Свами Вивекананда

Йога идет на Запад

Предисловие

Один из крупнейших индийских мыслителей, человек, чье имя сотни миллионов индийцев произносят с замиранием сердца, как и имя «отца нации» Махатмы Ганди, и которого нередко ставят в один ряд с Буддой и Иисусом, Свами Вивекананда прожил удивительную жизнь. Почти неизвестный в самой Индии, оказавшись на Всемирном конгрессе религий (1893), он смог стать не только живым воплощением надежд и чаяний индийского народа, но и человеком, принесшим в западный мир мудрость Вед и сумевшим создать до сих пор успешно действующую Миссию Рамакришны.

Не являясь профессиональным философом, он определил судьбы индийской философии на годы вперед. Не написав трудов об индийской культуре, сделался ее символом. Не будучи профессиональным дипломатом, перекинул мост взаимопонимания между Востоком и Западом. Всегда устраняясь от любых политических акций и даже подшучивая над политикой, он сумел не только разбудить самосознание индийского народа, но и побудить его к борьбе за независимость. Ломая старые индийские традиции, он стал символом традиционной Индии и принес ее культуру всему остальному миру.

Все это сделал человек, доживший лишь до тридцати девяти лет.

До сих пор идут споры о том, что же является самым важным достижением Свами Вивекананды: его борьба за современную и богатую Индию или то, что он принес знания об индуизме на Запад, став первым проповедником с родины Будды и Кришны. Но тут, пожалуй, дело в том, откуда рассматривать эту личность. Если на Западе его прежде всего оценивают как проповедника индуизма, то в Индии в нем видят одного из величайших патриотов. Популярная индийская газета «Махратта» характеризует его так: «Вивекананда – саньяси, но не аскет старого типа, для которого мир – ничто, а саньяси нового типа, следующий "Бхагавадгите", для которого мир очень важен, а его страна и народ дороже, чем многое остальное».

Не отрицал этого и сам Свами, заявляя в своем завещании: «Чем старше я становлюсь, тем глубже я понимаю смысл индийской идеи о том, что самое высшее из существ – это человек!»

Но все-таки для нас он гораздо важнее как проповедник и автор книг по йоге. До сих пор основные четыре его работы по практике йоги остаются одними из главных литературных памятников в этой отрасли знаний. В них Свами изложил ряд духовных установок, пропаганда которых является одной из самых актуальных задач созданной им Миссии Рамакришны.

Герб Миссии Рамакришны, разработанный лично Свами, изображает подернутую рябью поверхность озера в лучах восходящего солнца, цветок лотоса и белого лебедя, а всю эту картину обрамляют контуры гигантского змея. Лебедь в центре символизирует высшее «Я», воды озера – карма-йогу (йогу действия), лотос– бхакти-йогу (йогу любви), восходящее солнце – джняна-йогу (йогу знания), а гигантский змей – раджа-йогу («царственную йогу» Патанджали, совмещающую шесть ортодоксальных философских школ Древней Индии).

Несмотря на то, что Вивекананда всегда говорил о бесконечном числе путей йоги, для своей эмблемы он избрал всего четыре ее вида. Дело в том, что три из них – йоги действия, знания и любви – основаны на «Бхагавадгите», Евангелии, если так можно выразиться, индуизма для «низших» классов. К тому же именно эта книга наиболее понятна неподготовленному западному читателю, а в пропаганде йоги по всему миру Вивекананда видел одно из своих призваний.

Главная мысль Свами, которую он желал выразить в эмблеме и о которой постоянно говорил в своих лекциях, такова: идеи Адвайта-веданты могут быть не только философски возвышенными и духовными, но и сугубо практическими, имеющими общественное, даже политическое значение.

Идея его учителя Шри Рамакришны о том, что «Джива есть Шива» (каждая личность является божественной сама по себе), стала его мантрой, и он создал понятие «даридра нараяна сева» – «служение Богу», видя Его присутствие в бедных людях.

Глава 1. Счастливое детство

Легенды рода Датта

Калькутта середины девятнадцатого века была странным городом. Столица находящейся под британским владычеством самой удивительной страны Азии совмещала в себе черты двух великих цивилизаций. Британская культура принесла великолепные магазины, многоэтажные здания, адвокатские конторы, роскошные кареты… Все это причудливо сочеталось с традиционной индийской нищетой, лачугами с пальмовыми листьями вместо крыш, полуголыми странствующими святыми, похожими на сумасшедших, с торговлей прямо с земли на главной улице (пока не прогнал полицейский), с чалмами, сари, загаром, который трудно отличить от грязи (а порою и загар был не виден из-за грязи), с пыльными бурями, с лошадьми, впряженными в деревянную бочку для полива улицы, управляемыми бородатым индийцем…

Аромат благовоний из находящихся на каждом углу храмов и молелен перемешивался с перегаром джина, который ежедневно употребляли британские офицеры, чтобы не подцепить какую-нибудь заразу…

Нигде в мире, пожалуй, контрасты не сосуществовали так, как здесь, чтобы слиться и превратиться во что-то единое, абсолютно уникальное. Этот же контраст присутствовал и в индийском обществе. Индиец, совершающий в выходные нелепые, с точки зрения англичанина, религиозные ритуалы, все рабочие дни сидел, например, в адвокатской конторе и знал законы и все в них лазейки настолько, что к нему несли свои деньги даже белые люди.

Преуспевающим адвокатом был и отец будущего легендарного духовного учителя Свами Вивекананды Вишванатх Датта. Однако Вишванатх, в отличие от многих преуспевающих индийцев, не был слишком религиозным человеком, чего, впрочем, нельзя сказать о его семье. Это была настоящая элита Индии: Датты славились не только богатством, но и щедрой благотворительностью и глубокой ученостью. Это были настоящие индийские патриоты, которые трудились для своей страны. Его отец, Дургачаран, после рождения первого сына оставил все мирские дела и целиком посвятил себя Богу. Сначала он молился дома, принимая различных странствующих святых, а затем просто исчез, подавшись в монахи.

Жена, догадываясь, где он может быть, отправилась на поиски в надежде вернуть блудного мужа. Вышло так, что на входе в святой город она столкнулась с монахом и повредила ногу. Тот усадил ее на ступеньку храма и внимательно осмотрел поврежденную ногу, убедившись, что женщина может идти. И тут она поняла, что это ее муж! Увидев лицо женщины, с которой он случайно столкнулся на улице, Дургачаран вскрикнул и убежал. Поняв, что искать его теперь бесполезно, бабушка Вивекананды вернулась домой. Но в Индии существует традиция, по которой монах на девятый год своего пострижения должен посетить дом, в котором родился. Когда Дургачаран пришел в Калькутту, то родные, не долго раздумывая, просто посадили его под домашний арест. Он провел три дня в своей комнате, не принимая пищи и постоянно находясь в молитве. Испугавшись, что все это может кончиться плохо, кто-то оставил дверь незапертой, и утром Дургачарана уже не было…

Чудесное рождение великого проповедника

Можете представить себе атмосферу, в которой рос отец будущего индийского святого. Но тем не менее Вишванатх традиционно получил прекрасное образование, был знатоком индийской и персидской литературы, превосходно знал Библию и даже любил спорить о ее сюжетах с христианами – англичанами. Он служил поверенным Высшего суда Калькутты, однако на досуге любил шутки и веселое времяпрепровождение. Несмотря на это, все его друзья сходились в одном: «Вишванатх не от мира сего. Он шутит с нами, но мыслями отнюдь не здесь».

Прекрасно знал он и исламскую культуру, возможно, из-за своего тесного общения с образованной мусульманской элитой Северо-Западной Индии.

Так что в отличие от своего отца он был далек от того, чтобы оставить этот бренный мир. Слишком многое держало его здесь. Например, великолепная индийская кухня, поваров которой, как вы можете помнить по книгам Конана Дойля, считалось роскошью вывозить в Англию и в блюдах которой он был большим специалистом и даже любил готовить сам, что несколько необычно для человека его круга. Еще одно его хобби – путешествия, он не мыслил своей жизни без удовольствия от открытия новых местечек на бесконечных просторах Индии. К множеству же, как он считал, кастовых предрассудков и тому подобных пережитков Вишванатх относился весьма иронично и любил их высмеивать. Несмотря на это показное жизнелюбие и даже отчасти цинизм, в его груди скрывалось доброе сердце, и он всегда поддерживал бедных родственников, хотя причиной их убогого положения иногда было пристрастие к алкоголю. Когда ему намекали на это, Вишванатх сердился:

– Вы не можете понять то, что жизнь человеческая есть страдание. А если вы поймете еще и то, что для мужчины она тяжелее во сто крат и причина отравления себя алкоголем только в этом, вы будете подавать им деньги точно так же, как и я…

Впрочем, детей он воспитывал весьма строго, не давая им никакого спуска. Его жена, Бхуванесвари Деви, родила ему четырех дочек, две из которых скончались в младенчестве, и очень мечтала порадовать мужа наследником.

Стараясь умолить богов дать мальчика, она превратила свой дом в пристанище бедных. Впрочем, приветливость к святым странникам была традиционна для Индии, а Бхуванесвари оказалась женщиной исконно индийских традиций. Она любила шить, прекрасно пела, зачитывалась «Махабхаратой» и «Рамаяной» и даже могла цитировать по памяти большие фрагменты из этих книг. Она была настоящей маленькой хозяйкой большого дома.

Еще ей хотелось подарить возлюбленному мужу такого сына, который прославил бы всю их семью. Своего родственника, который жил в святом городе Бенаресе, она попросила принести Шиве особые дары и пожертвовала много денег.

Но Шива, похоже, не торопился с ответом. Как-то ложась спать, Бхуванесвари совсем уже отчаялась и, произнося вечернюю молитву, пробормотала, обращаясь к богу:

– Совсем ты меня не слышишь…

И этой же ночью увидела во сне просветленного, который сказал ей, что Шива услышал ее молитвы и потому он родится как ее сын. Бхуванесвари проснулась, переполненная радостью, тотчас разбудила мужа и поделилась этим известием с ним.

Вишванатх, несмотря на всю свою иронию, был поражен: сначала он просто не мог поверить в такое счастье, боясь, что это могло оказаться обыкновенным сном, вызванным мыслями о сыне, но жена умела убедить его. Так что имя мальчика было придумано задолго до его рождения: Вирешвара, как благодарность Шиве-Вирешваре.

Впрочем, другие родственники стали называть новорожденного Нарендранатом, но имя оказалось слишком длинным и не прижилось. Вскоре его сократили до Нарендра, а потом и до Нарена.

Нарен даже временем своего рождения предрек себе судьбу религиозного проповедника. Он родился в 6:33, за несколько минут до восхода солнца, в понедельник, 12 января 1863 года.

В этот день отмечается большой индусский праздник Макарасамкранти, в который к священному Гангу стекаются миллионы паломников. Так что будущий проповедник индуизма во всем мире родился под музыку священнодействия и молитвы десятков тысяч людей. Ведь Ганг находился всего лишь в нескольких сотнях метров от дома Даттов.

Нарендра рос весьма милым и послушным мальчиком, но кипящая энергия переполняла его. Стоило двум нанятым присматривать за ним нянькам отвернуться – и ищи ветра в поле! Нарендра уносился так быстро, что находили его весьма не скоро, скорее, он находил себя сам, проявившись какой-нибудь очередной шалостью. Лишь одно могло его сдерживать: имя Шивы. Стоило матери поднять палец к небу и произнести:

– А чтобы сказал тебе Шива, как ты считаешь? – и Нарендра сразу же затихал и бросался к матери:

– Мама, скажи ему, что я так больше не буду!

– Сам скажи, – отвечала Бхуванесвари, радуясь, что сын так чтит имя бога и способен отличать плохие и хорошие поступки. Что же до шалостей, то кто не шалил?..

Уже в детстве Нарендра обрел любовь на всю жизнь. Дом Даттов стоял в роскошном саду, где на ветвях деревьев жило множество птиц. Маленький Нарен мог часами сидеть под деревом, наблюдая, как птаха кормит своих птенцов, как она строит гнездо или поет. Родители, видя такую любовь сына ко всему живому, не скупились на подарки. И вскоре Нарен стал счастливым обладателем обезьяны, козы, павлина, нескольких голубей и целого выводка морских свинок. Не стоит забывать и о том, что в доме Даттов, как и во всяком преуспевающем индийском семействе девятнадцатого века, жила еще и священная корова. Были и лошади для выезда. Нарен целыми днями околачивался на конюшне, наблюдая за работой кучера и помогая ему кормить и ухаживать за животными. Маленький сын преуспевающего адвоката из семейства со «старыми» деньгами на вопрос «Кем ты хочешь стать?» неизменно отвечал:

– Кучером!

И в самом деле, было чему позавидовать! Ведь кучер не только целыми днями возился с любимыми Нареном животными, но и выглядел так, что не устоял бы никакой ребенок: громадный тюрбан, страшный кнут, яркая, поблескивающая на солнце тысячами лучиков, ливрея… Кучером, впрочем, Вивекананда так и не стал, но любовь ко всему живому пронес через всю жизнь.

Уже будучи известным гуру, он все так же любил животных и мог часами просиживать под деревом, наблюдая за птицами.

Нарендра был очень похож на своего деда, как внешне, так и по характеру. Многие говорили, что в его теле вернулась душа деда, и Нарендра, подобно ему, рано или поздно оставит светский мир. И мальчик, несмотря на свой юный возраст, все чаще совершал поступки, подтверждающие это. Он любил странствующих монахов и всегда подавал им деньги на пропитание. Как-то, когда подать ему было нечего, он отдал святому дорогой шелковый пояс, который ему подарили всего несколько дней назад. Нарендру отругали и с тех пор, когда этот монах появлялся поблизости, запирали в комнате. Но тот и здесь находил выход: он подавал святому, выкидывая вещи в окно.

Но его образование отнюдь не заканчивалось делами милосердия. Мать начала учить его бенгальскому алфавиту по книгам «Рамаяна» и «Махабхарата».

Будущий гуру не на шутку увлекся героической историей Рамы и его супруги Зиты. Поставил в своей спальне прямо в изголовье детской кроватки изображение и каждый день утром шел в сад, рвал там цветы и преподносил их богам, поклоняясь им по-детски, как умел. Впрочем, поклонение это продлилось недолго. Как-то Нарендра случайно услышал разговор, в котором взрослые отзывались о браке как о кабале и одной из высших степеней несвободы. Мальчик хотя и не понял, что имеется в виду, но очарование четой богов пропало. Впрочем, «Рамаяну» он не разлюбил и всегда с удовольствием рекомендовал ее почитать всем желающим.

Видения маленького Нарена

Много лет спустя его учитель Рамакришна спросит у Вивекананды:

– Послушайте, вы видите свет, когда засыпаете?

Считается, что подобное видение указывает на духовное прошлое и врожденную способность к размышлениям. Вивекананда сразу вспомнил свое детство и тот первый раз, когда он увидел свет.

Он как раз собирался заснуть и лежал в своей постели. Из сада доносился шорох волнуемой ветром листвы, с Ганга – какие-то далекие голоса, во дворе разговаривали слуги… Глаза мальчика уже почти закрылись, но внезапно он увидел у себя возле глаз, где-то на уровне бровей, вращающийся и светящийся шар, постоянно меняющий цвета. Шар начал увеличиваться, и постепенно все тело мальчика оказалось в этом сиянии. Свет был настолько прекрасным и успокаивающим, что Нарендра абсолютно спокойно уснул, как бы погруженный в его объятия. Этот шар стал появляться каждый день, когда мальчик засыпал. Нарендра решил, что это вполне обычно и что все остальные люди засыпают точно так же. Несколько раз он пытался обсудить эту «обыденную» вещь, но его не понимали и не слушали. Однако он думал, что просто не может объяснить, что имеет в виду. Лишь спустя много лет Рамакришна назвал это знаком его избранности.

Впрочем, это было не единственное видение, указывающее на избранность маленького мальчика. Однажды перед сном он лежал в постели и, пытаясь медитировать, размышлял о том, что древние святые так подолгу пребывали в медитации, что их волосы могли за это время отрасти и уйти в землю, подобно корням баньяна. Эта мысль его так заинтересовала, что он прервал свою неумелую детскую медитацию и открыл глаза, желая взглянуть, не отросли ли волосы и у него. Но вместо этого увидел в комнате идущего к нему монаха, объятого ярким светом. Нарендра испугался, вскочил с постели и побежал к матери. Когда родители пришли в комнату, чтобы развеять его страхи, там, естественно, никакого монаха не оказалось. Через много лет Вивекананда понял, что это ему являлся Будда.

В шесть лет Нарендру отправили в школу. Он был очень рад и компании сверстников, общения с которыми ему так не хватало, и множеству знаний, которые он любил, пожалуй, ничуть не меньше своих проказ. Несколько месяцев учебы, как он потом вспоминал, стали для него настоящим счастьем.

Но компания менее богатых и хорошо знакомых с законами улицы ребят повлияла на Нарендру не лучшим образом. Он стал употреблять в речи не слишком культурные, по мнению его рафинированных родителей, слова, да и вести себя пытался отнюдь не как домашний мальчик, отпрыск калькуттской элиты. Это очень не понравилось его отцу, и было принято решение в школу Нарендру больше не пускать, а заменить ее домашними уроками. Впрочем, отец, видя слезы сына, смилостивился и позволил нескольким друзьям Нарендры, которые, по его мнению, не оказывали на сына дурного влияния, заниматься вместе с ним.

Так дома у Даттов появилась маленькая школа с лучшими учителями, которых только можно было найти в Калькутте за деньги.

Нарендра был бесспорным лидером этой небольшой компании. Его любимой игрой стала «Король и суд», где он брал на себя, естественно, роль короля, а друзьям раздавал роли министров. Но никто не был в обиде: Нарендра и своими знаниями, и смекалкой, и быстрым и острым умом в самом деле заслуживал этой роли. Именно здесь, в храмовой комнате Даттов, уставленной партами и переоборудованной под школу, сложилась дружеская компания, связь с которой Вивекананда пронес через годы и к чьей поддержке он неизменно обращался в сложные минуты жизни.

Хотя все его соученики были индусами, Нарендра всегда общался с людьми различных каст и религий, не делая между ними в быту никакого различия. В кабинете его отца хранился так называемый «гостевой» табак, разложенный по сортам в зависимости от того, кому он предназначен: для каждой касты был отдельный сорт, а табак для мусульман и вовсе лежал отдельно. Нарендра заходил и брал любой табак (не стоит удивляться, дети тогда начинали курить весьма рано, о пагубности этой привычки еще никто не знал), не разбирая ни сортов, ни каст. На неоднократные замечания отца он отвечал:

– Объясни мне, какое это имеет значение? По вкусу я не вижу разницы…

Отцу оставалось лишь махнуть на это рукой.

Два урока

Хотя Вишванатх и славился строгостью, множество проблем воспитания он пытался решать весьма изощренными способами, которым, пожалуй, позавидовал бы и Макаренко. Однажды Нарендра поссорился с матерью и припомнил те грубые слова, каким его научили в школе. Мать послала его к отцу для наказания, но тот бить Нарендру не стал, а дал ему в руку уголек и велел написать на двери: «Я сегодня обозвал мать такими словами…» И все ругательства перечислить. Лучше бы Нарендру выпороли! Ведь все его пришедшие в домашнюю школу друзья увидели, как он обзывал самого близкого своего человека! Это послужило Нарендре хорошим уроком, и больше никогда он не повышал голос на мать. Мудрости отцу было не занимать. Однажды сын, бесконечно тянущийся к знаниям, спросил у него:

– Как мне завтра вести себя в гостях?

Отец ответил:

– И на завтра, и на всю жизнь я тебе дам один совет: никогда не показывай своего удивления.

Эта фраза запомнилась Вивекананде, и позже он повторял ее своим ученикам, цитируя отца, и пояснял, что именно этот принцип позволил ему проповедовать и во дворцах, и в хижинах, так как нигде он не показывал своего удивления и везде поэтому был своим.

Также он приводил ученикам и высказывание своей матери, которой однажды пожаловался, что учитель обходится с ним несправедливо. И спросил, не соврать ли ему, чтобы наладить с тем отношения. Мать погладила мальчика по голове и сказала:

– Сынок! Всегда следуй за правдой, никогда не юли, не ври, не притворяйся. Если ты знаешь, что ты прав, следуй этим путем до конца, чем бы он тебе ни грозил.

Эти два принципа и позволили Вивекананде, по его собственному признанию, стать тем, кем он стал. Благодаря им он и сумел свернуть горы.

Однажды, участвуя в шуточной потасовке с друзьями, у дверей собственного дома он упал и рассек о камень бровь. Шрам остался на лице Вивекананды на всю жизнь. Рамакришна однажды обратил внимание своих учеников на этот шрам и спросил Вивекананду:

– Ты ведь потерял тогда много крови?

Вивекананда подтвердил это, и Рамакришна продолжил:

– С потерянной кровью ушла излишняя энергия. Ее у этого человека было столько, что, не случись этого происшествия, он бы прошел весь мир с огнем и мечом. А сейчас он пройдет его всего лишь со словом!

В 1871 году Нарену исполнилось восемь лет, и он должен был прервать занятия у себя дома и отправиться в среднюю школу.

Его исключительные способности вскоре были оценены и одноклассниками, и учителями. Любые знания давались Нарендре без труда, вот только с английским очень долго были проблемы. Он не хотел учить его принципиально: ему был неинтересен язык чужой державы. Но, впрочем, вскоре он переборол себя и в этом. Занятости Нарендры и широте его интересов можно позавидовать: он организовал театральную труппу, занимался борьбой, греблей, пробовал себя, подобно отцу, в искусстве кулинарии. А еще частенько ходил в зоологический сад: животные были его давней слабостью. Казалось, он пытался объять весь мир, и стоит признать, что это ему удавалось. В одной из работ Вивекананды можно найти такие слова: «Не верьте ни во что только потому, что вы прочитали об этом в книге. Не верьте во что-то лишь потому, что другой человек сказал, что это якобы верно. Не верьте в людскую молву лишь потому, что так считают сотни лет и таковы традиции. Всегда узнавайте все сами. Помните, что правда может быть правдой, только если вы сами ее испытали. Продумайте это. Это – реализация».

Чтобы давать такие советы, а тем более следовать им, необходимо не только обладать безмерной тягой к знаниям, но и большим мужеством в постижении жизни.

Однажды Нарен хотел подвесить для спортивных занятий тяжелую трапецию, которую гимназия уже купила, но никак не могла пустить в дело, и попросил помочь ему в этом присутствующих. Среди них оказался моряк английского королевского флота, который решил посодействовать ребятам. К несчастью, трапеция, почти уже укрепленная, сорвалась и ударила моряка по голове настолько сильно, что тот упал, а из его темени начала хлестать кровь. Дети, бывшие с Нарендрой, испугались, что моряк убит, и в прямом смысле слова убежали от ответственности. Но Нарендра не растерялся, оторвал клок от своей рубахи и, перевязав моряку голову, остановил кровь. Затем один дотащил англичанина, который был без сознания, до здания школы, в медпункт, и потом целую неделю за ним ухаживал. Моряк выздоровел и был очень благодарен индийскому мальчишке, спасшему ему жизнь. Но Нарен еще собрал среди одноклассников деньги, и моряк отбыл домой с толстым кошельком.

Но чем старше становился Нарендра, тем меньше в нем оставалось любви к шалостям и тем больше он тянулся к знаниям. Появилось и еще одно серьезное увлечение: он полюбил музыку. Он не только сам пел и даже сочинял пьесы, но и страстно изучал музыку, созданную как в Европе, так и в Древней Индии. Это знание, казалось бы абсолютно бесполезное для монаха, впоследствии его не раз выручало. Стоит сказать, что и великий Рамакришна, услышав, как поет Нарен, был потрясен до глубины души.

Глава 2. Студенческие годы

Дикие пчелы и первое самадхи

Когда Наренде исполнилось пятнадцать лет, отец взял его в свое очередное путешествие по просторам Индии. На этот раз Вишванатх решил осмотреть ее центральные области. Когда путешественники приближались к Райпуру, они были вынуждены нанять крестьянина с телегой, запряженной волом, – иначе через чащу, которая оказалась на пути, проехать было невозможно. Жара летнего дня вступила в свои права, когда путешественники въехали под крону прохладного леса. Где-то вверху в ветвях щебетали птицы, кругом распускались яркие цветы, которыми так богата эта область Индии, и Нарендра был счастлив, что ему довелось увидеть такую красоту.

По дороге они должны были проехать сквозь ущелье, настолько узкое и глубокое, что его края, казалось, вверху сходились вместе, а на дне царила вечная прохлада. Нарендра увидел в расщелине скалы гнездо диких пчел. Оно тянулось на несколько метров вверх и было сантиметров восемьдесят в ширину. Вокруг него жужжали, казалось, миллионы насекомых. И это было так близко, что гнезда можно было коснуться рукой. Сначала Нарендра испугался, потому что бежать было некуда, и пчелы, которым не понравятся незнакомцы, вполне могут закусать их до смерти. Но потом, рассмотрев внимательнее соты, был потрясен красотой и величием Божьего замысла и умом Божьих тварей, создавших такую красоту. И тут же вознесся душою на небеса, впав в самадхи, состояние мистического созерцания, при котором исчезает сама идея собственной индивидуальности.

Человек при этом остается в сознании, но вряд ли его интересует что-либо в этом мире. Считается, что во время самадхи возникает единство воспринимающего и воспринимаемого. В этот момент каждый мельчайший объект природы делится своим секретом с человеком, пребывающим в особом состоянии. Самадхи нельзя достигнуть усилием воли, лишь долгой практикой медитации.

Как отец ни старался, он смог разбудить мальчика лишь через несколько часов, когда они уже прибыли в гостиницу. У кровати Нарена, когда он очнулся, стояли обеспокоенный отец и приглашенный местный доктор, который также не мог понять, в чем дело.

