом на коленях, – этот внезапный утренний побег…

С ней явно что-то происходит.

И половину торта куда-то спозаранку унесла…

А впрочем, если вспомнить, все началось гораздо раньше. Сразу после гибели Клавдии Надюше начали мерещиться призраки…

Интересно, у Вадима Арнольдовича есть знакомый психиатр?

Ах… Вадим…

Сегодня он пригласил ее на прогулку… Софья Тихоновна поправила перед зеркалом кружевной воротничок и пошла на кухню кормить себя и Марка завтраком: свежим нежирным детским творожком. Котику можно добавить в творожок ложечку молока для жидкости консистенции…

Разозленная Надежда Прохоровна шла проторенным Нурали Нурмухаммедовичем путем.

Этот путь в течение последних месяцев Надежда Прохоровна не раз наблюдала из окон, когда Нурали Нурмухаммедович несся с работы развешивать во дворе детские пеленки. То и дело видела – мелькают под окном оранжевые канты на черных штанах, спешит хороший муж Алиев, и всегда – одним и тем же путем: через дворы, наискосок, от рынка. Смотрела и думала: «Хороший мужик Гульнарке достался».

Сегодняшние мысли Надежда Прохоровны от одобрения таджика были очень далеки. Сосредоточенно уминая новыми ботинками павшую листву на асфальте, она рысила к рынку возле метро и раздраженно бормотала:

– Ну, я вам покажу! Я вас всех на чистую воду выведу!

Кому и что собиралась показывать Надежда Прохоровна, пока понятно не было. Курящий дух хоть и обрел материализацию, но полной идентификации не получил. Но факт того, что хитрая Гульнарка кого-то прячет – и в постель кладет! – добавлял энергии и наполнял душу бабы Нади праведным негодованием.

«Ишь, моду выискали – людям голову морочить! Где эдакое видано – муж еще на кладбище не упокоился, а жена уже хахаля в постель укладывает!

Найду негодника! Найду и Леше позвоню, пусть документы как следует проверит и к стенке подопрет. А то мертвяков своих по дому раскидывают, честным людям от них житья нет!»

В том, куда торопился сегодня утром неизвестный в черной куртке, у бабы Нади сомнений почти не было. Путь у «курящего призрака» был только один – через дворы на рынок. Если б он к метро пошел, то отправился бы левее, там выход из подземки гораздо ближе. А так – на рынок.

Но где в точности искать негодника с оранжевыми кантами, доподлинно Надежда Прохоровна не знала. Рынок большой, но начинать, как мудро рассудила баба Надя, следует все-таки с мясных рядов.

Нынешней весной, на майские праздники, ходила баба Надя на рынок за мясом. (В этом месте, кстати, нелишним будет заметить одну занятную деталь. Вспоминая о встрече с соседом в мясных рядах, Надежда Прохоровна определяла время события как «майские праздники», несмотря на то что Пасха текущего года прошла в череде этих самых празднований. Но прожившая большую часть трудовой жизни при строительстве коммунизма баба Надя привычно пользовалась календарем приснопамятных «строителей» – атеистов, где красным цветом отмечены отнюдь не церковные праздники. Начало мая для бабы Нади было привычно ознаменовано первомайской демонстрацией, а совсем не крестным ходом…) В тот день Нурали приметил в рядах покупателей знакомый алый берет, сделал соседке знак следовать за ним и отвел в служебное помещение, где на цинковых столах лежали коровьи туши, на крюках висели розовые поросячьи тельца.

Там он выбрал для Надежды Прохоровны наиболее привлекательную филейную часть, отвесил с походцем и от себя добавил круг домашней колбасы с пожеланием хороших праздников.

Надежда Прохоровна выгодным знакомством больше не пользовалась – с возрастом, вообще, все больше на рыбу и курятину перекинулась, – но путь и обстановку подсобных помещений запомнила хорошо: там никто ни на кого внимания не обращал. Все были заняты своим делом: смуглые деловые люди подтаскивали к разделочным колодам туши, рубщики ловко орудовали огромными топорами, мужики в замурзанных халатах и фартуках катили из холодильников низенькие груженые тележки. Работа на праздники кипела.

В сегодняшний будничный день на рынке пустота. Румяные женщины в опрятных белых халатах неторопливо (и обманчиво) раскладывали на прилавках аппетитные куски с наиболее выгодных сторон, за их спиной скользили деловые смуглые люди, на бабушку в модной черной кепке обращали внимание. Покупателей было немного.

Надежда Прохоровна прошлась вдоль рядов туда-сюда раз пять, и внимание это несколько умерилось. «Черная кепка» к товару не приценивалась, на призывы не реагировала и вела себя так, словно назначила кому-то встречу и поджидала приятельницу.

Только шею так странно вытягивала, когда за белыми халатами возникал какой-нибудь мужчина, и смотрела почему-то не в лицо ему, а ноги разглядывала. Присматривалась и отходила дальше.

Надежда Прохоровна искала на смуглых людях брюки со знакомыми оранжевыми кантами, выглядывающие из-под форменных халатов. Искала и не находила.

Пока.

Большой крытый павильон мясных рядов постепенно заполняли покупатели. В основном это были немолодые женщины – всё кумушки-ба-бульки, поставленные домочадцами на хозяйство, но встречались и расфуфыренные дамочки при шубах и бриллиантовых перстнях. Странная особенность – наверное, только в России (ну, может быть, еще в Италии) на продуктовых рынках появляются особы в норковых шубах, увешанные бриллиантами. Отирают меховыми обшлагами мясные прилавки, тыкают в куски пальчиками в увесистых перстнях, вязнут тонкими каблучками в каше из окурков, снега и прочей грязи… И вот когда одна из таких молодок появилась в мясных рядах и стала привередливо ворочать вилкой кусок баранины – завистливое внимание всех прочих «белых халатов» принадлежало только ей.

Надежда Прохоровна ловко юркнула в щель между прилавками, в два шага добралась до двери в подсобку и оказалась в полутемном разделочном цехе.

Рубщики мяса уже выполнили назначенный утренний фронт работ – заполнили прилавки продукцией. И теперь, судя по оживленному нерусскому гомону, доносящемуся из хорошо освещенного коридора, куда вела широкая дверь с противоположной от бабы Нади стороны, устроились на краткий – а может, и длительный, как торговля пойдет, – отдых.

Надежда Прохоровна, по правде говоря, оробела. Прижала к груди матерчатую хозяйственную сумку и какое-то время, прислушиваясь и обвыкая, стояла невдалеке от входа. Экономные хозяева рынка повыключали во временно бездействующем цеху яркое верхнее освещение, только две длинные светящиеся палки помигивали на потолке и роняли голубоватый мертвенный свет на розовые и темно-бордовые туши.

Большие колоды стояли как плахи с воткнутыми топорами, от резкого запаха крови немного мутило, Надежда Прохоровна замерла среди развешанных свиных туш и, пугливо озираясь, вслушивалась в нерусский разговор.

Пока он вроде бы не приближался. В людскую речь вплетались звуки заунывных восточных мелодий из магнитофона, шагов из далекого коридора не доносилось; баба Надя осмелела и, мысленно перекрестившись, стала осторожно обходить испачканные кровью столы, двигаясь к коридору напротив.

Страх нагоняли свиные туши, совсем неаппетитно демонстрирующие вспоротые животы, ошметки внутренностей чернели в голубоватом свете пугающими горками на железных столах, на топоры Надежда Прохоровна старалась не смотреть. Хотя ножи ей попадались повсеместно и страху нагоняли – до вставших дыбом волосинок!

«Эх, надо было Алешку с собой позвать! Прирежут, пропаду ни за грош… Тут и ножей искать не надо, хватай любой и действуй!»

«Подбадривая» себя подобными размышлениями, баба Надя подобралась к освещенному прямоугольнику, ведущему в коридор, выглянула из-за косяка: широкий светлый тоннель с несколькими дверями. Почти напротив вход в помещение, заполненное всяческими лабораторными приспособлениями, весами, колбами на стеллажах.

Там, к счастью, было пусто, только белый халат сиротливо повис на спинке стула.

Надежда Прохоровна сделала осторожный шажок в обход косяка…

В дверном проеме дальше по коридору – оттуда доносился многоголосый гомон – возникло черное мужское плечо.

Кто там показался из дверей, Надежда Прохоровна разглядывать даже не собиралась: в спину морозным воздухом дышали кровяные туши, зловеще сверкали резаки, над головой трещали мертвенные лампы.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, бабуля Губкина метнулась к выходу в торговый зал, пробежала меж жутких «операционных» столов, мимо крюков с тушами… Сзади в темечко стучали быстрые шаги.

Надежда Прохоровна ослепшей курицей пролетела еще два метра, поскользнулась на влажном плиточном полу и со всего маху врезалась в свиную тушу.

И чуть не заорала, соприкоснувшись руками с прохладной мертвой шкурой.

Поймала вопль на вылете, одернула себя и приказала: «Куда несешься, бестолочь?! Стой на месте! Ведь все равно увидит – выходит в цех уже!»

Оправдательная речь на этот случай была заготовлена загодя. Мол, заглянула в подсобку по совету дорогого соседа Нурали Нурмухаммедовича, тот говорил: «Понадобится хороший кусочек мясца, баба Надя, милости просим. Земляки завсегда помогут выбрать».

Надежда Прохоровна приготовила виноватую улыбку, развернулась и… уткнулась носом в разверстые свиные ребра. Гроздь свежих поросят загораживала ее от входа в коридор.

Сделав еще шажок в сторону, баба Надя совершенно укрылась за крупной тушей, осторожно выглянула…

Возле разделочного стола стоял покойник. В полный рост. Сжимал зубами сигарету и разыскивал в карманах, видимо, зажигалку.

Надежда Прохоровна закусила губу, для верности прихлопнула рвущийся наружу крик еще и ладонью и даже дышать забыла.

Покойный Нурали Нурмухаммедович Алиев стоял у разлинованного полосками плохо отмытой крови стола. Синеватый свет делал его лицо совсем покойницким, знакомые оранжевые канты превратились в зеленоватые полоски, мертвец строго хмурился, но выглядел вполне здоровым, хотя и жутким.

Прикуривать Нурали Нурмухаммедович так и не стал. Вынул из зубов сигарету, прибрал ее в карман и быстро двинулся к торговому залу, не обращая внимания на торчащие из-под туши ноги в шоколадных штанишках.

«Ой, мамочки! – подумала Надежда Прохоровна и чудом не намочила эти самые штанишки. – Живой!!!»

«Покойник» прошел мимо бабы Нади совсем близко, та даже разглядела на его виске приметный тонкий шрам.

Ж И В О Й!!!

Нурали Нурмухаммедович быстро вышел из цеха и захлопнул за собой дверь.

Надежда Прохоровна, путаясь в свиных тушах и поросятах, понеслась туда же.

Точнее, не понеслась, а споро заковыляла. Ломающиеся в сочленениях ноги делали ее похожей на лишившуюся кукловода марионетку. Руки безвольно хлестали по бокам, матерчатая сумка только милостию Божьей не вывалилась из пальцев и не осталась валяться на полу под свиными гроздьями.

И когда растрепанная бабка в сползающей на нос кепке подбежала к милиционеру, прогуливающемуся по рыночной площади, слова ее, сопровождаемые жуткими вращениями выпученных глаз, сильного доверия не вызвали.

– Хватайте, покойник уходит! – заорала баб ка и дернула невозмутимого блюстителя порядка за форменный рукав.

Сержант спокойно оглядел очумевшую гражданку, рукав свой выдернул и сказал:

– Какой покойник?

– Ох! – только и вымолвила баба Надя. Оранжевые канты уже затерялась в толпе возле выхода к метро. – Разиня!

– Я попросил бы, – сурово вымолвил блюститель, приосанился горделиво, но сумасшедшая гражданка махнула рукой и поковыляла к рыночным воротам.

В такой толпе, да пока втолкуешь… Ушел покойник!

В дверь сорок первой квартиры Надежде Прохоровне пришлось звонить дважды, показывать – так просто не уйду!

Изнутри раздавались тихие шлепки тапочек, в глазке мелькнула тень, но дверь ей все же не открыли.

– Гульнара! – шипя, но тихо, вдавила Надежда Прохоровна в замочную скважину. – Открой!

Я знаю, ты дома! Открой немедля, а то с милицией приду!

Упоминание об органах подействовало.

Испуганные глаза-сливы встретили соседку настороженным мерцанием, баба Надя протиснулась в квартиру и, нажав на дверь задом, сказала:

– Ну, голубка, рассказывай давай. Как твой муж в живых оказался? Как это вдруг случилось?

Гульнара тихо запричитала по-таджикски, то дотрагиваясь аккуратными коричневыми пальчиками до извивающихся плаксиво губ, то теребя тонкую косицу…

– Ты тут мне вдруг забывшую русскую речь не изображай! – прикрикнула Надежда Прохоровна. – Я сама только что твоего Нурали на рынке видела! Живой, здоровый по Москве разгуливает.

Плечи Гульнары обмякли, женщина без сил опустилась на свободный от вороха одежды крошечный уголок низкой тумбы, и по лицу ее побежали быстрые, безудержно покорные слезы.

В дверном проеме комнаты испуганно замер малыш. Он прижимал к животу уже починенную машинку – наверное, мама постаралась колеса приладить – и переводил черные маслины глазенок с плачущей мамочки на плохую, злую тетю в кепке и обратно.

– Ладно, – примирительно буркнула Надежда Прохоровна. – Чего уж тут рыдать-то. Давай сознавайся, кого вы с Нурали в покойники определили.

– Брата, – всхлипнула Гульнара, – Фархада.

– Ты ж говорила, у Нурали только три сестры! – возмутилась миссис Губкина. – Старшие…

– Он неродной брат. Отец второй раз женился…

– Чей отец?

– Нурали.

– Та-а-ак, – задумчиво подняла вверх лицо Надежда Прохоровна. – А чего ж врали?

Гульнара вскинула на бабу Надю мокрые глаза, молитвенно сложила на груди руки и мелко-мелко затрясла головой.

– Не обманывали, хочешь сказать?

Женщина начала раскачиваться из стороны в сторону всем телом.

– Обманывали! – пригвоздила Надежда Прохоровна. – А зачем?

– Он деньги украл! – выпалила таджичка. – Плохой человек! Деньги украл!

– Плохой человек? У брата деньги украл? Гульнара закивала.

– А что ж в дом пустили? Гуля понурила голову. Малыш подбежал к маме, уткнулся носом ей в живот и, кажется, собрался заплакать.

– Ну, хватит, – с прежней строгостью проговорила бабушка Губкина, – Москва слезам не верит. Давай говори толком – что тут у вас случилось. – И добавила с усмешкой: – А мне чаю налей. С утра из-за вас на ногах, чаю сто лет не пила.

Собирая на стол, Гульнара немного успокоилась, ей даже удалось отцепить от подола сынишку, увлечь его кусочком торта и переправить в комнату.

– Плохой человек был Фархад, – говорила между делом. – «За речку» ходил, наркотик таскал. А потом убил.

– Кого? – пытливо выспрашивала баба Надя.

– Большого человека, – испуганно округлила глаза сидящая через стол таджичка. – Очень большого. Денег Фархаду в долг дал, тот не вернул. Пришел ночью и зарезал. А сестра – видела, родственникам сказала.

– Так-так-так, – подстегивая, кивала Надежда Прохоровна и осторожно прихлебывала из пиалы чуть непривычный на вкус, пахнущий какой-то особенной травкой чай.

– А родственники сказали – убьем. Отец Нурали Москва звонил. Паспорт просил.

От волнения Гульнара начинала говорить по-русски резаными фразами, забывая падежи и предлоги.

– Зачем твой свекор паспорт просил?

– Большой человек много родственников имел. В Куляб все его знали. Сказали – найдем. Не уйдет Фархад через границу, ждали его. Двоюродный брат Нурали в Москву приезжал, паспорт брал – Фархад по нему из Таджикистон уезжал.

– Что, так похожи? Нурали с Фархадом…

– Одно лицо! На фотографии – одно лицо! Пограничник ничего не заметил!

– Понятно, – нахмурилась бабушка Губкина. – Но вы-то знали, что Фархад плохой человек?

Гульнара осела на табурете, как передержанное тесто, и, помолчав немного, доверительно вытянула вперед лицо:

– Знали. Все знали.

– А почему пустили?

– Отец просил. Нурали не мог отказать. Паспорт отдал, Фархад по нему приезжал.

– А как же Нурали без документа тут ходил? – прищурилась миссис сыщица.

– И-и-и, – протянула Гульнара и откинулась назад, немного горделиво. – Нурали тут каждый знает! Утром на работу, вечером с работы – каждый день один и тот же мент, каждый день – здрасте. Все знают. Регистраций не проверяют. Две недели ходил, один раз пристал.

– Кто?

