Игорь Градов

Кладбищенский смотритель (сборник фантастики)

Кладбищенский смотритель

Я работаю смотрителем на кладбище. Ну, знаете, — убирать могилы, протирать пыль на памятниках, ставить живые цветы в вазы и все такое. Участок у меня большой — более ста захоронений, и за каждым требуется тщательный уход. Особенно перед посещением родственников. Кладбище-то наше непростое, что называется, не для всех, так что сами понимаете. Большинство родственников еще ничего, но есть среди них такие… Чуть что — сразу жалуются директору: почему, мол, цветы несвежие, пыль не вытерта, жухлые листья валяются на дорожке? Хотя на самом деле я все убираю и прибираю, а цветы я вообще меняю каждый день — как положено. Просто хочется им погонять смотрителя, норов свой показать. Пусть, мол, терпит и улыбается, работа у него такая…

Вы не подумайте, что я жалуюсь, нет, в принципе, я всем доволен. Должность у меня хорошая, да и платят неплохо. Конечно, здесь требуется терпение, выдержка, особенно при общении с некоторыми клиентами, но в каждой работе есть свои трудности. А иначе бы деньги нам такие не платили.

С утра пораньше я беру тележку, щетки, тряпки, метелки — и вперед, на участок. Пока всё обойдешь, пока приберешься… А если в этот день еще и посещении запланировано, так вообще забот полон рот. Часа два уйдет, пока блеск наведешь. И перед завершением уборки надо непременно проверить сенсорную панель, чтобы работала. А то как бывает: придет посетитель, а голограмма барахлит, изображение плывет. Скандал, да и только! Возмущаются родственники, что очень понятно: они ведь за этим и приходят, чтобы пообщаться со своими усопшими, а не просто у могилы постоять или посидеть. За это и деньги большие платят. Поэтому все должно быть на высшем уровне. Пока посетители со своими усопшими общаются, я тихонько в стороне стою, не мешаю. В строгом черном костюме, белой рубашке и при темном галстуке. На лице — подобающее случаю скорбное выражение. А потом подхожу и вежливо спрашиваю, не надо ли чего, нет ли каких пожеланий. И обязательно провожаю их до выхода, и, как правило, получаю чаевые. Но дают их далеко не все — богатые, знаете ли, люди жадные… Но все равно я стою и кланяюсь — работа у меня такая.

У каждого из нас, смотрителей, есть свои любимые могилы. Нет, вы не подумайте, что это как-то связано с чаевыми. Тут совсем другое. Как бы вам это объяснить? В общем, убираешь такую могилу, и чувствуешь вокруг нее какую-то особую ауру. Словами этого не передать, это самому ощутить требуется… У меня тоже такая могила есть — семьи Имамото. Выглядит она скромно, я бы даже сказал, аскетично — черная базальтовая плита с двумя именами: Лиза Имамото, тридцати восемь лет, и Джек Имамото, десяти. Мать и сын.

Я хорошо помню эту историю, о ней тогда написали все газеты. Лиза и Джек погибли в автомобильной катастрофе — в их прогулочный мобиль на полном ходу врезался тяжелый грузовик. Что-то случилось у него с тормозами, не успел остановиться… В общем, двадцать пять тонн металла и бетона (а грузовик перевозил балки для нового небоскреба) смяли в лепешку легкий мобиль…

Хоронить оказалось почти нечего — сплошное месиво из человеческой плоти и горелого пластика. Но все же похоронили, а затем господин Имамото заказал голограмму. Очень, кстати, хорошая получилось, Джек и Лиза на ней как живые. Господин Имамото денег не пожалел… Посмертная голограмма — весьма дорогое удовольствие, не каждый может себе позволить, но он уже тогда был богатым человеком, президентом крупной корпорации. А потом поднялся еще выше, стал министром…

После похорон господин Имамото часто навещал могилу своих близких. Придет, бывало, сядет на скамеечке и разговаривает с женой и сыном. Час, два — как позволяет время. Такому деловому человеку времени всегда не хватает. А у ворот кладбища его всегда ждал большой черный лимузин с личным шофером — везти на очередное заседание совета директоров или на совещание в министерство. Занятой был человек, что и говорить. Кстати, чаевые он давал мне всегда хорошие, никогда не забывал.

Затем господин Имамото стал бывать реже, иногда не появлялся по несколько месяцев. Я понимал — дела, заботы, надо думать о всей стране. Министр все-таки… Но на День поминовения он всегда приходил и возжигал свечи — как положено.

Однажды мне сказали, что господин Имамото придет на кладбище в обычный, будний день. Я удивился — а как же его работа, он же такой занятой человек? Но потом понял: господину Имамото, видимо, хочется побыть наедине, пообщаться с Лизой и Джеком без лишних глаз. И ушей тоже. Хотя у нас и закрытое кладбище, посторонних людей не бывает, но все-таки…

В традиционные поминальные дни народа у нас всегда много, как ни скрывайся, а все равно будешь у всех на виду. В будни же почти никого нет, тихо, спокойно… Вот господин Имамото и решил прийти в такой день. Тем более что пошли слухи о его скором назначении премьер-министром, и внимания к нему ожидалось еще больше. Как тут спокойно поговорить со своими родными!

И вот с раннего утра я уже ждал его. А до того еще раз прошелся тряпочкой по плите, подмел все дорожки и освежил цветы. Затем переоделся в черный костюм и встал у ворот. Смотрю, в десять часов он идет. Но не один, а с молодой, красивой дамой. Та цепко держала его за руку и тащила за собой. И вообще вела себя с ним так, будто имеет на него какие-то особые права. Ну, вы меня понимаете…

Я поклонился и, как положено, проводил господина Имамото и его спутницу к могиле. Молодая дама остаться не захотела — сразу же пошла гулять по кладбищу. Что понятно: многие наши памятники — настоящие произведения искусства, их сделали известные скульпторы. И за очень большие деньги…

Господин Имамото грустно посмотрел ей вслед, но ничего не сказал. Только вздохнул тяжело и вызвал голограмму жены. Он всегда так делал — сначала с ней беседовал, а потом уже с сыном. Такой у него был заведен порядок…

Значит, вызвал господин Имамото Лизу, поговорил. О чем, я, разумеется, не слышал — нам запрещено близко подходить, чтобы мы не мешали посетителям. Однако заметил, что Лизе разговором этим очень была недовольна — хмурила брови и сердито поджимала губы. Но потом все же кивнула. А что ей оставалось делать? Голограммы ведь не для того созданы, чтобы спорить с родными, а для того, чтобы с ними общаться…

Затем господин Имамото вызвал сына. Тот ему сразу обрадовался, стал, как всегда, что-то говорить, но господин Имамото его прервал. Опустил виновато голову и прошептал что-то. «Нет, ты не можешь!» — воскликнул Джек. Да так громко, что даже я услышал, хотя стоял на приличном расстоянии.