Нарендра сказал, что хорошо себя чувствует, и попросил, чтобы доктор ушел. И потом рассказал отцу, что постиг природу, которую так любил всю жизнь как единый Божий замысел.

Отец, обрадованный, что сын пришел в себя, попытался его высмеять, но вскоре понял, что все не так просто. Возможно, именно в этот день впервые он начал воспринимать сына как личность и разглядел в нем зачатки будущего величия.

Но еще большее впечатление произвел этот день и происшествие на самого Нарендру. Путешествие оставило в его душе множество впечатлений, но ни одно из них не могло сравниться с теми несколькими часами, что он провел в самадхи. Он стал задумываться о Боге, его мысли принимали мистическую направленность, и он начал пытаться разобраться, в чем же смысл жизни.

Но мистический опыт не приходит в одиночку. Нарен тут же получил подтверждение своего видения. Отец решил навестить в Райпуре своего старого знакомого и, естественно, взял с собой в гости и Нарендру. Пока взрослые сидели за богато накрытым столом, Нарендра с сыновьями хозяина дома, своими ровесниками, общался их комнате. Вдруг ему показалось, что все это уже было. И этот дом, и этот разговор, и этот день… Ощущение было настолько сильным, что он тут же поведал о нем своим новым знакомым. Те начали убеждать его, что подобные вещи происходят время от времени с каждым. Но Нарендра не соглашался и, чтобы доказать им, что он прав, начал комната за комнатой описывать дом, в котором оказался впервые в жизни. Описание было поразительно точным, совпадали даже неровности стен и царапины на дверях.

Изумленные дети позвали отцов, и Нарендра еще раз повторил свой рассказ. Оказалось, что в него закралась ошибка: описывая одну из комнат, Нарендра сказал, что ее окно выходит в сад и в него упираются ветви персикового дерева. Однако окно в этой комнате выходило на улицу. Хозяин дома вспомнил, что, когда он был маленьким, окно в этой комнате и в самом деле выходило в сад, но позже было прорублено новое, а старое – заложено. Ветвей персика он не помнил, но подтвердил, что в саду у этой стены дома действительно растет персик. Все были изумлены, но Нарендра – больше всех. Откуда он мог это знать?

Нарендра очень долго анализировал эту странную историю и сначала считал, что когда-то, в прошлой жизни, он жил в этом доме, но потом отверг эту версию. Он решил, что перед рождением любому человеку показывается его жизнь, но, к сожалению, хотя это предвидение и остается где-то в глубинах памяти, наружу оно прорывается очень редко. Что же касается старого окна, то, возможно, все вещи, которые мы предвидим перед своим рождением, показываются нам и в прошлом, и в будущем времени.

Мистическая тяга к знанию

В 1879 году семья Даттов вернулась в Калькутту, и Нарендра сдал выпускные экзамены за курс средней школы. Это далось ему легко: он всегда любил узнавать что-то новое, а великолепная память позволяла ему цитировать прочитанные книги целыми страницами. А со временем его отношение к книгам и вовсе вышло на некий мистический уровень. Нарендра заметил, что ему ни к чему полностью прочитывать абзац, достаточно пробежать глазами первую и последнюю его строчки – и весь абзац воссоздается у него в голове. Потом он стал читать таким образом целые страницы, захватывая вниманием лишь верхнюю и нижнюю строку. А затем и целые многословные пояснения автора он понимал, прочитывая лишь первый и последний абзацы работы из пяти-шести листов.

В этом же году Нарендра поступил в Президентский колледж Калькутты. Здесь он стал еще активнее заниматься спортом и даже прославился как один из лучших гребцов. Но не менее увлекали его и знания: первые два года он изучал западную философию, древнюю и современную, и даже специализировался на ней. О его уровне знаний говорит хотя бы то, что он посылал западному философу, основателю социал-дарвинизма Гарольду Спенсеру, замечания по его работе и даже удостоился короткого снисходительного ответа.

В школе любимым предметом Нарена стала история Индии, а в колледже он всей душой полюбил еще и европейскую историю. Количество прочитанных по этой теме книг он исчислял сотнями.

Например, как-то за ночь, отгоняя от себя сон лошадиными дозами кофе, он умудрился изучить всю историю Ирландии, причем настолько, что беседовавший с ним утром преподаватель категорически отказывался в это верить.

Другой страстью Нарендры в университете стала музыка. От любительского увлечения он перешел ко вполне профессиональному уровню, брал уроки не только вокала, но и игры на множестве инструментов. Особенно полюбились ему персидские песни – одним из его преподавателей был мусульманин, и это подтолкнуло Нарендру к изучению языка урду. Занимался он также и хинди.

Позднее Вивекананда с теплотой вспоминал свои годы учебы. Именно тогда благодаря британским стандартам образования множество индийских молодых людей стали смотреть на свою страну немного более объективно и, сравнивая ее устройство с европейским, начали понимать, что именно тормозит развитие Индии.

Все больше интересовался Нарен и духовной жизнью. Его привлекала личность гуру Кешаб Чандра Сена, и он стал посещать собрания духовного общества «Брахма Самаджи», что на языке Бенгали означает «Общество Брахмы». Его организовал известный индийский просветитель, философ и религиозный реформатор Раммохан Рай (1772 или 1774, Радхнагор, Бенгалия – 1833, Бристоль, Великобритания). Общество видело свою цель в борьбе за преодоление отсталости родины. Основателем была создана универсальная религиозно-философская система, утверждающая равенство людей перед Богом и отвергающая установления ортодоксального индуизма вроде кастового деления, самосожжения вдов, детских браков и т. д. Главным средством прогресса члены общества считали просвещение.

Но уже через год учебы Нарендра понял, что философия интересует его гораздо больше, чем все остальное, и перешел в Шотландский церковный колледж, дающий более полное и систематизированное философское образование.

Но порывы к знаниям очень часто сменялись в нем монашескими настроениями и желанием, подобно деду, уйти от суетного мира. Однажды перед сдачей важного экзамена Нарендра весь день стоял на коленях и молился. Однокурсники не раз окликали его и напоминали о том, что завтрашний день имеет значение для всей его дальнейшей судьбы, но Нарендра лишь отмахивался:

– Мне интереснее познавать Бога, а не ваши мирские науки…

Впрочем, утром он все же явился на экзамен и без труда сдал его.

Преподаватели относились к Нарендре с большим уважением. Профессор Хасти, в частности, говорил:

– Этот студент – гений. Я впервые вижу подобного человека. Мне очень интересно, что станет с ним в будущем, но я почти уверен, что его имя будет знать весь мир.

Пока Нарендра думал, кем же ему стать: монахом или адвокатом, отец сам решил устроить его жизнь и стал настаивать, чтобы Нарендра женился. Он даже подыскал ему невесту. Это была дочь старого друга отца, весьма богатого человека. Тот предложил оплатить Нарендре учебу в Англии, после которой можно было занять высокий пост на государственной индийской службе и обеспечить себя практически на всю жизнь, даже не принимая во внимание состояние будущего тестя.

Но Нарендра отказался: в роли чиновника он себя не видел. Этот отказ сильно расстроил отца. Ведь тот хотел не только сделать сыну роскошную карьеру, но и устроить его семейную жизнь. Нарендра же считал, подтверждая это высказываниями различных мистиков, что человек, интересующийся духовной жизнью, должен выбрать девственность, так как, только сохраняя телесную чистоту, можно добиться тонкого духовного восприятия.

Видение двух путей

В юности Нарендру несколько раз посещало видение, в котором его жизненный путь имел два направления. Отправившись по одной дороге, он становился мирским человеком с красивой женой и множеством детей, обладал богатством и высоким положением в обществе. Другой же путь приводил его в монашество и к постижению Бога.

Нарендра много размышлял об этих путях и как-то подошел к своему гуру в «Брахмо Самадж» и спросил:

– Сэр, Вы видели Бога?

Тот был смущен, и единственное, что мог ответить:

– Мой мальчик! У вас глаза настоящего йога! Постигайте духовную практику, и вы увидите Его…

Нарендра был разочарован этим разговором и стал искать ответ в других местах. Ему вспомнилась беседа с профессором Хасти, в которой он упоминал некоего Рамакришну, говоря, что тот часто находится в трансе, а это есть несомненный признак чистоты ума и концентрации. Профессор, большой специалист по духовной культуре Индии, считал, что подобные явления сегодня очень редки и настоящих гуру, познавших Бога, уже практически не осталось.

Нарендра еще раз побеседовал с профессором Хасти, и тот подтвердил свое мнение:

– Если Вы хотите постигнуть медитацию и состояние транса, то, несомненно, вам необходимо встретиться с Рамакришной.

Нарендра начал планировать поездку в Дакшинешвар, где жил святой, но судьба распорядилась иначе.

Профессор Хасти не был единственным человеком, от кого Нарендра слышал о Рамакришне. Его родственник, Рамчандра Датта, человек, увлеченный духовностью, также много рассказывал Нарендре об этом гуру. Многие исследователи жизни Вивекананды считают, что Рамчандра вообще сильно повлиял на духовное становлении Нарендры, и в частности отговорил его жениться.

Рамчандра, великолепный музыкант, был приглашен в дом знатного калькуттца для исполнения музыки на устраиваемом приеме. А сам прием был организован в честь визита Рамакришны. Рамчандра выбрал момент и, подойдя к Рамакришне, рассказал ему, что один его родственник желает познать духовный путь, вот только не может найти подходящего гуру. Не мог бы Рамакришна с ним встретиться и что-нибудь посоветовать? Рамакришна смутился:

– Кого вы хотите, чтобы я ему посоветовал? Я никого не знаю… А если и знаю, как я могу обременять людей такими просьбами?..

Рамчандра сказал, что будет достаточно, если Рамакришна сам побеседует с его родственником. Тот согласился и назначил день, когда Нарендра может прийти к нему в Дакшинешвар. Это было в ноябре 1881 года.

Глава 3. Жизнь великого Учителя Рамакришны

Дар богов

Прежде чем говорить о знакомстве будущих ученика и учителя, стоит немного рассказать читателю о том, кто же все-таки такой Шри Рамакришна.

Легендарный индийский гуру родился в 1836 году в семье брахманов, представителей высшей индийской касты.

Касты, они же варны, – это четыре социальные общности, на которые делилось население Индии.

В гимне «Ригведы» говорится, что варны производятся из тела первочеловека – Пуруши. Жрецы-брахманы возникли из его уст, воины-кшатрии – из рук, земледельцы и торговцы-вайшьи – из бедер, а слуги-шудры – из ног. Эта иерархия стала определяющей для брахманистской идеологии.

Чтобы не углубляться в проблему, замечу, что только члены первых трех варн могли проходить обряд упанаяну, допускающий к изучению Вед и, соответственно, закона дхармы и делающий их «дважды рожденными» (рожденными духовно). Каждая каста имела круг дозволенных занятий. Брахманы, например, должны были изучать священные тексты, обучать им других и совершать жертвоприношения. Занятиями кшатриев была охрана, раздача милостыни, жертвоприношения и изучение Вед. Вайшьи могли пасти скот, торговать, возделывать землю, изучать Веды и совершать жертвоприношения. Для шудр предусматривалось только служение трем высшим кастам. Общение между кастами было строго регламентировано, и «кастосмесительные» браки считались преступлением. Иноземцы же, не принадлежащие по своему рождению к кастам, не признавались людьми, ибо они не происходили от Брахмы.

Впрочем, уже при феодализме обязанности брахманов перешли границы жречества и расширились в плане службы в государственном аппарате и в судах. Также среди брахманов было много крупных землевладельцев. Именно из этого класса вышло большинство представителей интеллигенции и буржуазии в современной Индии. Однако уже в девятнадцатом веке среди брахманов было немало и бедняков: мастеровых, крестьян, мелких чиновников.

Чета Чаттопадхья, Кхудирам и Чандрамани, несмотря на знатное брахманское происхождение, едва сводила концы с концами и добывали себе пропитание с помощью сельскохозяйственного труда. Впрочем, эта семья знавала и лучшие времена. Кхудирам, имевший около пятидесяти акров земли, пользовался в окрестных селах большим уважением. Когда местный помещик Рамананда Рой затеял судебную тяжбу с одним из соседей, ему понадобился лжесвидетель, в словах которого никто бы не усомнился. Выбор пал на Кхудирама Чаттерджи. Но тот отказался от лжесвидетельства, хотя и прекрасно понимал, чем такая непокорность может кончиться. Через несколько лет Рамананда, ничего не забывающий, предъявил Кхудираму земельный иск и нашел множество выступающих на своей стороне «свидетелей». Подобную историю мы можем припомнить у Пушкина в «Дубровском»; здесь, впрочем, до российских крайностей не дошло. Друг Кхудирама из Камарпукура, Сукхлал Госвами, подарил тому пол-акра рисового поля и несколько хижин поблизости. Участок этот считался весьма плодородным, и его даже называли Лакшмиджала, что означает «угодие богини благоденствия». Кхудирам с женой и двое их детей – сын Рамкумар, родившийся в 1805 году, и дочь Катьяни, родившаяся в 1810 году, – переселились из Дерепура в Камарпукур.

Но былого благополучия семьи уже было не возродить. Кхудирам, потрясенный произошедшими событиями, много болел и все больше внимания уделял поклонению богам. Рождение младшего сына он считал именно даром богов. Самому Кхудираму к этому времени исполнилось уже 60 лет, а Чадре – 45. Рождение ребенка у обоих родителей сопровождалось множеством духовных видений.

Младший сын получил имя Гададхар, а также, согласно семейной мистической традиции, имя Рамакришна, под которым и стал впоследствии известен, избрав путь духовности.

Рамакришна рос художественно одаренным мальчиком – он любил петь, танцевать, играл в религиозных деревенских постановках, представляющих древние легенды. Не миновал его и дар художника: слепленные из глины фигурки богов до сих пор хранятся у односельчан.

В пять лет Гададхар пошел в школу. Учились деревенские дети под открытым небом, на площадке, используемой обычно для религиозных театральных представлений. Занятия из-за дневной жары проводились или рано утром, или поздно вечером. Гададхар быстро стал в школе лидером и заводилой. Радовали учителей и его многочисленные таланты. Вот только учиться мальчик не любил. Мистическая сторона жизни интересовала его куда больше, чем наука.

Сам Рамакришна вспоминал, что первое мистическое видение посетило его в шесть лет. В жаркий июньский день он отправился в поле, чтобы принести работающему отцу обед.

– Я шел между бороздами рисового поля. Случайно поднял глаза к небу и увидел грозовую тучу, которая показалась мне необычной. Она быстро росла и вскоре охватила почти все небо. Прямо над моей головой, огибая тучу, летела стая белых журавлей. Эта картина была настолько прекрасна, что дух мой унесся в заоблачные дали. Я потерял сознание. Кто-то нашел меня и на руках отнес домой.

Поскольку маленький мальчик еще не мог толком объяснить, что с ним произошло, родители заволновались. Отец даже забрал Гададхара из школы, считая, что там кто-то навел на него порчу.

Пережив божественное откровение, Рамакришна стал серьезнее интересоваться всем мистическим. В восемь лет он принимал участие в религиозном представлении, играя роль Шивы. Спектакль настолько увлек его, что он почувствовал, что полностью растворяется в своем персонаже. По щекам мальчика побежали слезы, и он лишился чувств, уносясь, как позже вспоминал, душой в «горние пределы». Односельчане решили, что малыш умер, так как не могли обнаружить у него ни пульса, ни дыхания, но через несколько часов Рамакришна очнулся.

С тех пор эти состояния стали повторяться у мальчика все чаще и чаще. Даже в мистически настроенной Индии это вызывало опасение. Мать разговаривала с уважаемыми брахманами и паломниками, но они лишь пожимали плечами:

– Позволь богам самим решать, кто им нужен…

В девять лет Гададхар должен был пройти церемонию религиозного посвящения – упанаяну. Нечто подобное у католиков называется конфирмацией – это день, когда человек в глазах Бога становится взрослым и способным отвечать за свои поступки. Во время упанаяны мальчик должен прочесть особую молитву – гаятри, затем на него надевают священный шнур, символизирующий то, что он стал полноправным индусом и имеет право участвовать в ритуальных действиях. Только после возложения шнура ребенок из касты брахманов становится настоящим брахманом, до этого он причисляется к низшей касте слуг – к шудрам.

Один из обрядов посвящения заключается в том, что мальчик на время становится монахом и три дня просит подаяние. Подавший ему первым делается кем-то вроде его крестного отца. Подруга матери Дхани, дочь кузнеца, давно просила мальчика оказать ей эту честь, и Гададхар ей это обещал.

Перед самой церемонией он рассказал об этом старшему брату, и тот ужаснулся: первый подавший милостыню должен быть равным по касте матери посвящаемого. Все стали уговаривать мальчика отказаться от своего решения, но он твердо стоял на своем:

– Я не могу начать свою духовную жизнь с несправедливости.

Местный старец услышал эти слова и заявил, что мальчик должен сделать то, что обещал: боги его простят.

Положение семьи Чаттопадхья между тем ухудшалось. После тяжелой болезни умер отец Рамакришны, и с деньгами стало совсем плохо.

Старший сын Рамкумар был вынужден переселиться в Калькутту, бывшую тогда столицей Индии, и пытался найти источники пропитания для себя и оставленной в деревне семьи. Но судьба ему улыбнулась. Рамкумар, человек талантливый, через несколько лет мучений сумел открыть собственную школу по изучению санскрита. Его материальное положение стабилизировалось, и он забрал к себе младшего брата, которому уже исполнилось пятнадцать лет.

«Мне интересны другие знания…»

Хорошо образованный Рамкумар пытался привить интерес к знаниям и брату, надеясь, что, получив хорошее образование и уже имея благородное происхождение, тот сможет стать богатым и влиятельным человеком. Но ни уговоры брата, ни наказания не шли впрок Рамакришне. Учиться он не любил и использовал любую возможность, чтобы избежать посещения школы.

– В школе учат лишь зарабатывать деньги, – объяснял он Рамкумару, – а мне интересны другие знания…

В своем классе Рамакришна выглядел белой вороной: он мало общался со сверстниками, его интересовало или творчество, или общение с паломниками, к беседам с которыми он привык еще в деревне (через нее те проходили, навещая священный город Пури). Впрочем, не стоит считать, что мальчик был очарован паломниками. С небывалой для своего возраста мудростью он подмечал в них и хорошее, и плохое. И всю оставшуюся жизнь не переносил показной религиозности и лицемерия, которых достаточно насмотрелся в детстве.

Впрочем, Рамкумар весьма скоро понял, что брату и в самом деле не нужно постижение земных наук. Рамкумар был знатоком санскрита и выдающимся толкователем священных книг. Множество людей приходили к нему, чтобы он совершил обряды для предотвращения болезней и других несчастий. Со временем у Рамкумара развилась способность к ясновидению – он предсказывал судьбы и события.

Отправившись однажды по делам в Калькутту, Рамкумар решил совершить омовение в Ганге. В это же время на берег пришел богатый человек в окружении семейства. Его супругу слуги внесли в воду в занавешенном паланкине, и она купалась, не выходя из него. Рамкумар, таких роскошеств раньше не видевший, уставился на паланкин и, увидев через разошедшиеся занавески прекрасное женское лицо, пробормотал:

– Столько трудов, чтобы скрыть тело, а ведь завтра его на виду у всех мертвым принесут к реке!

Богач услышал эти слова и, разозлившись, решил проучить молодого предсказателя. Он настоял на том, чтобы Рамкумар отправился к нему домой отобедать и переночевать, ожидая, что пророчество не исполнится и он жестоко накажет юношу. Но уже ночью жена богача, выглядевшая совершенно здоровой, скоропостижно скончалась.

Позже Рамкумар предрек смерть и собственной жене, сказав, что та умрет при родах первенца. Долгие годы его жена оставалась бездетной, но в 1849 году в возрасте тридцати пяти лет забеременела и при родах сына, которому дали имя Акшай, умерла.

Школа, впрочем, не приносила Рамкумару больших доходов. Плату за обучение он, согласно традиции, брать не мог и довольствовался лишь добровольными пожертвованиями, которые не были велики. Определенные суммы владельцу школы выплачивало правительство. Эти деньги напрямую зависели от того, сколько учеников сдаст официальный экзамен, а также от оценок, полученных ими. Но, к сожалению, далеко не все были прилежными учениками. Руководитель школы, находясь в ранге священника, также имел право совершать различные заказные службы. Рамкумар, весьма занятый делами школы и работой с учениками, был рад переложить эту обязанность на младшего брата. Тот взялся за нее с большой радостью.

Вскоре он стал очень популярным в округе священником. Многие брахманы старались побыстрее прочитать требуемые молитвы, к тому же сократив их, и удалялись, получив свое нехитрое вознаграждение.

Гададхар же читал требуемую службу медленно, с чувством и после ее окончания не спешил уйти, наоборот, оставался еще для духовной беседы. Вскоре за ним ходили толпы верующих, признавая его, несмотря на молодость, весьма духовным человеком.

Великая Матерь Кали

Между тем судьба готовила братьям новые испытания. Богатая женщина, происходившая из касты шудр, решила выстроить большой храмовый комплекс в Дакшинешваре, что находится на левом берегу Ганга, в шести километрах от Калькутты.

Пока она строила храмы, то надеялась на чудо, но когда строительство стало подходить к концу, Рани Расмани все более задумывалась о будущем храма. Дело в том, что шудрам запрещалось возлагать сваренную пищу к статуям богов, а также раздавать прасад, то есть посвященную Богу пищу, святым людям и паломникам. Кастовые запреты весьма запутаны, и женщина надеялась, что специалисты смогут найти в них какую-то лазейку. Но чем больше писем она рассылала пандитам, знатокам толкования шастр, тем меньше надежды у нее оставалось. Пандиты были единодушны: шудры, вайшьи и кшатрии могут приносить фрукты к храму, но только брахманы могут варить пищу и приносить ее богам. Но брахманам запрещается совершать службы и даже вкушать прасад в храме, принадлежащем шудре. Сделавший это брахман осквернит себя и больше не будет принадлежать к касте священников.

Обратилась Расмани и к Рамкумару, и тот, согласившись с остальными знатоками, нашел-таки выход из ситуации: женщине надо отдать храм брахману, а тот, поместив в храме статую Кали, должен начать готовить там пищу и приносить Кали жертву. Тогда и другие брахманы смогут прийти в этот храм.

Отнюдь не все пандиты одобрили решение Рамкумара. Они считали такие действия скорее приличными адвокатам, нежели Божьим людям. И хотя Расмани и отдала храм своему гуру, брахмана, который бы начал служить, она найти не могла.

Брахман по имени Махеш, уже служивший в одном из поместий Рани, уговорил своего брата Кшетранатха начать служение в Дакшинешваре. Несмотря на то, что служить тот начал не в главном храме, посвященном Кали, заколдованный круг все-таки распался, и брахманы потянулись сюда.

Рани решила обратиться к Рамкумару, попытавшись уговорить его взять на себя священническую миссию. Тот после долгих уговоров согласился, но с одним условием: он совершит церемонию водворения статуи Кали, но служить в храме будет недолго, пока ему не подберут замену. Речь шла буквально об одной неделе.

Церемония водворения статуи была роскошной: множеству прибывших со всех концов Индии пандидов раздали по накидке из шелка и по золотой монете. А прасад для святых людей и вовсе раздавался из громадных котлов, которые никто не мог посчитать.

Приехал на церемонию вместе с братом и Гададхар. Но к прасаду он не притронулся, а просто купил себе у лоточника поджаренного риса и ел только его. Дождавшись окончания церемонии, которая завершилась на рассвете, Гададхар ушел в Джамарпукур.

Но брат почему-то не спешил за ним следом. Гададхар вновь отправился в храм Кали и узнал, что тот все-таки принял предложение и стал постоянным священником. Гададхар попытался объяснить брату, что это не соответствует канонам и их отец, всегда уважавший законы предков, вряд ли бы такое решение одобрил.

Рамкумар был уверен, что боги на его стороне, и, для того чтобы убедить в этом и младшего брата, предложил прибегнуть к древнему методу дхармапатра, что означает «листок беспричастности». Они написали на двух одинаковых листочках слова «да» и «нет» и бросили их в шапку. Задав божествам вопрос: «Прав ли Рамкумар?», братья попросили маленького мальчика вынуть один из листков. Тот вынул листок со словом «да».

Гададхар признал волю богов, но вкушать храмовый Прасад все равно не стал.

И Рамкумар снова нашел компромисс.

– Ты можешь брать в храме сырые продукты и сам готовить себе еду на воде из Ганга, которая смывает любой грех.

Гададхар остался в Дакшинешваре и сам готовил себе еду так, как и сказал брат.

Очень интересно отношение Рамакришны к кастовым запретам. Безусловно признавая их верность и святость, он в зрелые годы тем не менее неоднократно нарушал их, прозревая, если богам угодно иное. Пока же он только помогал брату служить в храме Кали.

Храм Кали в Дакшинешваре весьма велик, но помещение, в котором находится статуя богини, тесное, и в нем могут находиться только брахман и несколько молящихся. Все остальные стоят на открытой террасе перед храмом.

Своим размером молельня символизирует сердце храма, потому не очень и велика, как и сердце в любом теле. Статуя Кали имеет высоту меньше метра. Богиня изображена стоящей на простертом серебряном лотосе с тысячью лепестков, теле Шивы. Статуя Шивы сделана из белого мрамора, Кали – из черного базальта и наряжена в алый шелк. На ее шею и руки надето множество драгоценных украшений. Подпоясана она связкой отрубленных рук, а ее шею украшает ожерелье из черепов. У Кали четыре руки. В левых она держит отсеченную голову и окровавленный меч, одной из правых благословляет верующих, другой же делает жест, означающий «ничего не страшись».

Еще Кали показывает язык. Считается, что богиня слизывает кровь с меча.

Традиционно Кали изображается дарующей жизнь и смерть, счастье и беды, радость и горе, это и Мать, и Погубительница.

К югу от храма Кали в Дакшинешваре располагалась театральная сцена, а к северу – храм Кришны и Радхи, символов любви.