– Мент незнакомый. В отделение привел, а там – свои, с рынка. – Она поправила косицу и отхлебнула чаю. – Отпустили. Все знают, квартира у нас, сами себе регистрацию выписываем.

– Ну-ну, – задумчиво пробормотала бабушка Губкина. – И что Фархад? Долго у вас жил?

– Долго, – вздохнула Гульнара. – Целый месяц!

– А чем занимался?

– На работу не ходил, – доверчивым шепотом сообщила соседка. – Все знали – плохой человек. Искали его. Он у нас тут прятался.

– И все? Только прятался? Таджичка опустила голову.

– Ночью ходил. Брал паспорт Нурали и ходил.

– Куда? Голова Гульнары мелко затряслась.

– Не знаю! Аллах свидетель – не знаю!

– Врешь, Гульнарка, ох врешь!

– Детьми клянусь – не знаю!

– А догадываешься? Плечи несчастной «вдовы» опустились, руки заерзали по клеенке на столе.

– Так догадываешься?

Призывать Аллаха в свидетели и клясться детьми на этот раз Гульнара не стала. Сидела понуро и изучала узоры на скатерке.

– Значит… плохое что-то делал Фархад? – допытывалась баба Надя.

Гульнара вздохнула.

– Но что – не знаешь? Таджичка повела плечом.

– А убить его за это могли? Гульнара вскинула голову и опять затрясла ею как припадочная:

– Не знаю, Аллах свидетель – не знаю! Он у нас деньги своровал, хотел за границу уехать, но Нурали его не убивал! Могилой матери клянусь – не убивал! Мы утром проснулись – нет его. Ушел Фархад, с нашими деньгами ушел! А тут вы… милиция в дверь звонит! Нурали не видел никто, я дверь открывала!

– А почему обманули всех? Почему ты сказала, что это Нурали мертвый лежит?

Гульнара тяжко вздохнула и отвела взгляд на заляпанную жиром плиту.

– Ну! – прикрикнула баба Надя. – Начала уже, чего ж замолкла?

– Деньги, – шепотом выдавила таджичка. – Он деньги взял. Кто б нам их вернул? Их отправили б жене Фархада, так?

– Не знаю, – задумчиво проговорила Надежда Прохоровна.

– Отдали бы, отдали! А мы их два с половиной года на машину копили, Нурали хотел машину с кузовом купить. Сам на рынок мясо возить, денег больше получать. Два года не ели, мало-помалу собирали! А он – украл! Кто б нам их вернул?! – и махнула рукой.

Понятно, мысленно вздохнула бабушка Губкина. Деньги – это всегда причина уважительная. Вот и прятался от всех честный обворованный работяга…

– А что ж родственники-то ваши, жена Фархада ваши деньги не вернула б? – спросила сочувственно.

– У Зульфии старший брат ненормальный, – грустно произнесла Гульнара. – Не хотел, чтоб сестра за полукровку замуж шла.

– Какого полукровку?

– Отец Фархада и Нурали таджик наполовину. Дед на Нурекскую ГЭС приезжал – хороший инженер был! – бабушку Фатиму встретил. Дед – азербайджанец. Влюбился, остался, женился. Брат Зульфии сестру за Фархада отдавать не хотел.

– Брат? А родители что ж? Слова не имели?

– Умерли родители. Брат старший остался.

– И деньги б не вернул?! Чужие!

– Нет. Нурали – не вернул бы. За позор в семье оставил. Фархад жену бросил. А это – позор.

– А-а-а… И вправду негодник… А что ж отец? Все равно за такого негодника просил?

– Просил, – вздохнула Гульнара. – Сын последний, любимый.

– И как же Нурали теперь без паспорта?

– Тут – все знают, – теперь без всякой гордости, понуро сказала таджичка.

– О том, что он мертвый?

– Нет, что – свой. Он потом хотел на стройку пойти, там милиция без паспортов ловит, на родину бесплатно отправляет. Все так делают, никто б не спрашивал. Паспорт потерял – Таджикистон едешь. А то имя скажешь – не пустят снова в Россию. Лучше – не говорить.

– А дома, значит, собирался новый документ выправить?

– Угу.

– И долго Нурали тут от всех прячется?

– Два дня. А раньше у друга ночевал. На базаре.

Надежда Прохоровна собрала губы в пучок, по качала головой и спросила сочувственно:

– И что ж ты теперь делать собираешься? Муж в Таджикистане, ты одна с детьми в Москве…

– Квартиру продавать, в Куляб возвращаться…

– Не жалко? Все ваши сюда рвутся, а вы – обратно.

– Жалко! – горячо воскликнула Гульнара. – Очень жалко! Фатима – отличница! Вся в бабушку пошла – красавица, умница! В хоре поет, призы получает.

Смешливую черноглазую дочь Алиевых баба Надя знала. Хорошая девочка. Всегда первая поздоровается, если на лестнице встретит, сумку поможет наверх поднять. Воспитанная.

А Гульнара тем временем раскачивалась на табурете, посылая проклятия погибшему родственнику:

– Ох, погубил он нас! Шайтан! Ох, погубил!

– Ты вот что, Гуля, – баба Надя протянула руку через стол и накрыла ею пальцы таджички, – ты к Алеше иди. Он поможет.

– А деньги?!

– А деньги, я скажу, видела. Ваши они.

– Наши… – икнула Алиева.

– Ваши, ваши. Возьму грех на душу. Не ради тебя, ради детей! Скажу – видела. Знала, что вы на машину скопили. Сколько там в точности было?

– Ой. – Гульнару разбирала нервная икота. – Правда скажете?!

– Да, да.

– Там одна денежка приметная была – в пятнах зеленки!

– И про зеленку скажу, не беспокойся. Иди к Алеше смело. Он парень добрый, поможет.

Уже вскочившая было Гульнара снова опустилась на табурет:

– А паспорт?.. Как я скажу, что обманула?!

– Что признала Фархада мужем?

– Да!

– Ничего. И это не беда. Скажешь – испугалась. Шайтана этого мертвого.

– Ой, ик. А поверят?

– Если сама придешь – поверят. Или хочешь всю эту канитель разводить? Детей из школы срывать, назад возвращаться?

– Не хочу! Ой как не хочу!

– Вот и собирайся. Звони Нурали – я видела, у него сотовый есть, – и пойдем к Алеше. Пока не поздно, пока кто другой обман не раскрыл.

Алеше Бубенцову очень повезло – когда бабушка Губкина привела в его кабинет зареванную икающую Гульнару и воскресшего Нурали Нурмухаммедовича, там больше никого не было.

Сегодня утром он и без того обнаружил на своем рабочем столе «сюрприз»: перевернутый дном вниз бубен с горстью белых нафталиновых таблеток внутри. А встреченный на улице лейтенант Серегин в довесок ко всему спросил с ехидцей:

– И как это у тебя, Бубенцов, получается? Говорят, ты на своем участке из старушек сыскное агентство организовал? Поучили бы, Алексей Андреевич, нас, сиволапых, грамотной работе с на селением…

Так что, получается, Алеше очень повезло, что историю воскресшего таджика и его печальной жены он выслушал один. Никто не торчал в кабинете, не вставлял между иканиями Гульнары ехидных замечаний с подковырками; одна проблема – идти к капитану Дулину для дачи показаний вместе с Алиевыми рвалась и баба Надя.

– Я, Алеша, тоже пойду, – упорствовала гражданка Губкина, и новая кепка ее победно торчала вверх, как генеральская фуражка. – Я Гульке обещала – никто ее мужа не арестует, в кутузку не загребет.

– Да не за что его арестовывать! – не совсем внутренне уверенно восклицал лейтенант.

– Вы найдете, за что человека в тюрьму посадить!

Таджики испуганно наблюдали за словесной баталией. Бубенцов понимал, что если пойдет на поводу у гражданки – возьмет ее в дулинский кабинет, – то до пенсии будет находить в карманах подброшенный коллегами нафталин, и стоял на позициях твердо. Свидетельница Губкина по-генеральски окопалась на своих редутах и на позициях держалась не менее цепко.

Пришлось дать честное офицерское слово.

Вечером того же дня начальник отделения подполковник Семибратов орал на подчиненных уже в своем просторном кабинете:

– Головотяпы! Бездари! Не дактилоскопировать труп, не прогнать по базе!

– Товарищ подполковник, – вяло отбрехивался Дулин, – тело опознала жена. Паспорт в кармане. С дверных ручек и с ножа отпечатки стерты…

– Не пререкаться! Всем по выговору, Бубенцову благодарность за отличное несение службы! Кто работал от криминалистов?!

– Васильчиков, – вздохнул шеф убойщиков и попытался вступиться за эксперта: – Товарищ подполковник, август месяц, Васильчиков на части разрывался…

– Молчать! У вас всегда – то август, то похмелье!

Алеша Бубенцов скромно сидел на самом кончике длиннющего стола и старался не встречаться взглядом с оперативниками, попавшими под разгон.

Подполковник Семибратов, по чести говоря, орал на подчиненных справедливо. Расследование убийства таджика проводилось из рук вон плохо. (Буквально на следующий день на Дулина свалилось два огнестрела и разбойное нападение на квартиру ювелира, где тоже, надо добавить, без трупа не обошлось: грабители смертельно ранили двоюродного брата хозяина квартиры.) И как только сегодня же днем срочно «откатали» пальцы покойного «Нурали», всем сразу стало ясно – без нагоняя тут не обойдется.

На Фархаде висело четыре уличных грабежа. Один из них с ножевым ранением потерпевшего в область шеи. И это стало понятно, как только «пальцы» покойного прогнали по всем базам: во время одного из нападений Фархад уронил в траву отобранный сотовый телефон, не смог его найти в темноте, и позже экспертиза сняла с корпуса телефона качественные отпечатки пальцев. Остальные три потерпевших в один голос описывали одного и того же человека: нацмен, в темной куртке с капюшоном, рост средний, глаза злые.

И в довершение всего другой конфуз. Фархад Нурмухаммедович Алиев оказался еще и в международном розыске. На брате несчастного Нурали висели распространение и торговля наркотическими средствами, участие в торговле оружием и людьми, убийство и прочая, прочая. Список оказался длинным, таджикские коллеги были (надо думать, не вдруг) очень злы на Фархада Нурмухаммедовича и отписали его «подвиги» в деталях, при полном объеме.

– Головотяпы! Разгильдяи! – разорялся под полковник. – Отправили бы тело на родину – чудом, что у жены денег на отправку вовремя не хватило! – висело бы на нас четыре «глухаря»! Висяков вам, разгильдяям, мало?!

Висяков, по справедливости говоря, Фархад Нурмухаммедович подкинул не только отделению кипятящегося подполковника, а разделил грабежи поровну между «соседями»: два на «земле» Семибратова, два на сопредельную территорию оформил.

– И никаких галочек на раскрытие прошу себе не ставить! – орал начальник. – Все галочки пойдут – туда! – Мощный начальственный палец выстрелил в сторону скромнейшего участкового, едва не сползающего под стол под взглядами коллег.

«Какое счастье, – успел участковый подумать между подполковничьими репликами, – что баба Надя таджиков незаметно привела. А то – «Все галочки, пожалуйста, гражданке Губкиной. И орден. Или значок «Почетного помощника милиции со стажем» и грамоту…»

– И вот скажите-ка мне, товарищ капитан, – язвительно ввинчивал подполковник, – почему это свидетели приходят не в ваш кабинет – куда им, кстати, и следовало обратиться! – а в опорный пункт к лейтенанту Бубенцову? Вы что – работать со свидетелями разучились?!

Выйдя из начальственного кабинета, лейтенант Бубенцов подошел к Дулину и, смущаясь, пробормотал:

– Я, Владимир Николаевич… не того… Я их сразу к вам привел… Кто ж знал, что так получится…

– Ничего, Алеша, – вздохнул высеченный прилюдно шеф убойщиков. – Ты все правильно сделал. – И потрепал лейтенанта по плечу.

Убойный отдел всем поротым составом потопал в соседнюю пельменную лечить водкой рубцы кнута. Участковый Бубенцов в компанию не напрашивался, поскольку случай не тот: ему – благодарность, всем – по выговору влепили. Диссонанс настроений, знаете ли, наблюдается.

И ко всему прочему, в голове гвоздем сидела мысль – уходя из его кабинета после данного честного офицерского, бабуля Губкина шепнула:

– Ты, Алешка, как освободишься, сразу ко мне. Разговор есть. Серьезный.

Последнего замечания баба Надя могла бы уже не делать: теперь все ее слова и разговоры лейтенант-бывший-воспитанник воспринимал только всерьез. Второй подобной головы в советчиках у лейтенанта не было. И это следовало ценить.

Алеша зашел в гастроном, купил там «Чародейку» и бутылку мадеры – почему-то именно этот сорт сладкого вина предпочитали пенсионерки из сороковой квартиры – и отправился говорить добровольной помощнице Губкиной искреннее «спасибо». Ведь, невзирая на ощущение некоторой неловкости, возникшее в кабинете подполковника Семибратова, спасибо это баба Надя заслужила не только от опорного пункта и бывшего воспитанника, но и от всего районного отделения. Четыре висяка списали одним махом и соседям помогли. Это повод достойный не только для вина и торта…

Букет цветов, что ли, для бабы Нади купить?..

Надежда Прохоровна спала.

– Вы не будите ее, Алеша, – тихонько попросила участкового Софья Тихоновна. – Умаялась она. Всю ночь Нурали под дверью караулила.

– Всю ночь?! – поразился лейтенант.

– Ага, – заговорщицки улыбнулась соседка. – На табуреточке сидела и в глазок посматривала.

– Ну и дела! – Алеша сдвинул фуражку на затылок и потер лоб. – Вот это упорство. А что ж она мне не позвонила?! Я бы пришел, помог…

– А это, мой друг, уже другая история. Надежда Прохоровна выспится, отдохнет и сама вам все расскажет. Завтра.

История охоты на призрака поразила лейтенанта до глубины души. Прямо-таки потрясла. Он вспоминал свое детство, когда баба Надя казалась ему уже старушкой, способной лишь носки вязать или гололед песочком посыпать (самотеком). Припоминал свое недавнее пренебрежение: «Куда ей самогонщиков ловить, я весь свой «контингент» не хуже знаю!»

И вот за первой оплеухой последовала вторая, теперь, можно сказать, семидесятипятилетняя бабушка умыла весь убойный отдел во главе со славным сыщиком – уже легендой! – капитаном Дулиным.

Причем – сама. Не побежала за подмогой, а села на табуреточку и выловила на рынке ожившего покойника, а позже расколола его жену.

Талант!

Поскольку, как получать показания от этнических свидетелей, лейтенант знал не понаслышке. Порой землячки эти так упирались – ничего не знаем, ничего не видели, отпустите, начальники, дома семеро по лавкам и кушать очень хочется! – что ни одного правдивого слова не добьешься!

Диаспора. Круговая порука.

И мало дело, Надежда Прохоровна продолжала удивлять:

– Ты, Алешка, позвони кому-нибудь в Пермь, кому-нибудь из своих, да разузнай: откуда взялся грузовик? Вдруг угнали, вдруг… эти… – отпечатки пальцев! Это дело, голубь, из Перми надо разворачивать.

– А… Настя? – мямлил лейтенант.

– А Настасья – хорошая девушка. Ее марать не надо. Ты свою зарплату отрабатывать должон, вот расстарайся. Вызнай все как следует.

То, что зарплату свою надо отрабатывать, лейтенант Бубенцов знал и без упреков бабушки Губкиной. Но вот возможное покушение на свидетельницу в деле об убийстве – это уже хлеб капитана Дулина.

Вылезать со звонками в Пермь поверх его головы – опять подстава получится. Может, опять он сыскарей под разгон подставит…

– А ты, Алешка, про наш уговор начальству не говори, – словно подслушав лейтенантские мысли, вразумляла бабушка Губкина. – Скажи: сама баба Надя в Пермь отправилась, по собственному желанию, только сейчас во всем призналась. Нам про грузовик вызнать надобно, а не Настю наперед выставлять. Понял?

– Угу… Точнее, нет! Вы в Пермь поехали, чтобы про Анастасию спрашивать, грузовик и Настя могут быть как-то связаны!

– А как? – притворилась глупенькой бабушка. – Грузовик сам по себе, Настасья в это время в поезде ехала, знать ничего не знала.

– Нельзя так, баба Надя! – кривился, словно зуб опять заболел, Алеша. – Нельзя! Придется рассказывать всю правду о ключах, о ваших подозрениях! О мастерской возле ее дома!

Дилемма представлялась лейтенанту совсем неразрешимой. Он был уверен, что, как только Дулин узнает о подозрениях в адрес Анастасии, следственный маховик раскрутится – не остановишь! За Настю капитан примется всерьез. Теперь все, что связано с сороковой квартирой, сделалось для убойного отдела делом чести. Разозленный нагоняем Дулин работать будет не по-детски. Возьмется так, что у Настеньки только косточки хрустнут.