Господин Имамото снова тяжело вздохнул и развел руками — прости, мол, сынок. Попрощался с ним быстро и выключил голограмму… А тут и его молодая спутница пришла — нагулялась уже. Подхватила она господина Имамото снова под руку и потащила на выход. Тот шел и спотыкался, еле ноги переставляя, так плохо ему было. И даже забыл дать мне чаевые, впервые за многие годы. Впрочем, я не обиделся — понимал, что ему сейчас не до этого. Даже жалко его было…

Конечно, если разобраться господин Имамото был прав — жизнь есть жизнь, и живые должны думать о себе, а не о мертвых. Но, как бы сказать… Одним словом, в тот день у меня на душе было очень грустно, как будто начался серый осенний дождик…

* * *

После этого господин Имамото долго у нас не появлялся, целых пять лет. В поминальные дни вместо него приходил специальный человек — возжигал свечи и следил, чтобы все было так, как надо. Но я всегда прилежно исполнял свои обязанности, и претензий ко мне не было.

Накануне очередного Дня поминовения мне сказали, что господин Имамото лично посетит кладбище. Я очень обрадовался — давно пора, а то Джек с Лизой начали скучать. Конечно, голограммы чувств не имеют, это так, но я давно заметил, что, если могилу не посещают, то они как бы тускнеют, выцветают. И дело тут не в технике…

В десять часов утра я, как всегда, был у ворот кладбища. Вот появился господин Имамото, а с ним — девочка лет четырех, маленькая, хорошенькая, просто загляденье. Очень на господина Имамото похожая. Я проводил их до могилы, а затем встал неподалеку, чтобы послушать. Впервые за много лет я нарушил строгую инструкцию…

Господин Имамото сначала вызвал жену, Лизу. Та бросила короткий взгляд на девочку, понимающе кивнула и попросила выключить ее голограмму. Что господин Имамото и сделал. Затем он вызвал Джека. Тот также посмотрел на девочку, но улыбнулся и произнес:

— Здравствуй, как тебя зовут?

— Юми, а тебя? — спросила малышка.

— Джек.

— Джек, ты любишь мороженое?

И они стали беседовать. Я хотел еще послушать, но меня неожиданно вызвало начальство, а я когда я вернулся, то Джек и Юми уже прощались:

— Пока, приходи еще! — махал рукой Джек.

Юми кивнула — конечно. Джек, видно, ей очень понравился. Господин Имамото был очень доволен, просто сиял, как начищенная медаль. После этого он стал часто бывать у нас, и почти всегда — с маленькой Юми. Лиза держалась с девочкой прохладно, а вот Джек болтал с ней охотно и подолгу.

* * *

Прошло несколько лет. Юми потихоньку вырастала, господин Имамото старел, только Лиза и Джек не менялись, оставались все такими же. Мертвые, знаете ли, не стареют. Новая жена господина Имамото так ни разу у нас и не появилась — наверное, некогда ей было.

Затем господин Имамото опять надолго пропал, на полгода. Я уже начал волноваться — не случилось ли с ним чего? Хотя, с другой стороны, в газетах написали бы, ведь он человек богатый, известный. Наконец он снова появился, и я заметил, насколько он сдал. Наверное, болел. И жизнь опять вошла в привычное русло…

Но вот настал день, которого я ожидал и которого так боялся. Юми пришла на могилу вместе с матерью, и обе они были в траурных платьях. Я низко поклонился и, как обычно, проводил их до могилы.

— Ты уверена, что тебе надо? — нервно спросила госпожа Имамото.

— Да, — твердо ответила внезапно повзрослевшая и очень серьезная Юми, — это моя обязанность, это мой долг.

— Ну, как знаешь, — пожала плечами госпожа Имамото.

И Юми осталась одна. Она подождала, пока мать отойдет подальше, а затем вызвала голограмму Лизы. Та лишь мельком взглянула на ее траурное платье, черную вуалетку и все поняла.

— Где его похоронили? — только и спросила она.

— На городском кладбище, — тихо ответила Юми. — Мама не захотела, что его похоронили здесь. Но вы не волнуйтесь — отец заплатил за вашу могилу на десять лет вперед, а затем буду платить я.

— Зачем тебе это, девочка? — грустно улыбнулась Лиза. — Ты молодая и, очевидно, скоро забудешь о нас. У тебя своя жизнь, свои друзья. Зачем тебе чужие мертвецы? Да и мать твоя будет наверняка против…

— Нет, — упрямо повторила Юми, — я буду навещать вас. А моя мать не может мне это запретить — не имеет права. Да и невыгодно ей это — потеряет деньги.

— Разве не она унаследовала состояние? — удивилась Лиза.

— Нет, я единственная наследница, — ответила Юми. — И, по условиям завещания, сама распоряжаюсь деньгами. Такова была предсмертная воля моего отца. Мать это знает и препятствий мне чинить не станет. Понимает, что ей лучше со мной не ссориться…

Лиза кивнула:

— Хорошо, пусть будет так. Ты, наверное, хочешь поговорить с Джеком?

— Да, если вы не против.

— Как я могу быть против? — горько усмехнулась Лиза. — Я лишь голограмма, видимость. Разговаривай, сколько хочешь, я только рада буду.

И Юми вызвала Джека. Тот очень обрадовался, заулыбался, замахал руками. И они стали беседовать. А я стоял в сторонке и тихо плакал. Но не от горя, а от счастья. Я очень был счастлив, что у Джека и Лизы появится новый опекун. Значит, они не останутся одни. Никто не должен оставаться один, ни в этом мире, ни в том…

На выходе из кладбища Юми дала мне чаевые, очень хорошие — как раньше ее отец. Госпожа Имамото скривилась, но ничего не сказала. Кстати, она больше на кладбище у нас не бывала, а вот Юми приезжала довольно часто. Конечно, не каждую неделю и не каждый месяц, но в поминальные дни и праздники — обязательно. Разговаривала с Джеком и с Лизой, а я, как обычно, стоял ждал, не будет ли у нее каких приказаний. Но ничего обычно не было.

Шло время. Юми сменила короткое школьное платье на форму престижного столичного университета, а затем — на деловой костюм одного из банков. Значит, у нее все было хорошо.

Затем Юми надолго исчезла, ее не было пять или шесть лет. Я уже было подумал, что она забыла о Лизе и Джеке. Возможно, вышла замуж, уехала, появились дети… Жизнь-то идет. А мертвые… Что мертвые? Они подождут, никуда не денутся. В конце концов, у них есть я, их верный смотритель.