В других частях храмового комплекса находились кельи, помещения администрации, гостевые комнаты, кладовки и кухни.

В келье с окнами на реку и на музыкальную башню нахабат в северо-западном углу двора и поселился Рамакришна. В ней стояли две кровати: на одной Рамакришна спал, на другой – сидел днем.

Рамкумар все чаще просил Рамакришну совершать обряды в храме Кали, а сам полюбил служить в храме Кришны и Радхи. Возможно, он предвидел свою смерть и хотел, чтобы младший брат заменил его.

Хотела, чтобы Рамакришна остался в Дакшинешваре, и фактическая владелица храмов Рани. Особенно добивался этого ее зять Матхур, который управлял комплексом.

Но Рамакришна, хотя и полюбил это место, оставаться здесь не желал. Он долго избегал разговоров с Матхуром, так как уважал этого человека и не хотел ему отказывать. Но боги не оставили Рамакришне другого выхода.

В 1856 году Рамкумар был вызван по срочному делу в Калькутту и обратно уже не вернулся. Приступ болезни забрал его в пути, когда он еще даже не доехал до столицы.

В двадцать лет Рамакришна лишился брата, который фактически вот уже много лет заменял ему отца. Вряд ли можно описать горе молодого брахмана… И всю свою любовь к брату, всю свою жажду общения и все свои горести Гададхар понес богине Кали. Он проводил в святилище все свободное время, а когда храм в полдень традиционно закрывался, то шел в лес, в самую чащу, и медитировал там, умоляя богиню явить ему свою милость. Но лишь молчание было ответом.

– Как же я тогда мучился, – рассказывал спустя много лет Рамакришна своим ученикам. – Невозможно представить себе эту муку отлученности от Матери! Но все это было естественно. Лежит, например, мешок золота, а за хлипкой перегородкой в соседней комнате – вор. Разве сможет вор спать спокойно? Вот в таком состоянии я и пребывал. Я знал, что Мать здесь, совсем близко. Как же мог я желать чего-то еще? Она есть беспредельное счастье. Все богатства мира ничто рядом с ней!

Невозможность постигнуть Бога довела Рамакришну до крайней степени отчаяния. Сам он вспоминал об этом так:

– Как-то раз я чувствовал себя во власти невыносимой тоски. Мне казалось, что кто-то выжимает мое сердце, как мокрую салфетку… Муки терзали меня. При мысли, что я так и не удостоился благодати божественного видения, страшное неистовство овладело мною. Я думал: «Если так должно быть, довольно с меня этой жизни». В святилище Кали висел большой меч. Мой взгляд упал на него, и мой мозг пронизала молния: «Вот! Он поможет мне положить конец». Я бросился, схватил его, как безумный… И вдруг… комната со всеми дверями и окнами, храм – все исчезло. Мне показалось, что больше ничего нет. Передо мной простирался океан духа, безбрежный, ослепительный. Куда бы я ни обращал взор, насколько хватало зрения я видел вздымавшиеся огромные волны этого сияющего океана. Они яростно устремлялись на меня, с ужасающим шумом, точно готовились меня поглотить. В одно мгновение они подступили, обрушились, захватили меня. Увлекаемый ими, я задыхался. Я потерял сознание и упал… Как прошел этот день и следующий, не имею никакого представления. Внутри меня переливался океан несказанной радости. И до самой глубины моего существа я чувствовал присутствие божественной Матери.

После этого видения часто посещали Рамакришну. Ночами он слышал, как кто-то ходит по храмовому комплексу, позвякивая браслетами. Он догадывался, что это – Кали. Ему захотелось это увидеть, и он вышел ночью из своей кельи. Богиня стояла на веранде второго этажа, и ветер трепал ее волосы. Иногда она смотрела в сторону Калькутты, иногда – на Ганг.

Во время исполнения служб отношения Рамакришны и богини уже полностью перешли в область мистическую. Он прикладывал ладони к ее ноздрям и чувствовал, как Кали дышит. Видел ее движения, чувствовал ее настроение. Хридай, внук тетки Рамакришны по отцовской линии, его двоюродный брат, но с индуистской точки зрения – племянник, который был на четыре года моложе Рамакришны, вспоминал, что он боялся, не сошел ли дядя с ума. Он опасался рассказывать о своих подозрениях Рани и Матхуру и не смел заговаривать об этом и с дядей.

– Я заметил, – писал он позже, – что у дяди не проходит краснота на груди и что у него постоянно красные глаза, как у пьяницы. Он поднимался со своего места, взбирался на подножие статуи, ласкал божественную Мать и любовно щекотал ее под подбородком. Он ей пел, он с ней разговаривал, смеялся и шутил, а иногда брал за руки и танцевал… Я видел, как во время подношения сваренной пищи дядя вдруг вскакивал и, взяв с блюда комочек риса и карри, дотрагивался им до губ Матери и уговаривал ее:

– Попробуй, Мать, ну съешь хоть немножечко!

Или говорил:

– Хочешь, чтобы сначала поел я, а ты – по том? Хорошо, смотри – вот я ем!

Проглотив кусочек, опять подносил еду к ее губам, приговаривая:

– Ну, я уже поел, поел, а теперь и ты поешь!

Однажды во время подношения пищи дядя увидел мяукающую кошку, которая забрела в храм. Он начал кормить ее пищей, сваренной для подношения божественной Матери, и обращался к кошке с уговорами: «Кушай, кушай, Мать!»

Другие брахманы были недовольны Рамакришной, но без позволения хозяйки храмового комплекса, Рани, никто не мог ничего сделать.

Однажды Рани приехала в Дакшинешвар и попросила Рамакришну совершить обряды в храме Кали. Он начал петь, но внезапно повернулся к Рани и ударил ее по лицу, воскликнув:

– Здесь нельзя думать о таких вещах!

Свита, сопровождавшая богатую женщину, была в шоке. Поднялся крик, некоторые, наиболее ретивые, схватили Рамакришну за руки. Прибежало храмовое начальство, и все только и ждали малейшего кивка головы, чтобы навсегда выкинуть Рамакришну из Дакшинешвара.

Но женщина была спокойна.

– Он прав, – сказала она. – Я не слушала гимн в честь богини, а думала о суде, который веду с одним человеком…

Свита продолжала возмущаться, и тогда Рани объяснила:

– Вы не поняли, не Рамакришна, а сама божественная Мать наказала меня и просветила мое сердце.

Тем не менее вскоре после этого случая Рамакришна сам отказался от совершения обрядов.

«Бхагавадгита» говорит, что человеку, высоко поднявшемуся по духовной лестнице, уже не нужны обряды для постижения Бога. Сам Рамакришна говорил об этом так: «Свекровь позволяет невестке есть что угодно и делать любую работу, пока та не забеременеет. Но как только женщина зачала, надо проявлять осмотрительность и в отношении пищи, и в отношении работы, на последних же месяцах беременности работа строго ограниченна. Перед родами женщина не работает совсем, а когда рождается ребенок, ей нужно заниматься только им».

Рамакришна и в самом деле носил в себе Кали, как ребенка. Порою он украшал цветами и сандаловой пастой даже не ее статую, а свое тело. А если ощущение пребывания в нем божества пропадало хоть на минуту, Рамакришна испытывал сильнейшие муки, падал на землю и растирал об нее свое лицо в кровь, умоляя Праматерь вернуться к нему.

Матхур понимал, что Рамакришна находится на высокой ступени духовного развития, но при этом боялся, как бы духовная увлеченность не повредила его жизни в теле.

Между тем среди брахманов и администрации храмового комплекса накапливалось недовольство Рамакришной. Один из администраторов даже объявил его сумасшедшим, но Матхур его резко одернул. Однако как руководителю ему надо было принимать какие-то меры. Матхур пригласил врача, но тот признал брахмана абсолютно здоровым, разве что испытывающим сильное нервное переутомление.

Матхур и Рани решили, что Рамакришна страдает от долгого воздержания. Они позвали в храм проституток и попросили совратить Рамакришну, но он лишь увидел в пришедших женщинах еще одно проявление вечной Матери и вошел в самадхи. Проститутки были глубоко потрясены случившимся и стали просить у святого человека молитву, боясь, что своими действиями они могли испортить себе карму.

Но слухи о болезни Рамакришны вскоре дошли и до деревни, где жила его мать. Испугавшись, та стала настаивать, чтобы он вернулся домой. Рамакришна не хотел покидать Дакшинешвар, но не мог и расстраивать мать.

Он вернулся в деревню и проводил там все дни в медитации и общении с Кали. Чандрамани внимательно наблюдала за сыном и поняла, что он абсолютно здоров. Но все же близкие советовали ей женить сына, чтобы было кому за ним присмотреть.

Чандрамани обратилась за советом к Рамакришне: стоит ли это делать? Он отнесся к предложению, к полному удивлению матери, с интересом и даже дал указания, как лучше подыскивать ему невесту.

Ею стала Сарада, дочь Рамчандра Мукерджи, жителя соседней деревни Джайрамбати. Рамакришне было двадцать четыре года, а Сараде – пять лет. Церемонию бракосочетания провели с учетом всех традиций. Такие ранние браки имеют в Индии характер помолвки, сама свадьба совершается, когда невеста достигает детородного возраста. Но эта свадьба так и не состоялась. Рамакришна прожил в Камарпукуре около полутора лет, а затем снова вернулся в Дакшинешвар.

Сарада последовала за Рамакришной и стала первой его ученицей. Он передал ей весь свой духовный опыт, который, как пчела мед с разных цветов, собрал от разных духовных гуру, с которыми ему выпало счастье общаться в Дакшинешваре и в Калькутте.

К полному удивлению Рамакришны, девочка не только мгновенно восприняла его сложный духовный опыт, но и весьма преуспела в нем.

Очень скоро он стал почитать ее как собственную мать и как Мать, находящуюся в храме.

Он говорил, что Сарада была не только матерью его молодых учеников, но еще и всего человечества. Ученики Шри Рамакришны утверждают, что их связывали только духовные отношения и плотскому не было места. После смерти Рамакришны Сарада Деви стала религиозным учителем.

В Дакшинешваре Рамакришна стал умолять Кали открыть ему и другие пути духовного роста. Богиня вняла этим молитвам, и в жизни Рамакришны один за другим стали появляться духовные учителя.

Одним из них стала странствующая монахиня Бхайрави, последовательница тантрического учения. Другим был Тота Пури, странствующий аскет из индуистского монашеского ордена, называемого нага (от «нанга» – «нагой, обнаженный»), не признававший окружающий мир реальностью.

Чтобы это осознать, необходимо было пройти через трансцендентальный опыт, который сам Тота Пури не мог постигнуть сорок лет. Рамакришне же это удалось с первой попытки. Потрясенный духовностью Рамакришны, он посвятил его в монашеский сан.

После ухода Тота Пури Рамакришна шесть месяцев оставался в практически постоянном состоянии самадхи.

Вскоре его имя стало известно не только среди глубоко верующих индусов, но и среди всех людей, интересующихся духовностью. К Рамакришне потянулись ученики и люди, имеющие мистический взгляд на мир. Рамакришна не только учил, но и с интересом постигал особенности других религий.

Он создал монашескую общину, самым известным представителем которой и стал Вивекананда.

Глава 4. Встреча пророков

Какие только мысли не роились в голове у Нарендры, когда он отправился в Дакшинешвар. Недолгая дорога показалась ему бесконечной, и сотню раз он был готов повернуться и убежать назад, тысячу раз проклинал, что дорога длится так долго и он никак не может увидеть легендарного гуру. Что вы хотите, ведь Нарендра был всего лишь человеком, и отсюда его сомнения. Он уже встречал разных гуру, многому у них научился, но ни один так и не смог открыть ему Бога. И вот – последняя надежда. Согласитесь, страшно было бы уйти с этой встречи разочарованным. Но Нарендра был непростым человеком. Духовным зрением он смотрел вперед, и что бы ни говорили его сомнения, идущие от тела, он понимал, что сегодня его жизнь изменится бесповоротно.

«Как давно я вас ждал!»

Наконец и Дакшинешвар! Уже вечерело, за Гангом садилось солнце, золотя крыши храмов. Закат в этот день выдался красным, что, как говорят, предвещает ветер, но Нарендре пожар небес предвещал нечто другое.

В этот день у Рамакришны собралось множество молодых людей, но сам гуру мгновенно выделил среди них Нарендру. Мудрец не мог ошибиться: среди аккуратно одетых студентов он нашел одного, чья одежда была хоть и аккуратна, но, чувствовалось, надета без всякой выдумки, поскольку мысли были заняты иным, и человек готовился к встрече не столько внешне, сколько внутренне. Ну и естественно, взгляд. Взгляд человека, находящегося в поиске, лишенный праздного любопытства и лишь жаждущий познания.

Пришедшие сели вокруг гуру, и потекла неторопливая беседа, кто-то задавал вопросы, и Рамакришна отвечал. Нарендра спокойно сидел в стороне и просто присматривался к человеку, о котором столько слышал. Рамакришна был очень простым в общении, но его ответы удивляли мудростью, раньше Нарендра ничего подобного не слышал. Явления, о которых он много думал и беседовал с различными гуру, монахами и святыми и которые находил очень сложными, неожиданно открывались с другой стороны и оказывались простыми. Наконец Рамакришна предложил спеть какую-нибудь духовную песню. Все стали стесняться, и петь никто не хотел. Нарендра, занимавшийся музыкой, решился. Он поднял руку и спросил:

– Можно я?

– Да, конечно, – кивнул Рамакришна, – ведь я давно вас ждал…

Нарендра удивился этим словам, однако начал петь. Аудитория затихла: голос калькуттского студента был и в самом деле хорош. Но дело было не только в голосе: такое искреннее исполнение песни о Боге – с чувством и желанием его познать – можно услышать очень редко.

Когда песня закончилась, на мгновение воцарилась тишина, а затем аудитория разразилась восторженным шепотом. Нарендра покраснел и снова опустился на землю. Но Рамакришна вскочил, подошел быстрым шагом, огибая и переступая через сидящих паломников, и, взяв Нарена за руку, куда-то повел. Скорее, даже не повел, а потащил. Нарендра был испуган и ошеломлен таким приемом. Рамакришна завел его в северный предел храма и воскликнул:

– Жестокий! Почему ты так долго не шел?!

Нарендра растерялся. И был даже немного испуган. Он попытался объяснить, что об этом визите в Дакшинешвар с Рамакришной беседовал его родственник и он пришел именно в тот день, когда Рамакришна его пригласил, и, по всей видимости, гуру его просто с кем-то спутал. Но Рамакришна не отступал.

– Я ничего не перепутал. И я ждал тебя очень сильно… Не знаю, как тебя объяснить, но, впрочем, – сказал он, видя, что Нарендра пугается все больше и больше, – давай поговорим о чем– нибудь другом. Что ты хотел спросить у меня?

Нарендра стал задавать вопросы о духовной жизни, которые не мог разрешить ни сам, ни с помощью гуру. Рамакришна отвечал ему долго и подробно. Стемнело, гуру и его будущий ученик поднялись на галерею. Тут Рамакришна сказал:

– Подожди-ка немного, я сейчас приду.

Несколько минут в одиночестве, на галерее, с которой открывался вид на темный Ганг и широкое звездное небо, дали Нарендре время подумать. Несмотря на странное и испугавшее его начало знакомства, он понимал, что таких людей он еще не встречал. И более того, все рассказы об этом странном гуру не отражали и десятой части его величия. Нарендра выдохнул: все-таки он испугался зря, Рамакришна – мудрейший и духовнейший человек, а вовсе не сумасшедший, как показалось ему в первые минуты. Но тут из своей кельи вернулся сам Рамакришна с пригоршней конфет:

– Мальчик, ты же, наверное, голоден? Давай я тебя покормлю!

И он начал кормить Нарендру конфетами из своих рук. Тот попытался сопротивляться, но это было бесполезно. Только что пришедшая уверенность в адекватности Рамакришны снова исчезла.

– Ну, что ты молчишь? – спросил у него Рамакришна. – Спроси меня о чем-нибудь, ведь ты шел сюда именно за этим, и я знаю, что ты еще не задал и сотой доли вопросов, которые тебя волнуют…

Нарендра справился с оцепенением и, прожевывая конфеты, продолжил спрашивать с набитым ртом. Рамакришна подробно отвечал, не забывая вкладывать Нарендре в рот, как только он прожевывал предыдущую, новую конфету. Несмотря на ответы, полные мудрости, с каждым новым угощением доверие к гуру у Нарендры падало. Наконец конфеты закончились, и разговор потек более обычно. Вскоре Нарен сказал, что ему пора отправляться обратно в Калькутту. Рамакришна кивнул и, взяв Нарендру за руку, сказал:

– Обещай мне, что ты придешь ко мне еще раз.

Нарендра кивнул:

– Да, обещаю… – хотя на самом деле еще не решил, стоит ли повторять визит.

– Скажи мне, когда ты придешь? Нарендра пожал плечами:

– Я постараюсь быстрее, но у меня много дел в университете, к тому же предстоит спортивный чемпионат, я не могу подвести команду…

Рамакришна вздохнул:

– Ты решаешь сейчас, стоит ли приходить еще к этому странному типу. Ты хочешь прийти, но боишься… Постой, я все же хочу услышать ответ…

Нарендра понял, что просто так его не отпустят:

– Хорошо, я приду на следующей неделе. Я не могу точно назвать день…

– Не стоит. Мне этого достаточно. Я буду тебя ждать. Долго ждал тебя, подожду еще немного…

Нарендра не мог разобраться в своих ощущениях от встречи. Они были разноречивыми, и, честно говоря, он был немного испуган. Ему хотелось прийти к этому странному человеку еще раз, но в то же время… Уже сделав пару шагов вниз по лестнице, Нарендра обернулся:

– Простите, у меня еще один вопрос…

Рамакришна кивнул и улыбнулся, словно уже знал, о чем его спросят, или ожидал последнего вопроса.

– Скажите, вы видели Бога?

Ответ был дан спокойно, и даже обыденно:

– Да, так же как тебя.

Нарендра спрашивал это у многих, но такой ответ услышал впервые. В это было даже сложно поверить. Почувствовав это, Рамакришна пояснил:

– Я имею в виду, что видел его материально, так же как тебя. Не в мистическом смысле.

Потрясенный Нарендра понял, что его не обманывают. Он кивнул и стал спускаться по лестнице. Размышлений и о необычном гуру, и о его последнем ответе хватило до самой Калькутты. Всю неделю Нарендра продолжал переваривать впечатления от встречи. И внезапно поймал себя на том, что хочет пойти туда еще раз. Дело было уже не в обещаниях, а во внутренней потребности увидеть Рамакришну.

Нарендре казалось, что нужен какой-то повод, чтобы совершить этот визит. Возможно, он сам себя обманывал, откладывая неизбежное. Как-то проснувшись утром и собираясь в университет, он понял, что вместо этого он отправится в Дакшинешвар. Он пришел, когда Рамакришна совершал обряды. Подождав их окончания и помолившись, он подошел к гуру.

– Я рад тебя видеть, – сказал тот, – пойдем поговорим, вот только найдем место поуютнее…

Они расположились на сцене для представлений. Нарендра спросил, что ему делать с университетом: с одной стороны, ему хочется выбрать путь монаха, но с другой – в жизни семейного человека и чиновника он тоже видит свои плюсы. Нарендра, как мы помним, отказался жениться, но все-таки семейная жизнь продолжала его волновать. И главным ее плюсом, с его точки зрения, было все-таки спокойствие родных, которые очень хотели увидеть его женатым. Рамакришна начал что-то отвечать, но буквально через минуту, оборвав свой ответ, встал и, подойдя к сидящему на полу Нарендре, поставил на него свою правую ногу. Нарендра увидел, что сначала исчезли стены, затем он начал видеть весь храмовый комплекс, потом и Дакшинешвар, и всю Индию, и весь мир. Позже он не мог описать толком эти ощущения, но рассказывал, что он не только увидел весь мир, но и ощутил его. А потом весь мир, который увидел Нарен, стал исчезать, превращаться в пустоту. Нарендра очень испугался и закричал:

– Прекратите, прекратите! Ведь у меня же есть мать, отец, близкие! Оставьте мир! Сохраните его!

Когда мир почти исчез, Рамакришна снял ногу с тела юноши, и видение прекратилось. Нарендра тяжело дышал, на его лице выступил пот, руки его дрожали.

– Что это было? – только и сумел промолвить он.

Рамакришна улыбнулся:

– Это ты должен понять сам…

Нарендра был озадачен видением и, прервав разговор с гуру, отправился домой. Он решил, что Рамакришна воздействовал на него с помощью гипноза, и начал сомневаться, стоит ли ему встречаться с этим человеком. Ведь он умеет одним взглядом ввести в состояние глубокого гипноза, а к тому же, как подозревал Нарендра, не совсем адекватен. И стоит ли попадать в такую зависимость от сумасшедшего?

Но все-таки общение с Рамакришной привлекало Нарендру, он чувствовал, что другого такого человека больше нет. И проведя еще неделю в раздумьях, он снова отправился в Дакшинешвар.

Путешествие в царство Абсолюта

На этот раз он решил быть предельно внимательным и не позволять Рамакришне себя гипнотизировать. Но как только он вошел в храмовый комплекс, Рамакришна вышел ему навстречу и предложил прогуляться. Они расположились в садике под цветущими деревьями. Но как ни был Нарендра внимателен, Рамакришна легко прикоснулся рукой к его плечу и ввел в глубокий транс. Через несколько часов он разбудил утомленного Нарендру и отвел к другим своим ученикам. Те сидели в одном из помещений храмового комплекса, и когда вошли Рамакришна с Нарендрой, все взоры обратились к ним.

– Этот человек был велик еще до своего рождения, – провозгласил Рамакришна, – он постиг йогу почти в совершенстве и становится отныне первым моим учеником. Я долго его ждал и счастлив, что он пришел ко мне… До рождения он был одним из семи мудрецов, живущих в царстве Абсолюта…

Сам Вивекананда всю жизнь вспоминал этот день с невыразимым трепетом. Когда Рамакришна под ветвями деревьев погрузил его в транс, сначала они долго разговаривали, причем спрашивал уже не Нарендра, а Рамакришна. И Нарендра рассказывал ему о себе прежнем такие вещи, которых, живя в теле, никогда не знал. Он тоже попытался что-то спросить у Рамакришны, но тот остановил его:

– Сейчас не время…

После этого Нарендра почувствовал, что его душа устремилась к звездам, покинув землю. Сначала он миновал солнце, потом множество других светил, затем почувствовал, что уже и боги находятся где-то позади. В этот момент он пересек границы физической вселенной и оказался в абсолюте. Там он увидел семь старцев, настолько погруженных в размышления, что они не обращали внимания ни на что вокруг. Нарендра понял, что своей мудростью они превосходят даже богов. Он был поражен, что смог попасть в такое место. Но тут внезапно из пустоты возник ребенок, который приблизился к одному из старцев, обнял его за шею и начал что-то шептать на ухо. Старец очнулся и открыл глаза. Ребенок сказал:

– Я отправляюсь на Землю, не хотите ли вы пойти со мной?

Старец кивнул и снова погрузился в экстаз. А ребенок полетел, миную гигантские расстояния, в сторону Земли. Нарендра увидел, что вслед за ребенком от старца потянулся тонкий золотой лучик, который был его частью, и ударил в тот дом, где этот ребенок в этот же момент родился. Нарен понял, что это – его дом, а ребенок – он сам. И именно так он родился много лет назад.

Потом он увидел свою встречу с Рамакришной: они стремились друг к другу среди волн бушующего моря жизни и все-таки смогли встретиться.

Нарендра был потрясен этим видением, и тут Рамакришна вернул его в наш мир.

Вивекананда не рассказывал своим ученикам, что еще он увидел тогда, но, по всей видимости, описанными сценами видение не ограничилось.

«Сияние Нарена можно сравнить только с солнцем»

Нарен стал часто бывать в Дакшинешваре, и всегда Рамакришна, разговаривая с другими учениками, высоко отзывался о нем.

Как-то, расхваливая двух выдающихся руководителей «Брахма Самаджи», Кешаба и Госвами, Рамакришна добавил:

– Глубоко мной уважаемый Кешаб обладает одним достоинством, и оно сделало его славу всемирной, а Нарен, который сидит рядом с вами, владеет восемнадцатью такими достоинствами. В этих двух славных людях я видел божественный свет, который освещает все вокруг, как свеча в высоте, но сияние Нарена можно сравнить только с солнцем.

Сидящий тут же Нарендра, вместо того чтобы почувствовать себя польщенным, возмутился и жестко одернул Рамакришну. Ученики еще не видели по отношению к своему гуру такой грубости. Но тот будто бы и не заметил ее:

– Прости меня, Нарен, что я произнес эти слова. Но слова эти не мои: сама божественная Мать прошептала мне их в ухо, это ее отношение к тебе. И она велит говорить мне только правду…

Тем не менее Нарен приходил в Дакшинешвар, чтобы только послушать рассуждения Рамакришны. К остальным же его словам, к тем, которые относятся к нему, он относился даже не с недоверием, а просто считал, что, наверное, человек этот немного не в себе, что, впрочем, не лишает его мудрости. Такую точку зрения можно отнести только на счет большой скромности Нарендры: многие бы стали считать великого гуру сумасшедшим лишь за то, что он провозглашает их живыми святыми?

Когда Рамакришна на собрании учеников в очередной раз восхищенно отозвался о Нарендре, тот встал и попросил: «Прекратите обманывать и себя, и учеников».

Рамакришна развел руками:

– В чем же вы видите здесь обман?