Зверь! Не работник – дьявол.

Баба Надя с кэпом Дулиным была знакома совсем немного, но вполне достаточно, чтобы верно уяснить все лейтенантские опасения.

– Засудить может? – спросила прямо.

– Насчет засудить – не знаю. Но пару дней для острастки продержать может, – признался Алексей. – Для него все это теперь – честь мундира. – Сказал и почувствовал себя препакостно. Скрывать от коллег информацию в деле по убийству – это не просто не по-товарищески, а вовсе – преступно. Тут даже не выговором попахивает, а полным служебным несоответствием.

Но еще горше – представить себе сероглазого ангела в камере среди наркоманок, *censored*ток и пьяниц… Бомжей еще, не дай бог, подвезут! Настасья от одного запаха, не то что от страха, скончается!

Такой белоснежные крылья замарать – вовек не оправится. Всю жизнь тюремную вонь ощущать будет.

Баба Надя, пригорюнившись, смотрела на страдания влюбленного лейтенанта. Тут великим умом обладать не надо – надвое раздирают Алешу служебный долг и страх за новую зазнобу.

Придется пареньку помочь, подумала Надежда Прохоровна. Придется снять с него груз, взвалить все на себя.

– Ты вот что, Алешка, – сказала чуть грубовато, – ты про грузовик пока не говори никому. Жива – и слава господи. А если скажешь – отопрусь от всего. Не было грузовика, не видела ничего, знать не знаю. Понял?

– А как же…

– Отопрусь!

– Но ведь…

– Ты, голубь, лучше к Софе сходи. Поговори о Настеньке, спроси, когда приедет, звонит ли…

– Зачем?

– А затем. Чем с Дулиным твоим зря балаболить, лучше с Настенькой прежде поговорить. Приедет, все ей расскажем, а уж после, если надо, к Дулину твоему поведем.

Бубенцов задрал голову, посмотрел в потолок и только что не завыл от отчаяния. Как волк, тоскующий под луной о волчице, как оборотень (погоны тут ни при чем), влюбленный в чистого ангела.

Что за дилемма?! Выбор между служебным долгом, друзьями-товарищами и предательством преследующих денно и нощно серых дымчатых глаз – умытых, правдивых! – небесных нежных крыльев, как облако парящих за спиной…

– Ты не кручинься, Алешенька, – сердечно говорила баба Надя. – Иди к Софе. А коли что – вали все на меня! Я от всего отопрусь. Понял, голубь?

Алеша понуро выбрался из-за стола и поплелся в прихожую. Полный тягостных дум, постучал он в дверь комнаты Софьи Тихоновны и рассеянно, не услышав – войдите! – распахнул ее настежь.

И не будь лейтенант настолько погружен в свои невеселые мысли, картина, что предстала его глазам, поразила бы его не меньше рассказа об охоте за призраком: ученый йог Вадим Арнольдович целовал бывшую библиотекаршу Софью Тихоновну.

Парочка заполошенно разомкнула объятия, стыдливо спрятала затуманенные глаза, Алеша лишь подумал: «Надо же… И эти туда же».

Прошедшие недели сделали лейтенанта мудрее. Теперь, после всего, что учинила бравая пенсионерка Губкина, романы в солидном возрасте уже не удивляли. Уже как двадцать лет законсервированная в бабушках Надежда Прохоровна подарила лейтенанту новую идеологию – куда нам, молодым, до них, пенсионеров!

…Алеша получил приглашение войти, присоединиться к чаепитию и, снимая общую неловкость, начал играть с котом Марком.

Какой, оказывается, полезный обычай держать в домах питомцев! Чуть что не так и глаза некуда деть – вот вам, пожалуйста. Существо, с удовольствием берущее на себя функции разрядника. Играет, веселится, и на душе легчает, и руки заняты, глаза пристроены.

«Женюсь – обязательно заведу кота», – решил Бубенцов и поднял Марка на колени.

Как обычно, если наступало возбуждение, Софья Тихоновна сновала по кухне. Решалась приготовить какое-нибудь особенно муторное в исполнении блюдо и в ритме шага «утаптывала» смятение чувств.

Сегодня это были голубцы. Наденька их обожает! Но ленится готовить не абы как, а предварительно обжаривать с обеих сторон до коричневой корочки, не забывая перед этим обваливать в муке, на каждый по отдельности (уже в сотейнике) по ложечке сметаны и томатного соуса (соус тоже лучше приготовить, а не использовать магазинный). В общем, много их, муторных тонкостей этих…

Жаль только, что Вадима не будет, Арнольдовича…

Уехал.

И даже этот противный капитан Дулин не смог ему воспрепятствовать! Как миленький снял свою подписку о невыезде и ничего поделать не смог…

Еще бы! Вадиму Арнольдовичу пришло приглашение на симпозиум в Новосибирске от Российской академии наук!

Это же… Это вам не пионерский слет какой-то! Это вам… о-го-го!

У Софьи Тихоновны не хватало слов для выражения эмоций. Сфера нежных чувств-переживаний в принципе не ее среда. «Подсушенный библиотечный сухарик» – так называл ее покойный Клавин муж… Софа могла мыслить отвлеченно – метафорами, четверостишиями, но все это – чужое! Не личное, не пережитое.

Но нынче…

Ах, Вадим!..

Софья Тихоновна почувствовала, как запылали щеки. Позавчера Алеша видел, как он ее поцеловал.

А поцелуй ведь был прощальным.

– Вам надо о многом подумать, – сказал тем вечером.

– А вам? – смутилась Софья.

– А мне не надо. Я уже все решил.

Недомолвки и экивоки, игра слов и взглядов, туманных многозначительных фраз, понятных обоим…

«Я все решил».

Ах, видела бы Клава! Слышала бы!

Хотя… Софья Тихоновна положила ловкие, измазанные фаршем руки на край миски, – надо мыслить трезво. Все стоит принимать таким, как есть, а не таким, как хочется.

Была бы Клавдия рядом – рядом никак не мог бы быть Вадим. Ни одного Софочкиного кавалера Клавдия не принимала всерьез:

– Иди, там твой ушастый со скрипкой пришел.

Нежный, трогательный Боря Штерн, уши у него и вправду были велики – большие смущенно-розовые, сквозь них, казалось, все уличные фонари просвечивали. А нос?.. Кадык на длинной, как будто склоненной в извиняющемся поклоне шее… «Ушастый с носом» или «носатый с ушами» – Клавдия варьировала язвительные эпитеты, упражнялась в ненужном, грубом остроумии…

– Что это за работа такая – на скрипочке пиликать?! Шел бы к нам, на завод, мы б его быстро к делу пристроили!

Или:

– Вчера твоего опарыша бородатого в гастрономе видела.

«Опарыша»! Михаила Олеговича. Чудного, доброго, тактичного. У него была больная жена и некрасивая капризная дочь. Он приходил в библиотеку работать в тишине, и у них завязался странный многолетний платонический роман, который может возникнуть только между «подсушенным сухариком» из читального зала и посетителем, любящим тишину.

Они гуляли по заснеженному парку. Мягко шлепались с ветвей влажные снеговые одежды, у Михаила Олеговича было бледное лицо, бородка клинышком и прохладные руки, стыдящиеся обнять…

Они молчали. Обо всем. Хоть и говорили о многом.

– Женится ухажер надумал?! – выспрашивала сестра.

– Клавдия, это – другое!

– Другое, – поджимала губы та. – Промаринует тебя в девках до сорока годов, а сам потом за внуков засядет, и поминай, как звали.

Михаил Олегович никуда не сел. Он лег – в психиатрическую клинику. Его больная жена тоже была капризной…

Роман затих. А впрочем, был ли?

Клавдия дважды приводила женихов с работы. Один – водитель с прической под Сергея Есенина и опухшим лицом сельского тракториста. Второй – сухощавый дяденька, мнящий себя интеллигентом, поскольку заведовал техническим архивом.

Они не трогали ни тело, ни душу, ни разум.

– Останешься в девках!

– Пусть. Пусть в девках. «Уж лучше голодать, чем что попало есть, быть лучше одному, чем вместе с кем попало!»

Омар Хайям был понят Клавдией весьма своеобразно.

– О! Точно. С такой пенсией, которую тебе на числят, так и будет – что попало!

…Софья Тихоновна очнулась от дум, вынула шумовкой из кастрюли припущенный кочан и положила его остывать.

Ушастый Боря Штерн, не способный вбить в стену гвоздь, не изранив пальцев – ах, какие у него были пальцы! Фантастически чуткие, живущие, настороженные…

Клавдия судила о пальцах музыканта утилитарно.

А что вытерпел от нее несчастный Вадим Арнольдович!..

Воспитанный. Тактичный. Скромный.

Примерно через полгода после того, как Вадим Арнольдович развелся с женой и поселился в сороковой квартире, Клавдия учинила оглушительно дикий скандал. Такой, который могла изобрести одна она: практически на пустом месте, с привлечением свидетелей-зрителей.

В тот день у Вадима Арнольдовича был гость. Тихий благообразный старичок с аккуратной бородкой, очками в золоченой оправе, в приличном темном костюме-тройке.

Именно он тогда сходил к злосчастному туалету. Именно он воспитанно спустил из протекающего бачка всю воду.

Клавдия ворвалась в комнату соседа.

Кричала.

Вадим Арнольдович лишь покаянно улыбался и говорил гостю:

– Прошу прощения, дражайший Игорь Яковлевич. Моя вина. Милые дамы еще утром предупредили меня, что потек сливной бачок и следует использовать ведро, но я, увы, рассеян…

«Милые дамы». Это он о размахивающей мокрой тряпкой Клавдии и одобрительно ухмыляющейся Наденьке, призванной в свидетели.

– Пардон, Игорь Яковлевич, я мигом. Все уберу и вернусь к вам. Не скучайте.

В дверях туалета Вадим Арнольдович столкнулся с Софьей. Она, тогда еще совсем молоденькая, стояла в проеме и перегораживала путь к луже.

– Идите к гостю, Вадим Арнольдович, – сказала Софья, строго глядя в вопросительно-виноватые глаза соседа. – Идите.

Тот наклонил голову вбок, посмотрел на Софочку так, словно впервые увидел, и, поблагодарив только кивком, ушел к себе.

Прежде чем захлопнулась дверь его комнаты, Софья услышала:

– Вадим, друг мой, и все же это возмутительно! Вы, такой известный человек, вынуждены выслушивать оскорбления какой-то фурии…

– Тише, Игорь Яковлевич, тише. Прошу вас. Не стоит уподобляться…

Клавдия не силилась вникнуть в нюансы и тонкости хорошего воспитания. Интуитивно понимала: сосед в чем-то ее превосходит, и оттого бесилась еще пуще. Когда скандалист встречает не отпор, а ледяную стену безразличия к пустым наветам, он стервенеет. Вздувается от злобы, словно шар, лопается и орошает все вокруг ядовитой слюной:

– Наш-то, чокнутый, опять пошел народ дивить. По морозу-то, да в одной рубашке! Постыдился бы на старости-то лет! Волосы б постриг!

А то ходит как поп-расстрига, дети во, пальцами крутят. Тьфу, стыдоба смотреть!

Вадим Арнольдович относился к уколам с абсолютным равнодушием. И это безразличие распространялось так далеко, что задевало и Софью.

Как-то раз на кухне он попытался заговорить об этом с молодой соседкой:

– Вы не похожи на свою сестру.

– У нас были разные мамы.

Вадим Арнольдович помолчал мгновение и кивнул:

– Я почему-то так и понял.

– Это что же такого ты тут понял?! Оказывается, пока сосед разогревал на плите суп, а Софа жарила котлеты, Клавдия стояла у двери в кухню и слушала.

– Что же такого тебе о нас понятно, а?! Живет тут без году неделя, а уже понятно ему что-то!

Плиту лучше б за собой лишний раз вымыл, понятливый нашелся!

Бесполезный скандал. Раздутый на пустом месте. Подобное случалось не часто, но запоминалось всё. И любой разговор с соседом хотелось начинать с извинений, а это тоже портит всё.

– Оставь, пожалуйста, Вадима Арнольдовича в покое, – не раз просила Софья.

– Не лезь, – резала сестра. После смерти мужа ей был надобен какой-то раздражитель, какой-то виноватый во всем человек… – Дашь таким спуску, сама будешь потом за ним дерьмо убирать!

– Клавдия! Вадим Арнольдович чистоплотный человек!

– Это потому, что я спуску не даю! А отвернись – вмиг квартиру загадит…

И весь сказ.

Софья многое понимала о своей сестре, жалела ее, как человека всю жизнь живущего на войне, но сделать ничего не могла. Сестра расчищала свое личное пространство, куда входили квартира, Софа, соседи по лестничной клетке, люди в магазинных очередях, с неутомимым упорством экскаватора. Трудолюбиво, но однообразно. Копала, чистила и тут же разбивала любой порядок железным ковшом языка.

Эх, остановила себя Софья Тихоновна, грех так об умершем думать…

Она и Вадиму Арнольдовичу запретила на эту тему разговаривать, хотя тот и пытался. Несколько дней назад Софья рассказала ему о своей маме, о том, как все случилось. Вадим тогда выслушал все с сочувствием и спросил:

– Так ваши отношения с сестрой завязаны на чувстве благодарности?

– Да. И на любви. Клавочка хоть и была вздорной, но поверьте, на самом деле это была добрейшая женщина…

– Поразительно. Ваш стакан всегда наполовину полон. Жаль только, что это не помогло вам вовремя избавиться от влияния сестры.

– Не надо, Вадим Арнольдович. Я довольна тем, как сложилась моя жизнь, и не будем об этом.

– Конечно не будем, – мягко улыбнулся он и взял Софью за руку…

Голубцы, наверное, ему понравились бы. Все получается вкуснее, когда готовишь с любовью…

Подумать только – Академия наук!

Ах, скромный, скромный Вадим Арнольдович. Тихий, интеллигентный, милый…

Ни разу, ни словом не обмолвился о научных степенях, ни полунамека не бросил о напечатанных по всему миру трудах…

Вот Клава поразилась бы!

Ее «чокнутый волосатик», «ворона с дыркой вместо головы» – сто раз на дню забывает свет выключать! – ученый. Ему Академия наук именные приглашения присылает.

Подумать только!

И как хотелось – думать! Представлять.

Тихие вечера за книжками. Чаепития за их обсуждением…

Она на машинке хорошо печатает, компьютер знает…

Сподвижничество – вот цель для настоящей женщины!

Жаль. Жаль, что столько времени упущено на совсем другое служение. Служение чужим капризам и пыльным, хорошим, но равнодушным книгам…

С желанием порадовать кого-то любое блюдо получается вкусней.

Так… а фарш остался.

– Маркуша! Кис-кис-кис…

Удивительно, но котика, предпочитающего теплую, прогретую кухню любому другому месту прохладного, неотапливаемого дома, нигде не было. Хотя обычно он прибегал, стоило только дверцей холодильника хлопнуть…

Софья Тихоновна положила остатки фарша на блюдце и, держа его в руках, надеясь выманить котенка на мясной запах, пошла в обход квартиры:

– Маркуша, кис-кис-кис…

Писклявый жалобный мяв доносился из-за двери в комнату Клавдии. Котенок страдал взаперти так, что немножечко охрип.

– Господи! Да как же ты сюда попал?!

Ругая себя глухой тетерей, Софья Тихоновна побежала в свою комнату за ключом.

– Сейчас, Марк, сейчас! Не плачь! Отпираю.

Кот, ободренный сочувствием, надрывался пуще прежнего и, едва в двери появилась щелочка, вылетел из комнаты, запутался в хозяйкиных ногах и, задирая кверху мордочку и хвост, понесся вслед за ней на кухню.

– На, – Софья Тихоновна поставила блюдце на дощечку под подоконником, – ешь.

Провела ладонью по пушистой рыжей шкурке жадно чавкающего зверька, разогнулась и замерла, пораженно глядя в окно.

Как же он туда попал? Марк (Аврелий) к Клавдии.

Материализовался в замкнутом пространстве?

Ничего не понимая, Софья Тихоновна отправилась назад. Проверить комнату.

Хотя… зачем? Дырочек и щелей в двери нет, известно. И замок был заперт. Сама только что два поворота ключом делала.

Удивленно поднимая брови, Софья Тихоновна стояла перед все еще полуоткрытой дверью.

Надежда котенка внутрь запустила?

Нет. Второй ключ от этой комнаты только у Анастасии, другие давно потеряны.

Может быть, Наденька взяла зачем-то ключ и предупредить забыла?

Но тоже нет. Соседка проснулась позже, они вместе позавтракали, и потом Наденька торопливо убежала в поликлинику за рецептом. Оделась в новый костюм и куртку на глазах Софьи, сказала:

«Поди, до обеда в очередях пробулукачусь», – и стразу вышла.

А Марк? Когда пропал Марк?!