Но однажды она вернулась. Я, как обычно, прибирал могилу, когда Юми неожиданно появилась. Да не одна, а с девочкой трех-четырех лет. Очень хорошенькой… Юми вежливо поздоровалась со мной, а потом вызвала Джека.

— Смотри, Лизи, — сказала она, — это твой дядя Джек. Поздоровайся с ним!

— Здравствуй, дядя Джек! — прощебетала малышка. — Ты любишь мороженое?

Средство от скуки

«Я часть той силы, что, желая зла,

вечно творит добро…»

Гёте, «Фауст».

— Мне скучно, бес…

— Фауст, опять ты за свое! Ну, что на этот раз?

— Просто скучно. Развлеки меня.

— Ладно, смотри: видишь двух мальчишек?

— Что играют на дороге? Да.

— Через несколько минут из-за поворота вылетит повозка — лошади понесут. Один из них попадет под колеса и погибнет. Выбирай, который.

— Хм, интересно. Расскажи мне о них. О том, кем бы они стали, если бы…

— Изволь, Фауст. Вон тот, чернявый, Адольф, из австрийских немцев. Прославится тем, что станет рейхсканцлером, возглавит Германию и приведет ее к великой славе. А затем — к небывалому позору и унижению. По его вине начнется самая страшная война в истории человечества, в которой погибнут десятки миллионов. Мужчин, женщин, детей. Перед смертью многие из них испытают неимоверные страдания и муки…

— Понятно. А второй?

— Шлома, еврей. Умный и талантливый мальчик, станет известным ученым. Через тридцать лет он эмигрирует в Америку, спасаясь от сторонников той партии, которую создаст его друг детства, переменит имя и займется разработкой новой бомбы — самой мощной в мире. В конце войны две такие штуки их сбросят на японские города и превратят их в пыль. В адском пламени погибнут сотни тысяч людей… И тоже в страшных муках.

— Да, непростой выбор. Скажи, Мефистофель, а эта война неизбежна?

— Разумеется, Фауст. Ты же знаешь — колесо истории не остановить. Война не может начаться или закончиться по воле или прихоти одного человека, ее готовят многие. Адольф — лишь часть той силы, которая приведет к ней, хотя и очень важная. В грядущем столетии, кстати, будет две большие войны…

— А первую тоже начнет он?

— Нет, но примет в ней активное участие, что определит его судьбу. А также судьбу всего мира…

— А Шлома?

— Его вклад в создание разрушительной бомбы станет решающим. Именно он придумает, как взорвать ее. Кстати, сделают эти бомбы именно для того, чтобы убить Адольфа, но опоздают — ко времени их создания он будет уже мертв. Так что пострадают совершенно невинные люди…

— Значит, погибнут миллионы или же сотни тысяч?

— Да. Миллионы — если ты спасешь Адольфа, и сотни тысяч, если Шлому. Выбирай. Но поторопись — повозка уже близко.

— Зло или очень большое зло? Сложный выбор. Знаешь, бес, хочу предложить тебе одну сделку. Я больше никогда ни о чем тебя не попрошу, если ты выполнишь мою последнюю просьбу.

— Говори, Фауст.

— Убей обоих!

— Как скажешь…

— Мама, мама, там сейчас такое было! Повозка задавила двух мальчишек — возница не успел остановить лошадей…

— Слава Богу, Адольф, ты жив! Сколько раз говорила тебе — не играй на дороге!

— Я не играл, мама, просто шел из школы и увидел. Кстати, учитель задал написать сочинение о том, кем хочешь стать…

— Ну, и кем же ты станешь, Адольф?

— Художником! И стану учиться в Венской Академии художеств…

— Мефистофель, ты обманул меня! — Разумеется, Фауст. Бесы ведь всегда лгут. А теперь прощай, я выполнил твою последнюю просьбу. Встретимся в аду.

Город моей мечты

Зал космопорта встретил меня привычной суетой и очередью перед таможней. Я пристроился в ее конце и достал комм — почитать. А еще посмотреть последние новости — совсем отстал от жизни за последние полгода. Конечно, в нашей тюремной камере имелся головизор (как же без него — положено!), но все мои товарищи по несчастью оказались, как на зло, страстными любителями футбола…

Что, в принципе, было не удивительно: они же из космопорта, ребята простые, работяги, следовательно, особым интеллектом не отличались. Да он им и ни к чему им — управлять погрузчиком или тянуть кабели можно и без оного. Даже легче как-то. Так что футбол — для них самое то.

Кстати, большинство соседей получили свои две-три недели за мелкие правонарушения, типа воровство из багажа, пьяные драки или что-то иное в том же роде, я был среди них единственным рецидивистом. Целых пять ходок, и все как минимум по полгода! Но, несмотря на мои солидные сроки, я особыми привилегиями в камере не пользовался. В том числе — что касается головизора.

Как только начинался очередной матч, парни плотно усаживались перед экраном, и посмотреть что-то другое было совершенно невозможно. Футбол, один футбол, все наши долгие вечера! Даже эротическое кино не вызывало у них такого прилива энтузиазма, как вид двадцати двух потных мужиков, гоняющих мяч по зеленому полю где-то за сотни миль отсюда. Я, конечно, участия в этом безумии не принимал, делал вид, что футбол меня не интересует, но и не возражал активно… Как говорится, с волками жить — по волчьи выть.

Конечно, после выхода из тюрьмы я попытался наверстать упущенное, пока летел до Земли, смотрел все фильмы и передачи подряд, но все равно чувствовал свою отсталость от жизни. Да, долгие отсидки плохо сказываются на моем культурном развитии…

Во время рейса на Землю я наслаждался головизором и чтением. В космолете собственно, заняться больше было нечем. В спортзал я не ходил, фитнесом не увлекался — считаю это бесполезным делом, а на традиционный вечерний вист меня не приглашали. Пассажиры как-то пронюхали про мое криминальное прошлое и не захотели видеть меня в своей компании.

Я их не осуждаю — что поделаешь, такова сила наших предрассудков. Они же все добропорядочные граждане, не то, что я. Сам на их месте поступил бы точно так же…

* * *

Вам, наверное, интересно, почему я оказался в тюрьме? Это отдельная и печальная история. Расскажу, но как-нибудь позже. А пока вернемся в космопорт. Вместе с очередью я потихоньку двигался к таможне.

И часа не прошло, как я оказался перед толстым, одышловатым дядькой в синей униформе. Он скользнул по мне равнодушным взглядом, не спеша просканировал мой кейс и, разумеется, ничего запрещенного в нем не нашел: пара костюмов, белые рубашки, галстуки и прочая мужская одежда. Конечно, еще каталоги и рекламные проспекты, типичный набор торгового представителя, путешествующего по коммерческим делам.