– Я не сказал, что вы обманываете кого-то специально. Но дело в том, что вы убедили себя в том, что я – великий святой. А отсюда уже все последствия…

Сказав это, Нарендра покраснел и замолчал. Рамакришна кивнул:

– Продолжай! И я, и все присутствующие в этой аудитории внимательно тебя слушаем…

Нарендра справился с неловкостью, но ему и в самом деле уже надоело то, что его превозносят без малейшего, как ему казалось, на то повода, и он продолжил:

– Дело в том, что возможности человеческого разума изучены еще не до конца. Но наука, даже в том слабеньком состоянии, в котором она сегодня находится, может дать объяснения всему с вами происходящему. Это называется иллюзией ума. Вы настолько меня любите, что убедили себя, что я и есть тот самый, за кого вы меня принимаете. И поэтому вас посещают иллюзии, которые создает ваш мозг. Увы, я не тот, это всего лишь самовнушение…

Рамакришна внимательно выслушал своего ученика и спросил:

– Но как же то, что видели вы сами?

– О, это тоже легко объясняется… Посредством гипноза вы погрузили меня в транс и внушили мне именно то, что я и должен был увидеть…

– Поверьте, я ничего вам не внушал…

– Да, естественно, но ваши иллюзии зашли так далеко, что вы передали мне их неосознанно, подсознательно…

Рамакришна лишь улыбался. Но Нарендра говорил так долго и логично, что гуру понял: с этим надо что-то делать. Он обратился с молитвой к Кали. Через несколько минут медитации он открыл глаза и произнес:

– Вы не назвали меня жуликом. Это так. Но я вас жуликом назову. Мать сказала мне, что я люблю вас лишь потому, что вижу в вас Бога. Если он исчезнет хотя бы на день, я не смогу перенести даже вашего духа. И еще она сказала мне не слушать все те глупости, что вы несете с совершенно серьезным лицом. Все ваши разговоры, вся ваша логика, все ваши такие, казалось бы, логичные заключения всего лишь жульничество. Я думаю, что, во всяком случае, с моей стороны разговор о самовнушении и про чем закончен.

Нарендра выслушал его и только развел руками: убедить этого человека в чем-либо было невозможно.

Рамакришна глянул на Нарендру и тоже развел руками, как бы подтверждая то, что его не сдвинешь с этой точки.

– Вот только об одном прошу вас: появляйтесь здесь как можно чаще… Ведь это же не представляет для вас большого труда?

Однако появляться в Дакшинешваре так часто, как этого хотел Рамакришна, Нарендра не мог. В Калькутте у него было достаточно дел. Как-то, отложив все свои занятия, он прожил в Дакшинешваре три недели, но и этого Рамакришне было мало. Однажды, когда Нарендра долго не показывался, Рамакришна сам отправился за ним в Калькутту. Он знал, что тот поет в хоре на молитвенных встречах «Брахма Самаджи», и потому пошел прямо туда. Когда он прибыл в храм, то услышал хор и в нем голос Нарендры и тут же впал в экстаз. Начался переполох, охвативший всех молящихся и не прекращающийся, несмотря на призывы гуру. Увидел, что происходит, и Нарендра. Он тут же поспешил к Рамакришне, понимая, что тот пришел именно к нему. Стоило Нарендре приблизиться, как учитель сразу же открыл глаза:

– Прости меня, что я прервал твою молитву, но я не могу жить без тебя…

В другой раз, отправившись в Калькутту на поиски Нарена, Рамакришна пришел к нему домой. Горничная сказала, что тот занимается вместе с другим студентом на чердаке и попросила племянника Нарендры сопроводить туда гостя. Со второго этажа на чердак вела узкая крутая лестница. Как только Рамакришна начал по ней подниматься, Нарендра услышал шаги и вышел на первую ступеньку лестницы посмотреть, кто к нему пришел. Как только Рамакришна увидел объект своих чаяний, так сразу же впал в экстаз, и Нарену с племянником стоило большого труда поднять его по узкой лестнице на чердак.

Студент, который занимался с Нарендрой, никогда не слышал о трансовых состояниях и был потрясен происходящим.

– Что происходит? И кто это? – спросил он.

Но Нарендра лишь покачал головой:

– Сейчас вам лучше уйти…

Эти странные отношения продолжались довольно долго. В очередной свой визит в Дакшинешвар Нарендра снова стал спорить с Рамакришной. На этот раз – возражая против придавания такого значения богине Кали.

Рамакришна удивился:

– Зачем же ты тогда сюда, в храм Кали, ходишь, если не почитаешь великую Праматерь?

Нарендра, не задумываясь, ответил:

– Я хожу сюда только ради вас. Не ради почитания Матери, а ради вас, которого люблю…

Вивекананда потом часто говорил, вспоминая Рамакришну и называя его вполне по-свойски:

– Старик привязывал ученика и, даже более того, связывал своей любовью. От него было не возможно уйти. В миру так много говорят о любви: и мужчины, и женщины… Но все это лишь показное, они любят лишь себя, а не партнера. И только Старик любил всех своих учеников искренне, по-настоящему и был готов пожертвовать ради них чем угодно…

А в тот момент Рамакришна ответил будущему первому ученику:

– Ну, тогда я обещаю вам, молодой человек, что вы не только полюбите Кали всей душой, но и будете плакать, только заслышав ее имя…

После этого он повернулся к другим сидящим тут же ученикам и сказал:

– Этот мальчик не имеет никакой веры в воплощения Бога и пытается убедить меня, что все мои видения – чистое воображение. Но он – прекрасный человек с великолепным умом. Он ничего не принимает, не исследовав этого. Он изучил множество наук, но только недавно начал учить главную. И мне очень нравится, что к каждому факту он подходит с жаром исследователя… Ну а что я сказал ему, вы все слышали…

Медленно, через сопротивление ученого и логику естествоиспытателя приходил Нарендра к вере.

Глава 5. Начало учебы Нарена

Рамакришна показывает

Сложно сказать, когда Нарендра в полном смысле слова стал считаться учеником Рамакришны. Как мы уже знаем, он долго посещал собрания учеников великого гуру, единственный ставя под сомнения многие из его поучений. Другое дело, что с самой первой встречи Нарендра принял Рамакришну как великого гуру и всей душой полюбил его. Но когда эта любовь превратилась в стремление постигнуть науку гуру, сказать все-таки сложно.

Нарендра был увлечен «Брахма Самаджи» и всем сердцем принял проповедуемую в секте доктрину единобожия и личного Бога.

Собственно, вся вера секты укладывалась в формулу, провозглашенную Дебендранатхом Тагором, одним из основателей секты и отцом великого писателя.

1. Вначале было Ничто. Существовал лишь Единый Всевышний. Он создал всю Вселенную.

2. Он один есть Бог Истины, бесконечная Мудрость, Добро и Могущество, вечный и всепроникающий, единый, не имеющий подобного.

3. В служении Ему, в поклонении заключается наше спасение в этом и другом мире.

4. Служение состоит в том, чтобы любить Его и делать то, что Он любит.

Общество провозгласило идею равенства человека перед Богом, как уже упоминалось, и тем самым выступило против кастовости. В многонаселенной Индии «Брахма Самаджи» никогда не было массовым: даже в самые лучшие времена оно насчитывало не более десяти тысяч членов. Это, кстати, еще раз говорит о том, что Нарендра не искал в постижении Бога прямых путей.

Его вера на момент знакомства с Рамакришной была вполне традиционна для «Брахма Самаджи»: он верил в естественную людскую развращенность и считал, что человек, как и любой другой предмет, не может быть един с Богом, как этому учит Рамакришна. Когда Рамакришна в одном из теологических споров, устав доказывать свою правоту логикой, попросил Нарендру помолиться, чтобы Бог показал ему свою истинную природу, Нарендра лишь улыбнулся.

Пересказывая этот разговор приятелю в садике Дакшинешвара, куда они отправились перекусить, он иронизировал:

– Сможешь ли ты придумать больший абсурд, чем то, что этот кувшин – Бог, эта чашка – Бог и что мы также Бог?

И два друга падали на траву, изнемогая от смеха…

Рамакришна, услышав шум, пришел в садик и, поняв, что молиться для постижения Бога никто не собирается, коснулся плеча Нарендры и ввел его в глубокий транс. Нарен увидел вселенную, которая, как занавеска в солнечный летний день, была пронизана лучами солнца, Богом, который проникает везде, в любой предмет, в любого человека и в любое животное. Когда Нарендра вышел из самадхи, он увидел, что еда, которая лежала перед ним, пронизана Богом, его приятель пронизан Богом и он сам также пронизан Богом.

Несколько дней, пока видение не начало ослабевать, он видел всю вселенную и все окружающее его: и людей, и кошку, греющуюся на солнце, и лошадей, везущих конку, и сам вагон, пронизанными Брахмой, сделанными как бы из особого вещества, которое видеть нам непривычно, но которое может существовать лишь божественной энергией.

Этапы обучения

После этого видения убеждения Нарендры сильно пошатнулись, и он стал с большим вниманием прислушиваться к словам Рамакришны. Но тот, как настоящий великий учитель, отнюдь не пытался заставить Нарена тут же принять всех богов индуистского пантеона.

Стоит сказать, что большинство своих учеников Рамакришна учил пути Бхакти, то есть эмоционально-личному почитанию избранного божества, а Нарену он объяснял все через Адвайта-веданту, философскую систему, основной тезис которой состоит в том, что «Брахман реален, мир нереален, джива (индивидуальная душа) и Брахман – одно и то же».

Рамакришна часто говорил:

– Проверяйте мои слова, ничего не принимайте на веру! Лишь та вера будет истинной, что осмыслена вами лично, испытана и понята…

Как-то, в очередной раз попросив учеников не верить ему на слово, Рамакришна припомнил разменный аппарат, весьма распространенный на улицах Калькутты.

– Прежде чем разменять вам монету, он тщательно проверит ее. Так же и вы поступайте с моими словами. Вы же меняете крупную монету для собственного удобства и комфорта. Вот так поступайте и с моими словами.

Один из учеников, к слову, спросил Рамакришну: правда ли то, что он настолько ушел от этого мира, что не может переносить денег, считая их средоточием греха? Рамакришна это подтвердил. В голове у Нарендры тут же созрел план великолепной шутки, позволяющей заодно и доказать гуру, что многие из его состояний всего лишь самообман. Как только Рамакришна по каким-то делам удалился в Калькутту, озорник с приятелем тут же подложили под матрас кровати, на которой он спал, серебряную монету. Пришедший поздно вечером гуру сразу же прошел в свою спальню, но позвал к себе любимого ученика. А тому только того и надо было! Он явился и стал наблюдать, как усталый учитель ложится на постель. Но только Рамакришна лег, как сразу же с криком вскочил, будто ужаленный крупным насекомым. Потрясенный Нарендра (ему даже не понадобилось делать серьезное выражение лица) такого никак не ожидал и лишь вымолвил:

– Что с вами, учитель?

– Тут что-то не так, – ответил Рамакришна, начал перетрясать свой матрас и вскоре, найдя серебряную монету, с укором уставился на мгновенно вычисленного шутника.

Но не только Нарендра проверял своего учителя, но и тот проверял ученика. Как-то, когда Нарен зашел к нему в келью, Рамакришна поговорил с ним очень сухо и быстро проводил. Это повторилось несколько раз: Нарен приезжал в Дакшинешвар поговорить с Рамакришной, но тот, общаясь очень сухо, разговора не поддерживал и старался или уйти сам, или намекнуть Нарендре, что сейчас ему некогда. Так продолжалось месяц. Нарен не мог понять, что же произошло в их отношениях с учителем, и наконец осмелился спросить:

– Простите, вы за что-то обиделись на меня? Рамакришна рассмеялся:

– Я не общался с вами целый месяц, зачем же вы сюда приезжали?

– Я приезжал не слушать вас, а быть с вами, потому что я люблю вас…

– Простите меня, мой мальчик, – сказал Рамакришна, – я всего лишь проверял вас. Любой другой давно бы уже покинул меня и прекратил приезжать, но ваша духовная сила делает вам честь.

Между тем в душе Нарендры шла сильнейшая борьба двух духовных начал: переданного от матери доверия к древним индийским традициям и отцовского европейского стремления все проверять. Нарендра оказался представителем одного из первых индийских поколений, получивших вполне европейское образование. Он даже специально прошел в университете курс медицины, уделяя повышенное внимание нервной системе, а также головному и спинному мозгу, чтобы как-то объяснить себе трансовые состояния, в которые впадает Рамакришна. Но медицина тут, как говорится, была бессильна. И он снова вернулся к разговору с Рамакришной о том, видел ли тот Бога. Гуру подтвердил:

– Да, как вас. И поверьте, дорогой, если вы обратитесь к Богу с молитвой, то он и вам покажет свою сущность. Такому продвинутому человеку, как вы, это будет не очень сложно…

Но Нарен лишь недоверчиво качал головой. Рамакришна не отступал:

– Просите его как человека, вспомните свое детство, когда вы просили у родителей объяснить вам вещи, недоступные тогда вашему пониманию. И хотя те долго отказывались, в итоге все-таки давали вам ответ. Обратитесь к Богу: «Позволь мне постичь твою сущность. Я не прошу многого, лишь покажи мне то, что я смогу воспринять…»

Нарендра послушал гуру и стал заниматься медитацией и прочими мистическими практиками. Несколько раз он испытывал выход души из тела и убедился в том, что это вряд ли можно отнести к самогипнозу. После этого внутренняя борьба между «ученым скептиком» и «мистиком» вышла на другой уровень.

Первое серьезное испытание

В 1884 году, когда Нарендра готовился к сдаче экзаменов на ученую степень, внезапно скончался его отец. Еще не успела семья отойти от горя, как у дверей появились кредиторы. Выяснилось, что отец, любя роскошную жизнь, существовал не по средствам, и теперь пошли разговоры о продаже семейного дома Даттов. Но даже это вряд ли могло покрыть все долги. Перед Нареном как старшим мужчиной в семье стала проблема: как прокормить семь ртов и себя. Целыми днями он ходил по Калькутте, пытаясь найти хоть какую-нибудь работу. Но все было бесполезно. В какую бы дверь он ни стучал – везде получал отказ. Между тем деньги, которых оставалось и так слишком мало, стремительно таяли. Нарендра даже перестал приходить домой на обед, чтобы не объедать близких, отговариваясь тем, что поел у кого-то из друзей.

Но и у друзей он тщательно избегал обедов: видя роскошно накрытый стол, юноша тут же вспоминал голодающих дома мать, братьев и сестер, и кусок не лез ему в горло.

Верно говорят, что друзья познаются в беде: из множества богатых приятелей Нарендре не помог никто. Лишь один, анонимно, боясь обидеть друга, послал ему домой небольшую сумму денег. Нарендра все-таки узнал, кто это, и был благодарен этому человеку до конца жизни.

Впрочем, некоторые знакомые предлагали ему работу, но она была связана с нечестным добыванием денег и обманом, а на такое Нарендра, как себя ни уговаривал, пойти не мог. Искушения поджидали его одно за другим. Некая богатая вдова, зная о его бедственном положении, предложила ему высокооплачиваемую работу в своей фирме с тем условием, что он будет с ней сожительствовать. И Нарендра опять отказался.

Полный финансовый крах стремительно надвигался. Нарендра был уже в отчаянии. Он размышлял о Боге, и ему начинало казаться, что весь этот мир всего лишь поделка дьявола, где тот имеет полную власть, а Бог лишь издалека наблюдает за теми бесчинствами, что творятся. Как-то, совершенно уставший после бесплодных поисков работы, голодный, со стертыми в кровь ногами и в пыльной одежде, Нарендра зашел отдохнуть в городской парк Калькутты. Там оказались несколько его друзей, и они подошли к нему, чтобы поддержать его дух. Один из них начал петь религиозную песню, описывающее богатство Бога и Его бесконечное милосердие.

– Прекрати, пожалуйста, – попросил Нарендра, – у меня нет сил это слушать.

Друзья были изумлены: ведь Нарендра и сам раньше любил петь эту песню…

– Пусть ее слушают те счастливчики, – пояснил он, – что никогда не знали бедности и родились в рубашке, в обеспеченном доме. Я тоже раньше считал, что я из таких, но жизнь, увы, все расставляет по своим местам…

Друзья стали говорить Нарендре о всемогуществе Бога, но он лишь покачал головой:

– Замолчите, иначе я начну кощунствовать…

Впрочем, и у всей семьи Даттов были те же настроения. Крайняя нищета, последовавшая если уж не за большим богатством, то, по крайней мере, за солидной обеспеченностью, довела их до отчаяния.

Утром Нарендра собирался на очередные поиски работы, и одна из сестер призвала ему на помощь богов. Мать одернула ее:

– Что тебе дали эти боги? Пока тебя обеспечивал отец, ты жила хорошо, как отец умер, так мы стали жить плохо… И при чем здесь боги?

Многие друзья Нарендры решили, что он стал абсолютным атеистом и оставил веру. Сам Нарендра этого не отрицал, даже наоборот, с охотой вступал в споры со всеми желающими, говоря о том, что молиться Богу бесполезно и что даже если он и есть, то не слышит наших молитв.

– Вы соблюдаете посты и выполняете пред писания Вед лишь потому, что боитесь адского огня. Вы боитесь заниматься блудом и упиваться алкоголем лишь потому, что не желаете страдания в следующей жизни!

Вскоре все эти высказывания дошли и до Рамакришны. Один из близких друзей Нарена рассказал учителю, что тот окончательно потерян для Бога. Но гуру лишь приложил руку к его губам:

– Молчите, я не хочу этого слушать. Я раз говаривал о нем с великой Матерью, и она мне сказала, чтобы я не волновался. Как невозможно вычерпать океан, так невозможно вычерпать и веру из его души. Я предупреждаю вас – если еще раз услышу такие разговоры, то просто перестану с вами общаться.

Мудрости Рамакришны, ну, или великой Матери можно только позавидовать. Естественно, после своего духовного опыта Нарендра не мог оставить Бога и лишь искал повод, чтобы быть к нему еще ближе. И вскоре это случилось.

Как-то, снова проведя весь день в поисках работы и промокнув под проливным тропическим дождем до нитки, Нарендра присел на обочине дороги, чтобы его стертые ноги хотя бы немного отдохнули. Внезапно его мысли смешались и стали мелькать, как в убыстренном кино. Нарендра, как ни пытался, никак не мог с ними справиться. Вскоре он почувствовал, что кто-то, словно занавес в театре, поднимает то, что закрывает его душу от духовного мира. Нарендра понял, что наличие зла в мире и существование Бога совместимы и это ничуть не уничижает ни сострадательность Бога, ни Его верховную власть. Видение длилось до самого утра, и вышел из него Нарендра только с первыми лучами солнца.

Ночь, проведенная на мокрой обочине, произвела на него сильное впечатление. Он окончательно уверился в том, что не создан для этого мира, для спокойной жизни с женой и детьми. Припомнил, сколько раз ему предлагали женитьбу, но он или отказывался сам, или планы, не успев стать реальными, расстраивались. Нарендра осознал, что все это происходило не просто так, а благодаря божественному вмешательству. Он возжелал мира, покоя и свободы монашеской жизни. Полный этих мыслей он пришел домой и узнал, что в Калькутту прибыл Рамакришна. Этот визит гуру показался ему знаком и как бы благословением всех его новых планов.

Нарендра поспешил к Рамакришне. Тот находился в доме одной благочестивой семьи. Как только Нарендра вошел в помещение, Рамакришна заулыбался, и стало понятно, что он знает о видении, посетившем его ученика. Он тут же повел его в отдельную комнату и спел радостную песнь, из которой было ясно, что он в курсе произошедшего с его учеником этой ночью. Когда Нарендра хотел что-то сказать, Рамакришна просто обнял его, и в его глазах заблестели слезы радости.

Другие ученики гуру рассказывали, что предыдущим вечером Рамакришна был мрачен, и когда у него спросили, в чем дело, он просто махнул рукой:

– Это касается только меня и Нарендры. Больше никого.

А через несколько часов повернулся лицом к Калькутте и произнес:

– Я знаю, что сейчас вы рождаетесь для служения Матери… И знаю то, что, пока я буду в этом мире, вы будете со мной…

После чего Рамакришна заплакал.

Через несколько дней Нарендра нашел работу, хотя и не постоянную, но заработка вполне хватало, чтобы дать его семье возможность свести концы с концами.

Он пришел рассказать об этой радостной новости Рамакришне. И попросил его, чтобы тот помолился всеблагой Матери о том, чтобы работа приносила ему больше денег и его семья могла жить лучше, упрекнув гуру в том, что тот не сделал этого раньше.

– Вы и сами можете помолиться Кали, – ответил Рамакришна, – и я думаю, что она прислушается к вашим словам. Что же касается ваших предыдущих злоключений, то произошли они лишь оттого, что вы недостаточно почитали великую Мать и не признавали ее хозяйкой вселенной. Сегодня вторник, а значит, благоприятный день для обращения к ней. Она создает миры одним своим желанием и исполняет все просьбы искренне любящих ее…

Вечером Нарендра отправился в храм. Уже стемнело, и внутренний двор освещался только светом из окон келий. Нарендра почувствовал необыкновенное воодушевление. Чувства нахлынули на него волной, и он понял, что они настолько сильны, что он не может ими управлять. Он вошел во тьму храма и увидел фигуру богини Кали, темнеющий меч и отрезанную голову в ее руках, пальцы, сложенные знаком «ничего не бойся». Он понял, что в этой статуе сейчас находится сама богиня. Она готова его выслушать и дать ему все, что он попросит: радость свободной жизни в Боге или семейное счастье и богатство… Нарендра в экстазе опустился на колени и стал просить у богини счастья мудрости, чтобы она никогда не отворачивала от него свой взор и не переставала просвещать его…

Когда через несколько часов он вернулся в келью Рамакришны, первый вопрос, который тот задал, был о том, попросил ли он у Кали денег. Нарендра ответил, что хотя он и шел туда с этой мыслью, но именно денег-то он и забыл попросить. Рамакришна велел ему вернуться в храм и просить богиню, чтобы та удовлетворила его неотложные потребности. Нарендра снова пошел в храм, стал на колени и опять забыл попросить о деньгах. Когда он вернулся к Рамакришне, то уже без напоминания сказал, что опять так и не попросил богиню помочь его семье. Рамакришна велел ему идти в храм в третий раз. И вновь случилось то же самое: Нарендра забыл во время молитвы обо всем материальном.

Он вернулся к Рамакришне, считая, что раз это произошло трижды, то ему не стоит просить богиню о деньгах и лучше попросить об этом самого Рамакришну.

Он сказал об этих мыслях гуру, и тот кивнул:

– Ладно, дорогой, я постараюсь как-нибудь помочь твоей семье…

В этот вечер Нарендра окончательно понял, что ему надо следовать в жизни духовным путем. А Кали окажет ему покровительство. Она давно смотрела на него, сегодня он принял ее как божественную Мать вселенной и стал ее приверженцем.

Много лет спустя он писал своей американской ученице: «Вероисповедание Кали – моя прихоть». Он никогда не проповедовал поклонение Кали публично, считая, что все, что необходимо современному человеку, можно найти в Упанишадах. А вера в Кали вряд ли может быть понята человеком европейским и далеким от Индии.

Находясь в трансе во время молитвы Кали, Нарендра понял, что должен остаться в Дакшинешваре и начать путь духовного совершенствования под прямым руководством Рамакришны.

Он прожил здесь последующие шесть лет, сформировавшись как гуру. И если Рамакришна был великим учителем, то Нарендра оказался великим учеником.

Глава 6. Погружение в духовную жизнь

Полное погружение в духовную жизнь давалось нелегко. То, что в миру казалось таким простым и порою приходило само, здесь, в храмовом комплексе, вызывало массу затруднений. Медитация, которая дома была в радость, здесь не давалась. Мешал, в частности, пронзительный свист станков, доносящийся с расположенного неподалеку завода. Что только ни делал Нарендра, но никак не мог избавиться от этого звука. Он пришел с этой проблемой к Рамакришне. Тот рассмеялся:

– Тебе мешает свист? Ну так медитируй на свист, и твоя медитация пройдет гораздо успешнее!

Нарендра послушался его совета и в самом деле начал медитировать на свист.

Но удавалось далеко не все. Как-то Нарендра обратил внимание на то, что некоторые ученики Рамакришны впадают во время молитвы в глубокий транс, сам же он никак не мог добиться этого.

– Дитя мое, – улыбнулся Рамакришна, – когда огромный слон входит в маленький водоем, то производит там большое волнение. Но когда он погружается в воды Ганга, река остается почти спокойной. Эти ученики походят на маленькие водоемы, и даже небольшой опыт переполняет их душу. Вы же – огромная река…

Впрочем, порою Нарендра пугался своего быстрого продвижения и снова шел к гуру за советом.

– Бог походит на океан сладости, – сказал Рамакришна, – и если бы вы увидели такое, не ужели не нырнули бы? Представьте, что есть за полненный сиропом кувшин, а вы – жаждущая муха. Неужели вы будете размышлять?

Но Нарендра возразил:

– Я всего лишь присел бы на край и начал тянуть сладость хоботком, иначе я мог бы просто утонуть в сиропе!

– Не забывайте, что вы не муха, а говорим мы об Океане Сатчидананда, Океане Бессмертия. Здесь не стоит бояться смерти. Только дураки говорят, что бывает слишком много божественного экстаза. Не бывает избытка любви к Богу… Ныряйте и ничего не бойтесь!

Такая опека со стороны мудрого гуру позволила Нарендре смело противостоять всем трудностям как духовного пути, так и жизни. Как-то он поблагодарил за это Рамакришну:

– Порою мне кажется, что вы несете меня на руках… Нет человека, который бы разбирался во мне лучше вас. Иногда мне кажется, что даже я понимаю себя значительно хуже…

Рамакришна грустно покачал головой:

– Пользуйтесь этим, пока я жив… Для вашего совершенствования остается не так много времени… И далеко не всегда у вас будет понимающий собеседник…

Это было одним из пророчеств святого: нередко Нарендра бывал неправильно понят даже друзьями и учениками. Смелый мыслитель, он шел далеко впереди своего времени. Впрочем, с возрастом к нему пришла и мудрость. Как-то он сказал: «Почему я должен ожидать, что меня будут понимать? Достаточно, что они любят меня. В конце концов, кто я? Ведь мать всегда знает лучше, что необходимо ребенку. Почему я должен думать о том, чтобы еще и нравиться?»