Софья Тихоновна прижала ладонь к груди, где сильно колотилось сердце, и тихо опустилась на табурет в прихожей. В комнату покойной сестры она почему-то не решалась войти одна.

Но и сидеть в прихожей, где недавно нашли мертвого мужчину, вдруг стало жутко. Чувствуя, как по спине холодными паучьими лапками пробежала изморозь испуга, Софа вскочила, подбежала к двери и повернула на все обороты так и не вынутый из замочной скважины ключ.

Марк заснул ночью в ногах ее постели. Это – точно. Он долго ворочался, уминал под себя мягкие пуховые складки, урчал…

Потом…

Потом возник за запертой дверью пустой комнаты.

А свою дверь Софья в последнее время держала чуть приоткрытой. Взрослый кот Геркулес привык для кошачьих надобностей сбегать на улицу через форточку, маленький котенок будил хозяйку по ночам, чтобы его выпустили к туалету возле ванной комнаты.

Значит, Марк ушел уже ночью?

Может быть, так же через форточку?

Нет, в квартире холодно, форточки плотно закрыты всю ночь…

Тогда… Да нет! Чего тут думать! Надежда взяла ключ из комнаты Софы, прошла к Клавдии – котик незаметно шмыгнул между ног, – забыла сказать об этом. Все странное обычно имеет самые обыкновенные разъяснения!

Обычно.

Но не всегда…

Разъяснение тому, как в запертой квартире оказался труп мужчины, так и не было найдено!

Непослушными похолодевшими пальцами Софья Тихоновна перебирала странички записной книжки. Вот когда он понадобился – сотовый телефон! Надежда несколько раз намекала: давай на праздник подарю. Случись что – всегда разыщешь, где бы ни была.

Но Софья Тихоновна скромничала. Зачем, говорила, мобильный телефон извечной домоседке.

И вот – случилось. Трясутся руки, записи путаются, в глазах мельтешат ненужные, забытые адреса и номера телефонов…

Вот! «Надя, сотовый».

Трубка домашнего телефона подрагивала в неверных пальцах: 8 – гудок – 9…

– Надежда!

– Что?

– Ты это… Как дела?

– Случилось что-то?

– Нет, так… Не могу найти ключ от Клавдииной комнаты. Ты не брала?

– Зачем? Резонный вопрос.

– Ну вдруг…

– Да не брала я ничего. Поищи у себя. А что случилось-то?!

– Нет, ничего. Спасибо. Ты скоро будешь?

– Да вот, уже третьей иду…

– Хорошо. Приходи скорее, я голубцы приготовила! Твои любимые!

– Ой, хорошо-то! Винца купить?

К обеду с голубцами Надежда Прохоровна относилась как к празднику. Сама готовить их не любила, но есть – очень.

(А вот Клавдия терпеть не могла запах пареной капусты. И потому голубцы действительно стали в сороковой квартире каким-то тайно-праздничным блюдом. Едва ли не заговорщицким.)

– Как хочешь, – сказала Софья Тихоновна и отключила связь.

Быстро сбегала на кухню, убавила до минимума огонь под чугунной утятницей и, накинув пальтишко, стремительно выскочила на улицу.

Все это время ей казалось, что в спину ей, обжигая холодом, кто-то дышит. Крадется вдоль стен огромной квартиры, подглядывает и подстерегает, готовый выпрыгнуть из-за угла.

Бр-р-р – ужас!

Да, это только ужас, внезапный приступ паники. Все это – нематериально!

Но – скорее вон! На улицу, к людям, к воробьям у скамеек, к котам и собакам у мусорных бачков, к невнимательным прохожим, к детишкам, гомонящим у качелей!

По московской улице гуляло простецкое бабье лето. В тривиально расшитом золотыми листьями сарафане, в платочке из ажурных пятен, под зонтиком из голубого неба, украшенного бахромой легчайших облаков.

Софья Тихоновна прелести погожего дня не замечала. Невнимательно смела со скамейки у подъезда золотистый березовый мусор, села и подогнула ноги.

Страшно.

И чем вызван этот испуг – об этом стоит подумать вне давления пугающих вдруг стен, вне запертых комнат, на свободе под чистым небом.

Ведь в принципе ничего особенного не произошло. Маленький котенок оказался не там, где следовало. Но коты как раз и славятся особенностью возникать не в тех местах. Чуть ли не каждый день по телевизору показывают спасателей, достающих кошек из разнообразных щелей, колодцев, вентиляционных желобов.

Но в комнате Клавдии никаких щелей и желобов нет. Пару лет назад на дом случилось нашествие мышей. Мыши лезли отовсюду, просачивались в банки с мукой, выгрызали ходы и норы. Тогда, опасаясь из-за Геркулеса подкладывать отраву, Софья Тихоновна лично проползла на коленях всю жилплощадь, разыскивая щели и дыры, расставляя мышеловки…

В комнате Клавдии даже мышей не было. Непреодолимой преградой стояла толстая надежная дверь, грызуны паслись на кухне и в прочих помещениях…

Это тогда, надо сказать, стало загадкой для всех и предметом белой зависти.

Сегодня – в запертой комнате возник котик, размером превышающий любую мышь.

Откуда?

Жуть! Мистика, эзотерика, фантасмагория, явление иного порядка…

И почему вдруг подобные мысли возникают в голове образованной женщины – понятно. Надежда Прохоровна – далеко не кликуша, железная женщина! – и та чуть в Кащенко для осмотра не отправилась. То призрак в окне мерещился, то дух Клавдии из зазеркалья возникал…

И мертвец этот… И Клава как-то странно умерла. Шутила, шутила: «Я вас всех переживу!» И – умерла…

А что, если права Надежда – есть полтергейст у них в квартире?!

– Но нет – я здравомыслящая образованная женщина! Все эти бредни о домовых и леших выдумывают деревенские старухи и лукавые телевизионные мастера. – Софья Тихоновна одернула себя, натянула пальтишко пониже на колени…

Но если… не полтергейст? А гуляет по квартире вирус сумасшествия?

Первой его жертвой пала Наденька…

Да нет! Ну какая Надя сумасшедшая! Она и отравленный спирт нашла, и Нурали на рынке выследила!

Тогда что здесь творится?!

Бред, наваждение или… чей-то умысел?

Но чей?! Зачем?!

Нет, это выдумки. Марк пролез через какую-то щель – и точка. Он маленький, глупый, пролезть – пролез, а как выбраться – забыл. Тем более зачем куда-то протискиваться с опасностью для шкуры, если рядом за дверью хозяйка топочет. Глухая влюбленная тетеря.

Софья Тихоновна сидела, поджав ноги, на холодной скамейке и отгоняла от себя наиболее очевидное объяснение.

У каждого, кто перешел определенный рубеж, за спиной стоит призрак. И имя ему – Альцгеймер.

Он подбирается незаметно, баюкает мысли на мягких руках, оплетает разум и становится главным.

И это – действительно, по-настоящему – СТРАШНО.

Особенно теперь. Когда есть Вадим…

Как хочется, чтобы он был рядом! Только он! Внимательный, чуткий, рассудительный, милый, умный!..

Он не позволил бы сидеть и мерзнуть перед домом, приободрил бы и согрел: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

Так. Шекспир вспоминается. Значит, не все так плохо, значит, не все потеряно. Рассудок в целости испуг оставил…

Поздним вечером, так и не сказав ничего Надежде, Софья Тихоновна прошла в ее комнату и незаметно опустила большой тяжелый ключ от двери сестры в глиняную вазу.

Когда-то давно нечто подобное уже случалось с маленькой Софьюшкой: она вставала по ночам с кровати, не открывая глаз, поправляла на маме одеяло и ложилась снова. Утром эти ночные хождения оставались для нее стертыми.

Мама говорила: «Это не лунатизм, Сонечка, это беспокойство». Маленькая девочка тревожилась, как мама будет поправлять все время трескающимися руками тяжелое одеяло, и, не просыпаясь до конца, забывая все наутро, ходила по комнате.

Теперь – другое. Пустая комната не взывала о помощи, не просила – зайди! – она прятала в себе выветривающийся дух Клавдии, но возможно… Ведь возможно! Софья не думала об этом днем, но ночью – вспоминала. И шла туда, где поселилась пустота.

Пусть будет лунатизм. Пусть!

Но только… не призрак с жутким немецким именем – Алоиз… Фамилией…

Не думать!!! Не поддаваться!!!

Заставляя себя делать хотя бы что-то, Софья Тихоновна вынула из расчески длинный светлый волосок, взяла из «разночинного» ящика тюбик клея и, внутренне подрагивая, подошла к двери, скрывающей пустоту.

Поднялась на цыпочки – специально повыше, чтобы ненароком не зацепил котик! – прилепила волосинку кончиками на обе половинки массивной комнатной двери.

Теперь, даже если Альцгеймер (или другой мощный призрак, именуемый Джеймсом Паркинсоном) настиг Софью, все станет ясно: если кто-то из соседок ночью откроет дверь – волосинка разорвется.

Нельзя поддаваться слезам и панике. Нельзя! Попадать под тень придуманного сумасшествия, скрываться в шорах – «может быть» и «если».

Надо – действовать!

Ведь вот Надежда. Не поддалась страху, не побежала к врачам или к милиционерам – помогите, покойники или нервы шалят! – нашла в себе силы и сделала все сама.

Спаслась от безумия и подозрений.

«И я – смогу. Жизнь только начинается, и отдавать ее призраку с немецким или английским именем – недопустимо!

Мой бог, а что пережила Надежда, заподозрив себя в сумасшествии?! Представить жутко!»

Она ведь – видела… настоящего воскресшего покойника в окне, а не мяукающего котенка за дверью услышала…

И этой же ночью, в темной прихожей, одна сидела на табуретке под дверью и уговаривала себя не верить глазам.

Колоссальная выдержка и уверенность в собственных силах. Самое страшное в этой жизни – для всех! – не потусторонние явления, а страх лишиться разума.

– Мне тоже есть за что бороться, – сказала Софья Тихоновна, запахнула плотнее халатик и пошла в свою комнату бдеть. Ключ надежно спрятан в непрозрачной вазе; после известных событий Надежда стала запирать комнату на ночь. Теперь, даже если сама Софья проснется и пойдет к комнате сестры, дверь она не откроет. Нечем.

А если у Надежды все-таки есть другой ключ – разорвется волосинка.

Ночь только начиналась.

И прошла, надо сказать, спокойно. Какое-то время Софья Тихоновна старалась бороться со сном, ворочалась в уютной сонной постели, пыталась убежать от дремы, но в конце концов попалась. Не утерпела и унеслась на мягких подушках в объятия Морфея, уплыла прочь…

Вся нега и спокойствие сгинули, едва Софья Тихоновна вытянула шею вверх и взглянула на дверь Клавдии: на двух половинках, болтаясь, висел разорванный волосок. Как тонкая прерванная нить между безумием и реальностью.

«Не сумасшедшая, – сказала себе Софа, – вижу.

Пусть странное, пусть жутковатое доказательство неких событий, но вижу. И значит… Значит, буду жить. Не овощем, оберегаемым из жалости, а полноценным человеком. Женщиной».

Господи! Какое наверное облегчение испытала Надежда, узнав, что не сошла с ума!

А ведь у нее не было Вадима. Ей было не так невероятно страшно потерять то, что еще и не приблизилось.

Удивительное обстоятельство: стоя перед запертой дверью и разглядывая разорванный волос, Софья Тихоновна не испытала и сотой доли прошлого испуга. Она почувствовала только облегчение.

И если бы не мысль о ком-то – живом, материальном! – способном не дать ей еще раз увидеть Вадима (слово чести – она думала только о нем!), то сразу бы вошла в эту комнату. Старая сказка о Синей Бороде не имела больше власти. Время призраков закончилось, когда на двух половинках двери лопнул тонкий волос.

Софья Тихоновна увидела на тумбе сотовый телефон Надежды, унесла его в свою комнату и, разыскав в нем телефонный номер участкового, спокойно сказала:

– Доброе утро, Алеша. Это Софья Тихоновна.

– Здравствуйте, – удивленно, скрывая беспокойство, сказал потенциальный Настенькин жених.

– Не будете ли вы так любезны зайти ко мне примерно через сорок минут?

Даже в самые напряженные минуты Софья Тихоновна никогда не забывала о том, что она женщина. Не могла себе позволить встретиться с молодым мужчиной неприбранной. Через сорок минут Надежда снова уйдет в поликлинику – ей назначили какие-то физиопроцедуры, – и времени должно хватить привести себя в порядок и даже выпить чаю.

– Хорошо.

– Еще хочу вас попросить… Я бы хотела поговорить с вами приватно. Надежда Прохоровна скоро пойдет в поликлинику, не будете ли вы так любезны…

Алеша весь извелся, пока тетушка культурно составляла громоздкие витиеватые фразы.

– Я приду, – выпалил четко.

– Тогда я вас жду и не прощаюсь.

В то время, когда Софья Тихоновна занималась привычными утренними делами, участковый Бубенцов не находил себе места. Сорок минут тащились медленно, шаркали ногами и ни за что не соглашались уйти быстрее.

Тон, которым разговаривала по телефону тетушка ангела, заставил подумать: беда, с Настенькой беда. Она уехала в Пермь, там ее некому защитить (грузовик проклятый мерещился в связке со словом «несчастье»!), Алеша едва вытерпел двадцать минут, надел китель и бегом отправился из опорного пункта к знакомому подъезду.

Занял выжидательную позицию, нервно прикурил.

В начале одиннадцатого из дома вышла Надежда Прохоровна Губкина. Теперь без алого берета, кургузого «приличного» пальто, трудноузнаваемая, но внешне абсолютно невозмутимая. Не тревожная.

Она перехватила поудобнее большую хозяйственную сумку и споро зарысила к поликлинике напрямик через дворы.

Ободренный ее спокойствием, участковый забросил окурок в ведро, поставленное Талгатом возле лавочек, одернул китель и неторопливо двинулся к подъезду. До времени, назначенного Софьей Тихоновной, оставалось чуть менее пяти минут.

– Прошу в мою комнату, – сказала тетушка, едва Алеша поменял ботинки на тапочки.

– С Настей… С Настей все в порядке?

– Да, Алеша. С Настей ничего не случилось. Я звонила ей вчера вечером, у нее все хорошо.

– А она… когда приедет?

– Как только закончит дела. Пойдемте в мою комнату, Алеша, не будем разговаривать в прихожей.

Лейтенант бросил взгляд в древнее зеркало, поправил пятерней короткие, не требующие иной расчески волосы и прошел в большую, светлую от утреннего солнца комнату. Ту, в которой навсегда поселилось прекрасное видение – сероглазый ангел держит чашку в прозрачных пальцах и прячет под курточкой со звездным мишкой сложенные крылья.

– Садитесь, Алеша.

Бубенцов присел за круглый стол в центре комнаты, посмотрел на внутренне сосредоточенную на чем-то хозяйку и положил руки перед собой, совсем как в школе. Аккуратная, прибранная до последнего волоска Софья Тихоновна всегда напоминала ему строгую классную даму или смотрительницу музея: с кружевным воротничком, камеей под горлом и платьем, не отвлекающей от созерцания картин расцветки.

Такие дамы одним движением бровей останавливают расшалившихся экскурсионных школяров, посетителей, проводящих пальчиком по золотистым завиткам тяжелых рам, одним взглядом заставляют стыдливо прятать руки за спину и в случае надобности способные заменить любого гида.

Сегодня Софья Тихоновна выглядела чуть иначе. И если прибегнуть к тому же музейно-живописному языку – недавно Алеша все же купил дорогущий фолиант «Шедевры Третьяковской галереи», – поменяла жанр. Раньше соседка казалась как будто выписанной туманной акварелью, сегодня из зыбкого тумана проступили контуры. Четкие, местами линейно прямые и, пожалуй даже впервые, безусловно яркие.

Исчезла затушеванность. Осталось сокровенное, но большее вышло наружу.

– У вас что-то случилось, Софья Тихоновна?

– Да, Алексей. Но не только у меня. В нашей квартире происходит нечто странное. Конкретно – в комнате Клавдии.

– Там, где Настенька будет жить? – сглотнув, спросил лейтенант.

– Да. Сначала за запертой дверью оказался котенок…

Софья Тихоновна приступила к длительному, полному обоснований рассказу, и участкового немного отпустило. Соседка говорила ровно, пожалуй, эту речь она отрепетировала, проговорила прежде про себя, слова звучали убедительно, но собирались в странную картину.

– Кот мог пробраться через какую-то щель, – задумчиво и где-то даже недоверчиво сказал в итоге лейтенант.

– Предположим, – согласилась Софья Тихоновна. – А волос?

– Волос, волос, – пробормотал Алеша. – Ну что ж, пойдемте посмотрим на ваш волос…

Тонюсенькая разорванная волосинка свисала с двери и вроде бы служила неким доказательством.

Но эфемерность, незначительность преграды мешала относиться к ней серьезно.