Таможенник сунул мою карточку в комп и привычно спросил:

— Цель вашего визита на Землю?

— Бизнес.

На экране высветилось: «Мэл Вейман, торговый агент». Ничего интересного. Таких, как я, пруд пруди, пятачок за пучок, и то в базарный день. Таможенник лениво кивнул — проходите. Я облегченно вздохнул и мысленно вытер пот со лба: недешево мне обошлась эта карточка, ох, недешево, но она того стоила. Таможенник ничего не заметил, все прошло, как по маслу.

— Желаю удачи в бизнесе, — произнес дядька и пригласил следующего пассажира.

Я подхватил чемодан и поспешил на выход. Боже мой, я наконец на Земле! Прародине всего человечества…

Чтобы вам была понятна причина моей радости, поясню. На Земле я впервые, хотя мои предки и происходят с нее. Мой прапрапра— (уж и не знаю, какой по счету пра-) с первой волной переселенцев оказался на Дагуле, а затем наш род постепенно разросся и расселился по всем планетам. Тем не менее, каждый из нас считает своим долгом хотя бы раз в жизни побывать на Земле и поклониться могилам предков.

Хотя где они, эти могилы? Никто не знает, ведь столько веков прошло. Но я свято следую традиции. А потому прибыл на Землю, чтобы совершить традиционное поклонение, а заодно обделать кое-какие свои делишки. Совместить, так сказать, приятное с полезным.

На выходе из космопорта нас ждали аэротакси. Свободная машина мягко приземлилась передо мной, задняя дверь с легким шипением приоткрылась, и я с удовольствием шлепнулся на заднее сиденье. На мягкое, продавленное многими тысячами пассажиров место…

— Куда? — лениво спросил шофер.

— В Нью-Лас-Вегас. И, если можно, побыстрее.

— Как скажете, — кивнул водитель, — любой каприз за ваши деньги! Хороший принцип, мне нравится. Сам по нему живу.

Машина плавно поднялась в воздух и понеслась вдоль шоссе. Мы миновали ангары, склады, деловой центр, торговые и жилые кварталы и вылетели за город. Под нами замелькали пески и серые солончаки знаменитой пустыни Невада…

* * *

Я вылез из такси возле гостиницы «Метрополь», одной из лучших в городе. Могу себе позволить — прошлый визит на Дагулу оказался весьма успешным. Хорошо бы, чтобы и здесь так повезло…

До начала игры еще оставалось время, и я решил привести себя в порядок. Отличный деловой костюм, безупречно белая рубашка, престижный комм на руке — то, что нужно. Солидный мужчина для солидной игры.

В девять часов вечера я был полностью готов. Перед выходом из номера по старинной традиции открыл бар и плеснул себе чуть-чуть бренди — на удачу. Из окна отеля открывался шикарный вид на Нью-Лас-Вегас, Я стоял на балконе, курил и смотрел на него — богатый, сверкающий, манящий… Потом спустился на первый этаж и прошел в игровой зал, благо, он был тут же. На входе меня притормозили секьюрити.

— Сэр, — обратился ко мне шкафообразный молодой человек в строгом черном костюме, — предъявите, пожалуйста, документы.

— Разумеется, — улыбнулся я и достал карточку.

Она сработала и на этот раз. Секьюрити бросил взгляд на монитор, оценил мой дорогой костюм и кивнул — проходите.

В зале уже было много народа. Публика отрывалась по полной — всем хотелось испытать судьбу и немного пощекотать себе нервы. Азарт и жадность — вот два качества, на которых держится игорный бизнес. И, пока они будут, будет и казино.

Я побродил вдоль столов, оценил обстановку, а потом решил — пора браться за дело. И направился к карточному столику в углу зала. За ним скучала симпатичная девушка в белой блузке — игроков пока не было. Отлично!

— Можно?

— Конечно, сэр, — мило улыбнулась девушка. — Блек-джек, три листика, двадцать одно?

— Штосс.

— О, это теперь такая редкость! Разрешите вызвать старшего дилера?

Удивление девушки было понятно: штосс — действительно редкая игра, мало кто сейчас знает ее, хотя когда-то она была весьма распространена на Земле. Со штоссом, кстати, связана одна моя семейная тайна, весьма мистическая и загадочная, но об этом тоже чуть позже.

Девушка нажала на кнопку, и возле стола тут же материализовался старший дилер — прилизанный дядька с идеальным пробором и безупречной внешностью. Как и должен выглядеть человек в его положении и возрасте. Девушка объяснила проблему, и дилер слегка улыбнулся:

— Разрешите мне играть с вами, господин…

— Мэл Вейман, торговый агент, — представился я.

— Очень приятно, — еще раз улыбнулся дядька.

Он достал из стола две новенькие колоды карт, одну протянул мне.

— Ставка?

— Срок семь тысяч, — ответил я.

— Разрешите проверить ваш счет, — произнес дилер. — Сами понимаете…

— Конечно, — улыбнулся я и отдал кредитную карточку.

Минута — и дилер получил подтверждение моей кредитоспособности. Он кивнул и перевел деньги на счет заведения. Если я выиграю, то получу обратно вместе с выигрышем, если нет… Что же, игра есть игра.

Я выбрал одну карту и положил перед собой рубашкой вверх. Можно было начинать.

Дилер тщательно перетасовал колоду и метнул две верхние карты. Направо легла десятка, налево — тройка. «Выигрыш», — объявил я и показал свою тройку. Дилер беспрекословно перевел деньги на мой счет.

— Продолжим? — предложил он.

— Нет, на сегодня, пожалуй, хватит, — ответил я.

После чего гордо покинул игорное заведение.

* * *

На следующий день я снова был в казино. Дилер меня уже ждал — он был абсолютно уверен, что я приду. Элементарное знание психологии — человек азартен и, крупно выиграв один раз, придет опять.

Такова уж наша людская природа — трудно удержаться, когда деньги сами идут в руки. Клиент будет играть до тех пор, пока не спустит абсолютно все. Сначала отдаст прошлый выигрыш, затем — нынешний, потом — взятый кредит (благо, банковский офис находится тут же, чтобы далеко не бегать), далее — машина, дом… Фортуна — дама капризная, любит поворачиваться к вам противоположным лицу местом, причем в самый неподходящий момент.

Я кивнул дилеру и взгромоздился на табурет.

— Ставка? — спросил дилер.

— Девяносто четыре тысячи.

Он едва заметно усмехнулся — все правильно, клиент уже подсел, пора его брать. Через минуту деньги были переведены, и дилер достал две колоды. Как и вчера.