Рамакришна и в самом деле опекал Нарена, как сына. Как-то Нарен услышал, что учитель просит у своего богатого последователя материальной помощи для семьи Даттов. Это обидело его:

– Учитель, как вы могли!

Рамакришна со слезами отвечал ему:

– Я готов многое сделать для вас, даже просить милостыню, бродя по Калькутте!

Своим ученикам Рамакришна говорил, что он заботится о Нарендре, а тот будет заботиться обо всем мире.

Когда он узнавал, что родственники опять собираются женить Нарендру, то горячо молился Кали:

– Великая Праматерь! Уничтожь все их планы, не позволь им утопить его в болоте быта! Он должен восславить Бога по всему миру, а они хотят, чтобы он нянчился не с миром, а с детьми!

Болезнь учителя

Летом 1885 года Шри Рамакришна начал жаловаться на боли в горле. Ему делали компрессы и промывания, но ничто не помогало. Был поставлен диагноз: так называемая «болезнь проповедника», случающаяся из-за перенапряжения голосовых связок.

Врачи запретили Рамакришне погружаться в самадхи и принимать посетителей, но он нарушал все запреты, обвиняя в этом великую Мать:

– Зачем ты приводишь ко мне стольких людей? Неужели ты не видишь, что мое тело подобно дырявому барабану и я просто не в состоянии справиться с таким потоком людей?

Одна из почитательниц Рамакришны пригласила его и учеников к себе на обед, но у гуру пошла горлом кровь, и визит пришлось отложить. Нарендра, собрав учеников, сказал:

– Я читал много книг по медицине и боюсь, что тот, кто радует нас, может нас покинуть. Возможно, «болезнь проповедника» превратится в рак. Или уже превратилась: горловое кровотечение– первый его признак…

На следующий день в Дакшинешвар пришло множество богатых почитателей гуру, и они уговорили его переехать в Калькутту, где можно было обеспечить ему лучший уход. Был снят домик в Багбазаре, с крыши которого был виден Ганг, столь любимый учителем. Но тот, увидев отведенную ему комнату, отказался оставаться, говоря, что после садов Дакшинешвара привык к просторам и свежему воздуху, а здесь ему слишком тесно и душно. И ушел пешком к одному из своих почитателей, Балараму Босу, у которого и поселился.

Весть о визите легендарного гуру облетела столицу, и дом Боса с утра до ночи осаждали желающие поговорить или просто увидеть Рамакришну. Гуру спал только два часа в сутки, все остальное же время принимал посетителей.

Наконец ученики подыскали для Рамакришны подходящее помещение – дом на улице Шьямкупур. Помещения для гуру и учеников располагались на втором этаже, увы, все равно весьма тесные.

Доктор Махендралал Саркар, поняв, что Рамакришна с учениками живут на пожертвования, брать за свои визиты деньги отказался. Сначала он считал, что сможет вылечить гуру, но с каждым посещением его настроение делалось все мрачнее.

Неделя проходила за неделей, а состояние учителя становилось хуже. Почитатели и ученики относились к этой болезни каждый по-своему. Одни, во главе с Гириш Гхошем, считали, что Рамакришна – воплощение Бога, законы кармы в виде болезни или иной беды его коснуться не могут. И рано или поздно он отбросит видимость болезни, которую с какой-то целью на себя принял, и все будет хорошо.

Другие, вспоминая слова самого Рамакришны о том, что он лишь орудие великой Матери, считали, что и болен он по ее воле. И когда цель этой болезни будет достигнута, Рамакришна поправится.

Нарендра же с большинством молодых учеников считали, что божественная натура и физическое тело есть вещи разные. А тело, увы, смертно…

Между тем доктор Саркар все больше попадал под обаяние гуру. И хотя он восхищался его мудростью, ему не нравилось, что Рамакришне поклоняются, как живому Богу. Он пытался спорить с гуру, логично отстаивая свою точку зрения. Как-то во время праздника Дурга-пуджи он приставил стетоскоп к груди Рамакришны, находящегося в самадхи. К своему полному изумлению доктор понял, что сердце учителя не бьется. Он коснулся пальцем глазного яблока Рамакришны, и оно тоже никак не отреагировало. По всем медицинским показаниям гуру был мертв. Однако через несколько часов он очнулся. Саркар зафиксировал эти факты и в своих высказываниях с этой поры стал осторожнее.

Но здоровье Рамакришны ухудшалось, и было решено, что ему вреден загрязненный воздух Калькутты. 11 декабря 1885 года Рамакришна с учениками переехал в северный пригород Калькутты, Коссипур.

Это был небольшой дом, окруженный садом с размерами где-то сто на двести метров. Сад был фруктовым, а среди деревьев скрывались два небольших пруда.

Но выяснилось, что дом находится в неудобном месте: молодым ученикам, живущим в городе, было сложно посещать гуру, и Нарен решил, что все переедут сюда. Родители многих учеников, привыкшие видеть их каждый день и лелеющие надежду, что те «одумаются» и отрекутся от грядущего монашества, были решительно против.

Это был первый случай открытого противостояния мира и Нарендры. Для него это было еще трудней потому, что в те времена он сам еще собирался стать адвокатом, готовился к экзаменам и заботился о своей семье, в которой был единственным кормильцем.

Как-то проведать Рамакришну пришел пандит по имени Сасадхар. Глубоко уважая гуру, он сказал:

– Священные книги говорят, что такой, как ты, способен исцелиться усилием собственного разума. Почему ты не хочешь сделать это?

– Весь мой ум пребывает в Боге, – ответил Рамакришна, – и как я могу отвернуться от Бога и уставиться на свое горло?

Пробуждение кундалини

Второго января у Нарендры было мистическое переживание, которое он описал одному из учеников так: «Во время медитации я вдруг почувствовал, что с моим сердцем что-то происходит – возможно, это было пробуждение кундалини. Я рассказал об этом учителю: "Другие уже испытали причастность к Брахману, и я прошу: дайте мне испытать ее тоже. Почему только я должен быть без этого опыта?" На это Рамакришна ответил: "Почему бы тебе сначала не устроить семейные дела? А потом у тебя все будет… Что ты, собственно, хочешь?" Я сказал: "Хочу пребывать в самадхи три-четыре дня подряд и выходить из него, только чтобы поесть". А учитель ответил мне: "Ты просто дурак, есть состояния куда более возвышенные. Ты сам любишь петь песню "Все сущее есть Ты". Так вот, можно и при выходе из самадхи увидеть, что сам Бог стал вселенной и всем сущим в ней. Но такого состояния способен достичь только ишваракоти (то есть человеческое существо, приходящее на землю для совершения добра и свободное от земных кармических связей). Обычный человек способен в лучшем случае достичь самадхи. Выше этого он не может подняться".

Так что сегодня утром я пошел домой. Домашние отругали меня, стали говорить: "Где ты бродяжничаешь, экзамен уже на носу, а ты ничего не делаешь!" Я пошел к бабушке позаниматься. Но только начал читать, как меня охватил неописуемый страх. Я почувствовал, что в моих занятиях кроется некое чудовищное зло. У меня слезы хлынули из глаз – я никогда в жизни так горько не плакал. Бросив учебники, я выбежал вон из дома и ринулся сюда. С меня на бегу слетели сандалии, я так и не знаю, где их потерял. Я задел стог сена, и он упал, обсыпав меня с головы до ног, а я все бежал и бежал, пока не оказался здесь».

Между тем здоровье Рамакришны, которое немного улучшилось после переезда за город, снова изменилось в худшую сторону. Он сильно похудел и стал похож на скелет, обтянутый кожей. Разговаривал только хриплым шепотом, а временами и вовсе лишь с помощью жестов.

Но и сейчас Рамакришна находил силы пошутить над собой:

– Мой ум пребывает в блаженстве, так что пускай тело и боль забавляются друг с другом.

В ночь на 14 марта он прошептал Нарендре:

– Я терплю эти муки лишь потому, что боюсь тех слез, которые вы прольете из-за моего ухода. Как бы я хотел, чтобы вы мне сказали: «Хватит страдать, оставь это тело!»

Потом Рамакришна напомнил Нарену, что тот не должен распускать после его смерти учеников.

– Некоторые сердятся на меня, когда я пытаюсь говорить с ними об отказе от мира, – ответил Нарендра.

– От мира необходимо отказаться, – покачал головой Рамакришна, – чтобы что-то взять, надо сначала убрать то, что лежит на этом предмете. Как добраться до нижнего, если что-то лежит на нем? Когда увидишь, что все исполнено Бога и ничего нет, кроме Бога, как можно видеть что-то еще?

Начало Миссии Рамакришны

В январе 1886 года один из учеников Рамакришны Гопал Гхош вернулся из паломничества и сказал учителю, что желает преподнести оранжевые монашеские одеяния и четки странствующим святым.

– А почему не этим юношам? – спросил Рамакришна, обведя рукой стоявших тут же молодых учеников. – Лучших монахов тебе не найти.

Гопал отдал привезенные двенадцать одеяний и четок Рамакришне, и вечером тот ритуально передал их ученикам, позволив каждому принимать пищу от любого, независимо от касты или веры, как и подобает настоящему монаху. Посвящение получили Нарендра, Ракхал, Джогиндра, Бабурам, Ниранджан, Тарак, Сарат, Шаши, Гопал Гхош, Кали и Лагу. Двенадцатое одеяние отложили для Гириша, в это время отсутствовавшего.

Можно сказать, что Миссию Рамакришны основал он сам, хотя официально она начала свое существование только после его смерти.

Шри Рамакришна чувствовал себя все хуже и хуже, и часть его повседневных обязанностей взял на себя Нарендра. Он проводил вместе с молодыми учениками свой досуг, размышлял с ними о божественном, спорил, доказывал, вместе с ними молился и пел. Как-то прошел слух, что болезнь Рамакришны заразна, и многие из учеников стали держаться от него подальше. Нарендра, увидев это, повел их в дальнюю комнату дома, где и лежал учитель, и взял со столика тарелку с кашей, которую тот не смог доесть. Каша была перемешана со слюной Рамакришны, но Нарендра начал ее есть, показывая остальным, что болезнь незаразна. После этого испугавшиеся вновь начали посещать учителя.

Нарендра, понимая, что его учителю недолго осталось пребывать на этой земле, усилил свое духовное совершенствование и стал чаще прибегать к консультациям Рамакришны по сложным вопросам, которые раньше стеснялся задавать.

У них состоялась важная беседа о физическом мире, а также о будущем Нарендры, во время которой Рамакришна сказал:

– Видеть один только мир, без Бога, – невежество, видеть одного только Бога, без мира, – своего рода философия… Но видеть все существа, в которые проникает дух Бога, – высшая мудрость. И я хочу, мой мальчик, чтобы вы достигли этой ступени. Уладьте сначала свои семейные дела, и вы узнаете состояние выше, чем самадхи.

В другой раз, когда Нарендра снова заговорил о монашестве, Рамакришна ответил:

– Я слышу в ваших словах желание отдыха. И вижу, что вы ищете лишь собственное освобождение. Позор вам! Я мечтал, что вы будете походить на большое дерево баньяна и тысячи людей будут приходить, чтобы укрыться в вашей тени…

Нарендра, услышав это, заплакал, осознав все величие учителя и доброту его сердца… Осознал и свое предназначение, хотя, пожалуй, вряд ли представлял масштабы того, что сумеет сделать. Но с тех пор, когда он брал учебники, в его душе начинался пожар: он понимал, что тратит столь драгоценное время попусту и готовиться ему надо совершенно к другому.

Однажды утром он пошел домой, но по дороге внезапно испытал сильнейший внутренний страх, что семья как-то удержит его и не даст полностью погрузиться в Бога.

Нарен проникся страстью к Богу и стал напоминать этим своего учителя, Рамакришну. У него пробудился источник кундалини, и он обрел духовные видения.

Как-то вместе с другим учеником, Гиришем, они медитировали под деревом в саду, а кругом жужжали москиты. Гириш отмахивался от насекомых и никак не мог погрузиться в транс. Наконец он открыл глаза, чтобы глянуть, что же делает Нарен, и увидел, что тело того, словно покрывалом, покрыто жалящими насекомыми, но тот не ощущает этого.

А еще через несколько дней Нарендра медитировал всю ночь в саду и утром, вместе с первыми лучами солнца, пошел в дом. Рамакришна, наблюдавший все это, спросил у него из окна:

– Слушайте, мой ребенок, почему вы так действуете? Чего вы хотите достичь таким нетерпением? То, что вы сделали теперь, я достигал в течение двенадцати долгих лет. И все двенадцать лет в моей голове бушевал шторм. Что вы хотите понять за одну ночь?

Но на самом деле гуру был рад духовной борьбе ученика и не делал тайны из своего желания оставить того своим духовным наследником. Он хотел, чтобы Нарендра заботился о молодых учениках.

– Я оставляю их вашей заботе, – сказал он как-то Нарендре. – Любите их сильно и видьте, что они занимаются духовными дисциплинами даже после моей смерти и что они не возвращаются в болото быта.

Сад при доме стал настоящей духовной школой. Нарендра беседовал с учениками и о западных религиях, и о буддизме, и об исламе, преподавал им основы западной философии. После долгой беседы о буддизме он почувствовал необходимость посетить Бодхгая, где великий пророк обрел просвещение. Нарендра отправился туда с двумя учениками, не говоря об этом путешествии остальным. Сев под священное дерево и начав медитировать, Нарендра расплакался. И пояснил недоумевающим спутникам:

– Я не только ощутил присутствие Будды, но и увидел, сколько он сделал для Индии и как она изменилась благодаря ему…

Вернувшись в Коссипур, Нарендра с воодушевлением поведал Рамакришне и остальным ученикам не только о своих переживаниях, но и о величии Будды. Любовь к Будде Нарендра пронес через всю жизнь и считал его одним из самых величайших пророков. Не забывая, впрочем, говорить, что как нельзя расплатиться в современном магазине старинной монетой, насколько бы раньше она ни была ценна, так, хотя Бог и един, в каждое время посылаются свои пророки и боги, которые удобны для восприятия и понимания именно в это время.

Нарендра неутомимо занимался духовными практиками и в марте 1886 года, сидя вечером в своей келье вместе с учеником брата Кали, попросил, чтобы тот прикоснулся к колену и вошел в транс. Кали прикоснулся к колену и почувствовал словно удар током.

Рамакришна впоследствии осудил этот поступок Нарена, говоря, что тот начал растрачивать свои силы еще до их накопления.

Но Нарендре все равно казалось, что он мало чего достиг. Как-то он беседовал с Рамакришной и пожаловался ему, что, хотя он и изучил погружение в транс, ему хочется большего, увидеть Абсолют…

В тот же вечер Нарендра находился в своей комнате вместе с Гопалом, размышляя о приобретении духовного опыта. Внезапно Нарендра спросил:

– Гопал, где мое тело? Тот растерялся:

– Разве ты его не ощущаешь?

Нарендра же почувствовал, что за его головой будто светит яркий светильник, мощь которого все усиливается. В итоге свет взорвал внутренний мир Нарендры. Юноша упал на пол без сознания и только благодаря действиям Гопала вскоре стал понемногу приходить в себя, но не мог ни встать, ни понять, кто он. Гопал, испугавшись, что Нарендра умирает, побежал к Рамакришне. Тот сидел в своей комнате и был абсолютно спокоен. Гопал понял, что гуру в курсе произошедшего с Нареном. Тот и в самом деле, остановив испуганную речь ученика, сказал:

– Пусть он побудет в этом состоянии. Он слишком долго издевался надо мной, говоря, что это самовнушение. А теперь он хочет сам испытать его. Так пускай…

Когда Нарендра ненадолго приходил в сознание, он был объят невыразимым умиротворением. Так продолжалось несколько дней. Когда это состояние прошло, Нарендра отправился в комнату Рамакришны, и тот сказал ему:

– Теперь Мать показала вам все. Но это, слов но драгоценный камень, запертый в шкатулку, будет скрыто от вас и доступно только мне. Я буду хранить ключ от шкатулки и только после того, как вы выполните свою миссию на земле, отдам его вам. И вы вспомните все, что узнали за эти дни.

Также Рамакришна объяснил Нарендре, что этот вид самадхи обычно очень разрушительно воздействует на тело и только воплощения Бога или пророки могут пережить его воздействие спокойно. Отныне Нарен должен был использовать в пищу только самые чистые продукты и быть очень внимательным к тому, с кем вместе он садится за стол.

– Считайте, что это арендная плата за данное вам духовное состояние, – завершил разговор Рамакришна.

Позже Рамакришна сказал другим ученикам:

– Когда Нарендра поймет свою истинную природу, он откажется остаться на этой земле и сбросит свое тело, как ненужную одежду. Уже очень скоро мир будет потрясен его интеллектуальными и духовными полномочиями. Я молился божественной Матери, чтобы она как можно дальше держала его от знания Абсолюта и покрыла его глаза завесой майя. Есть много работы, которая не будет сделана, если он раньше времени узнает, кто он такой…

Однажды Рамакришна вызвал Нарендру к себе в комнату и попросил оставить их наедине. Разговаривал он тогда уже с большим трудом и объяснялся по большей части с помощью надписей на листочках. Он протянул Нарендре листочек, и тот прочитал: «Нарен будет учить других людей». Нарендра хотел вести тихую жизнь монаха и стал возражать учителю. Тогда тот срывающимся голосом, превозмогая боль, прошептал:

– Даже кости ваши созданы так, чтобы учить людей…

После этого он показал Нарендре, чтобы тот сел и стал на него внимательно смотреть. Нарендра почувствовал, будто в него словно входит ток, и стал постепенно терять сознание. Когда он очнулся, то понял, что обладает даром слез.

Рамакришна прошептал:

– Сегодня, о Нарендра, я отдал вам все, чем обладаю сам. Теперь я не более чем ярмарочный факир… вы же обладаете полнотой власти и продолжите то дело, которое я начал. Вы превзойдете меня и, когда осветите весь мир, сможете вернуться к тому источнику, к которому так стремится ваша душа.

С этого времени, как заметили ученики, Рамакришна стал угасать. Он все больше худел, а боли становились все сильнее и сильнее.

Как-то, уже перед самой смертью учителя, Нарендра сидел у кровати Рамакришны и размышлял, в самом ли деле тот является воплощением Бога. И сказал себе, что принял бы его распоряжения, если ли бы тот на пороге смерти признался, что он – воплощение. Рамакришна поймал его взгляд и улыбнулся.

– Все еще сомневаетесь, мой милый Нарен? – сказал он абсолютно ясным голосом, без присущей ему в последнее время хрипоты. – Тот, кто в прошлом родился как Рама и Кришна, теперь в этом самом теле как Рамакришна…

15 августа 1886 года боли Рамакришны стали непереносимыми. Он велел собраться у его постели всем ученикам и отдал шепотом последние указания Нарендре. Затем громким и звенящим голосом три раза призвал Кали, после чего впал в самадхи и через несколько минут умер.

Шестнадцатого августа в пять часов пополудни тело Рамакришны спустили со второго этажа и положили во дворе на кровать. Оно было одето в красные одежды, удобрено сандаловой пастой и украшено цветами. Доктор Саркар предложил ученикам сфотографироваться рядом с ним.

По общему решению учеников, руководителей Дакшинешвара и жены, святой матери Сарады Деви тело учителя было решено предать огню на берегу Ганга, неподалеку от того дома, где он умер. Через час под звуки религиозной музыки его отнесли на близлежащий гхат сожжения.

Тело было сожжено практически напротив того места, где спустя годы будет возведен храм Белур Матха монастыря Рамакришны.

Когда святая мать надевала традиционную индийскую одежду вдовы, она услышала голос Рамакришны: «Я не мертв. Я всего лишь перешел из одной комнаты в другую».

Смерть гуру, хотя ее и ждали, стала тяжелым ударом для его учеников. Они вернулись после кремации в дом и сад, где прожили все последние месяцы, и никак не могли найти себе места. Все было то же, но не освященное присутствием учителя. Все теряло смысл…

Через неделю после смерти Рамакришны Нарендра с одним из учеников прогуливался в саду. Было уже темно, звенели цикады, легкий ночной ветерок шевелил листву. Вдруг Нарендра увидел прямо перед собой светящиеся и висящие в воздухе очертания фигуры в монашеской одежде. Он понял, что это Рамакришна, но не хотел говорить об этом второму ученику. Но тот, оказалось, тоже увидел этот знак и вскричал, схватив Нарендру за руку:

– Вы видите это? Это учитель, несомненно!

Но когда второй ученик стал звать остальных, видение исчезло.

Нарендра знал, что отныне он должен действовать сам, не ожидая подсказок учителя…

Глава 7. Вивекананда образовывает общину

Первые скитания

Но не только отсутствие учителя расстраивало последователей Рамакришны. После его смерти дом с садиком, где они провели последние месяцы, богатые последователи Рамакришны перестали арендовать. И ученикам негде было даже собраться, чтобы вместе помолиться и вспомнить учителя.

Негде было жить и Сараде Деви. Было решено, что она, чтобы легче перенести горе, отправится в паломничество. Пепел Рамакришны решили пока поместить в садовом доме в Канкургачи – восточном предместье Калькутты, приобретенном Рамом Чандрой еще по совету Рамакришны.

Однако не все ученики приняли эту идею. Шаши и Ниранджан пересыпали большую часть пепла в другую урну, никому об этом не говоря, и даже приняли участие в церемонии по перенесению пепла. Поэтому сейчас пепел Рамакришны хранится в двух разных местах.

Сарада Деви с большим огорчением восприняла эту историю. В конце августа она отправилась во Вриндаван.

Были и другие проблемы: Тарак, Лоту и Гопал уже приняли монашество и не могли жить вместе с семьями. Еще несколько молодых учеников по совету Рамакришны собирались последовать их путем. Мешало лишь одно: не было помещения для общины. Но и помимо помещения кто-то должен был давать монахам деньги на еду и прочие бытовые нужды.

Нарендра целые дни проводил в суде, где шло разбирательство по долгам его отца, но каждую ночь он приезжал к молодым ученикам Рамакришны – а теперь уже своим ученикам – и вел с ними беседы, наставляя их на духовный путь.

Однажды мать одного из учеников пригласила всех к себе в гости, в деревню Антпур. Это было в нескольких десятках километров от Калькутты. Всей дружной компанией ученики вышли в путь и шли, разговаривая и обмениваясь воспоминаниями о Рамакришне. Ночь застала их в поле, они разожгли костер и остановились переночевать. Понемногу разговоры затихли, и только треск сучьев и всполохи искр, уносящихся к звездам, нарушали тишину. Внезапно Нарендра, молчавший от самой Калькутты, заговорил. Он стал рассказывать своим друзьям о Христе, о котором те знали мало. И особенно подчеркнул его слова: «Лисицы имеют норы, и птицы небесные – гнезда, а Сын Человеческий не имеет где преклонить голову».

– Ведь и мы сейчас так же… Нам негде собираться и даже негде преклонить голову…

Он говорил еще долго, и ученики понимали, что если Христос смог так прославить своего Отца, то и они должны прославить Рамакришну. Тут же, у пламени костра, они дали клятву стать монахами, символически по древней индийской традиции бросив в пламя свои желания.

Создание штаба

Когда они вернулись в Калькутту, то узнали, что Сурендранат Митра, один из любимых учеников Рамакришны, готов оплатить расходы общины.

Когда Митра медитировал в домашней молельне, ему явился Рамакришна и сказал:

– Ты что тут делаешь? Мои ученики разбрелись, им негде вместе жить. Займись прежде всего этим!

Митра был состоятельным человеком, но в роскоши не купался. Его пожертвование оказалось весьма скромным, но какую радость оно принесло ученикам Рамакришны!

Вскоре был арендован дом в Бараногоре, на полпути между Калькуттой и Дакшинешваром. Было решено, что здесь поселятся монашествующие ученики Рамакришны, а его мирские последователи будут их навещать.

Это было полуразрушенное здание, где имели обыкновение собираться местные пьяницы. Дом давно пустовал, потому что, как говорили, в нем было совершено несколько убийств и там до сих пор бродят неприкаянные души. Но молодые ученики были счастливы найти здесь убежище от суматохи этого мира. Этот дом стал первым штабом монахов Миссии Рамакришны. В одной из его комнат хранилась святыня: медный сосуд со священным пеплом учителя.

Первым в доме поселился Гопал Гхош. Остальные ученики сначала приходили днем, но постепенно все переехали в Бараногор.

Когда они все наконец обосновались в доме, кто-то узнал, что сейчас как раз сочельник, вечер перед Рождеством Христовым. Все сразу вспомнили рассказ Нарена о Христе и сочли это добрым знаком. Христос очень почитался в общине Рамакришны.

Монахи называли себя дана – по имени призраков, сопровождающих Шиву, – в знак безразличия к мирским узам и радостям.

Молодые люди был настолько рады тому, что у них есть место, где можно молиться, что целиком посвящали себя молитве, забывая даже порою про обед и ужин. Впрочем, положение было такое, что часто ни обеда, ни ужина не оказывалось – не на что было купить продукты. Тогда весь монастырь становился на молитву, забывая о телесном. В основном же рацион составлял рис с набранными по соседству травами.

Не было и одежды – монахи ходили в набедренных повязках, а единственный комплект хорошей одежды передавался по очереди тому, кто сегодня должен выйти в город.

Спали они на полу на соломенных матрасах в комнатах, полуразрушенные стены которых были украшены изображениями богов и святых. Но тем не менее собирали библиотеку. Тогда в монастыре было всего сто книг.

Впрочем, на фоне материальной нищеты в монастыре происходило пиршество духовное. Нарендра ежедневно беседовал с учениками, рассказывая им истории разных стран и объясняя существующие в мире философские системы. Аристократ и Платон, Кант и Гегель, Ницше и Шопенгауэр обсуждались наравне с Буддой, Христом и Магометом. Были освоены и все индуистские системы, а противоречия тщательно выверены в свете слов Рамакришны и мировых событий.