Но впрочем, даже такую хлипкую преграду сквозняк порвет навряд ли.

– Отоприте дверь, Софья Тихоновна.

Соседка достала из кармашка платья тяжелый, незаметно извлеченный из глиняной вазы ключ, вставила его в скважину и повернула дважды.

Алеша перешагнул порог большой квадратной комнаты, взглянул на люстру – виновницу смерти прежней хозяйки – прошел вдоль мебельной стенки, отдернул занавеску и, встав спиной к окну, задумчиво раздул щеки.

На этой покрытой шелковистым покрывалом кровати спит Настенька. На тумбе трюмо лежит забытая расческа с зацепившимися за зубчики светлыми волосинками. Тюбик крема для рук стоит стоймя. Аккуратно сложен носовой платок.

И больше ничего. Эта комната еще не накопила воспоминаний о новой хозяйке. Алеша был здесь в день гибели Клавдии Тихоновны и пока не знал, куда, кроме пуфика у трюмо, поместить прекрасное видение. Пока здесь обитал прежний дух – украсивший стены своими фотографиями, вершину телевизора статуэтками, посудный шкаф пожелтевшим, выщербленным хрусталем…

Лейтенант прошел по другой стороне комнаты, молча открыл дверь кладовой: висящая на крюках одежда, горбы пальто, куча старых курток, свернутый матрас подпирает стремянка.

Алеша нашарил на стене выключатель – лампа не зажглась.

– Вы считаете меня… мгм… экзальтированной сумасбродкой? Да, Алексей?

Бубенцов обернулся к тетушке.

Пожалуй, недавняя решимость ее покинула: глаза встревоженно блестели, пальцы теребили воротничок. Софья Тихоновна ловила взгляд гостя.

– Вы считаете меня сумасшедшей? – спросила уже напрямую, не подбирая выражений.

Бубенцов крякнул и помотал головой:

– Что вы, Софья Тихоновна…

И вышел из навевающей тоску комнаты.

Списывать и в самом деле странные таинственные происшествия на выдумки экзальтированной женщины он не мог. Слишком тяжеловесное доказательство уже имело место – необъяснимо возникший труп в прихожей этой квартиры. Здесь явно что-то происходило.

– Софья Тихоновна, а вы у Надежды Прохоровны спрашивали, заходила ли она в эту комнату? – спросил уже на ходу, когда хозяйка проводила гостя к себе.

– Да. Но, Алеша, ключи только у меня и у Настасьи!

– А-а-а… Кто-то еще мог сюда попасть?

– Кто?! Да и зачем?!

– Кто и зачем, – пробормотал Бубенцов. Действительно, что могло понадобиться кому бы то ни было в этой пустой комнате с пустячными фарфоровыми статуэтками? – А-а-а… никаких ценностей здесь быть не может?

– Какие ценности, Алеша?! – Классная дама всплеснула руками и села на стул через стол от лейтенанта. – Мы едва концы с концами сводили. Помните, как в девяностые годы жили? Помните? Денег нет, мизерные пенсии обесцениваются каждую неделю. Клавдия даже сигаретами на улице торговала! Мне зарплату месяцами задерживали! Мы продали все, что только смогли. – И вдруг смутилась: – Я, правда, кое-что оставила…

– Что?

– Так, пустяки, памятные безделушки. Напоминание о родителях.

– А это…

– Алеша! – перебила милиционера Софья Тихоновна. – Это в моей комнате! А кто-то ходит в комнату Клавдии!

– Да, пожалуй…

– Вот и я о том же! Зачем кому-то понадобилось проникать в пустую комнату, где нет ничего – абсолютно ничего! – стоящего или интересного! Кто ходит тут ночами?!

Если бы не труп «Нурали Нурмухаммедовича», возникший, надо сказать, тоже практически ночью, к словам взбудораженной тетушки Алеша отнесся б далеко не так серьезно. Он давно привык к выходкам пожилого «контингента», старушкам вечно что-то мерещилось: то соседи их со свету сживают, крысиную отраву в борщи подливают, то деньги из тощих кошельков сами собой испаряются… Парочка индивидуумов вообще уверяла, что попеременно подвергается воздействию инопланетян и воскресшего, но тайного Комитета государственной безопасности. Но там все просто – справки из психдиспансеров достоверно объясняют возникновение на участке лейтенанта Бубенцова чекистов и зеленых человечков.

К некоторым после запоев черти массово являются…

Но тут… Глаза Софьи Тихоновны обеспокоенно метались по лицу лейтенанта, крепко сжатые сухонькие кулачки лежали на столе, их разделяющем. Но как бы ни была смятена тетушка ангела, глядя на нее, все ж становилось понятно – сдаваться она не собирается. Не собиралась оставлять все как есть, спасительно скрываясь за чужую спину и невнятные объяснения. Она хотела – правды. Любой ценой.

И пожалуй, впервые на памяти Алеши выписанная акварелью изящная дама выглядела человеком, которому есть за что бороться.

– Что вы обо всем этом думаете, Софья Тихоновна? – серьезно спросил милиционер. И пока тетушка раздумывала, предложил: – Может быть, копнем поглубже? Вы знаете, кто жил в вашей квартире прежде? До революции или во времена НЭПа…

– Вы считаете, что в нашей квартире могли искать клад? – невероятно удивилась Софья Тихоновна.

– А почему бы нет? – пожал плечами участковый. – Дом старинный, лет двадцать назад во время реконструкции в двенадцатой квартире нашли кубышку с червонцами…

– Здесь клада быть не может, – неожиданно твердо произнесла дама.

– Почему? Откуда вы знаете?

– А потому, что до революции вся эта квартира принадлежала семье моего отца. Это была техническая интеллигенция без всяких лишних накоплений.

– Мгм… Вы уверены?

– Абсолютно. Дед – путеец, папа и его брат – инженеры. Бабушка была из небогатых мещан. Жили в достатке, но без бриллиантовой роскоши.

– А то, что у вас…

– А то, что у меня, – закончила лейтенантскую мысль тетушка, – перешло мне от моей матери. И потом, Алеша, если бы тут и оставались какие-то ценности, то поверьте, папа не стал бы скрывать этого от своих жен. Ни от первой, ни от второй. Не тот характер.

– Понятно, – пробормотал участковый. —

А Клавдия, значит, на пенсии бедствовала?

– Да. И ремонт мы, Алеша, делали, – добавила, усмехнувшись. – И никаких кубышек потаенных из стен не выпало. Увы.

– Жаль.

Жаль, что версия, способная хоть как-то объяснить странные происшествия, так быстро провалилась.

А как удобно – клад в квартире. Кто-то, убив Клавдию Тихоновну, завладел ключами – успел или снять слепок, или даже сделать дубликат, – и теперь, проникая сюда тайком, пытается найти сокровища…

И Настя ни при чем.

Но труп таджика не вписывается в кладоискательскую схему. И самого клада, впрочем, тоже нет.

– Жаль, – повторил Алеша.

– Мне тоже, – с большим к тому основанием согласилась Софья Тихоновна. – Алеша, теперь к первому вопросу. У меня будет к вам одна просьба…

– Какая?

– Не могли бы вы сегодня ночью подежурить в нашей квартире?

Лейтенант задумчиво почесал в затылке:

– А почему бы нет…

– Спасибо. И сразу же попрошу вас об еще одном одолжении. Пожалуйста, не надо ничего говорить Надежде Прохоровне. Незачем. Она и так недавно перенесла потрясение, не будем опять ее тревожить. Договорились?

Бубенцов кивнул.

Какие все же поразительные существа эти пожилые женщины. Как бережно хранят покой друг друга. Одна скрывала, что ездила в другой город, потому что нашла у чужой внучки странный ключ, – оберегала. Вторая заботится о «хрупкой» нервной организации бабульки, увернувшейся от грузовика и выследившей на рынке, полном диаспоры, лукавого бедолагу таджика. Беспокоится, как бы бабушка, обскакавшая районное отделение милиции, не распереживалась…

Но делу данные отношения иногда вредят.

Да и сам лейтенант, впрочем, не далеко ушел. Тоже хорош…

– Договорились, Софья Тихоновна. Как мы поступим?

– Сегодня вечером, когда Надежда Прохоровна ляжет спать, я позвоню вам на мобильный телефон. Открою вам дверь, Алеша, и спрячу в своей комнате.

– Призраков будем ловить? – усмехнулся участковый.

– Але-о-о-оша, – укоризненно протянула тетушка. – Мы будем ловить черную кошку в темной комнате.

– Если она там есть…

– Да, если она там есть.

– Согласен.

Софья Тихоновна проводила гостя до двери и не закрывала ее до тех пор, пока Алексей не скрылся внизу лестничного пролета.

«Хороший кавалер у внучки. Правильный.

Племянник Вадима тоже, безусловно, парень неплохой, но тут – другое.

Роман глядит на Настю с интересом, Алеша – с обожанием.

Остается надеяться, что девочка сделает правильный выбор, – вздохнула Софья и закрыла дверь. – А впрочем… Занятная могла бы получиться комбинация: дядя и троюродная бабушка, племянник и внучка…

Но нет – какая я бабушка! Я – влюбленная женщина.

А влюбленность – молодит».

В комнате тихо цокали ходики, шуршали шестеренками внутри большого деревянного короба с золотистым циферблатом, и было не очень темно. Уличное освещение, разбитое листвой и ветками на серые шлепки и полосы, не добиралось только до потолка и самых дальних углов.

Фотографии на стенах как будто шевелили губами, вздрагивали ресницами, Шаляпин сурово двигал подкрашенными бровями… Молоденькая хозяйка комнаты на выцветшем портрете казалась Настей, вынырнувшей из прошлых десятилетий: со старомодной прической, украшенным кружевами вырезом платья и ласковыми глазами.

Не улыбалась. А лишь слегка обозначила приветливость приподнятыми уголками губ и ямочкой на правой щеке…

Софья Тихоновна спала. Алеша не смог уговорить ее прилечь на кровать или диванчик, «классная дама» села в кресло, но, убаюканная мурлыканьем свернувшегося на коленях котенка, уснула довольно быстро.

Счастливая особенность – засыпать, когда вокруг гуляют призраки и недремлющий мужчина-гость сидит напротив в таком же, не слишком удобном кресле.

Счастливая особенность.

Алеша улыбнулся и отчего-то вдруг совершенно отчетливо вспомнил давнишнее происшествие.

Сейчас хотелось бы надеяться – событие. Знаковое.

Тогда Алеше было лет четырнадцать, он впервые услышал поговорку «Хочешь знать, какой будет твоя жена через двадцать лет, взгляни на тещу».

Компания мальчишек человек из пяти-шести, стояла на улице и с хохотом указывала друг другу на проходящих мимо женщин:

– Вон, вон, смотри! Твоя идет – с авоськой и бананами!

– А вон твоя – пузо-два-арбуза и усы!

– А это твоя с сумкой, как мешок из-под картошки! Будет в овощном магазине работать, картошку воровать, тебе пюре делать!

Мальчишки пихались и гоготали, непонимающие женщины укоризненно на них косились и даже ворчали, но это только добавляло веселья.

– Твоя сварливой будет!

Но вот из-за угла вышла Софья Тихоновна.

И зубоскалы затихли, словно по команде.

Как будто каждому хотелось, чтобы приятель крикнул: «А вот твоя!»

Алеша был тогда, да и теперь уверен – так подумал каждый.

Софья Тихоновна шла через улицу наискосок, на ней было темно-серое двубортное пальто – сейчас бы сказали «цвета мокрого асфальта» – с пояском и легкий ажурный берет. Именно она, дама из сороковой квартиры, ввела во дворе моду на береты и многие их них связала лично. Надежда Прохоровна лишь недавно рассталась с одним из этих головных уборов. А раньше все больше в платочке бегала или зимой в огромной песцовой шапке, напоминающей припорошенный стог сена.

Да-а-а, было время.

Когда-то они все казались чуть ли не развалинами. Людьми прожившими, доживающими отпущенный срок в тусклости и мути очков, ненужными. Как в Спарте, где стариков и прочую немочь сбрасывали в пропасть…

Но время идет, идет…

И ничему тебя, лейтенант, не учит! Баба Надя – ты думал: ископаемое, динозавр! – поучила работе и качественному мышлению! Логике, черт возьми, и силе духа!

Лейтенант виновато поерзал в кресле, потом встал и укрыл ноги Софьи Тихоновны пледом. Котик на ее коленях недовольно пискнул, но против лишнего тепла долго не возражал. Не спрыгнул вниз, не оставил хозяйку.

А Софья Тихоновна даже не изменила ритма дыхания. Надо же, как крепко спит, поразился Алексей. А ведь время только…

Нет, уже половина третьего. Контрольное время для проявления нечисти – полночь – давно миновало. Лейтенант, позевывая, слушал тишину, изредка нарушаемую шорохом шин за окном да редкими, но зато громовыми всхрапами Надежды Прохоровны, доносящимися даже через толстые стены.

«Зачем сижу? – понуро думал лейтенант. – Глупость какая-то. Поддался на уговоры перепуганной тетушки, а надо было…»

А что – надо?

Идти к капитану Дулину – «у нас тут волоски на двери рвутся»? И коты словно фокусники в запертых комнатах материализуются? Поставьте, товарищ капитан, пост в квартире номер сорок…

Бред, чепуха. И результат такой же. «Твой участок, Бубенцов, ты на нем котов и карауль», – сказал бы Дулин.

И кстати – кот. Марк (Аврелий) вдруг высунул из-под пледа усатую мордочку. Вытянул шею, насторожил уши и, заинтересованно посверкивая в темноте глазами, уставился на стену.

Алеша обернулся в том же направлении.

Стена. Фотографии, фотографии, книги.

Но кот обеспокоился. Выбрался полностью из-под накидки, спрыгнул на пол мягкими напружиненными лапами и, крадучись, приседая, быстро побежал к щелке в дверях.

Черт, что такое?!

Алеша прислушался.

На грани слуха, не сосредоточься – не расслышишь, раздавался мерный шорох. Такой, как будто кто-то царапался где-то глубоко в недрах квартиры о стену.

Черт!

Алеша быстро скинул тапки и в одних носках выскользнул за дверь. Одна из половиц большого черного коридоры взвизгнула под его ногой…

Шорох прекратился.

Но был. Он явно был!

Алеша задержал дыхание, закусил губу и, оглушаемый биением сердца, прижался к стене.

Чуть в стороне, под дверью комнаты Клавдии Тихоновны мяукнул котик.

Потом тишина. И снова, уже более отчетливо, как будто разозленно, раздался звук, похожий на царапанье металлом по кирпичу.

Что происходит?!

Алеша полночи ждал, когда раздастся звук отпираемой входной двери – ведь не зря же кто-то подменил Анастасии ключ! – надеялся начальственным окриком «Стоять, руки вверх, милиция!» перехватить злоумышленника в прихожей, но звук – четко и явственно – доносился из комнаты, где никого не было!

И быть не могло! Он сам ее проверил утром, Софья Тихоновна весь день никуда не выходила, а звяканье ключа в замке входной двери Алеша пропустить не мог! В тиши квартиры с толстыми стенами, в комнате с приоткрытой дверью – не мог!

Там – призрак?!

Спаси и сохрани… Спина Алеши похолодела, на верхней губе выступила противная испарина, а пальцы подмерзающих ног зашевелились сами по себе…

Господи, что в этом доме происходит?!

Лейтенант отлепился от стены, попадая под ритм храпа Надежды Прохоровны, сделал несколько шагов по поскрипывающим половицам, подобрался почти вплотную к смутно белевшей впотьмах двери…

У порога комнаты едва различимой озабоченной тенью сновал Аврелий.

Может быть, за дверью – мышь? Марк услышал грызуна, лейтенант – хоть звериным слухом и не отличался – тоже принял обустраивающуюся в пустой комнате крысу за преступника…

Тьфу, что за напасть!

За дверью тихо заскрипели половицы.

Мышь там, что ли, ходит?! Крыса размером с ротвейлера?!

Хоть бы догадался из комнаты Софьи Тихоновны ключ прихватить!

А то стоит как идиот в одних носочках и помогает Аврелию мышей ловить! С пистолетом.

Алеша переместил руку за спину, раскрыл поясную кобуру…

Кнопка щелкнула не хуже выстрела!

И сразу в комнате отчетливо прозвучали шаги. Отнюдь не крысиные, а очень даже человечьи. Большой тяжелый человек, уминая паркет, быстро отошел от двери, судя по звуку, к окну.

– Стоять! Милиция! Откройте! – завопил Бубенцов, но бросился не на дверь, а обратно в комнату Софьи Тихоновны.

Игра в прятки-жмурки закончилась.

Он схватил со стола длинный ключ и опрометью кинулся обратно в прихожую.

Ключ никак не хотел нужным образом попадать в замок, пистолет мешал и путался.