Однако на сей раз за столом я был не один — рядом сидели двое мужчин. Они не ставок не делали и не играли, но внимательно следили за мной. Все понятно — из службы безопасности, наблюдают, чтобы я не мухлевал. Обычная практика — помимо камер, в зале всегда есть специальные агенты, обученные против мошенников. Они знают все приемы и все способы нечестной игры…

Я демонстративно засучил повыше рукава и вскрыл свою колоду. С минуту размышлял, а затем выбрал карту и положил перед собой. Дилер, слегка волнуясь, начал метать. Направо лег валет, налево — семерка.

— Выигрыш, — снова объявил я.

Агенты разом подались вперед, чтобы рассмотреть мою карту. Все было честно — чистый выигрыш. Дилер тяжело вздохнул и перевел деньги на мой счет. Немалые, прямо скажем. Я поблагодарил его и слез с табурета.

Когда я выходил из казино, один из секьюрити что-то пробормотал в свой комм. Очевидно, отдал приказ следить за мной.

* * *

На следующий день меня ждала целая делегация — сам директор казино с кучей помощников. Лощеный, представительный мужик (каким и должен быть руководитель столь крупного игорного заведения) протянул мне руку и предложил:

— Разрешите, сэр, угостить вас выпивкой, разумеется, за наш счет. У меня в баре есть бутылочка весьма неплохого бренди. Посидим, поговорим…

— Попозже, — мягко отстранил я его, — после игры. Заодно и обмоем мой выигрыш…

Директор от изумления потерял дар речи, и я спокойно прошел в зал. У стола уже стояла куча зрителей, но меня беспрепятственно пропустили к нему. Директор казино с помощниками встал сзади — наблюдать. Я пожал плечами — имеете право.

Старший дилер, как и в прошлый раз, протянул мне колоду и поинтересовался:

— Сколько?

— На все.

— Сто восемьдесят восемь тысяч? — уточнил он слегка охрипшим голосом.

— Да, — пожал я плечами, — а чего мелочиться? Играть, так играть. Как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Дилер бросил быстрый взгляд на директора, тот кивнул — принимай. А как иначе — отказаться он не мог. Игра есть игра.

Я выбрал карту, дилер приготовился метать, но я жестом остановил его:

— Разрешите мне сменить карту.

— Она уже выбрана, — возразил дилер.

— Но игра еще не началась, — стал настаивать я.

Дилер неуверенно посмотрел на директора, тот снова кивнул. Правила в принципе не запрещали такой замены — игра ведь действительно не началась. Я благодарно кивнул и взял свою карту. Так и есть — дама пик! Одна и та же история, всегда и во всех казино. Третья карта…

Я выбрал туза и положил перед собой.

— Больше замен не будет? — озабоченно поинтересовался дилер.

— Нет, — улыбнулся я, — теперь точно.

Дилер стал метать. Направо легла дама, налево — туз. Я вскрыл свою карту. Народ ахнул, все сразу заговорил, обсуждая мою невероятную удачу, а директор казино раздраженно крякнул.

Я кивнул — спасибо, переведите деньги на мой счет. И уже собрался слезть с табурета, как услышал за спиной весьма настойчивый голос:

— Господин Вейман, вам надо пройти с нами…

За моей спиной маячил полицейский сержант.

— Что-то не так? — натянуто улыбнулся я стражу порядка.

— Пройдемте в офис, — повторил полицейский, — это в ваших же интересах. Не заставляйте меня применять силу…

— Ладно, — пожал я плечами, — только сначала хотелось бы получить свой выигрыш. Вы не против?

И пристально посмотрел на сержанта. Тот пожал плечами — валяйте, это ваше дело. Директор казино скривился, будто от дольки лимона, но разрешил. А что делать? Не устраивать же скандал при всем честном народе! Все же видели, что я выиграл честно, значит, имею право на выигрыш. К тому же репутация игорного заведения дороже любых денег…

* * *

В офисе службы безопасности казино меня профессионально обыскали и отобрали бумажник с документами. Потом усадили на кресло посреди комнаты, сержант встал сзади. Слава богу, хоть наручники не надел. В офис вошел немолодой, седоватый капитан полиции. Поздоровался со всеми и внимательно посмотрел на меня:

— Да, не часто выпадает такая удача — взять самого Виктора Германна, гения криминального мира!

Я скромно потупился — вы мне льстите, господин капитан. Отрицать я ничего я не стал — разумеется, служба безопасности уже выяснила, как меня зовут на самом деле, иначе бы не вызвала полицию. С мелкими плутами и мошенниками они разбираются сами, причем быстро и жестко…

— Зачем вы прилетели на Землю? — спросил капитан.

— Посетить могилы предков, — почти честно ответил я, — семейная, знаете ли, традиция. А что? Я свободный человек, свое уже отсидел, имею полное право…

— Имеете, — согласился капитан, — но, полагаю, вы прибыли не только за этим. А чтобы обчистить очередное казино. Так ведь?

Я пожал плечами — думайте, что хотите. К счастью, презумпцию невиновности еще никто не отменял. Капитан повертел в руках мою карточку:

— Мы уже проверили ее, это фальшивка, хотя и очень хорошая. Настоящий Мэл Вейман никогда родной планеты не покидал и сейчас находится у себя дома. Пользование чужими документами — уже преступление, этого достаточно, чтобы засадить вас на шесть месяцев. Что скажите?

Я пожал плечами. А что я мог сказать? Да, фальшивка, это было ясно с самого начала. По закону людям вроде меня запрещено появляться в игорных заведениях. Но иначе я не мог…

— Если ответите, кто и где изготовил такую отличную ксиву, — предложил капитан, — отделаетесь одной депортацией…

Я усмехнулся: специалистов такого класса не сдают. Они мне понадобятся, и, пожалуй, еще не один раз…

— Ладно, придется все же вас арестовать, — решил капитан, — завтра вы предстанете перед судом и получите свои полгода, хотя я дал бы вам гораздо больше. Но наши законы слишком мягки…

Я широко улыбнулся — слава богу! Как хорошо, что я на Земле! Директор казино подкатил к капитану:

— Господин офицер, этот тип обчистил нас на кругленькую сумму. Нельзя ли заставить его вернуть деньги? Они ведь выиграны нечестно!

— Боюсь, что нет, — покачал головой капитан, — я следил за игрой и сам видел, что Виктор все делал честно. Не передергивал карты, не менял ее под столом. Как это ни странно, но обвинить его в мошенничестве я не могу. Да, он обчистил казино, как и десяток других до того, но… Мы можем арестовать его лишь за пользование фальшивой карточкой.

Директор посмотрел на меня маленькими, злыми глазами:

— Слушай, парень, если вернешь деньги, я, так и быть, похлопочу за тебя. У меня большие связи, отделаешься одной депортации. Мы даже оплатим тебе билет до любой планеты. Ну? Решай, шесть месяцев в тюрьме — большой срок!