Уроки прерывались музыкой, а после музыки бывали и обычные разговоры, что называется «обо всем». Нарендра, человек с большим чувством юмора, шутил так, что хохот монахов разносился далеко от монастыря. Но и смеясь, они никогда не забывали о своей цели: полном контроле над низкой природой и постижении Бога.

Опыт первых уроков

Нарендра был прирожденным лидером, умевшим даже с помощью смеха преподать урок. Как-то вместе с учениками он читал житие Шри Чайтаньи. Читавшему какое-то выражение показалось смешным, и тон его сделался саркастическим. Нарен вырвал у него книгу и возмущенно выкрикнул:

– Ты так губишь самое важное!

И сам прочитал главу, в которой рассказывалось, как Чайтанья относился с любовью дому, не видя различия между брахманом и последним неприкасаемым.

Один из учеников попытался возразить:

– Я считаю, что человек не может любить другого без всяких материальных посылов…

Нарендра ответил:

– Но ведь учитель одаривал меня любовью без всякого материального интереса…

– Ты уверен в этом?

– Да что ты вообще знаешь о любви? Ты монах, а значит, по природе своей слуга. Вы все должны прислуживать мне и растирать мои ноги, а не тешить себя надеждами, воображая, будто что-то понимаете в Писаниях. Ну-ка, ты, дай мне трубку!

– И не подумаю!

Диалог завершился общим смехом. Но ученикам был преподан большой урок и любви, и смирения.

Записавший эту историю один из мирских учеников Рамакришны замечал, что, несомненно, все ученики Рамакришны, а теперь Нарендры обладали твердым характером. Но вряд ли кто-то мог сравниться в этом с Нареном. «А разве можно без этого отринуть мир?» – вопрошал автор воспоминаний.

Другой обитатель монастыря позже вспоминал: «Целыми днями Нарендра работал как сумасшедший. Рано утром, пока было еще совсем темно, он поднимался с кровати и будил других пением "Да оживут все, кто пил божественный нектар!". И уже далеко за полночь он и его ученики все еще сидели на крыше монастыря и распевали на всю округу религиозные стихи. Соседи часто ругались, но это было бесполезно. У Нарендры в течение дня не было ни одного праздного момента, как и минуты, когда бы он унывал».

Но не все было так просто.

Однажды, вернувшись из Калькутты в Бараногор, Нарен узнал, что из монастыря неизвестно куда ушел Сарада Прасанна. Нарен набросился на Хариша:

– А ты, конечно, произносил одну из твоих знаменитых лекций и не мог остановить его?

Хариш возразил, что Тарак говорил Прасанне не уходить, но тот никого не слушал.

– О Боже! – воскликнул Нарен. – Я даже здесь опутан майей.

Но вскоре выяснилось, что Сарада оставил письмо, в котором говорил, что направился пешком во Вриндаван: «Мне здесь опасно жить. Во мне что-то меняется. Мне снились родители и другие родственники, а потом мне приснилась женщина, само воплощение майи. Дважды, когда я вынужден был навещать домашних, я сильно страдал. Вот почему я решил, что мне лучше быть подальше. Учитель однажды сказал: твои домашние на все способны, не доверяй им…»

– Вот и причина его ухода, – сказал один из учеников, Ракхал. – Он как-то жаловался мне: «Нарен часто ходит домой, заботится о матери, братьях и сестрах. Занимается судебной тяжбой. Боюсь, что и я тоже начну ходить домой».

Нарену оставалось только промолчать.

Через несколько дней Сарада вернулся. Он сумел добраться только до Коннагара – города всего в паре десятков километров от Калькутты.

Некоторые из приверженцев Рамакришны, однако, не одобряли строгость жизни молодых людей. Одного из тех, кто спрашивал, поняли ли они Бога, Нарендра раздраженно переспросил:

– Что вы подразумеваете под этим? Предположив, что мы не поняли Бога, вы полагаете, мы должны возвратиться к жизни чувств и развратить свою более высокую природу?

«Они ходили к Рамакришне день за днем, – говорил Нарен об осуждающих общину, – но не поняли даже части того, что он говорил».

Однако скоро молодежь монастыря поняла, что жизнь в нем становится слишком беспокойной для монашеского уединения. Монахи припомнили старую индусскую пословицу о том, что монах, который постоянно идет дальше, остается чистым, как вода, которая течет.

Все чаще шли разговоры о паломничестве в святые места. Ракхал загорелся этой идеей.

– Чего мы достигли, сидя здесь? – кипятился он. – Да ничего!

– Но чего мы достигнем, ходя с места на место? – спрашивал Нарен.

Но он и сам желал поменять суету на одиночество. Он хотел и проверить собственную внутреннюю силу, и научить других не зависеть от него. Некоторые из братии уже ушли из монастыря, когда Нарен начал свое паломничество.

Первые паломничества были чем-то вроде экскурсий. Он возвращался в Бараногор в ответ на обращение обитателей монастыря. Наконец в 1890 году он ушел в бескрайние просторы Индии, и гонцы с просьбой о возвращении не могли найти его.

Сначала Нарендра отправился в Варанаси, самое святое место в Индии – город, освященный с незапамятных времен ассоциацией монахов и приверженцев. Здесь бывали такие пророки, как Будда, Санкарачария и Чайтания. Нарендра, готовясь проповедовать Бога, хотел пройти по следам великих предшественников.

Но происходящее в городе неприятно поразило его. Здесь царили нищета и грязь, а легендарная святость уже начала покидать это место. Покинул его и Нарендра со словами:

– Когда я вернусь сюда, то буду подобен бомбе, разорвавшейся в людских умах, и все здесь изменится!

Списавшись с несколькими названными братьями, учениками Рамакришны, Нарендра захотел посетить вместе с ними Бадрикашрам, расположенный высоко в Гималаях. Но дорога в него, в соответствии с правительственным приказом, из-за голода была закрыта. Нарендра с братией посетил различные святые места поблизости, живя на милостыню. Это было хорошее время, как позже вспоминал он, они изучали Священные Писания, много размышляли и общались друг с другом, так как успели соскучиться. Но это путешествие было омрачено известием о самоубийстве одной из сестер Нарендры. Он много размышлял о тяжелом положении индусских женщин в жестоком современном обществе, и думал, что был бы преступником, если бы оставался безразличным зрителем такой социальной несправедливости….

Нарендра расстался с другими учениками и снова продолжил свой путь в одиночестве. У него созрела мысль стать отшельником, и он пытался подыскать себе в Гималаях подходящую пещеру, в которой мог бы укрыться от всего мира.

Вскоре пещера была найдена, и довольный Нарендра попытался войти в самадхи. Но тут же ощутил сильный толчок в плечо. Он открыл глаза, но в пещере никого не было. Он снова попытался погрузиться в транс, но его вновь кто-то ударил. Нарендра попробовал сделать это и в третий раз и был довольно грубо выкинут из пещеры неизвестной силой. Он понял, что божественный Дух не хочет позволить ему запечатывать себя в четырех стенах.

Побывал он и на священных берегах Ганга, где жили Свами Траиланга и Свами Бхаскарананда. Последний не понравился Нарену, потому что он считал, что человек не может преодолеть свою страсть к золоту и женщинам. Пред глазами Нарендры был пример Шри Рамакришны, который полностью подчинил себе греховную природу.

Через несколько месяцев, вернувшись в Бараногор, Нарендра понял, что жить в монастыре ему невозможно, его душа стремилась к уединению и приобретению опыта. Он много говорил с учениками о том, что необходимо проповедовать, нести свет в массы, но не находил понимания, монахи хотели прежде всего спасаться сами. Дело дошло даже до конфликта, и разозленный Нарендра прокричал:

– Я пойду проповедовать от двери к двери, как нищий. И даже если это будет дверь неприкасаемого, я все равно войду в нее!

Вскоре он снова отправился в путешествие, в Варанаси, где встретил санскритского ученого Прамададаса Митру. Эти двое давно симпатизировали друг другу, и Нарендра долго прожил у Митры, обсуждая обычаи индусов и труднодоступные для понимания места Священного Писания. Даже когда Нарендра отправился дальше, они сохранили общение в письмах.

Он посетил Айодха, древнюю столицу Рамы, героя «Рамаяны», Лакхнау, город садов и дворцов, выстроенный мусульманами. Потом отправился во Вриндаван. Одежда его износилась, денег не было, и он страдал от голода. Как-то на обочине он увидел человека, курящего трубку. Он попросил у того табака, но получил отказ: человек был неприкасаемым, и что-либо брать у него было нарушением кастовых запретов, кощунством. Нарендра продолжил свой путь, усмехаясь: «Всю мою жизнь я заботился о душах, но тут попал в водоворот кастовых законов…» Отойдя несколько сотен метров, он вернулся и все-таки выпросил у человека его трубку. Затягиваясь, он понимал, что нарушает индийские древние законы, но знал, что пришел в этот мир, чтобы их менять.

Затем он добрался до железнодорожной станции Хатрас на пути к священному городу Хардвар в предгорьях Гималаев. Начальник станции, Сарат Чандра Гупта, был впечатлен уже одним видом Нарендры и предоставил ему кров и стол.

Нарендра принял его в ученики и провел в Хатрасе некоторое время. Образовалась небольшая община людей, интересующихся духовностью, Нарендра обсуждал с ними основы индуизма и развлекал их пением. Но надо было идти, и он обратился к Сарату.

– Мой сын, – сказал он, – у меня есть миссия, которую я обязан выполнить. Но я нахожусь в отчаянии, осознавая, как мало от меня зависит. Мой гуру попросил, чтобы я посвятил свою жизнь возрождению моей родины. Духовность упала здесь так низко, что голод преследует людей. Индия должна снова стать великой, и сделать это может только почитание Вед.

Сарат был во всем согласен со своим учителем и, отказавшись от престижной должности, последовал за ним в Хардвар. Они пришли в Хришикеш, находящийся в нескольких милях к северу от Нардвара, на берегу Ганга, и оказались среди монахов различных сект, которые занимались размышлением и вели очень строгий образ жизни. Но Сарат внезапно заболел, и Нарендра вызвал его друга, чтобы тот отвез больного в Хатрас. Вскоре и сам Нарен подвергся атаке малярии. Несколько недель он лежал без памяти, а очнувшись и даже еще толком не отойдя от болезни, начал пробираться на шатающихся ногах к Бараногору.

Нарендра хотел побывать в Северной Индии, так называемой Ариаварте, в священной земле арийцев, где возникла и развилась духовная культура Индии. Главное направление этой древней индийской культуры, исходящее от Вед и Упанишад и отклоняющееся в Пурану и Тантру, впоследствии было обогащено духовным опытом таких народов, как саксы, гунны, греки и пуштуны. Таким образом, Индия развивала уникальную цивилизацию, основанную на идеале единства в разнообразии. Часть иностранных элементов полностью растворилась в традиционном индусском сознании, другие сохранили свою индивидуальность, хотя и получили специфический индийский «аромат». Принимая духовное единство Индии и Азии, Нарендра обнаружил местные особенности восточной цивилизации: отказ от цели, когда дорога к ней становится важнее, чем сама цель, и единение с Богом.

Но то, что увидел Нарендра, путешествуя по стране, очень его опечалило. Жуткая нищета, безверие и просто вымирание населения бросались в глаза на каждом углу. Хотя Нарендра и считал, что во многих этих бедах виноваты священники, он понимал, что, пока Индия держалась своих религиозных корней, такой разрухи в ней не было, и, даже наоборот, страна процветала. Долгие годы сытой жизни развратили духовенство, и люди в своем большинстве были далеки от истинного знания Вед и от настоящей индийской культуры. Кастовая система, которая была создана для единения народа, превратилась в разделительный барьер между классами, мешающий не только развитию страны, но и духовному росту индусов.

Нарендра хотел по примеру ислама сделать всех духовно равными, но духовной основой должны были стать Веды. Своих учеников он поощрял изучать труды Панини, известного лингвиста, жившего в примерно около V века до нашей эры и составившего грамматику санскрита, чтобы они могли читать Веды на языке оригинала. Также Нарендра понимал, что развитие страны невозможно без знания науки и техники, всех последних западных достижений. Однако возрождение Индии должно было строиться на ее духовных традициях, ведь Рамакришна был плотью от плоти своей страны.

Ортодоксальные брахманы как-то спросили Нарена, какую эпоху в истории Индии он считает самой великой. Прекрасно понимая, с кем разговаривает, Нарендра ухмыльнулся:

– Наверное, ту, когда пять брахманов могли за три дня умять целую корову!

Брахманы были поражены таким кощунством, но Нарендра продолжил разговор и стал доказывать, что Индия должна отказаться от вегетарианства, если хочет развиваться и догнать Запад.

Придя в Газипур, Нарендра познакомился с Павхари Бабой, легендарным индуистским святым, «питающимся воздухом». Тот обрадовался визиту ученика Рамакришны, и когда Нарендра был приглашен в его келью, а вернее, просто землянку, то обнаружил там висящий на стене портрет своего учителя.

Павхари Баба поклонился портрету и сказал Нарендре:

– Как жаль, что нас покинуло воплощение Бога… Пока он был на этой земле, мне было гораздо проще…

Землянка была огорожена высоким забором, за который Павхари Баба никого не пускал. Он сделал исключение лишь для ученика Рамакришны. Со всеми посетителями, прибегающими к нему за советом и с просьбами о молитве, Павхари Баба беседовал из-за стены. Даже о его смерти узнали случайно, увидев поднимающийся из-за забора дым. Гуру, предчувствуя приближающийся конец своей земной жизни, решил принести свое тело Богу как последнюю жертву и поджег себя.

Во время встречи с Павхари Нарендра страдал от радикулита, развившегося из-за того, что он несколько раз промокал под дождем и ему негде было просохнуть. Боль была настолько сильной, что почти не давала Нарену возможности сидеть в медитации или ходить.

Павхари Баба был рожден около Варанаси, его родители были браминами. В юности он изучил множество ветвей индуистской философии, а позже отказался от мира и вел строгую жизнь, сначала путешествуя по всей Индии, а потом осев в Газипуре, в землянке на берегу Ганга.

От местных жителей и множества паломников он получил прозвание Питающийся воздухом. Он жил в такой бедности, что было непонятно, что он ест.

Даже если у него появлялось немного еды, он тут же раздавал ее бедным. Как-то мимо него пробежала собака с куском хлеба в зубах, и он шел за ней, умоляя: «Подождите, мой Бог! Позвольте намазать ваш хлеб моим маслом!»

Когда его укусила кобра, то он, страдая от жуткой боли, говорил: «Это был посланник моего Господа».

Поняв, что Нарендра испытывает боль, Павхари покачал головой:

– Попросите Кали вас исцелить… Почему вы не сделаете этого?

Нарендра пожал плечами.

– Вы правы, не стоит отвлекать богиню по таким пустякам…

Как только он это сказал, поясница у Нарена прошла.

Нарендра, потрясенный общением со святым человеком, лежал ночью в постели и обдумывал произошедший разговор. Внезапно он увидел Рамакришну, который стоял у двери и пристально смотрел ему в глаза.

Нарендра понял, что, по всей видимости, здесь необходимо задержаться. Решение было правильным: астральное тело учителя приходило к нему каждую ночь в течение двадцати одного дня.

Нарен много беседовал с Павхари о Рамакришне, и тот, абсолютно неожиданно для первого ученика гуру, выделял из его рассказов об учителе главное, о чем сам рассказчик порою и не задумывался или не придавал этому большого значения.

Павхари напомнил ему два изречения Рамакришны, преподнеся их как основные правила: «Живя в доме вашего учителя, будьте как корова», то есть в отношениях учителя и ученика должен царить дух обслуживания и смирения. Второе высказывание было таковым: «Цените духовную дисциплину так же, как вы цените цель, к которой она ведет». Это означало, что стремящийся спастись не должен различать причину и следствие, цель и дорогу, а ко всему подходить одинаково ответственно.

Через несколько дней Нарендра ушел в Варанаси, где и узнал о тяжелой болезни Баларама Боса, одного из учеников Рамакришны. В Газипуре он услышал, что Сурендранат Митра, другой ученик гуру, умирает.

Он вернулся в Калькутту, чтобы быть у постели Баларама, который скончался 13 мая. 25 мая умер Митра. Нарен, успокаивая свои нервы молитвой, писал одному из друзей: «Хотя мы и монахи, наши глаза отнюдь не сухи для слез…»

В это же время он задумал построить храм, чтобы сохранить реликвии Рамакришны.

Из его писем и бесед того периода можно немного представить ту бурю, которая бушевала в его душе. Он понимал, что образованные индийцы перенимают материалистические идеи Запада, отказываясь от веры предков. Глубоко уважая европейскую цивилизацию, он как никто понимал, что достижения цивилизации без веры, а вера – без западного прогресса не смогут поднять Индию, вновь сделать ее великой страной.

Будучи одаренным от рождения, он не нуждался в духовных дисциплинах для собственного освобождения. Упражнения, которыми он занимался, были нужны лишь для удаления завесы, которая в течение его жизни в теле скрыла его истинную божественную природу и миссию в мире. Нарен начал понимать, что его жизнь должна отличаться от жизни религиозного отшельника: ему необходимо работать для блага людей. Каждый раз, когда он хотел испытать счастье самадхи, он слышал жалобные стоны миллионов индийцев, жертв бедности и невежества. Монастырь в Бараногоре стал ему тесен, и он осознал, что должен его снова покинуть, чтобы уже никогда в него не возвратиться.

В конце декабря 1889 года Нарендра отправился за благословением к вдове Рамакришны, святой матери.

– Позволь мне уйти и вернуться только тогда, когда я стану человеком в полном смысле этого слова…

Его слова испугали святую мать, и она воскликнула:

– Не говори так!

Но он лишь поклонился ей:

– Твое благословение поможет мне вернуться…

Она просила его, чтобы он попрощался и с Бхуванешвари, его земной матерью, но Нарендра отказался:

– Ты – моя единственная мать.

Нарендра отбыл в путешествие в обществе нескольких монахов, но вскоре попрощался и с ними и уехал в Дели.

Тут, наверное, стоит немного поговорить об именах Вивекананда и Нарендра. Нарендра, как мы уже знаем, – это имя, данное при рождении. А монашеское имя Вивекананда он получил в 1893 году, об этом будет рассказано чуть позже и более подробно. Все же эти годы, начиная с поселения в Дакшинешваре, а особенно во время своих странствий, Нарен постоянно менял монашеские имена, стараясь оставаться неузнанным для этого мира. И в это путешествие он тоже отправился под очередным «одноразовым» именем. Если целью его предыдущих паломничеств был духовный рост, то сейчас он хотел еще и понять свою страну, переживая за нее всем сердцем. Он желал слиться с людьми, стать одним из тысяч бедных и пропыленных дорогами монахов, которых так много даже сейчас на просторах Индии. Для этого и нужны ему были разные имена.

Некоторые из его учеников приехали в город и случайно обнаружили там Нарена. Тот очень рассердился и стал их упрекать: «Братья, я же говорил вам, что желаю, чтобы меня оставили в покое. Я умолял вас не следовать за мной. Это я повторю еще раз. Я должен быть один. Я теперь вынужден уехать из Дели. Никто не должен даже пытаться узнать, где я нахожусь. Я хочу разорвать все старые связи. Я буду блуждать всюду, куда Дух ведет меня. Имеет это значение или нет, брожу ли я в лесу или в пустыне, на одинокой горе или в густонаселенном городе. Я выключен из прежней жизни. Позвольте мне попытаться понять мое предназначение согласно его знакам».

Но увидев, что лица учеников, еще минуту назад такие радостные от встречи с Нарендрой, опечалились, он смягчился:

– Простите меня, братья. Но и в самом деле пока я не распоряжаюсь собой. Мною правит Дух, и он велит мне быть одному. Простите.

В эту же ночь Нарен покинул город, в очередной раз сменив имя. Он отправился через Раджупутану в Западную Индию, затем через Бомбей, Пуну, Колхапур и Бангалор на юг.

Во время своего паломничества он общался с разными людьми: начиная от неприкасаемых и заканчивая раджами. Ел, притулившись в грязном уголке на рынке. Спорил о философии с преподавателями университетов, обсуждал христианство с мусульманами и ислам с христианами… Кали порою забрасывала его в такую крайнюю нищету, что он мог бы позавидовать даже бредущим за своими волами по полю крестьянам в одних набедренных повязках. Иногда же все получалось не так уж и плохо, и во дворце махараджи он спал в роскошной постели и ел английский завтрак, принесенный слугой.

Но как Нарендра не обращал внимания на бедность, так не впечатляло его и богатство. Живя в доме махараджи Альвара, он упрекнул его, сказав, что тот тратит время, охотясь с англичанами на тигров, а его подданные прозябают в нищете и безверии.

Махараджа, задетый за живое, рассмеялся в ответ:

– Уж лучше охотиться на тигров, чем молиться богам, состоящим из камня и порою очень неаккуратно покрашенным!

Тогда Нарен предложил его премьер-министру снять портрет махараджи со стены и плюнуть на него. Все слышавшие этот разговор испуганно замолчали, а Нарендра, выйдя из роскошного дворца в том же, в чем он пришел в него, продолжил свой путь по Индии.

Когда Нарендра был в Майсоре, то местный махараджа и его премьер-министр, очарованные святостью гуру, очень хотели сделать Нарендре роскошные подарки. И буквально каждый день его пребывания пытались подарить что-нибудь, что «годы будет скрашивать вашу жизнь и напоминать о нас, недостойных». Нарендра так долго отказывался что-либо принимать, объясняя, что монаху ни к чему роскошь, что ситуация начала грозить обидой.

– Что же вы примете у нас, учитель? – спросил премьер-министр.

– Ваши сигары так вкусно пахнут, – ответил Нарен. – Я хотел бы получить в знак вашей благодарности одну из них.

У махараджи он попросил одну из курительных трубок. Подарки были с радостью преподнесены, но с оговоркой:

– Если вы только захотите что-нибудь еще, то мы готовы…

Нарендра прервал это словами:

– Нехорошо дарить подарок и тут же указывать на его незначительность…

Еще два раджи, Рамнада и Кхетри, стали уговаривать Нарендру посетить Запад и выступить там с лекциями об индуизме и Индии. Нарендра, еще не до конца осознавая свою миссию, от этих предложений отказывался, несмотря на то что богачи обещали полностью оплатить его путешествие.

Поняв, что Нарендру ничем не пронять, раджи рассказали ему, что в 1893 году в Чикаго во время Всемирной выставки, приуроченной к четырехсотлетию открытия Америки, будет проводиться Парламент религий.

Они убеждали Нарендру в том, что он просто обязан принять в нем участие в качестве делегата от Индии. Но Нарендра и тут не дал им ответа. А вскоре собрался и снова ушел в неизвестность, сменив, как обычно, имя.

Но действительность Индии, ее мощнейшая духовная культура и бросающаяся в глаза нищета все сильнее заставляли думать о его давней мечте: мосте между Востоком и Западом. Нарендра понимал, что только личная дипломатия может сдвинуть его проект с мертвой точки и принести на Запад свет индуизма, а на Восток – технические достижения западной цивилизации. Он много думал об этом, шагая под палящим солнцем по пыльным дорогам родного края.

Он углублялся все дальше и дальше на юг и вскоре добрался до мыса Коморин – самой южной точки Индии. Совершив богопочитание в местном храме, он вышел на берег океана и увидел скалу, о которую разбивались волны.

Нарендра нырнул и поплыл к ней, сам не зная, зачем это делает. Была зима 1892 года. Возможно, путешествие Нарендры закончилось и его ждали другие дела. Он забрался на скалу и долго сидел там, войдя в самадхи.

Когда он снова прыгнул в море, чтобы плыть к берегу, все было уже решено. Индия была пройдена из конца в конец, и настала пора отправляться на Запад.
Нарендра понимал, что для возрождения Индии нужно просвещение, а для этого требуются деньги.

Глава 8. Путешествие Вивекананды

Рождение в новом имени

Раджи, так долго уговаривавшие Нарендру посетить западный мир, были очень обрадованы его решением. Они выдали ему обещанные деньги и купили билет в каюту первого класса на пароход, следующий в Ванкувер через Коломбо, Гонконг и Японию. Раджа Кхетри преподнес ему монашеское одеяние оранжевого шелка и оранжевый тюрбан.

Передавая Нарену одежду, раджа сказал:

– Ты так часто менял свое имя, что мне, не достойному, кажется, что сейчас ты должен взять другое имя. Ведь начинается новый этап твоей жизни…

Нарендра кивнул:

– Пожалуй, это так. Ты можешь мне что-ни будь посоветовать?

Раджа давно уже придумал имя и с удовольствием его произнес. Так Нарендра стал Свами Вивеканандой, что означает «блажен в духовном различении».

Не все ученики Рамакришны понимали, зачем Нарендра, которому гуру поручил заботу об учениках, уезжает на Запад. Нарендра сказал им: «Это – желание Матери, я должен пойти на Запад и собирать там деньги от людей для возрождения Индии. Именно для простых индийцев я иду на Запад!»

У Свами однажды было видение, в котором он видел Шри Рамакришну, идущего в воды океана и призывающего его следовать за ним.

Нарендра написал письмо святой матери Сараде Деви, и она благословила его на поездку, ответив коротко и емко: «Иди!»

Сам Вивекананда понимал, что это именно та его миссия, о которой ему так много говорил Рамакришна.

Когда все уже было устроено для отъезда, в Мадрас внезапно прибыл личный секретарь раджи Кхетри с вестью о рождении у того сына. Свами был искренне обрадован и, желая благословить наследника, отправился в Кхетри.

Произошедший там инцидент Свами запомнил на всю жизнь. Он был приглашен махараджей на концерт, в котором должна была выступать девочка-певица, весьма известная в то время. Вивекананда отказался прийти, так как он был монахом и не разрешал себе наслаждаться светскими удовольствиями. Певица очень обиделась и выплеснула свою боль в песне, слова которой все равно достигли слуха Свами:

Одна часть железа используется

В святая святых,

А другая – для ножа,

Блестящего в руке мясника;

Но обе из них были превращены

В металл огнем из простого камня!