– Стоять! Милиция! – вопил лейтенант, за дверью раздавался скрежет отдираемого, залепленного бумагой, наверное еще с прошлой зимы, окна.

– Всем стоять! – Алеша ворвался в комнату, грозно потрясая пистолетом.

Напротив двери, раздуваясь как паруса, метались тюлевые занавески.

«Ушел! – подумал Алексей. – В окно ушел!»

И в тот же миг на его голову обрушился удар. Лейтенант успел все же заметить, как из-за створки распахнутой им двери высунулась рука с деревянной киянкой, чуть ушел в сторону, но получил достаточно.

Под черепной коробкой взорвался новогодний фейерверк, искры от него просыпались сквозь ресницы, и, оглушенный ударом, ослепленный праздничным красным сиянием, Алексей свалился на пол.

Последний, исчезающий в новогоднем салюте фрагмент – через его тело перешагивает огромная нога, черная лапища тянется к выпавшему пистолету…

Не мышь, почему-то подумал участковый и отключился.

Едкая вонь ворвалась в ноздри, наждаком оцарапала участок за глазницами и воткнулась в отупевший мозг.

Сквозь пелену выбитых нашатырем слез Алеша разглядел зеленоватый медицинский наряд и милое лицо…

– На-а-астя, – прошептал чуть слышно.

– Очнулся, голубь, – произнес голос капитана Дулина, извлекая из бабы-Надиного лексикона любимое пернатое обращение.

Алеша похлопал веками.

Не Настя. Миловидная блондинка в форменном одеянии московской скорой помощи.

– Как вы себя чувствуете? – сочувственно спросила медсестричка.

– Нормально, – просипел Бубенцов и закашлялся. К горлу подступала тошнота, кашель отозвался под черепушкой болезненными спазмами, свет резал глаза беспощадно и пыточно.

– Тошнит?

– Чуть-чуть, – соврал Алеша.

В комнате бабы Клавы опять было полно народу. Дулин сидел за столом и тихо переговаривался с Софьей Тихоновной, старлей Дима возился у большой дыры в стене под подоконником, за его работой надзирала Надежда Прохоровна Губкина.

Врач скорой помощи склонился над человеком в черном спортивном костюме, лежащем на кровати.

– Что с ним? – Алеша поморщился, сел в кресле прямо.

– Вот, – усмехнулся шеф убойщиков, – твоя баба Надя постаралась. Огрела супостата бутылкой мадеры по маковке.

– А-а-а…

Бубенцов переполз из кресла на единственный оставшийся свободным стул за столом.

– А кто он?

– Родственник бывшей хозяйки комнаты, – перебирая какие-то бумажки, деловито информировал Владимир Николаевич. – Муж двоюродной сестры, деверь, кажется…

– Деверь – это брат мужа, – деликатно поправила Софья Тихоновна. – Михей – зять. Зять Клавдии, мой и… дедушка Анастасии…

– Это какой же? – устраивая больную голову на ладонь согнутой в локте руки, спросил лейтенант.

– А тот, что первого мужа Клавдии в НКВД сдал, – от подоконника добавила Надежда Прохоровна.

– И что ему здесь понадобилось?

– А вот это мы сейчас узнаем, – сказал Дулин и всем телом развернулся к копошащемуся под окном старлею. – Ну что там, Дима?

– Дак! – пыхтел тот. – Так законопатили – не отодрать!

– Ремонт делали, – весомо пробасила бабушка Губкина. – Все щели цементом залили, чтоб не дуло.

– Залили они, – проворчал Дима и потянулся за острым железным шпателем. – Ковыряйся тут теперь…

– Клад, что ли?! – догадался вдруг ударенный киянкой участковый.

– Да, Алеша, – кивнула Софья Тихоновна. – Вы с самого начала были правы.

– Это с какого это начала? – прищурился кэп Дулин.

Алеша ерзнул взглядом, и слово за него взяла добрейшая тетушка ангела:

– Алеша ни в чем до конца уверен не был. Это я его с толку сбила, когда сказала, что никаких ценностей в этой квартире быть не может…

Очень толково и убедительно Софья Тихоновна отмазала лейтенанта от получившего недавно нагоняй капитана. По ее словам, все выходило так, что участковый Бубенцов насквозь герой и смелый парень. Пришел на выручку потерявшей покой и разум немолодой уже даме, подставил, так сказать, плечо. А потерявшая покой и разум дама вконец его запутала. Не хотела видеть очевидного и тем сбила геройского лейтенанта с правильной мысли.

– Увы, товарищ капитан, во всем моя вина.

Алеша же только выполнял свой долг, спасибо ему от всей души.

Дулин зыркнул красноречиво на «раненого бойца» и повернулся к врачу:

– Ну что там?

– Притворяться изволит господин хороший, – хмыкнул тот. – Вставайте, вставайте, вон, молодому человеку не меньше вашего досталось, а он обморока не изображает.

От подоконника раздался противный железный скрежет, старлей Дима посильней нажал на ручку шпателя, и из стены на пол вывалилась небольшая металлическая шкатулка.

– Готово, командир! – довольно выкрикнул старший лейтенант и, отряхивая измазанные штукатуркой брюки, поднялся с колен.

– А ну, – заулыбался Дулин, – неси ее сюда.

С кровати медленно поднимался большой, кряжистый человек. Глаза его безостановочно следили за коробкой, нижняя губа была закушена…

– Сидеть! – прикрикнул капитан, и зять двух Тихоновен опустился на кровать.

Ключа к запертой шкатулке, разумеется, не было. Насобачившийся работать шпателем старлей подцепил крышку острым уголком, нажал…

В обитой изнутри синим бархатом коробочке лежали сокровища: горсть вынутых из оправ разноцветных камушков, большая сапфировая брошь, изумрудные серьги тонкой работы и прочая сверкающая чепуха.

Кэп Дулин тихонько присвистнул.

Врач, загипнотизированный бриллиантовым блеском, облизнул губы и спросил:

– И чье же это?!

– Теперь – государственное, – строго вынес капитан, отлично знающий, как быстро по Москве разносятся слухи, а потом в разграбленных квартирах появляются трупы невинно убиенных старушек.

Лови потом «Раскольниковых»…

Что удивительно, ни Софья Тихоновна, ни вездесущая Надежда Прохоровна на это замечание никак не отреагировали. Стояли завороженные наравне со всеми, смотрели на сверкающие под лампами драгоценности и жадности не проявляли.

Надежде Прохоровне и так всех денег из сестриного наследства не успеть истратить. А истинная наследница сокровищ Софья Тихоновна никогда о подобном и не мечтала…

– А кто все это припрятал?! – поскреб в затылке старший, измазанный известкой, лейтенант.

Дулин посмотрел на кумушек-соседок.

– Дак Клавиного первого мужа, думаю, – сказала бабушка Губкина, – Эммануила Сигизмундовича. Он золотые коронки людям делал, камешки, вишь, из побрякушек выковыривал, золото плавил. – А на такую брошь рука не поднялась, – задумчиво добавил капитан, держа на ладони горя щее синими огнями украшение.

Положил брошь на скатерть, высыпал все из шкатулки, и все – врачи, милиционеры, хозяйки квартиры – не удержались, ахнули.

– Это из-за этих камушков ты, паразит, Эмку в НКВД отправил?! – разозлилась внезапно мало поддающаяся бриллиантовому гипнозу бабушка Губкина. – Из-за этих побрякушек чертовых?! У, лихоимец, душегуб! Ты ж не только Эмку сгубил, ты Клавке всю жизнь испоганил! Она одного его только и любила, – всхлипнула. – После ареста как сумасшедшая стала… Злая, неуступчивая…

Но лихоимец только щекой дернул и отвернулся.

Старлей Дима подходил к нему с наручниками.

Наручники мешали курить. Головная боль мешала думать. Вспоминать о том, чего не рассказать словами. О том, как молодой, голодный, злой деревенский парень впервые попал в московскую квартиру в каменном доме с паровым отоплением, как приняли его женины родственники…

Шикарно жили родственники, на широкую ногу – макароны, сволочи, на сливочном масле жарили…

Клавка в фильдеперсовых чулках, Эмка в костюме из английского джерси…

Фасон.

А он – оборванный, голодный, со смышлеными глазами.

Эммануил плавил что-то в крошечных тигельках, дамочки к нему форсистые ходили, спекулянты с рынка…

Напился как-то Эмка и похвастался. Брошку показал, сказал – в наследство досталась.

Но врал. Подглядел Михей, откуда эта брошка с синими камушками взялась: из железной шкатулки с шуршащим, искрометным богатством.

И помечтал – отнять шкатулку.

Сперва обшарил всю каморку, где Эмка золото плавил, – пропадет шкатулка, в милицию небось не побежит родственничек, – обе комнаты повсюду обстучал…

Да вот вошел не вовремя хозяин, поймал на месте.

И тут уж получилось – кто кого: либо он, либо я. Михей уже устроился охранником в следственный изолятор НКВД (тогда уже непривычно переименованный в МВД СССР) тюремным надзирателем, связи и понимание момента имел. Настрочил доносец – о бриллиантах ни гугу! – повязали Эмку.

Обыск проводили при всей семье. (Клавдия пожалела тогда родственников, оставила, пока те угол не подыщут.) Изъяли инструмент и тигли, какую-то золотую лепешечку в коробке с двойным дном нашли.

Шкатулку зубодер не выдал.

Помнил Михей, как чуть не задохнулся от страха – от жадности! – когда молоденький, утянутый форменными ремнями парнишечка вытряхнул из коробки ту лепешку. Ну, подумал, амба – сейчас и до шкатулки доберутся.

Но не добрались. Увели Эммануила из развороченной квартиры.

И казалось бы, вот оно счастье! Вот – удача! Остался он с женой в квартире каменного дома с центральным отоплением; Клавдию только подтолкни – и полетит голубица вслед за соколом-зубодером! Расколют ее на соучастие, не могла жена не видеть, как муж золото плавит! Оставайся в квартире и разбирай по кирпичику, обустраивайся…

Да вот не вышло.

И как только Эмка умудрился письмецо из тюремной больнички переправить?! Как изловчился, фраер плешивый!

Но вот – прислал. О драгоценностях жене ни словом не намекнул, боялся, что бумажка не к тем рукам прилипнет, но написал о главном – догадался жид, кто тот донос настрочил, кто в каземат отправил. Михея, фраер, точно высчитал.

И получилось все ой как плохо! Пока малява по рукам ходила, умер Эмка в больничке. Сгорел от лихоманки, но о камушках разноцветных никому не сказал!

А Клавдия, как письмо получила, родственничков выставила. В одночасье повышвыривала пожитки за порог, пригрозила, что, ежели что, ежели еще раз на глаза попадутся, ославит на всю Москву.

И время-то какое выбрала, зараза! Усатый кормчий «кони двинул», все замерли, затихарились, каждый за собственную шкуру дрожал. Не до вдовы какого-то еврея всем стало…

Уехал Михей из столицы от греха подальше. Смутные времена наступали.

Попал на Колыму. Вертухаем. Трубил четыре года, зэкам морды канифолил.

Потом – попался сам. Продал с лесоповальной деревообработки куб тесу, полетел сизым голубем на красную зону – и пошло-поехало.

Невезучий Михей оказался, не фартовый. На Колыме золото намыл – ограбили. Свои же, сволочи.

В придорожном кабаке подрался – новый срок.

Так и путешествовал полвека: от артели в тюрьму, из тюрьмы на вольные хлеба, да ненадолго.

Все эти годы проплыли мимо него, как льдины по темной воде.

И сидела в голове одна задумка. Тоскливыми лагерными ночами накатывало вдруг видение – бриллиантовые россыпи! – и звало в дорогу: в Москву, в Москву, к заветной шкатулке! Приехать, найти, отобрать!

Так нет ее давно, говорил здравый смысл. Давно уже отодрали от стен старые обои, нашли тайник, выколупали железную шкатулку на свет. Пустое все, мечты…

Полвека не оставляла жгучая бриллиантовая мечта. Вернулся последний раз из лагеря Михей Карпович и решил – все, баста. Пора где-нибудь осесть, якорь бросить. Не то закопают как собаку на тюремном кладбище, украсят бугорок столбиком с табличкой…

Разыскал свою внучку – единственную, нет ли, много женщин на пути встречалось, после того как Лида на развод подала, – приехал к ней.

Обрадовалась. Вот чтоб на месте сдохнуть – обрадовалась!

И о том, как жил, не спрашивала. Приветила крепкого еще старика, обогрела, накормила. А попутно рассказала: переписывалась Лида с московскими родственницами, а потом Марина, дочка, тоже им открытки отправляла. Точнее, не им – Софье. Клавдия так и не простила.

Писали нечасто. Раз в несколько лет примерно. Но вот в письме от девяностых годов говорилось – живут скудно, с воды на хлеб перебиваются. Продали, что могли, да не особенно много чего. Денег на сберкнижках самая чуточка была.

Воспрянул дед. Лежит шкатулка где-то в стене! Не открылась никому, его ждет…

И засобирался Михей Карпович в Москву…

– Вы бы не курили так много, – воткнулся в мысли голос врача, упаковывающего невдалеке медицинский чемоданчик.

Михей мотнул головой – самое поганое в недавнем мероприятии были часы без курева. До тошноты, до черной ломоты хотелось одного – табачком затянуться!

И бриллиантовые россыпи казались не нужны, когда вот эдакое накатывало!

Приехал хмурый деловитый следователь. Достал бумажки – нуте-с, приступим?

Михей устало потянулся, хрустнул суставами… А ну его к бесу! Нет в жизни фарта!

– Пиши, начальник.

Давно отвыкший удивляться капитан Дулин спокойно рассматривал сидящего через стол кряжистого мужика: дубленая кожа, руки-ухваты, лет двадцать в лагерях отмотал, но – крепок. Не подтверди его возраст паспорт, ни за что бы не поверил, что ухарь восьмой десяток разменял…

Здоровый, черт!

И как его только эти бабульки уложили?

Повезло, наверное.

Когда в три часа ночи на пульт поступил вызов, кэп Дулин, дежуривший в эту ночь, едва не выругался.

– Нападение на сотрудника милиции! – сказал оператор. – Возможен труп.

Но когда назвали адрес, Дулин все же выругался.

Вспомнил, как достались ему старухи из сороковой квартиры – то расследуй им несчастный случай, то за таджиками своими уследить не могут, – но потом припомнил в точности, откуда росли уши недавнего нагоняя, и тут же, не дожидаясь разъездной машины, умчавшейся, как всегда не вовремя, на заправку – а может, к теще, холодные блины подъедать, – сам, ножками, потопал к дому. Благо недалеко. Через дворы минута ходу.

Спешил и думал: это какой же такой сотрудник милиции в три часа ночи старушкам под руку подвернулся?

И в результате размышлений получилось так, что, увидев валяющегося на полу лейтенанта Бубенцова, сильно удивлен Дулин не был. Примерно этого кэп и ожидал.

Но вот следующий фрагмент картины: растрепанная бабулька держала под прицелом пистолета второе распростертое на полу тело – капитану Дулину не понравился очень.

За оружие пришлось даже повоевать.

– Вы вяжите его прежде, вяжите! – указывала бабулька и опасно размахивала стволом. – Алеше мы уже скорую вызвали, а этого – вяжите!

– И кто ж его так? – склоняясь над валяющимся без сознания здоровым мужиком, поинтересовался Владимир Николаевич.

– Я. Бутылкой мадеры.

– А лейтенант?

– Алеша с ним схватился, я шум услышала, выбежала и огрела чем под руку попалось.

Наручники Кузнецову Михею Карповичу надели, но позже, когда приехавший врач решил померить пожилому пациенту кровяное давление, снова отстегнули.

И, слушая, как приступил к даче показаний подозреваемый, вначале кэп хотел старушек выгнать или увести Михея в отделение для дачи показаний. Но неожиданно, довольно быстро, понял: любую ложь Михея соседки-кумушки рубят влёт.

– Ты тут не вкручивай! «Впервые оказался, бес попутал», – подбоченившись, наседала Надежда Прохоровна. – Я тебя, почитай, три недели назад в зеркале срисовала!

– Вы видели подозреваемого в этой квартире? – уточнял для протокола следователь Лапин.

Подследственный морщился.

– Да! Шасть за спиной! И к двери!

– Да не к двери, – постанывал Карпович.

В то утро он вышел из комнаты Клавдии в утренних сумерках. Замешкался, убирая на место рухлядь в кладовой, и пропустил удобный час. Хотел незаметно за спиной Надежды Прохоровны на лестницу выскочить, да позабыл о зеркале, попался впопыхах. Юркнул обратно в комнату, пока старуха в себя приходила, и тогда впервые провел весь день в кладовой за тюками одежды.

Благо банок в ней было достаточно, есть куда опорожниться. Да вода в цветочной лейке на подоконнике стояла.