Я усмехнулся — напугал кота сарделькой. Да за такие деньги я готов просидеть не год, а целых два. Особенно здесь, на Земле. Камеры здесь, как я слышал, весьма просторные и комфортные, администрация покладистая, заключенным разрешается иметь все, что хочется, были бы деньги. А они у меня есть. Значит, полгода пролетят быстро и незаметно. Дам на лапу начальнику тюрьмы, выпрошу камеру поуютнее, и чтобы без всяких любителей футбола! Закажу большой головизор, новые фильмы, игры, книги. Буду смотреть, читать и развлекаться. Через полгода выйду на свободу с чистой совестью и немалой суммой в кармане…

Я отрицательно покачал головой, и директор зло выругался. Его можно было понять: за проигрыш его по голове не погладят. Но это его личные проблемы, меня они не касаются. Капитан хмыкнул и приказал надеть на меня наручники. В машине он спросил:

— Скажите, Виктор, как вы все-таки выигрываете? Почему вам так везет? Три выигрыша подряд в штосс — это ведь очень маленький шанс, я узнавал.

— Семейная тайна, — улыбнулся я.

Капитан кивнул и больше ни о чем не спрашивал.

* * *

Как ни странно, но я сказал чистую правду.

Очень-очень давно один из моих предков, некий молодой офицер по фамилии Германн, случайно узнал, что старая русская графиня владеет тайной трех выигрышных карт. И загорелся желанием во что бы то ни стало узнать ее. Забрался к графине ночью в спальню и пригрозил, что убьет ее, если не выдаст секрет. А старуха взяла и от страха умерла…

Дальше начинается самое интересно, сплошная мистика: ночью старуха явилась к Германну с того света и раскрыла тайну выигрышных тройки, семерки и туза. Однако, как выяснилось, рассказала далеко не все… Германн на радостях сел играть и снял банк два раза подряд. Но на третий ему не повезло — потерял все деньги. От расстройства он повредился умом и даже угодил в сумасшедший дом. Такова было проклятие старухи. И ее страшная месть…

Однако со временем врачам удалось вылечить Германна и вернуть его в общество. Он смирился с судьбы, оставил прежние мечты о богатстве и занялся обычной коммерцией — поставлять амуницию в армию.

И его дела неожиданно пошли в гору. Вскоре он приобрел хороший капитал, выгодно женился, купил дом и стал вести примерный образ жизни. Но до конца жизни не брал в руки карт и своим детям запретил к ним прикасаться. Германн свято верил, что они приносят лишь горе и несчастье. В принципе, он был прав: если кто-то из его детей и внуков садился играть, то непременно все проигрывал. Еще никому из его потомков не удалось избавиться от проклятия старухи…

Никому, кроме меня. Лишь я один сумел понять, в чем здесь дело. Надо в последний, третий раз скинуть даму и поменять на туза. И тогда все будет в порядке. Так я нашел свое призвание и свой бизнес — игру в штосс…

Конечно, в нем имеются свои недостатки: например, меня то и дело обвиняют в мошенничестве и сажают в тюрьму. Хотя я играю всегда честно… Истинная причина в жадных владельцах казино, не желающих смириться с потерей денег. Вот они и мстят мне.

Однако я на судьбу не ропщу и считаю тюремные отсидки неизбежными издержками профессии. Зато у меня уже имеется приличный счет в банке, который растет после каждой игры…

Через пару лет, я, наверное, завяжу. Буду просто путешествовать и наслаждаться жизнью. Или открою свое казино. А почему нет? Хотя бы здесь, в Нью-Лас-Вегасе. Город мне очень понравился — большой, красивый, сверкающий, к тому же на Земле, родине моих предков.

Я слегка улыбнулся и откинулся на спинку сиденья. Машина мчала меня в тюрьму, но это не пугало. Что же, придется еще немного потерпеть… Но я обязательно вернусь в Нью-Лас-Вегас. В эту мечту и будущее…

Элвис жив!

— Итак, Элвис…

Начальник небесной канцелярии сверился с записью в гроссбухе:

— … ваша просьба удовлетворена. Вы пробыли у нас почти сорок лет и имеете право на отпуск. Целых тридцать дней. Где вы собираетесь провести его?

— В Грейсленде, конечно, — откликнулся Элвис, — дом, милый дом. Сами понимаете…

— Видите ли, — слегка нахмурился начальник канцелярии, — как бы это сказать… В общем, вы умерли, и ваше появление на публике, а тем более в Грейсленде будет воспринято… Ну, скажем так, несколько неадекватно. О вас и так разные слухи ходят, а тут явитесь вы, своею собственной персоною… Скандал, опять скандал!

— Значит, нельзя?

— Категорически.

— А Мемфис?

— Тем более! Вот представьте: идете вы себе по улице, и вдруг навстречу — какой-нибудь журналист. А потом такое в газетах напишет!

— А куда тогда можно? — недоуменно спросил Элвис.

— Как вы относитесь к Вегасу?

— Великолепно, выступал не раз…

— Значит, решено, — кивнул начальник небесной канцелярии, — Лас-Вегас. Вот ваше водительское удостоверение, карточка соцстраха — все, как положено. На выходе отдадите пропуск Петру, он вас выпустит. Ну, все, ступайте! Отдыхайте, развлекайтесь, но помните: ровно через месяц — назад.

Элвис радостно схватил документы и поспешил к выходу. У ворот, как всегда, нес свою нелегкую службу строгий, седовласый Пётр.

— Так-так, — заглянул он в бумаги, — значит, в отпуск едете, молодой человек?

— Да, — улыбнулся Элвис, — наконец-то. И давай, старик, не тяни, а то у меня и так всего тридцать дней. А столько надо успеть!

— Хм… — критически осмотрел Элвиса Пётр. — Позвольте спросить, молодой человек: вы что, прямо так, в хитоне и сандалиях, на Землю решили отправиться?

— А что? — удивился Элвис. — Здесь все так ходят, к тому же белый цвет мне идет…

— В Лас-Вегасе сейчас ноябрь, — пояснил Петр, — и вечерами бывает довольно прохладно. Я бы советовал вам выбрать что-нибудь более практичное.

— А что сейчас в моде? — заинтересовался Элвис.

Пётр слегка прищурился:

— Думаю, вам пойдет классика. Слегка расклешенные брюки, белая рубашка, широкий пояс, кожаная куртка с длинной бахромой, мягкие ботинки. И, конечно же, темные очки. Куда же без них! Ну, как-то вот так… Нравится?

Элвис критически осмотрел себя — вроде бы ничего. И тут же озабоченно наморщил лоб:

— А деньги? Я, пока в отпуске, должен же на что-то жить?