Священной стала вода

Грязная из канавы,

Когда влилась в потоки Ганга.

В душе Свами все перевернулось. Эта девочка, которую общество осудило как нечистую, преподала ему серьезный урок: Брахман, всегда чистый, всегда свободный и всегда святой, является сущностью всех живущих, прежде чем Бог различит в них добро и зло, чистое и нечистое. Свами понял, что никого не должен осуждать, даже так называемых нечистых людей, в которых свет Брахмана затемнен майей.

Свами прошел в зал, где давался концерт, и со слезами на глазах сказал девочке:

– Мать, я виновен. Я собирался показать вам непочтительность, отказываясь прийти в этот зал. Но ваша песня пробудила мое сознание.

Раджа проводил Вивекананду до Джайпура, откуда тот отбыл в Бомбей. На пути к Бомбею Свами остановился на дорожной станции Абу, где случайно встретил двух учеников Рамакришны, Брахмананду и Туриянанду, которые были хорошо знакомы с учителем. Он рассказал им о своей предстоящей поездке в Америку.

Оба гуру были очень удивлены планами Вивекананды и высказали это. Тогда он объяснил им:

– Я путешествовал по всей Индии. Но, увы, это была мука, а не удовольствие. Увидев собственными глазами ужасную бедность народа, я не мог остановить свои слезы! И теперь убежден в том, что, прежде чем проповедовать религию среди людей, сначала надо избавить их от бедности и страдания. Иначе проповедь будет бесполезна. Именно из-за страдания Индии я отправляюсь в Америку, чтобы там найти помощь для наших людей.

Туриянанда, потрясенный словами Вивекананды, сказал:

– Брат, я не могу понять вашу так называемую веру в западный мир. – Тут он поместил свою дрожащую руку на сердце. – Но мое сердце после твоих слов стало больше, и ему тесно в груди.

По его щекам катились слезы.

Много лет спустя Туриянанда писал: «Вы можете вообразить, через что прошел мой ум, когда я услышал эти патетические слова и увидел печаль Свами. "Разве это не были, – думал я, – настоящие слова и чувства Будды?"».

И он вспомнил, что когда-то давно Нарендра посетил Бодхгае и в глубоком размышлении почувствовал там присутствие Будды.

Через несколько дней Вивекананда был уже в Бомбее и поднялся на палубу отплывающего судна.

Как вспоминают провожавшие Свами, он поднялся по трапу и встал около борта. Сначала он весело махал провожающим, но потом его лицо потемнело, и он, уже не глядя на друзей, смотрел, казалось, в глубь континента. И даже когда судно уже далеко отошло от гавани, можно было рассмотреть его, стоящего у борта и пристально вглядывающегося в быстро исчезающий пейзаж его любимой родины.

Какое множество картин, должно быть, пронеслось перед его глазами: Шри Рамакришна, святая мать, ученики в миру и живущие в монастыре в Бараногоре… Какое бремя воспоминаний нес этот парень всего двадцати девяти лет от роду! Богатое детство и благородные родители, разорение и нищета, благословения Рамакришны, мудрость индусских Священных Писаний, знания Запада, прошлое величие Индии, ее нынешнее горе и его мечта о ее будущей славе… Вивекананда вез с собой в Америку надежды и стремления миллионов простых людей Индии, обгорающих под палящим солнцем и трудящихся в поте лица своего, но не способных заработать себе на достойную жизнь.

Что еще обдумывал он – вряд ли мы можем угадать. Но точно знаем одно, хотя об этом Вивекананда вряд ли думал: Индия не могла послать на свою встречу с Западом никого более достойного, чем он.

Корабельные впечатления

Однако на корабле жизнь текла по своим законам, и вскоре Вивекананда почувствовал все ее неудобства. Во-первых, ему было непривычно, что кто-то постоянно заботится о его чемоданах, одежде, еде. За годы, прошедшие после беззаботного детства, он привык со всем разбираться сам, и постоянное, хотя и ненавязчивое внимание слуг его очень напрягало. Во-вторых, своей оранжевой одеждой он привлекал слишком много внимания попутчиков и практически не мог выйти на палубу, чтобы не быть атакованным каким-нибудь любопытствующим туристом.

Но понемногу пассажиры привыкли к своему странному попутчику и даже прониклись уважением, обнаружив, что этот индиец, так необычно одетый, весьма неплохо разбирается в западных науках. Как-то Свами пригласили в кают-компанию поддержать разговор, и среди пассажиров оказался музыкант, который заговорил о музыке. Выяснилось, что из всех пассажиров на должном уровне обсуждать европейскую музыку может только Свами. Это произвело очень большое впечатление.

Но впечатлений было достаточно и у Вивекананды. Впервые оказавшись за пределами своей страны, он впитывал их жадно, как ребенок, и с нетерпением ждал каждого нового порта и очередной порции редкостей. В Коломбо он посетил монастыри буддистов Хинаяна. По пути в Сингапур ему показали прибежища малайских пиратов, чьи потомки теперь, как Свами написал индийскому другу, «испуганные оружием современных линейных кораблей, были вынуждены подыскивать более мирное занятие». В Гонконге он увидел, как в порту сотни шлюпок перемещают тысячи людей и тонны товаров. С удивлением путешественник отмечал, что китайские младенцы привязаны к спинам матерей, в то время как те заняты весьма тяжелыми для женщин работами по переноске грузов.

«Ребенок, – сообщал в письме Свами, – каждый момент рискует размозжить свою небольшую голову, но он вовсе не заботится об этом. В занятной жизни вокруг для него нет никакого очарования, и самое любопытное для него – анатомия небольшого рисового пирога, данного ему безумно занятой матерью, который он изучает с большим интересом. Китайский ребенок – маленький философ, он спокойно ходит, чтобы работать, уже в том возрасте, когда наши индийские мальчики едва могут ползать на четвереньках. Он изучил философию по необходимости слишком хорошо, от его чрезвычайной бедности».

В Кантоне, в буддистском монастыре, Свами был принят с уважением как великий йог из Индии. Он видел в Китае, а позже и в Японии во многих храмах рукописи, написанные на древнем бенгальском языке. Это заставило его оценить степень влияния Индии вне ее собственных границ и укрепило его мысли о духовном единстве всей Азии.

Затем корабль достиг Японии, и Свами посетил Йокогаму, Осаку, Киото и Токио. Широкие улицы, небольшие здания, покрытые соснами холмы, искусственные сады с кустами, травами, камнями, искусно объединенные маленькими мостами, произвели на него большое впечатление. Поразила его и врожденная артистическая природа японцев. А хорошо организованная японская армия, снабженная оружием, сделанным в Японии, и ее растущий мощный флот, а также масса торговых судов, фабрик и ухоженность улиц показали ему то, что правильный подход может возродить Азию.

Но чем дальше он отплывал от родины, тем чаще его мысли возвращались домой. Он писал ученику в Мадрас: «Индия хочет привилегий для бедных, хлеба для голодных, просвещения для всех людей, которые были опущены до уровня животных тиранией наших предков».

Первые шаги по Новому Свету

В Торонто Вивекананда оказался в середине июля и уже через пару дней был в Чикаго. Сойдя с поезда, он отправился на Всемирную выставку и был потрясен мощью города, который из нескольких рыбацких хижин на берегу великого озера при помощи западных технологий превратился в один из крупнейших мегаполисов мира. Своим появлением Свами везде вызывал переполох. Дети, привлеченные чалмой и оранжевой одеждой, бежали за ним, улюлюкая, швейцары, принимая его за махараджу, делали все возможное, чтобы заманить в свои заведения, прохожие просто показывали пальцами. В информационном центре выставки выяснилось, что открытие парламента отложено до сентября. И более того, без документов от серьезной организации никто не мог попасть в депутаты. Но дело было даже не в этом, с документами, в конце концов, можно было что-нибудь придумать. Выяснилось, что регистрация депутатов уже окончена и попасть на конгресс у Вивекананды нет никаких шансов.

Свами с горечью вспомнил, как хотели его друзья, чтобы он выступил на этом конгрессе, и как это важно для Индии… Но так уж он был устроен, что отчаиваться не стал, а оставил все на волю Господа, решив, что, если уж он должен выступить, как того хотел Рамакришна, это обязательно случится. А пока надо было решать насущные проблемы. Деньги, которые ему дали в Индии, стремительно таяли. Индийские раджи не представляли, что в Америке все настолько дорого. Свами отбил телеграмму домой с просьбой выслать еще денег и, пока вопрос решался, постарался раздобыть их на месте. Кто-то рассказал ему о Теософском обществе, которое очень симпатизировало Индии и индусам, и Свами отправился прямо туда. Но выяснилось, что там хотя и готовы выдать денег, но только с тем условием, что Вивекананда будет поддерживать в публичных выступлениях их идеи. Узнав подробнее о взглядах членов общества на восточную мистику, Свами решил, что лучше пока пожить в нищете, а в его словаре появилось словечко «блаватскософия».

Узнав, что в Бостоне жизнь дешевле, Вивекананда отправился туда. Но это, думается, была лишь одна из причин. Оказавшись на Западе, в мыслях о котором он вырос, Свами хотел изучить его как можно лучше, и терять время, сидя в Чикаго, было бы грешно.

В поезде он случайно познакомился с одной дамой, Кэтрин Эббот Санборн, предложившей ему погостить у нее на ферме близ Холлистона в Массачусетсе под романтичным названием «Луга, овеянные ветром». Перед ним открывалась другая сторона американской жизни, и Свами с радостью согласился.

Даже на улицах цивилизованного Чикаго на Вивекананду оборачивались и показывали пальцем, а в американской глубинке он сразу сделался звездой первой величины и притчей во языцех на ближайшие несколько лет. От журналистов, желающих взять у него интервью, как и от людей, проезжающих пару десятков миль, чтобы глянуть на индийца, не было отбоя, и Вивекананда решил устроить несколько выступлений.

Беспокоящимся о его положении друзьям он писал оптимистичные письма: «Я здесь среди детей Сына Мэри, и Господь Иисус поможет мне».

Господь и в самом деле помог. В качестве аудитории для выступлений Свами была предоставлена церковь. Вивекананда говорил на разные темы, рассказывая как об индуизме, так и об оскорбляющей человеческое достоинство нищете индийцев. К тому же выступления позволили ему начать собирать пожертвования. Местная журналистка писала: «В воскресенье он был приглашен выступить в церкви, после чего начался сбор денег в пользу языческого колледжа, где обучение должно было вестись строго на языческих принципах. Узнав об этом, я забилась в угол и хохотала до слез. Сам он джентльмен образованный и знает не меньше всякого другого. С восемнадцати лет ушел в монахи. Их обеты мало чем отличаются от наших, то есть от обетов христианских монахов. Только обет бедности для них означает просто нищету… Мысли свои он излагает с поразительной ловкостью и четкостью… его невозможно ни сбить с мысли, ни переговорить».

Вивекананда, общавшийся в Индии с тысячами людей разных социальных классов, быстро нашел общий язык и с американцами. Мастер дискуссии, он очаровывал, шокировал, шутил, но никогда не смягчал своих высказываний и говорил только то, что думал. Если с ним начинали спорить об индуизме, то он смело прямо в церкви начинал обличать христианство. Если ругали индийцев, он отвечал, что по лифам ныне цивилизованных английских дам еще недавно ползали вши.

Конечно, помимо людей его очень интересовало и само устройство западного общества. Его отвезли в Бостон и устроили в числе прочего экскурсию в местную тюрьму. Потрясенный Свами писал на родину: «Как благожелательно относятся здесь к заключенным, как им помогают исправиться и вернуться на свободу полезными членами общества – это великолепно, прекрасно, и это надо видеть, чтобы поверить! И как разрывалось мое сердце при мысли о том, как мы относимся в Индии к бедным и униженным. У них нет ни единого шанса исправиться, никакого выхода – день ото дня они опускаются все ниже».

«Братья и сестры американцы!»

Америку Свами полюбил всей душой. Он писал одному из индийских друзей: «Я люблю эту страну янки… как люблю видеть новое. Мне наплевать на шатание среди древних руин, для этого у меня слишком горячая кровь. Америка – вот место, народ, возможности для всего нового».

На одном из своих выступлений Свами познакомился с профессором Гарварда Генри Райтом, который был потрясен интеллектом индийского гостя. Он предложил Свами выступить на конгрессе религий в Чикаго. Это было лишь подтверждением того, что Кали и Рамакришна вели Свами, ни на минуту не отпуская.

– Да, уважаемый профессор, я хотел бы это сделать, и даже более того, именно для этого я приехал в Америку. Но у меня нет никаких документов, которые бы могли подтвердить мои полномочия…

Райт лишь рассмеялся:

– Спрашивать у вас документы – все равно что требовать их у солнца, выясняя, кто это сияет… Документ я вам предоставлю и сам, не волнуйтесь…

Профессор написал письмо своим друзьям в оргкомитет конгресса с характеристикой Свами как человека «более ученого, чем все наши профессора, вместе взятые».

Затем купил ему билет на поезд в Чикаго и пожелал всего наилучшего, заверив, что надеется, что Вивекананде и в самом деле удастся исполнить свою мечту, перекинув мост с Востока на Запад.

По дороге Свами листок с адресом комитета, занимающегося делегатами, потерял. Выйдя из поезда в Чикаго и обнаружив это, он не пошел в справочное бюро, как сделал бы обычный американец, а поступил вполне как индийский гуру, полностью положившись на волю богов. Было уже поздно, и поэтому Свами, отыскав на путях около вокзала товарный вагон с сеном, переночевал в нем, а утром, «учуяв запах свежей воды», вышел к озеру. Умывшись, он стал стучаться в двери окружающих озеро домов, но одни боялись открывать, видя такого странного человека, другие же просто прогоняли его, принимая измятого после сна в вагоне и небритого Свами за бродягу. К тому же это был квартал, населенный в основном немцами, и английский, на котором разговаривал Вивекананда, мало кто знал. Кое-как Свами выбрался на Дирборн-авеню, где и сел прямо на асфальт, препоручив себя воле Кали. И богиня не заставила себя ждать: уже через несколько минут открылась дверь соседнего дома, и дама, поняв по одежде Свами, что он прибыл на конгресс, пригласила его в дом, угостила завтраком и отправилась его провожать. Эта женщина, мисс Хэйл, как ни удивительно, имела отношение к конгрессу религий и лично представила Свами его председателю.

– Неисповедимы пути Господни! – только и сказал об этом Вивекананда. Он и не сомневался, что попадет на конгресс.

Как только делегаты стали собираться в зале конгресса, все сразу обратили внимание на Вивекананду. Крепкого телосложения, он, несмотря на свой средний рост, производил впечатление человека высокого и сильного. А его мужественная манера держаться и пластичность движений у многих вызвали невольную аналогию с бенгальским тигром. Бросалось в глаза людям западной культуры и то, что Вивекананда выглядел «внутренне довольным», он всегда был спокоен, а в его взгляде проскакивали уверенность в себе и ирония.

Свами предложили выступить на первом же утреннем заседании, но он попросил дать ему еще чуть-чуть времени на подготовку. В письме индийским друзьям он признался, что его сковал сценический страх. А то, что он будет говорить, он знал еще в Индии, внеся в речь в Америке, присмотревшись к местному образу жизни, лишь некоторые коррективы.

Послеобеденное заседание началось с выступления Свами Вивекананды. Поднявшись на трибуну, своим глубоким голосом, в котором многие даже слышали некие мистические вибрации, он начал:

– Братья и сестры американцы!

Это вызвало шквал аплодисментов, который не прекращался несколько минут. Свами попросил тишины и продолжил речь.

Она была короткой, и в ней он призывал ко всеобщей терпимости и подчеркивал единство всех религий: «Как многие потоки, имея свои источники в различных местах, смешиваются в море, так и множество путей, порою очень извилистых, которыми люди различных вероисповеданий идут по пути духовности, в итоге приводят к Богу…» Вивекананда хорошо помнил свой разговор с Рамакришной, когда он осудил последователей других религий. Гуру ответил ему, что в особняк ведет множество дверей, и нельзя насмехаться над входящим в любую из них. Правда, не стоит выбирать дверь, через которую проходит мусорщик…

По завершении речи десятки женщин, опрокидывая скамьи, бросились к Свами, стремясь хотя бы прикоснуться к краешку одежды харизматичного индийского гуру. Вивекананда растерялся, но весьма быстро пришел в себя. Даже возникло ощущение, что подобные атаки он переживал в прошлом по крайней мере уже раз десять. Но в прошлом их не было – зато в будущем окажется предостаточно.

Вивекананда выступал на конгрессе религий еще несколько раз и говорил на разные темы. На десятый день работы конгресса Вивекананда произнес ставшую знаменитой речь, озаглавленную «Религия отнюдь не насущная необходимость для Индии». Он говорил: «Вы воздвигаете церкви по всей Индии, но вопиющее зло на Востоке не недостаток религии, религии у нас вдоволь; страдающие миллионы пылающей Индии своими иссохшими глотками взывают о хлебе. Они просят хлеба, а мы даем им камни».

Президиум парламента, потрясенный не только философией Вивекананды, но и его способностью доступно излагать сложные вещи, предложил Свами раскрыть перед западным миром вечные и универсальные истины его индийских предков.

Свами был очень рад этому предложению, ведь он давно хотел соединить два больших потока культуры, два идеала. Перед ним был западный ум – молодой, беспокойный, любознательный, честный и дисциплинированный, непринужденно общающийся с физической вселенной, но весьма скептично настроенный к чувственному миру и не склонный принимать духовные истины без рационального доказательства. А за ним был древний мир Индии с его разнообразными религиозными и философскими открытиями, с его святыми и пророками, которые исследовали действительность, используя самообладание, и, не обращая внимания на мимолетные события преходящей жизни, находили Вечную Правду. Образование и воспитание Вивекананды, его индивидуальный опыт и контакт с богом-человеком современной Индии исключительно соответствовали тому, чтобы представить оба идеала и исключить их очевидный конфликт.

Об универсальном характере индусской веры Свами сказал: «От высоких духовных полетов философии Веданты, к низким идеям идолопоклонства с ее многообразной мифологией, агностицизмом буддистов, и атеизм джайнов, у каждого есть место в индусской религии».

Благодаря лекциям Свами получил возможность заработать денег для бедняков Индии.

Так неожиданно молодой и никому не известный монах из Индии внезапно превратился в значимую величину религиозного мира. Прямо из мрака неизвестности он прыгнул к славе. Его громадные портреты украшали улицы Чикаго. Они имели весьма скромную подпись: «Монах Вивекананда». Газеты печатали его речи, и они были прочитаны с большим интересом по всей стране. New York Herald писала: «Он, несомненно, самая большая величина в Парламенте религий. После его речей мы чувствуем, что глупо было посылать миссионеров к этой неизученной нации». Boston Evening Post оценивала его как «великого гуру в Парламенте религий».

Доктор Дж. Холм, председатель Общего комитета Парламента религий, писал: «Свами Вивекананда имел замечательное влияние на аудиторию». Это подтверждало и то, что после своей первой речи Свами всегда выступал только в конце заседаний, как признанная звезда.

Мерви-Мари Снелл писала: «Безусловно, самый важный и типичный представитель индуизма – Свами Вивекананда, который фактически, вне всякого сомнения, наиболее популярный и влиятельный человек в парламенте… Он был принят с большим энтузиазмом, чем любой другой спикер, христианин или язычник. Люди окружали его везде, куда бы он ни пошел, и с рвением внимали каждому его слову. Америка обнаружила Вивекананду и восприняла его как подарок миру из Индии».

Сам Свами, когда он возвратился в гостиницу ночью после первой встречи парламента, плакал как ребенок.

Отчеты Парламента религий были опубликованы в индийских журналах и газетах. Защита Свами индусской веры наполнила счастьем сердца его соотечественников. Монахи в Бараногоре сначала даже отказывались верить, что эта звезда мирового масштаба – их друг и брат, ведь они, хотя и знали, что он отправился в Америку, не догадывались, как его зовут. Письмо от Свами пришло только спустя шесть месяцев после парламента и уже окончательно избавило их от сомнений. Как они были счастливы достижениям их возлюбленного Нарена!

После выступления в парламенте для Свами были открыты двери любого американского богача. Их щедрое гостеприимство сделало его больным, и, возвращаясь в свою гостиницу, он плакал и страдал от собственной сытости и нищеты индийцев. Однажды ночью его муки стали нестерпимыми, он катался по полу и стонал: «О, Мать, я забочусь о звании и известности, а моя родина остается в предельной бедности. Почему индусы, приезжая сюда, тратят миллионы рупий на личный комфорт, а на родине миллионы умирают из-за отсутствия горки риса?! Кто поднимет массы Индии? Кто даст им хлеб? Покажи мне, о Мать, как я могу помочь им!»

Он был очень рад, когда наконец началось его лекционное турне по Соединенным Штатам. Это давало ему возможность собирать пожертвования. Множество новых знакомых Вивекананды жертвовали порою весьма крупные суммы, но чем они были по сравнению с миллионами голодных индийцев!

Тур Свами скоро назвали «ураганным», так как он буквально пронесся по большим городам востока Америки и Среднего Запада, а его самого – «циклоническим индусом».

Помимо других мест, Свами посетил Де-Мойн, Мемфис, Индианаполис, Миннеаполис, Детройт, Буффало, Хартфорд, Бостон, Кембридж, Нью-Йорк, Балтимор и Вашингтон.

Испытывая глубокую привязанность к помогавшим ему на первых порах людях, он организовал свой штаб у Джорджа У. Хэйла в Чикаго.

Впрочем, отнюдь не всегда путь Свами был устлан лепестками роз. Человек искренний, Свами не любил юлить, и западные недомолвки были ему чужды. Он всегда говорил то, что хотел сказать, и честно отзывался о том, что увидел. Находя в американском обществе различные проявления жестокости, мелочности, высокомерия, невежества, неуважения к другим культурам, он беспощадно критиковал их.

Часто недалекие люди задавали ему раздражающие вопросы об Индии, основанные на ошибочных или даже порою специально искаженных фактах. «Но горе человеку, – писал журналист из Айовы, – который решался сражаться с монахом на его собственной территории. Его ответы были как вспышки молнии, и рисковый спорщик мог быть уверенным в том, что окажется наколотым на яркое интеллектуальное копье индуса…

Вивекананда нашел свое место в сердцах истинных христиан. Многие христианские епископы стали его друзьями и пригласили его выступать в церквях».

Но даже церкви не пугали Свами, и с амвона он обличал ложное христианство и религиозное лицемерие некоторых христианских лидеров. В лекции, данной в Детройте, он был наиболее резок:

– Вы нанимаете, обучаете, одеваете их и платите им, чтобы сделать что? Приехать в мою страну, проклясть и оскорбить всех моих предков, мою религию, мое все. Они идут около храма и говорят: «Вы идолопоклонники, вы пойдете к черту». Но индус спокоен, он улыбается и меняет тему, говоря: «Позвольте поговорить о другом».

А затем вы, те, кто обучает людей оскорблять и критиковать, если только я трогаю вас небольшим количеством критики, причем с самой доброй целью, вы напрягаетесь и кричите: «Не трогайте нас! Мы – американцы; мы критикуем, проклинаем и оскорбляем всех язычников мира, но не трогайте нас, мы очень чувствительные!» И всякий раз, когда миссионеры критикуют вас, помните: если вся Индия встанет и возьмет всю грязь, которая находится на дне Индийского океана и побросает ее в сторону западных стран, то это будет бесконечно малой частью того, что вы делаете нам.

Если вы хотите жить как христиане, то возвратитесь Христу. Но вы не христиане. Возвратитесь к нему, тому, кто не имел где голову преклонить. А ваша религия проповедуется от имени роскоши. Какая ирония судьбы! Полностью измените это, если вы хотите следовать за Христом! Вы не можете одновременно служить и Богу, и богатству. Вся эта роскошь – все это от Христа? Христос отрицал бы это как ересь. Если вы можете соединить эту роскошь с идеалами Христа, то это хорошо, но если нет, то лучше возвратиться к Нему. Лучше жить в обносках, но с Христом, чем жить во дворцах, но без него».

В Бостоне на одном из публичных выступлений Свами попросили рассказать о Рамакришне. Вдохновившись воспоминанием о своем учителе, он посмотрел на первые ряды, и у него пропала всякая охота что-либо рассказывать о святости и чистоте. Лучшие места в зале, как обычно, занимали богачи, которым был глубоко безразличны и Рамакришна, и сам Свами, на выступление которого они пришли лишь потому, что это стало модным. Кроме накопления денег, вряд ли что-то интересовало этих людей. Свами глянул на их бриллианты и заявил, что рассказывать о Рамакришне ничего не будет, так как не хочет произносить имя бессребреника, которого монета могла обжечь, в этой аудитории. В зале поднялся шум, но Свами так и остался на своей позиции.

– Я буду говорить вам лишь о том, о чем считаю нужным. Те же, кто не хочет этого слушать, могут вернуться к своим яхтам и виллам!

Но, придя в гостиницу, Вивекананда горько раскаялся в своих словах: «Кто я такой, чтобы осуждать этих людей! Мой учитель Рамакришна любил всех, вне зависимости от их социального положения, бедности или богатства. Увы мне! Нет, не они недостойны слушать, а я недостоин рассказывать!» Свами горько проплакал всю ночь, сожалея о сказанном.

Рассказы Свами об индуизме и его отношение к христианским миссионерам вызывали злобу у многих фанатичных христиан. Особенно у американских миссионерских организаций, которые, как известно, живут на пожертвования, а в Свами они увидели прямого конкурента, хотя сам он вряд ли думал о таких вещах.

В прессе была организована кампания против индийского гуру. Стали распространяться слухи, что у Свами якобы дурной характер, он нарушает монашеские обеты и т. д. Некоторые индийские делегаты в парламенте, завидующие популярности Свами, также приняли участие в его дискредитации. Отличились и представители Теософского общества, которые объявили, что Свами, пребывая в Америке, нарушал законы монашеской жизни, вкушая то, что вкушать не должен, а также не следовал кастовым законам.