А соседки в тот день кладовую проверяли. И даже свет включали – после этого случая лампочку Михей стал чуть-чуть откручивать, та на длиннющем шнуре с потолка свисала, – но ничего не разглядели. Не поймали.

А ведь Настасья говорила – спят бабки всю ночь! Дрыхнут без задних ног и никакими старческими бессонницами не маются. Одна таблетки молоком на ночь запивает, вторая храпит как лесоруб…

Много чего полезного рассказала ему о бабушках внучка. Радовалась – есть с кем о близких людях поговорить…

А Михей и рад слушать. Подкидывал Настасье вопросики да на ус мотал.

Софья лекарства каждый вечер молоком запивает?

Таблеток туда снотворных!

Впрочем, вначале он туда не совсем снотворные снадобья добавлял… Вначале он стащил у Насти какие-то сердечные пилюли, растолок и в молоко добавил. Думал – прихватит тетушку, увезут в больницу, туда и дорога. Одними ушами в квартире меньше будет.

А помрет… Так не велика потеря. Наследство-то на Анастасию она еще в первый внучкин приезд оформила…

Но не вышло. Молоко то кот вылакал и когти склеил.

– Рассказывай, как у Настасьи ключ стащил! – наседала свидетельница Губкина. – Рассказывай, лиходей!

– Да чё тут рассказывать-то, – пожимал плечами дед.

После смерти Клавдии вернулся он в Пермь. Очень обрадовался, что поселился не у внучки, а в бараке на окраине у стародавнего кореша. Пришел в гости к Насте и давай ее уговаривать: съезди, дитятко, в Москву, проведай родственниц.

Внучка вначале отнекивалась, мол, неудобно, не звали. Но тут очень кстати пришла от Софы телеграмма с приглашением на похороны.

Настя собралась скоренько и махнула в столицу.

Вернулась – уже с ключами. Понравилась бабульке, та даже комнаты на нее переписала.

Михей снял дубликат с ключей, один, как оказалось, перепутал.

– Рассказывай, как грузовиком меня в Перми давил! – не унималась гражданка Губкина. – Чудом жива осталась.

Михей и рта не успел раскрыть, как вмешался чуткоухий Дулин.

– Это какой такой грузовик, Надежда Прохоровна? – спросил с прищуром.

– Дак там, в Перми, – смутилась неожиданно громкоголосая свидетельница.

– Вы ездили в Пермь?

– Да! – вскинулась та. – Тебя, что ль, ждать?!

– Стоп, стоп! Кого ждать?!

– Ну, это… – вконец разволновалась бабушка, но тон убавила. – Я это…

– Надя, ты в Пермь ездила?! – дошло наконец-то до Софьи Тихоновны. – Вместо Петербурга?!

– Угу, – потупилась Надежда Прохоровна и вздохнула: – Было дело. Вот Алеша знает…

– Что – знает?! – Вторая свидетельница трагически заломила руки.

Цирк, право слово. Скрывая усмешку, слушал Дулин покаянные разъяснения Надежды Прохоровны, рассказ о неких ключах-близнецах, о некоей железной пимпочке внутри колечка…

Щеки лейтенанта Бубенцова пошли пунцовыми пятнами.

– Та-а-ак, лейтенант, – сурово и многообещающе протянул капитан. – Скрываем, значит, информацию от следствия?..

– Да ничего он не скрывал! – плутовато заступилась свидетельница Губкина. – Он знать ничего не знал, я после созналась…

– Так ли, Надежда Прохоровна, ой так ли? – вредно скуксился Дулин.

– Святой истинный крест! – веруя в благую ложь, истово перекрестилась свидетельница. – Знать не знал, ведать не ведал.

– Лейтенант.

– Так точно, товарищ капитан! – подскочил пунцовый «раненый» Бубенцов.

– А ты тут не ори!! – разошлась вдруг баба Надя. – Где ты был, когда кота отравили?! А?! Гонял меня из кабинета, как муху! – Подошла к лейтенанту и закрыла его грудью. – Один Алеша мне поверил. Кота на экспертизу взял.

– Какого кота?! На какую экспертизу?!

Лейтенант Бубенцов беззвучно осел на стул.

Дело разматывалось в невообразимо запутанном порядке. К первоисточнику всех неприятностей – смерти Клавдии Тихоновны – подобрались такими окольными путями (через грузовик и кота), что ни в сказке сказать, ни умелым пером следователя Лапина описать…

– Нет на мне ее крови, – упорствовал подозреваемый Кузнецов. – Вот что хочешь, начальник, шей, крови Клавдии на мне нет.

– А мы проверим по билетным кассам, – вроде бы скучая от ловких уверток подследственного, инертно бормотал Лапин. – Проверим, был ли куплен билет на ваше имя.

– Был, – сразу кивнул Михей. – Как есть говорю – был. Но убивать не убивал. Она сама на меня наскочила, сама споткнулась и упала. Я ее пальцем не трогал. Сама Клавка об сервант грохнулась.

– Ой ли, Михей Карпович?

– Как есть – не тронул!

– Но складную лестницу под люстру поставили?

– Поставил. Было дело. В этом грех не большой.

– А чего ж она сама на вас наскакивать начала?

Подследственный смутился.

– Я это… Я ей предложил – есть дело. Мол, знаю, как разбогатеть обоим.

– А она?

– Она в крик. Никаких дел, говорит, я с тобой иметь не хочу.

– Про драгоценности ей рассказали?

Михей Карпович повел плечом и отвернулся.

– Значит, не рассказывали. Сама она догадаться могла?

– Да не убивал я ее! Вот хоть наизнанку вывернете – не убивал!

– А таджика? – резко выбросил Дулин. – Ты его в эту квартиру затащил?!

Кузнецов отпрянул, изучал какое-то время вытянувшегося в струнку на манер гончей легаша и вдруг ухмыльнулся:

– А это самооборона была, начальник. Чистая самооборона. Он первый на меня с ножом кинулся.

– С ножом? – прицельно бомбил слабые места Дулин. – Просто так? Ночью, в подъезде…

– Не просто так, – хмыкнул Михей. – С перепугу.

– И чего ж он так испугался?

– А это я уже потом понял, когда Настеньке вон эта, – ткнул пальцем в Софью Тихоновну, – позвонила и о таджике все рассказала. О настоящем, то есть об этом… Фархаде.

– И что же она ей рассказала?

– А то, что эта сволочь деньги у родственников стащила. Что искали его таджики, кровь на нем. Перепуган он был. – Михей зевнул. – Сам напоролся.

– И как же?

– А так. – Настасьин дед дотянулся до пачки сигарет, выковырял одну и, затянувшись, продолжил: – Понял я, что без металлоискателя тут дело не сварганить. Провозиться можно. Дождался, пока Настасья в Пермь вернется, поехал в Москву и тут через уральских корешей вышел на одного чокнутого. Клады он все ищет. Сам в Пушкине живет, – затянулся, пых, пых. – Ну, взял я у него, значит, штуковину эту, – пых, пых, – приехал сюда и за ночь все места обметил. Первые два в кладовой были, но там металлоискатель на ошметок трубы среагировал, – пых, пых… – Полночи ковырялся, мусор – дьявол его забери! – прибирал. Но ведь как я думал – раз мастерская у Эмки в кладовой была, значит, и шкатулку он там припрятал!

– Не отвлекайтесь, подследственный, – сурово напомнил Лапин.

– Ага. О чем это я? Ах да. Так вот, штуковину мне эту кладоискатель только на сутки дал – жмот, сука, три шкуры за сутки содрал!

– Не отвлекаться!

– Ну, обметил я места. Вышел тихонько из квартиры, а тут он, туркмен этот…

– Таджик, – автоматически поправил записывающий все следователь.

– Ну таджик. Я вышел, дверь закрыл… Тут этот чебурек выходит. Я сумку-то на живот переместил, чтоб удобнее, значит, было, тяжелая она, зараза… А этот как увидел, сразу и кинулся.

– Просто так? – недоверчиво вставил Дулин. – Взял и кинулся?

Михей Карпович усмехнулся:

– Я вот что думаю. В сумке у меня штуковина эта лежала, металлоискатель. Он здоровый, ручка хоть складная, но до конца в сумку не помещается, – пых, пых. – Я когда, значит, сумку на живот перемещать стал, чучмеку в темноте показалось – ствол автоматный из прорехи торчит. Что вскидываю я на него калаш, готовлюсь…

– Что, так похоже было? – пытливо поинтересовался следователь.

– Испуганному человеку? В темноте? Чего хочешь померещится, – серьезно сказал Михей Карпович. – Сумка черная, большая, ручка из нее как ствол торчит. Попер он на меня, за нож схватился, да вот я ловчее оказался. Самооборона это, гражданин начальник. Я только руку его отбил, не понимаю даже, как нож у меня оказался, он сам напоролся.

– Предположим. А почему вы не оставили тело Алиева на лестничной площадке? Зачем в квартиру затащили? – спросил следователь, не отрывая взгляда от бумаг. – Оставили бы тело на площадке, как есть, и никаких вопросов не было бы…

– А там внизу дверь подъезда хлопнула, – ухмыльнулся Михей. – Кто-то подниматься стал, ну, я и затащил его в квартиру. А потом, – махнул рукой, – поздно уже менять было. Целая лужа крови натекла… Ни убраться, ни подтереть.

Молчание, повисшее вслед за этим признанием, было довольно длительным: следователь строчил протокол, Дулин теребил скулу, Алеша, помня о недавнем «Информацию скрываете!», сидел тихохонькой мышкой.

Надежда Прохоровна вновь переживала жуткие минуты, вспоминая, как убирала с Софой огромную лужу подсохшей крови.

Михей Карпович вспоминал, как весь затрясся, когда в то утро заявился домой третий жилец квартиры, Арнольдович, тот, что, по словам внучки, давно исчез. Как прошаркал он в свою комнату, и Михей даже решил в какой-то момент: «Все, конец фарту! Мужик в квартире».

Но позже вспомнил, какая та комната глухая, прежняя жиличка, баба Шура, даже громобойный дверной звонок не всегда слышала. И собрался с духом: «Не отступлю!» Тайник уже металлоискателем намечен, один шажок до цели остался! Вот она, шкатулка, прямо в руки плывет…

И даже когда таджика пришлось убить, со своего не свернул. «В убийстве Нурали, кажется, его земляков подозревают», – сказала тогда Настя, вернувшись из Москвы. Долго рассказывала, долго слушал дед о том, как «две бедняжки» перепугались, на ус мотал.

Никто его не подозревал. Слыхом не слыхивал.

Переждал Михей немного и снова в Первопрестольную подался.

Била его бриллиантовая лихорадка, как наваждение, не отпускала, звала. Один шажок остался!

Не отступлю! Два раза наезжал в Москву – не попался, и снова толстые каменные стены выручить должны!

Ну а не выручат… Так не его вина. Три трупа не цена за бриллиантовые россыпи.

Пора и ему покой узнать. Остановить свой бег, обжиться и провести остаток дней в покое и достатке.

Три трупа – не цена. Да и авось проскочит нелегкая стороной. Риск – дело благородное. Удача, она – упорных любит.

– Ну и нервы у вас, Михей Карпович, – увлеченно чирикая шариковой ручкой в документе, как будто даже сочувственно, проговорил следователь. – Как же вы не боялись вновь и вновь в эту квартиру возвращаться?

– Да вот, – развел руками крепкий дед, – не побоялся. Деваться мне некуда. Мильёнов на гостиницы нет, с вокзалов мусора гоняют.

– А кореш? Тот, что в Пушкине?

– Не кореш он мне, – буркнул Михей. – И теща у него – мегера. На одну ночь только и пустила. А потом – не ночлежка у нас, говорит.

– И все же, – отодвинулся от стола, потянулся Лапин, – как же не боялись?.. Клавдия Тихоновна погибла, Надежда Петровна уверяла всех, что не случайно…

– Так эта тетеря мне и помогла, – усмехнулся Михей и покосился на возмущенно разевающую рот бабушку Губкину. – Когда Клавдия, значит, упала. Я из комнаты только вышел – тетеря с улицы пришла, – мстительно продублировал эпитет дед. – Я за шкаф юркнул, она – мимо. В двух шагах прошла, ничего не разглядела! Шасть в кухню за мусорным ведром, я на лестницу – и ходу.

– То есть тогда вы поняли, что спрятаться в этой квартире – просто?

– Легче легкого! Снотворного Софке в молоко подсыплю, она и дрыхнет всю ночь без задних ног. А этой тетере и молока не надо. Храпит так, что стены трясутся! Чистый лесоруб. Хоть весь дом по кирпичику разбери, ничего не услышат!

– А о том, что одна тетушка пьет молоко, а вторая крепко спит, вам, значит, внучка рассказала? – индифферентно, как бы между делом, поинтересовался следователь.

У лейтенанта Бубенцова сбилось с ритма сердце, Софья Тихоновна беззвучно охнула и положила ладонь на горло, Надежда Прохоровна, и без того разозленная тем, что от лихо сочиняемых эпитетов – лесоруба еще, гад, приплел! – ее никто не защитил, выступила вперед…

Кэп Дулин скользил зрачками под ресницами и незаметно наблюдал, как соседские полки неотвратимо перестраиваются в боевой порядок.

Но первым наступление, что удивительно, начал уральский гость.

– Ты, начальник, Настю не трожь, – скрипуче произнес и вытянул вперед корпус. Явно с угрозой. – Ты ее не трогай. Внучка мне все как деду рассказывала! Как родному человеку, без задней мысли! Ей и поговорить там толком не с кем.

– Ну-ну…

– Не нукай! Я тебе тут все выкладываю, все на себя беру, ты документ строчи и Настю не трожь!

– Как же берете? – удивленно поднял брови Лапин. – Убийство Клавдии Тихоновны…

– Дак не было его! – перебил подследственный. – Не было убийства! Самооборона – была. Нападение на этого щегла в погонах – пиши. В чем виноват, сознаюсь.

– Так больно ловко уж вы, Михей Карпович, сознаетесь, – гнул свое следователь. – Никого не убивал, все сплошь несчастные случаи и самооборона.

– А мне лишнего не надо. В чем было сознаваться – сознаюсь. А лишнего – не надо.

Следователь хмыкнул и скосил глаза на Дулина.

– И грузовик в Перми возьмете?

– Возьму. Чего ж не взять? Увел я его, покатался и на место поставил.

И тут полки пошли на приступ.

– Поката-а-а-ался?! – взревела давно разобиженная бабушка Губкина. – Да ты меня чуть на тот свет не отправил!

– Чуть-чуть не считается, – ухмыльнулся подследственный Кузнецов.

– Да-а-а?! Не считается?! Да если б не колдобина, ты б меня в лепешечку об забор размазал!

– Ох, Надька, до чего ж ты злая стала. А помнишь, как на лестнице со мной в пятьдесят втором целовалась?

– Я?! Да это ты ко мне полез!!!

– Ну и ты особенно не уворачивалась…

Опытный капитан Дулин мгновенно оценил обстановку: покрывшаяся свекольным оттенком мадам Губкина сейчас схватится за сердце и убежит из комнаты – уже схватилась, вторая кумушка унесется ее утешать, подследственный вконец охамеет, а ему еще протокол подписывать…

Да и в остальном. Свидетели очень вовремя собрались в одном месте, действуют подозреваемому на нервы – меньше возни потом с очными ставками будет. Прямо сейчас, в этой комнате все запротоколируем, чистосердечное признание подпишем – и по домам.

Вон как Лапин старается. Тоже, курилка, свою выгоду чует… Такого зверя расколоть.

Не нервы – канаты.

Итак: капитан Дулин грохнул кулаком об стол.

– Молчать! Кузнецов, кончай балаган! Где ты взял грузовик – отвечай!

– Возле стройки, – расслабленно, нисколько не боясь капитанского крика, Михей Карлович сполз по спинке стула.

«Ты мне еще ножку на ножку закинь!» – и в самом деле разозлился капитан.

– Сядь прямо! Вот так… Говори, как узнал, что Губкина в Пермь направляется? Кто сообщил?!

– Да не сообщал мне никто! – скуксился подозреваемый. – В бараке, где я живу, душевой нет! Я к Насте помыться шел, она мне ключи от дома оставила. Иду, а тут эта тетеря из подъезда выходит… Я за ней – смотрю, к мужику какому-то подходит, что-то спрашивает! Я – к нему. Что, говорю, у тебя моя теща выспрашивала…

– «Теща», – фыркнула неугомонная бабушка Губкина.

– А кто? Невеста, что ли? – вредно огрызнулся подследственный.

– Ах ты…

– Надежда Прохоровна! – призвал к порядку Лапин, и та, запыхтев самоваром, отвернулась к окну. – Так что там с грузовиком, Михей Карпович?