— С этим проблема, — тяжело вздохнул Пётр, — бюджет опять урезали, мировой кризис, говорят. В общем, придется вам, молодой человек, самому о себе позаботиться…

— Но ведь я богат! — вспомнил Элвис. — У меня был круглый счет в банке, да и дочке своей, Лизе, я немало оставил. Не откажет же она своему папке, подкинет деньжат!

— Элвис, — строго произнес Петр, — я не советую вам встречаться со своими родственниками. И особенно дочерью. Для них вы давно мертвы, как и для всех остальных людей. Отпеты, похоронены, оплаканы. Вы теперь легенда, миф, кумир. Вот представьте: являетесь вы к Лизе и с порога заявляете: «Хай, дочка, я вернулся! Отстегни-ка мне пару сотен, а то я по дороге немного поиздержался…» Что она на это скажет?

Элвис пожал плечами.

— Не знаю…

— А решит, что вы или очередной попрошайка, — произнес Пётр, — или, что гораздо хуже, псих. В первом случае вы окажитесь в полиции, а во втором — в сумасшедшем доме. Где и пробудете до конца отпуска. А оно вам надо?

— Нет, — честно признался Элвис, — у меня несколько иные планы.

— Вот и хорошо, — кивнул Пётр, — значит, договорились — вы ищете деньги сами. Слава Богу, руки-ноги у вас имеются, голова тоже. Выкрутитесь как-нибудь. И не опаздывайте назад, у нас с этим строго. Загремите, сами знаете куда!

Пётр легко взмахнул рукой, и Элвис исчез. Чтобы через секунду оказаться совсем в другом месте…

* * *

Он стоял в центре Лас-Вегаса, рядом с каким-то сверкающим казино. По улицам неслись автомобили, спешили по делам люди, переливалась яркая реклама. Но никому не было дела до странного парня, удивительно похожего на бывшего короля рок-н-ролла…

У Элвиса заурчало в животе — захотелось есть. И то правда — сорок лет во рту маковой росинки не было. Он пошарил в карманах — нет ли чего? Но ничего, разумеется, не нашел. «Вот жлобы, — подумал Элвис, — даже пару баксов на дорогу не дали!»

Он грустно посмотрел по сторонам, затем побрел, куда глаза глядят. А глядели они в основном в витрины ресторанов, где были выставлены самые привлекательные блюда. И пахло оттуда…

Через час, изрядно уставший и продрогший (ноябрь все-таки!), он остановился у небольшого кафе. На его ступеньках сидел молодой, лохматый парень и негромко бренчал на гитаре. Перед парнем лежал футляр, в котором уже блестело несколько мелких монеток.

Элвис прислушался — это была его песня. Сорок лет не слышал! Парень фальшиво тянул хриплым, прокуренным голосом: «Люби меня нежно, детка, сделай меня счастливым!» Элвис скривился — вот врет, гад, ни в одну ноту не попадает! Что за неумеха!

— Слушай, друг, — обратился он к парню, — ты хоть ноты-то знаешь? А то вопишь, как мартовский кот…

— Не важно, — отмахнулся парень, — не на концерте. Как могу, так и пою. Главное, чтобы люди деньги бросали.

— Немного пока у тебя, — скептически заметил Элвис.

— Брось доллар, будет больше, — ухмыльнулся парень.

— Нет у меня…

— Тогда вали отсюда, — грубо ответил парень. — Не видишь — я работаю!

И снова забренчал на своей гитаре. Элвис постоял еще немного, послушал, а затем предложил:

— Слушай, а давай я вместо тебя немного поиграю. А то от твоего кошачьего воя уши вянут. Может, дело лучше пойдет…

— Валяй, — неожиданно согласился парень, — мне давно курить охота.

Он достал сигареты и закурил, а Элвис начал настраивать гитару. Дерьмо, конечно, тупая деревяшка, но другой-то все равно не было.

Кое-как настроил, взял первые аккорды. И сразу же накатило — вот он на сцене, а перед ним — толпа молоденьких девиц, визжащих от восторга. Элвис улыбнулся и потихоньку запел: «Я так одинок, крошка, так одинок…»

Это была его любимая песня — «Отель разбитых сердец». Возле них тут же притормозила немолодая дама, послушала, достала из бумажника доллар и бросила в футляр.

— Спасибо, молодой человек, вы так замечательно поете! Почти как сам Элвис. Под эту песню, кстати, муж сделал мне предложение. Как давно это было!

Дама ностальгически вздохнула и побежала дальше, а Элвис запел громче, уверенней. Возле него начали останавливаться другие прохожие, и вскоре образовалась небольшая толпа.

— Эй, люди, — вылез вперед владелец гитары, — мы тут не просто так стоим, а работаем! Кидайте-ка монетки!

В футляр полетели деньги, а Элвис уселся повыше, чтобы всем было хорошо видно, и запел очередную песню. Слушатели стали подтягивать — им явно нравилось.

— Отлично, ребята, — улыбнулся Элвис, — а теперь давайте что-нибудь повеселее, а то стало прохладно…

И лихо забацал «Джонни Би», а сразу потом — «Охотничью собаку». Публика стала хлопать, топать, свистеть, в футляр дождем полетели монеты. Наконец Элвис исполнил свою ударную — «Голубые замшевые ботинки».

Из толпы вынырнул пожилой мужчина в дорогом костюме:

— Слушай, сынок, я Том Паркер, продюсер шоу «Двойники», что в казино «Вавилон». Знаешь, где это?

Элвис кивнул — как же, сам там не раз выступал. В прошлой жизни, конечно. Вслух же он этого, разумеется, не сказал — а то и вправду сочтут за психа.

— Ты похож на Элвиса, — заметил Паркер, — и поешь вроде бы неплохо. Если подучить — сойдешь за его двойника. Вот тебе визитка, приходи сегодня вечером в «Вавилон». За каждое выступление — двадцать баксов плюс бесплатный ужин. Устраивает?

Элвис кивнул — конечно, надо же с чего-то начинать. Он доиграл последнюю песню, вернул парню гитару, и они по-братски разделили заработок. На каждого вышло почти по десять баксов. Немного, конечно, но на ужин вполне хватит.

Элвис погремел в кармане мелочью и пошел в кафе — есть и отогреваться. А заодно готовиться к вечернему выступлению. «Здравствуй, Америка, я вернулся!» — тихо произнес он.