Вскоре отголоски американского скандала докатились и до Индии, не на шутку взволновав последователей Свами. Они стали писать ему тревожные письма: кто умоляя вернуться в спокойную и ценящую его Индию, кто обещая всяческую поддержку и спрашивая, что надо делать. Из Индии в американские газеты пошли письма в защиту Свами. Вивекананда просил друзей не беспокоиться, объясняя, что газеты, которые его ругают, относятся ко вполне определенному сорту прессы, которого в Индии пока нет, но серьезные люди на них не обращают внимания. «Эта пресса, – объяснял он, – занимается как раз распространением слухов про известных личностей. Хотя это и неприятно, но и в этом есть признание моей успешной проповеди».

Свами писал на родину, что американцы в целом, а также множество просвещенных христианских священнослужителей на его стороне. Еще он писал, что никогда не отклонялся от двух основных клятв монашеской жизни, а именно от целомудрия и бедности. Что же касается других вещей, то он лишь пытался приспособиться к нравам тех людей, среди которых жил.

Одному индийскому ортодоксальному знакомому, возмущавшемуся приемом Свами пищи за одним столом с неверными (что невозможно для йога), Свами ответил подробнее: «Вы хотите сказать, что я рождаюсь, чтобы жить и умереть как один из тех, кто целиком находится во власти кастовых понятий, – суеверных, беспощадных, лицемерных, атеистических трусов, которых где вы только находите среди образованных индусов? Я ненавижу трусость. Я не хочу и не буду иметь никакого отношения к этим трусам. Я принадлежу миру настолько же, насколько и Индии, кто бы что ни говорил. У какой страны есть специальное право на меня? Действительно ли я – национальный раб?.. Я вижу, что большую власть, чем человек, или Бог, или дьявол, имеет надо мной мое прошлое…

Я удивлен, что вы относитесь к ерунде, которую говорят миссионеры, так серьезно… Если индийцы хотят, чтобы я строго держался моей индусской диеты, то, пожалуйста, скажите им послать мне повара и деньги, достаточные, чтобы держать его… С другой стороны, если миссионеры говорят вам, что я когда-либо нарушал две самые важные клятвы – целомудрие и бедность, – скажите им, что они большие лгуны».

И как бы желтая пресса ни третировала Свами, он оставался невозмутимым, никогда не отступал от своей позиции и не смягчал высказываний. Возможно, в том числе и поэтому многие проникались к нему уважением, а лекции Свами посетили множество выдающихся американцев того времени.

Глава 9. Проповедь на Западе

«Из-за меня пустели залы»

Первое, с чем столкнулся Свами во время своего лекционного турне, – многое в Америке, еще не остывшей от времени покорения Дикого Запада, воспринималось как цирк. Не важно, было ли это выступление какого-нибудь актера, профессора медицины или индийского гуру. Люди прежде всего шли на шоу, а потом уже интересовались содержанием. Была в этом и вина рекламы. Свами сразу же попытался это прекратить: ведь на афишах он выглядел чуть ли не индийским факиром. Его портрет в оранжевой чалме был подписан так: «Оратор от Бога, образцовый его представитель, обладатель прекрасного английского языка, сенсация, член самого справедливого в мире парламента!».

Естественно, что после такого представления на лекции Свами попадало слишком много неподготовленных людей, не способных воспринять его откровения. Поняв, что ничего смешного здесь не будет, зрители уходили десятками.

– Из-за меня пустели залы! – гордо говорил Вивекананда.

Доходило порою и до сущих анекдотов. В небольшой американский городок Свами пригласили несколько студентов колледжа, весьма христиански настроенных. Они подрабатывали ковбоями и, прочитав в газете лекцию Свами, в которой он говорил, что во время медитации человек ничего не слышит и не видит, решили его разоблачить. Свами приехал, как обычно, с лекцией. Его немного послушали, а затем предложили на практике продемонстрировать медитацию. Как только Вивекананда вошел в духовное состояние, ковбои начали стрелять по окружающим его предметам из револьверов. Но Свами, как он и говорил, и в самом деле ничего не слышал. Когда через несколько часов он открыл глаза, то обнаружил, что окружен ковбоями, пожимающими ему руку и признающими его «стоящим малым».

По возвращении в Индию Свами часто говорил:

– Вздумай я проповедовать личность Рамакришны, я бы, наверное, полмира обратил в веру, но недолог век такого обращения. Вместо этого я проповедовал принципы Рамакришны. Кто принимает принципы, тот в конце концов примет и личность.

Газеты описывали и физические данные Свами, его рост, цвет кожи, а также его одежды. Свами казалось, будто его рассматривают, как слона в зоопарке или труп в анатомическом театре.

Он решил разорвать контракт с лекционным бюро и выступать самостоятельно, считая, что таким образом сможет общаться с теми слушателями, кому он интересен как проповедник, а не как восточная диковинка.

Вивекананда принимал приглашения от церквей, клубов, частных лиц и давал в среднем около 12–14 лекций в неделю.

Естественно, большая популярность Свами вызывала недовольство не только у христиан, но и у атеистов, которые были весьма модны в те времена в Америке. Нью-Йоркское общество атеистов даже организовало со Свами встречу, надеясь полностью разгромить его учение, используя в качестве аргументов постулаты западной науки и философии. Каково же было удивление собравшихся на это «шоу», когда выяснилось, что индийский монах разбирается в этом ничуть не хуже их и может противостоять им вполне на уровне, привлекая еще и Веды!

Американский ученик Свами писал, вспоминая этот вечер: «Он показал, что их превознесенная до небес западная наука не может ответить на самые важные жизненные вопросы… С непреодолимой логикой он продемонстрировал, что их знание не выдерживает критики, но не в сравнении с Ведами, а согласно тем самым законам, от которых оно и зависело».

После блестящего разгрома, учиненного Свами атеистам, на следующий день на его лекцию пришло множество людей, которые еще вчера шли смеяться над тем, как ученые заставят «потеть и краснеть» необразованного восточного гуру.

Год, прошедший после Парламента религий, Свами посвятил встречам с американцами, объездив всю страну, от Атлантического океана до Тихого.

Шесть недель он провел в Детройте – сначала как гость госпожи Бегли, вдовы прежнего губернатора Мичигана, а затем у Томаса В. Палмера, президента Мировой Комиссии Справедливости, организации, борющейся за равные права для всех людей.

Именно в Детройте с ним познакомилась мисс Гринстидель, ставшая позже известной под именем сестры Кристины. Она стала одной из наиболее преданных учениц Свами, сотрудницей «Сестер Ниведита», организации в Калькутте, борющейся за права индийских женщин в области образования.

После Детройта Свами посетил Чикаго, Нью-Йорк и Бостон, а летом 1894 года принимал участие в «Гуманной конференции», которая проходила в городе Гринэйкрс, Массачусетс. Там он подружился с профессором Льюисом Г. Джеймсом, директором Сравнительной школы религий и президентом Бруклинской этической ассоциации.

Во время посещения Нью-Йорка Свами останавливался у друзей, главным образом богатых леди. Женщины, как известно, более чувствительны к мистике и более интуитивно развиты, нежели мужчины. Поэтому поддержка Свами во время его первого года пребывания в Америке во многом исходила именно от них. В письме к своему индийскому другу Свами восхищался американскими женщинами, их образованностью и независимостью и говорил: «Теперь я понял то, чего хочу: я хочу, чтобы индийские женщины, забитые и угнетенные, выглядели и вели себя так же, как американки. Раньше, когда я говорил что-то подобное, это были просто слова, теперь у меня есть перед глазами живой пример».

Но вскоре он понял, что лишь немногие из его богатых друзей уловили истинный смысл его послания, обычно его воспринимали как диковинку из Индии. Свами переживал, понимая, что его сдержанность не позволяет ему доносить до людей те идеи, ради которых он и приехал в Америку. Однажды он вскричал: «Шива! Шива! Случалось ли когда-нибудь, чтобы важная вещь была сделана богатыми? Ее создают мозг и сердце, но не кошелек!»

Понял он и то, что публичные лекции не дают нужного ему результата. Публика, вежливо или не слишком выслушав его слова, расходится по домам, даже не думая менять свою жизнь.

Новые студенты Вивекананды

Свами решил не растрачивать свои силы впустую, а набрать группу учеников, которым то, что он говорит, было бы и в самом деле интересно. Он уже знал нескольких молодых людей, посещающих по возможности все его лекции и обращавшихся к нему с предложением об отдельных занятиях. Вивекананде оставалось только согласиться.

Вскоре несколько бедных студентов скинулись и арендовали для Свами две немеблированные комнаты в не слишком хорошем районе Нью-Йорка. Наверняка это напомнило ему первые дни в Бараногоре. В одной комнате он жил, вторая использовалась для лекций. Во время них студенты сидели не только на единственном диване, но и на мраморном умывальнике, и на полу. А со временем, когда людей на лекции стало приходить больше, дверь в комнату не закрывали, и желающие слушали выступления Свами из коридора. Лекции он читал каждое утро и несколько раз в неделю вечером.

Вскоре Свами стал выступать с чтением светских лекций об Индии и, начав зарабатывать деньги, смог принять участие в оплате аренды. Профессор Льюис Джеймс пригласил Свами прочесть ряд лекций об индусской религии членам Бруклинской этической ассоциации. Вечером 31 декабря 1894 года Свами дал свою первую лекцию, и, согласно сообщению местных газет, аудитория, состоящая из докторов, адвокатов, судей и учителей, была очарована его красноречивой защитой религии Индии.

После этого Свами предложили давать регулярные классы и в Бруклине. Его высказывания вызывали все больший интерес, и Свами написал книгу, пытаясь объяснить суть индуизма как можно большему числу людей.

Идеи переполняли его. Свами хотел построить «Вселенский храм», в котором люди всех религий могли бы собираться, чтобы поклоняться божественности через символ Om (OM), представляя единый Абсолют. Он даже написал в частном письме о своих планах покупки ста восьми акров земли в горах Катскилл, где его студенты построили бы лагеря и во время летних отпусков могли бы постигать духовные дисциплины.

Между тем количество учебных групп росло, и Свами начал уставать. Многие люди заметили, что его здоровье ухудшается. Одна из учениц сказала ему как-то вроде бы в шутку:

– Учитель! Нельзя так относиться к своему телу! Оно будет вам нужно еще много лет!

Вивекананда ответил:

– Я не доживу до сорока. Поэтому мне надо успеть слишком много…

Это оказалось пророчеством, Свами и в самом деле умер, когда ему было всего тридцать девять.

Тем не менее ученики Свами решили, что он должен отдохнуть. Его преданный друг, Фрэнсис X. Леггетт, пригласил Свами в летний лагерь в Перси в Нью-Хэмпшир. Лагерь окружали сосновые леса, и Свами практически на весь день уходил гулять, взяв с собой только «Бхагавадгиту» и вспоминая, по всей видимости, прекрасные времена своего детства, когда он так любил наблюдать за птицами.

Но его пребывание в лагере продлилось недолго. Художница Элизабет Датчер, одна из его студенток в Нью-Йорке, попросила Свами погостить у нее в летнем доме в парке Тысячи островов. Туда собирались приехать еще несколько студентов, которые не хотели прерывать свою учебу у Свами. Тот сразу же согласился. Леггетт был весьма расстроен, но Свами, извинившись, сказал ему:

– Пойми, это важно. Там должно произойти то, ради чего я приехал…

Именно в парке Тысячи островов появились первые американские монахи. Ими стали Мэри Льюис, бывшая защитница прав рабочих и социалистка, и Леон Ландсберг, уроженец России и нью-йоркский журналист. Они получили имена Абхаянанда и Крипананда.

Когда Свами принял приглашение, то к вилле было пристроено еще одно крыло с отдельным входом, чтобы ни он, ни его никто не беспокоил.

Ученики жили тут же, на первом этаже новой постройки, а собирались для лекций на крыше. С самого начала было решено, что никакой прислуги в доме не будет и ученики гуру сами станут убирать и готовить. Но вышло так, что ни у кого из них не было для этого достаточного опыта, и если с уборкой они еще кое-как справлялись, то с приготовлением еды была полная катастрофа. Свами, понимая, что это уже переходит все границы, как-то сказал:

– Вы знаете, наверное, несколько дней буду готовить я.

– О, – по-театральному в сторону сказал Ландсберг, – Небеса спасают нас!

Почти все студенты были христианами, и потому лекции Свами начинались с обсуждения христианского богословия. Когда кто-то спросил у Свами, что же лучше, Веданта или Библия, он ответил:

– Ничто не лучше, и ничто не важно. Просто найдите Бога. Все остальное не имеет значения.

Многие замечали, что именно в Тысяче островов Вивекананда достиг духовной зрелости. Если в течение первых двух лет в Америке он должен был постоянно объяснять, кто он такой, и отбиваться от вражеских нападок, то здесь он ощутил внутренний покой и мог спокойно передавать знания преданным ученикам.

К этому же периоду относятся и другие пророчества Свами. Сестре Кристине, например, он предсказал долгие путешествия по восточным странам и работу в Индии. Заинтересовавшимся техникой пророчеств ученикам он объяснил, что его метод предвидения весьма прост. Сначала он думает о месте – и по картинам, появляющимся перед ним, понимает, где это. Потом на фоне места пытается размышлять и о будущих действиях человека, ему открывается и это.

Порою его ученики, спавшие на первом этаже, утром спрашивали:

– Свами, с кем вы беседовали вчера вечером? Я случайно услышал ваш громкий голос и получил ответы на все вопросы, которые хотел вам задать…

Выяснялось, что Свами ни с кем не беседовал, но он запрещал называть это чудесами, объясняя, что подобное происходит из-за связи человеческих душ, «дела вполне обычного».

В день отъезда из Тысячи островов, утром 7 августа 1895 года, Свами, мисс Фанке и сестра Кристина вышли на прогулку. Они прошли чуть меньше километра, там уже начинался лес. Дамы предложили Свами войти в тень, но он стал под деревом с низкими ветвями и сказал:

– Давайте останемся здесь и поразмышляем, чтобы походить на Будду под священным деревом, – и, пригласив дам составить ему компанию, вошел в самадхи.

Ученицы также попытались медитировать, но вскоре ветер нагнал тучи, пошел сильный дождь, и никакой медитации у них не получилось. Свами же стоял, как бронзовая статуя. Сестра Кристина раскрыла над ним зонт и попыталась уберечь его, насколько возможно, от воды. Через несколько часов, когда ливень закончился, Вивекананда открыл глаза и сказал:

– Мне казалось, что я нахожусь под тропическим ливнем Калькутты.

Прямо из парка Тысячи островов он отправился на корабль, на котором отбыл в Европу, посетив Францию и Англию.

В Англии им также была создана община учеников, хотя страна ему и не понравилась. Скорее всего, как патриот Индии, он воспринял ее через призму британского владычества.

В декабре Свами вернулся в Америку, но пробыл здесь недолго.

25 марта 1896 года он прочел свою знаменитую лекцию о философии Веданты перед аспирантами кафедры философии Гарвардского университета. Это произвело такое впечатление, что ему тут же предложили возглавить кафедру восточной философии Гарварда. Еще через несколько недель подобное предложение поступило и из Колумбийского университета. Но Свами отказался, сославшись на свое монашество.

Ему поклонялись как Богу

Между тем из нелюбимой им Англии стали поступать письма, говорящие о том, что Веданта в Лондоне приобретает все большую популярность и здесь просто необходимо его присутствие. Свами решил сосредоточиться на двух главных столицах мира, Лондоне и Нью-Йорке. Назначив себе «американского заместителя» и тщательно его проинструктировав, 15 марта 1896 года Свами опять поехал в Англию.

В одном из писем он говорил: «Если Нью-Йорк, Бостон или любое другое место в США нуждаются в учителях Веданты, они должны найти их и содержать их. Что же касается меня, то я могу делать это и удаленно. У меня есть заботы и в остальном мире».

Также Свами решил посетить Индию, откуда ему писали, что для популяризации идей Рамакришны необходимо его присутствие.

Второй английский визит получился куда удачнее первого, и Свами был восхищен англичанами: «В этой стране всякое дело требует времени, чтобы по-настоящему начаться. Но стоит Джону Буллю положить на что-то руку, и он уже никогда это не отпустит. Американцы проворней, но они похожи на солому в огне – быстро сгорают».

В другом письме в Индию Свами, объясняя свое расположение к Англии, писал: «Британская империя со всем ее злом – самая большая машина для распространения идей, которая когда-либо существовала. Я хочу помещать мои идеи в центр этой машины, а она уже распространит их во всем мире».

Его английские ученики всего за несколько месяцев достигли большого прогресса, и, отправляясь в Индию, Вивекананда пригласил двух из них, капитана Севьеру и Джей Джей Гудвина, с собой.

Позже за ним последует и Маргарет Ноубл – сестра Ниведита, с которой он также познакомился в свой первый визит в Англию.

На корабле оказались два христианских миссионера, которые стали спорить с Вивеканандой на религиозные темы. Поняв, что проигрывают, они разозлились и принялись поносить индуизм. Свами схватил одного за шиворот и сказал:

– Послушайте, мистер, если вы еще раз произнесете такие вещи, то я выкину вас за борт. Вам понятно?

Глаза Свами при этом сверкали такой яростью, что миссионер испугался и обещал впредь такого не допускать. Один из учеников Свами был расстроен поступком учителя и попенял ему.

– Что бы вы сделали, – ответил ему Вивекананда, – если бы кто-то стал оскорблять вашу мать?

11 января 1897 года Вивекананда ступил на берег Цейлона. Его путь до Калькутты стал триумфальным шествием – тысячи людей встречали его как героя, с флагами, оркестрами и цветами. Порою, чтобы подольше быть с гуру, люди ложились на рельсы и не позволяли его поезду двигаться дальше.

Раджа Рамнада воздвиг в честь Вивекананды колонну в двенадцать метров высотой. Свами стал настоящим национальным героем. Он первый сумел одержать психологическую победу над западным миром и заставил белых людей принимать индийскую культуру как равную.

При возвращении в Бараногор Брахмананда первым из монахов приветствовал его, надев на шею Свами гирлянду из цветов.

Вивекананда же поклонился ему, поприветствовав словами из Вед: «На сына гуру должно взирать как на самого гуру».

Брахмананда ответил другой цитатой: «Старшего брата должно почитать как отца».

Вивекананду отвезли в монастырь в Аламбазаре, где он отдал Брахмананде все деньги, собранные им для будущей деятельности Миссии Рамакришны.

Чтобы переправиться через Ганг в Бараногор на пароме, ему пришлось одолжить немного мелочи у братьев.

«Мне надо успеть так много»

1 мая 1897 года Вивекананда выступил на собрании последователей Рамакришны, представив планы организации миссии. Он рассказал, что видит, как миссия будет нести людям те истины, которые проповедовал Рамакришна, и готовить тех, кто затем станет передавать эти знания. Миссия должна была учредить по всей Индии центры по обучению монахов социальной работе, а также направить специально подготовленных членов ордена в другие страны. Вспомнил Свами и слова Рамакришны: «Религия не для пустых желудков», указывая на необходимость борьбы с бедностью.

Если в Америке Вивекананда противопоставлял индийскую духовность западному материализму, то на родине он обрушился с критикой на индийскую расхлябанность и недостаток единства, говоря об американской деловитости и британском патриотизме.

– Сами не можете иголку сделать, а смеете критиковать англичан! Дурачье! Сядьте у их ног и перенимайте все их мастерство! Что толку шуметь в Конгрессе, если мы ни к чему не готовы?

Миссия начала действовать сразу после своего учреждения – она принимала участие в оказании помощи голодающим, в борьбе против чумной эпидемии, создании больниц и школ.

По приезде в Индию Вивекананда развернул активную деятельность: основал Миссию Рамакришны (1 мая 1897 года) и «обители» в Белуре (январь 1899 года), выпустил ряд газет. Самое важное из этих начинаний – Миссия Рамакришны, в уставе которой записаны следующие цели: 1) «готовить людей к преподаванию знаний и наук, могущих служить увеличению материального и духовного благосостояния масс»; 2) «поощрять искусства и ремесла и оказывать им поддержку»; 3) «внедрять и распространять» в массах ведантистские и иные религиозные идеи в том виде, в котором они были разъяснены Рамакришной. Миссия открыла ряд школ и больниц, а в 1898–1899 годах играла активную роль в борьбе с эпидемиями холеры и чумы (что способствовало росту ее популярности).

Вивекананда стал ее генеральным президентом, а Брахмананда возглавил отделение в Калькутте. Началось строительство величественного комплекса на участке, который орден приобрел в Белуре, и в январе 1899 года там открылся Матх – монастырь. Когда Свами переносил туда пепел Рамакришны, то вспомнил еще одно его пророчество: «Мой мальчик, я буду с вами везде, куда вы принесете меня на своем правом плече…» Тогда эта фраза показалась Нарену странной, но сейчас он нес сосуд с пеплом именно на правом плече. Затем был открыт монастырь и в Альморе.

В июне 1899 года Вивекананда отправился во второе путешествие на Запад. Он провел большую часть времени в Америке, где вел занятия с учениками в разных уголках страны и открывал центры там, где последователи настойчиво просили учредить их. В 1900 году он возвратился в Индию больным и изможденным.

Но и тут ему не было покоя. Каждый день он получал несколько сотен писем, и у него, даже при помощи учеников, с трудом хватало времени, чтобы ответить на все. Также со всей Индии к Свами стекались паломники, и он старался уделять им как можно больше внимания, урезая время сна.

Он часто говорил, что ему осталось недолго жить. Однако выглядел он куда спокойней и счастливей, чем когда бы то ни было раньше. Он казался свободным от той неистовой энергии, которая превращала его в «человека-циклона» в годы завоеваний. В апреле 1900 года он писал другу: «Я хорошо себя чувствую, ментально очень хорошо. Я ощущаю отдых души больше, чем тела. Битвы проиграны и выиграны. Я уложил вещи и ожидаю Великого Освободителя…

В конце концов, Джо, я ведь просто мальчик, который восторженно вслушивался в удивительные слова Рамакришны под баньяном в Дакшинешваре. Это и есть настоящий я, а труды и хлопоты, добрые дела и прочее только наложились на ту основу. Сейчас я снова слышу его голос… призывный голос учителя. "Я иду, Господи, я иду".

Я рад, что родился, рад, что столько страдал, рад, что наделал больших ошибок, рад, что обрел покой. Я никого не оставляю связанным, я не связан сам. Спадет ли это тело, освобождая меня, или я вступлю в свободу во плоти, прежнего человека больше нет, он ушел навеки, чтобы никогда уже не возвратиться!

Проводник, гуру, лидер, учитель ушел – мальчик, студент, слуга остался позади…

За моей работой были амбиции, за моей любовью – личность, за моей чистотой был страх, за моим наставничеством – жажда власти, теперь они исчезают, и меня уносит по течению. Я иду, Мать, я иду…»

«Я иду, Мать, я иду…»

К своей смерти Вивекананда начал готовиться заранее и абсолютно спокойно. За несколько месяцев до этого одну за одной он начал слагать с себя разные обязанности и готовить преемников. Множеству людей он намеками говорил о том, что вскоре им придется обходиться без него.

На посту президента миссии в феврале 1901 года его сменил Брахмананда.

4 июля 1902 года Свами чувствовал себя хорошо. Он немного больше поспал, чего обычно себе не позволял, с аппетитом пообедал. Затем он беседовал с монахами на философские темы и провел трехчасовые занятия с послушниками по санскриту. После отправился гулять вместе с Преманандой, не торопясь и беседуя, они прошли почти четыре километра.

После прогулки Свами ушел в свою комнату и час провел в медитации. Затем позвал ученика, который ему прислуживал, и попросил открыть окна и махать опахалом возле его головы. Сам же лег на кровать и лежал несколько часов без движения. Ученик думал, что Свами находится в самадхи. В девять часов вечера у Свами дрогнули руки, он сделал судорожный глубокий вдох, через минуту – еще один, и из его рта, ноздрей и глаз вытекло по капельке крови. На его лице застыло выражение экстаза. Ученик, встревожась, пытался пробудить Вивекананду, но понял, что тот, похоже, мертв. Появившиеся доктора в течение двух часов делали искусственное дыхание, но к полуночи сдались.

Причиной смерти гуру врачи назвали остановку сердца.

Но монахи убеждены, что тот, кого они звали Нареном и Вивеканандой, как и обещал Рамакришна, наконец узнал от Кали, кто он такой на самом деле.

Content

Свами Вивекананда
Йога идет на Запад

Предисловие

Глава 1. Счастливое детство

Легенды рода Датта

Чудесное рождение великого проповедника

Видения маленького Нарена

Два урока

Глава 2. Студенческие годы

Дикие пчелы и первое самадхи

Мистическая тяга к знанию

Видение двух путей

Глава 3. Жизнь великого Учителя Рамакришны

Дар богов

«Мне интересны другие знания…»

Великая Матерь Кали

Глава 4. Встреча пророков

«Как давно я вас ждал!»

Путешествие в царство Абсолюта

«Сияние Нарена можно сравнить только с солнцем»

Глава 5. Начало учебы Нарена

Рамакришна показывает

Этапы обучения

Первое серьезное испытание

Глава 6. Погружение в духовную жизнь

Болезнь учителя

Пробуждение кундалини

Начало Миссии Рамакришны

Глава 7. Вивекананда образовывает общину

Первые скитания

Создание штаба

Опыт первых уроков

Глава 8. Путешествие Вивекананды

Рождение в новом имени

Корабельные впечатления

Первые шаги по Новому Свету

«Братья и сестры американцы!»

Глава 9. Проповедь на Западе

«Из-за меня пустели залы»

Новые студенты Вивекананды

Ему поклонялись как Богу

«Мне надо успеть так много»

«Я иду, Мать, я иду…»