– Ну вот. Мужик тот в кепке и говорит: «Потопала твоя теща к мастерской, где ключи изготовляют…» – Михей Карпович дотянулся до пачки сигарет, прикурил. – Ну, думаю, разнюхивать приехала. Я за ней. Идем мимо стройки, а там невдалеке забегаловка для строителей… – пых, пых. – Шофер, значит, из машины выпрыгнул, и туда. Я в кабину. ГАЗ много лет водил, гвоздем завести могу, – пых, пых. – Завел и поехал.

– На гражданку Губкину? – уточнил следователь.

Кузнецов приложил обе ладони к груди и склонился над столом:

– Да попугать я ее хотел, гражданин следователь! Попугать!

– Попугать, – занес Лапин в протокол.

– Да! Дай, думаю, нагоню на тетку страсти, пусть обратно к себе в Москву мотает, нос в чужие дела не сует!

– А ты ключей чужих не путай! – мстительно встряла гражданка Губкина.

– Ну было дело, – легко согласился Михей Карпович, – перепутал.

– Сволочь ты, Михей, – припечатала Надежда Прохоровна. – Ты ж меня не попугать хотел, а раздавить.

– Ну и раздавил бы маленько, – усмехнулся тот. – Полежала б в больничке, под ногами не путалась…

– Лиходей!

– Надежда Прохоровна! – вякнул следователь. – Куда потом грузовик дели, Михей Карпович?

– Так сделал круг и на место поставил. Отпечатки пальцев стер. Лови удачу, гражданин начальник, все на себя беру. Даже что и не докажешь.

Лапин отложил ручку в сторону, снял очки в легкой оправе и, потерев переносицу, заметил:

– Странно как-то у вас получается, Михей Карпович. Внучка у вас – добрая, а деда в дом пустить не захотела. Почему? – подался вперед. – Почему вы живете где-то в бараке на окраине, а не в ее доме со всеми удобствами?.. Может быть, не так все просто, как вы нам представляете? А?..

В притихшей комнате – полки аж дышать забыли – раздался свистящий шепот деда:

– Ты мне, нюхач, Настю не марай. Она мне…

– Дурак ты, следователь! – перебив деда, припечатала вдруг без всяких скидок на погоны Надежда Прохоровна. – Выучился, а все как есть дурак! Тебе ж ясно сказали – не знала она ничего!

Лапин всем телом развернулся на стуле к окну, откуда ругалась бабушка Губкина, и, очень натурально изображая негодование (а может, и не изображая, прикинул Дулин), всплеснул уставшими от писанины руками:

– Как много у нас тут защитничков выискалось! Вот вам самой, Надежда Прохоровна, разве не любопытно – чужая внучка сливает налево и направо информацию о вашей жизни, коты у вас погибают, сестры с потолка падают… Не подозрительно, а?!

– Нет, – четко выговорила бабушка Губкина.

– То, что этот гражданин уверенно шарил по вашей квартире, – не подозрительно?

– Нет.

– Ну-ну…

– Не нукай, не запряг! Ты, дубина, таких девушек, как Настя, отродясь не видел! Привык с *censored*тками да пьяницами…

– Надежда Прохоровна, – спокойно перебил следователь, – еще одно оскорбление, и я прикажу надеть на вас наручники.

– А ты чистую девочку не марай!

– Надежда Прохоровна!

– Она ангел! – внезапно пискнул сидевший доселе мышонком лейтенант.

– И этот туда же, – вздохнул следователь и развернулся обратно к столу. – Итак, Михей Карпович, как получилось, что ваша внучка не рассказала о вашем появлении родственнице в Москве?

Подследственный сгорбился, взглянул тоскливо на Лапина:

– Не виноватая она. Я когда в первый раз пришел, она мне письмо от Софьи показала. Я понял – шкатулка все еще в стене, надо ехать. Но Настю попросил никому обо мне не рассказывать…

– Почему? – перебил следователь.

– Так всякое бывает, – пожал плечами Михей. – Хотел, чтоб она в стороне осталась.

– То есть вы предполагали, что, отправляясь за сокровищами, можете совершить преступление?

– Всякое бывает, – повторил дед.

– Но гражданку Скворцову не убивали?

– Сама упала…

– А как ваша внучка отнеслась к столь странной просьбе о молчании? Как вы ей все объяснили?

– А никак. Сказал: в разруге я с ее родней. Молчи, нечего прежде времени против себя настраивать.

– И она… – многозначительно поднял брови Лапин.

– Она хорошая, порядочная девушка, – вступила в разговор наиболее прилично себя ведущая свидетельница Мальцева. – Если дедушка попросил ее ни о чем не рассказывать, она поступила так, как попросил ее об этом старший человек.

– Значит, вы хотите сказать, что никаких подозрений после смерти Клавдии Тихоновны у нее не возникло? Она у вас дурочка? – ввернул Лапин и покосился на пыхтящую у окна Надежду Прохоровну.

– Нет. Настя просто хорошая девочка. А Клавдия умерла еще до того, как она в первый раз в Москву приехала. Настя не могла связать воедино появление деда и смерть далеко живущей, почти забытой родственницы. Я ясно излагаю?

– Вполне, – кисло отозвался Лапин. Отодвинулся от стола, покачался на ножках стула, в упор разглядывая старого, матерого зверя, и, помотав головой, буркнул: – Ну и железные же у вас нервы, Михей Карпович…

– Задница у него чугунная! – пылко вставила поцелованная в пятьдесят втором году гражданка Губкина. – Столько дней сиднем в кладовке просидеть…

– Надежда Прохоровна! – рявкнул на этот раз Дулин.

– И все же я не понимаю… – гнул свое следователь. – Как вы, немолодой уже человек, смогли раз от разу возвращаться в квартиру, где один человек погиб у вас на глазах, второго вы убили… Не понимаю, честное слово, не понимаю! Может быть, у вас нервы из титана?

– Есть маленько, – согласился Михей Карпович. – Жизнь душу закалила.

– Ну хорошо. Но вот представим на минуточку: нашли вас в комнате. Застукали.

– Их счастье, что не застукали, – мрачно сообщил злодей.

– А то?.. Ах, ну да, перестали бы ночами по стенам шуршать, спокойно разобрали бы эти стены по кирпичику…

– Разобрал бы. Нашел кубышку и на юга подался.

– А Настенька? – прищурился неугомонный следователь. – Неужели с внучкой не поделились бы?

– А для кого я дом собирался в Туапсе покупать?! Мне там один кореш уже домишко присмотрел… Все для нее! Все для внучки, для правнуков! Приезжала бы ко мне на море, детишек привозила. Богатый дедушка, не пассажир откинувшийся!

– Ну да, ну да, конечно… Дедова радость – внуков на море встретить… Персиками накормить.

– А ты меня, начальник, не подначивай! Говорят тебе: пиши, а в душу не лезь!

– Да и рад бы написать, Михей Карпович, да в голове не укладывается! – разгорячился хитрый Лапин. – Как это вы один смогли эдакую комбинацию провернуть?! Проникали ночами в квартиру, ни разу, можно сказать, толком не попались! Вернулись даже после убийства… Как?! Я всяких ловкачей видывал, но чтобы так – из ночи в ночь возвращаться, в кладовке даже днем прятаться, стены ломать, пыль за собой убирать и ни разу не попасться?! У вас что, действительно нервы из титана?!

– Из алмазного сплава, – ощерился, приналег грудью на стол «откинувшийся пассажир». – Каждую ночь возвращался. С себя все продал и чужого прихватил, все деньги на билеты извел, но возвращался. Не понять тебе этого, начальник, не было у тебя мечты.

– Была, Михей Карпович, была, – отмахнулся лукавый следак, ловя подследственного на горячке. – И мечта была, и надежда…

– Значит, плохая! Мечта твоя! Бескрылая! А я за эти камушки все готов был вытерпеть! И ночи баз курева, и сса… в баночку, жрал одно печенье! А высунулись бы вон они, – ткнул пальцем в двух притихших кумушек, – придушил бы, как курей!

– И почти вся московская квартира досталась бы вашей внучке, – закончил Лапин и уткнулся в бумаги.

– Да что же ты за человек такой?! – огорчился Михей Карпович. – Я с тобой по-людски, все как на духу…

– Ну прямо ангел Серафим, – буркнул следователь. – Софья Тихоновна, будете на гражданина Кузнецова заявление писать?

– Какое заявление?

– Ну как же. Он вас каждый вечер снотворным травил, мог, знаете ли, и дозировку не рассчитать.

– Не буду, – твердо выговорила Софа.

– Почему?

– С него – довольно. – И пристально, и как то даже сострадательно посмотрела на дальнего, дальнего, очень далекого во всем родственника. Тот опустил голову.

– А я вот – буду! – подбоченившись, заявила Надежда Прохоровна.

– Эх, Надька… Никак ты не можешь тот поцелуй забыть…

Если бы прохлаждавшийся все это время старлей Дима не успел перехватить потерпевшую от грузовика гражданку Губкину в охапку, пришлось бы второй раз вызывать бригаду скорой помощи. Надежда Прохоровна едва не цапнула со стола вещественное доказательство – бутылку из-под мадеры – и не использовала ее повторно по тому же назначению.

Покусилась бы гражданка Губкина на черепушку гражданина Кузнецова.

На этот раз без всяких к тому серьезных оснований.

Когда подследственного увели из квартиры, Владимир Николаевич, уже застегивая куртку, сказал:

– Надежда Прохоровна, буду хлопотать перед начальством о начислении вам поощрительной денежной премии. Не уверен, что удастся выбить, но постараюсь хотя бы ценный подарок организовать.

– Ты лучше Надежде Прохоровне удостоверение выбей, – хмыкнул склонившийся над ботинками следователь Лапин. Он единственный, приятно удивив Софью Тихоновну, скинул уличную обувь, прежде чем приступить к работе. – И место в своем отделе. Надежда Прохоровна тебе, – пыхтел, завязывая шнурки, – раскрываемость процентов, мгм, – распрямился, оценил взглядом фигуру мадам, – процентов на восемь поднимет. Никак не меньше.

И без того обиженный недавним выговором капитан Дулин собрался съязвить, придумал даже что-то… но – ухмыльнулся. Неожиданно для себя самого.

– Как есть поднимет! – сказал, козырнул и вышел в открытую дверь.

– Надежда Прохоровна, – наклонил голову в легком поклоне Лапин, – со всем к вам почтением. Простите, если что не так.

– Да ладно, – засмущалась бабушка Губкина. – Это вы меня простите. Наговорила вам всего…

– Бывает, – пошел к двери следователь, обернулся уже на пороге и добавил: – А за внучку вы не беспокойтесь. Никто ни в чем ее не подозревает.

– Спасибо! – хором выкрикнули бабушки уже вслед.

«Хороший мальчик», – глядя в спину тридцатипятилетнего «мальчика», подумала Надежда Прохоровна и захлопнула входную дверь.

Эпилог

Приятнейшим ноябрьским днем – за окном как сумасшедший лупил ливень пополам со снегом – Надежду Прохоровну одолевали приятнейшие заботы. По квартире витали запахи субботнего обеда. Кажется, ее семья обрастала традициями, первой из которых стал чинный субботний обед за нарядно накрытым столом.

Мужчины хоть и без галстуков, но столу тому старались соответствовать. Вадим Арнольдович в отутюженных брюках (и пес с ним, с хвостиком на затылке, раз человеку так больше нравится!), Ромка в кожаных штанах (блестят, приятно глазу), Алеша прибранный, нарядный…

Все празднично, красиво, пахнет вкусно…

– Наденька! – кричит Софочка из кухни. – Возьми трубочку, у меня руки в муке!

Надежда Прохоровна оторвалась от созерцания стола – все вилки, ложки на месте, салфеточки разложены – и подошла к телефонной базе на тумбе в прихожей.

– Алло, – сказала в трубку.

– Здравствуйте, – затараторил незнакомый и писклявый девичий голосок, – я могу поговорить с Надеждой Прохоровной Губкиной?

– Слушаю, – невнимательно ответила Надежда Прохоровна.

Мимо нее, с горячей супницей в руках, проносилась из кухни Софа. Неслась в свою прежнюю комнату, из которой решено было сделать общую гостиную, после того как подружка перебралась к Вадиму Арнольдовичу. (Вот ведь тихушница, право слово, в тихом омуте чертей навалом! Окрутила хвостатого и глазом не моргнула! Ну, да дай им бог счастья, хороший мужик Арнольдович, руки как только на голову положит, любая боль мигом исчезает.)

– Надежда Прохоровна, – зачастила девчонка пуще прежнего, – меня зовут Светлана, я корреспондент газеты…

Бабуля Губкина в пулеметную очередь не вникала, Настасья мимо пирог с мясом несла. За-а-апах!..

– Так вот, не могли бы вы дать нашей газете интервью?

– Я? – очнулась баба Надя.

– Вы, вы. Так когда я к вам могу приехать? Нашим читателям будет очень интересно узнать историю вашего сотрудничества с правоохранительными органами…

– Стой, стой, милая! – перебила Надежда Прохоровна. – Какая еще история?!

– Ой, ну не надо скромничать. Я была в суде, слышала все показания… Так когда я могу приехать?

– Ко мне?

– К вам.

Голос девчонки звучал уже чуть-чуть расстроенно. Кажется, она подумала, что неправильно все показания поняла и бабушка не бравый сыщик, а старая примороженная треска.

– Ты лучше, деточка, к Алеше приезжай! Он всех поймал…

– Не надо смущаться, Надежда Прохоровна. У нас тоже есть свои источники в правоохранительных орг…

– Да кому интересно про старуху читать?! – перебила баба Надя.

– Как же?! Что вы?! Про участковых и майоров каждая газета пишет, а тут… Семидесятипятилетняя женщина раскрывает преступление, сама ловит преступника, как бы…

– Вот именно – как бы.

– Я не в том смысле!

– А я – в этом.

– Ну поймите, Надежда Прохоровна, надо показать читателям на вашем примере, что активная жизнь продолжается и после семидесяти, восьмидесяти лет! Это важно! Для ваших ровесников!

– Продолжается, говоришь? – хмыкнула бабушка Надя. – А как тебе свадьба на седьмом десятке?

Молчание. Кажется, девушка сглотнула…

– Вы… замуж выходите?!

– Нет – моя подружка. Мы с ней вместе преступников ловили.

– Расскажете?!

– А ты на свадьбу приезжай. На следующей неделе уже. И пофотографируешь заодно.

– Но я не фотокоррес… Приеду!

Надежда Прохоровна закончила разговор, улыбнулась туманному зеркалу и пошла в гостиную.

Нарядный кожаный Ромка шушукался о чем-то с Алешкой возле окна. На Алексее новый вязаный жакет – Настенькина работа, золотые ручки у девочки! – он быстро говорит что-то Роману и теребит в кармане нечто, размером не больше кулака.

«Хороший парнишечка, мое воспитание», – горделиво подумала Надежда Прохоровна. Как Настеньку поддержал, пока та за деда от стыда сгорала… Все в кладовой убрал: и уголок Михеева с крошками и банками, и прочий мусор…

А ведь как обустроился в кладовке лихоимец – с шиком! Свил себе гнездо из старого тряпья, тулупчиками занавесился. Не раздвинь барахло в стороны, до конца через хлам не пролезь – в жизни злодея не разглядишь!..

Ну да ничего. Теперь там пусто. Ребеночек если у Настеньки родится – дай бог! – есть куда колясочку поставить…

…Алеша теребил в кармане бархатную коробочку. В ней лежало обручальное кольцо, и парень волновался: а вдруг откажет Настя?!

Роман Владимирович не волновался нисколько. Он был уверен – не откажет. Сегодня они вместе ездили в ювелирный салон, Алексей сказал, что ничего не понимает в женских побрякушках, и попросил помочь с выбором.

Хорошая будет пара, с грустинкой думал боксер. А кольцо Настасья себе, коли что, новое закажет. Из бабушкиных драгоценностей.

А ему остается… ему остается только приезжать к ним в гости, радоваться чужому счастью – Бог свидетель, радоваться! – и надеяться, что позволят стать крестным у их детей. Мальчика он к спорту приучит, девочку в обиду не даст… Приятно иметь где-то рядом еще одну гостеприимную, родную семью. Дядя и Софья Тихоновна – дама суперкласс (!), дворянка – тоже отлично вместе смотрятся…

Хорошо у них, уютно и покойно…

– Прошу к столу!

В гостиную зашла радостная Софья Тихоновна, Вадим Арнольдович тихонько обнимал ее за талию.

P. S. Статья в газете вышла в конце декабря.

И хоть читалась как рождественская сказка, называлась чуточку обидно – «Сыскное агентство «Нафталин».

«Какой мы нафталин, – думала Надежда Прохоровна. – При чем здесь средство от моли?

Мы, господа хорошие, еще о-го-го! В семьдесят пять лет жизнь ключом бьет!»

Примечания

1

С у к к у б – демоница. принято говорить честно и плохо, можете этому поверить. Я имею право судить. Я одиннадцать лет был женат на подобном существе.

Content

Оксана Николаевна Обухова
Мисс Марпл из коммуналки

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

Примечания