Грустная песнь палача

Когда я вхожу в комнату (неважно, где и в какую), люди обычно отодвигаются от меня подальше. Или стараются вообще покинуть помещение, если есть такая возможность. Я уже привык к этому и не осуждаю их: быть изгоем — часть моей профессии. Профессии палача. Никому не хочется находиться рядом со мной, а многим — просто невыносимо. В нашем высокогуманном и человеколюбивом обществе профессия палача популярностью не пользуется. Как можно лишить человека жизни?! Пусть даже самого последнего и по приговору суда…

Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что мои клиенты редко бывают отъявленными мерзавцами или негодяями. Чаще всего — это люди, совершившие непоправимый поступок и приговоренные за это к смерти. Расследование по их делу обычно бывает долгим и дотошным — чтобы, не дай бог, не допустить ошибки. Но когда все суды и инстанции пройдены и все апелляции отклонены, то приговор вступает в силу. И тогда вызывают меня — привести в исполнение. Или приглашают кого-то другого из наших, кто больше подходит.

Без палача не может обходиться ни одно общество, даже самое гуманное. За смерть у нас обычно наказывают смертью, хотя мне лично кажется это не совсем правильным и справедливым. Гораздо логичнее было бы оставить человеку жизнь, но сделать так, чтобы страдал и мучился. Долго, очень долго. Но нет: принцип человеколюбия требует, чтобы преступника непременно казнили, однако при этом предоставили возможность защитить себя. Такой парадокс — приговоренный имеет право сражаться за свою жизнь. И даже отстоять ее на честной дуэли. Если получится — он будет жить, нет — один смертник убьет другого смертника. Что справедливо и честно. И даже по-своему изящно.

Такая грустная мысль в очередной раз пришла мне в голову, когда я добирался до Сулы. Дальняя, провинциальная планета находилась на самой окраине освоенной нами Вселенной, но, тем не менее, она входила в Галактический союз и, следовательно, попадала под его юрисдикцию. И на ней действовало правило — «убей палача». Преступник, приговоренный к смерти, мог выбрать дуэль, чтобы отстоять свою жизнь. А правительство обязано предоставить ему выбор оружия и найти достойного соперника. И проследить, чтобы все было по закону.

На этот раз моим клиентом оказался некий Боб Дорел, примерный отец и отличный семьянин. Но однажды он не вовремя вернулся с работы и застал свою жену с молодым любовником. В припадке ревности убил обоих, а затем хладнокровно зарезал всех своих детей — чтобы не страдали без любимой мамочки. Такой вот любящий отец… А также еще он застрелил двух полицейских, вызванных бдительными соседями. За все это по совокупности его и приговорили к казни. А исполнителем приговора должен был стать я.

Мне приказали прибыть на Сулу и совершить правосудие. Билеты на межпланетный лайнер и шаттлы были заказаны, мое имя, как всегда, внесено в список пассажиров, а потому я отправился немедленно: чем быстрее сделаешь свою работу, тем быстрее освободишься. Если останешься жив, конечно. Ведь палач — тоже смертник, когда-то кого-то убивший и приговоренный к казни. И его жизнь — лишь отложенная на время смерть.

* * *

Я добрался до космопорта и пересел на шаттл — до орбитальной станции, а затем на ней — в космический лайнер. Две недели в стазисе — и вот я на Суле.

Вошел в планетный катер и сел в последнем ряду. Рядом со мной имелись свободные кресла, но их никто не занимал. Пассажиры осторожно косились в мою сторону и делали вид, что не замечают. Хотя не заметить меня довольно сложно — из-за белого балахона, который я ношу. Он закрывает меня целиком, оставляя лишь щелочки для глаз и прорезь для рта. Балахон выполняет две функции — во-первых, скрывает меня от посторонних глаз во время выполнения служебных обязанностей (чтобы родственники не вздумали отомстить), а во-вторых, предупреждает: «Не подходите, здесь убийца!»

Все верно, так оно и надо. Я действительно убийца, но одновременно — и жертва. Мои белые одежды напоминают о том, что я тоже совершил преступление и сейчас расплачиваюсь за него. Я обязан носить балахон до конца своей жизни, пока кто-то не убьет меня. Когда это может случиться? Не знаю. Может, через год, а может, сегодня, если мой противник окажется хитрее или чуть-чуть удачливее меня.

Между рядами кресел пошли стюардессы, разнося напитки. Они вежливо просили пассажиров не отстегивать раньше времени ремни и не вставать с места. Одна из них, стройная, миловидная блондинка, почти подошла ко мне, но, заметив белый балахон, резко повернулась и двинулась в обратном направлении. Я невесело усмехнулся — в принципе, я имею те же права, что и все прочие пассажиры, но на самом деле… Белые одежды делают меня неприкасаемым. Впрочем, так даже выгодно — никто не лезет с расспросами и нудными разговорами…

Пока шаттл летел к Суле, я просматривал местные новости. В них, как всегда, не было ничего интересного. Самая заурядная, скучная планетка, бывшая колония, однако нынче независимая. И очень этим гордая. Самым серьезным преступлением на ней, кстати, считается неуплата налогов…

Преступление же, совершенное Бобом Дорелом, наделало в свое время немало шума, но о нем вскоре позабыли. Правильно — люди не хотят помнить страшное и плохое, предпочитают помнить хорошее. Поэтому ожидаемая казнь никакого ажиотажа на планете не вызвала. Да и вообще не привлекла к себе никакого внимания. Кроме соответствующих служб, конечно.

Перед посадкой наш шаттл попал в вихревой поток, несколько раз сильно тряхнуло, но все, к счастью, обошлось. Пассажиры радостно захлопали в ладоши — слава богу, сели. Засуетились, потянулись к выходу. Я сидел и ждал. Наконец в салон вошли двое местных стражей порядка — в серой униформе, при оружии. Первый, высокий, седой мужчина лет пятидесяти, проверил сканером мой браслет и убедился, что я — это тот, кого они ожидали. После чего сухо кивнул и попросил следовать за собой. Второй, молодой белобрысый парень, откровенно меня разглядывал — судя по всему, видел палача впервые. Нас ждал аэрокар — чтобы доставить прямо в тюрьму. Быстро и удобно, и главное — скрытно. Незачем людям знать, что на планету прибыл палач. Это не та новость, о которой будут кричать в теленовостях. И интервью у меня тоже никто брать не будет…

Мы загрузились в аэрокар, пилот мягко поднял машину в небо. Внизу промелькнул какой-то город. Много я их уже повидал, и почти все — вот так, с высоты. На экскурсии меня не водят и местные достопримечательности не показывают. Зато всегда сопровождают блюстители закона. То ли меня охраняют от людей, то ли их — от меня…

«Скажите, сэр, вы на самом деле умеете убивать голыми руками?» — обратился ко мне молодой полицейский. Старший неодобрительно нахмурился — с палачами разговаривать не принято. Хотя и не запрещено. Я усмехнулся — сколько баек ходит о нас! «Нет, — покачал я головой, — я не мастер рукопашного боя, скорее, специалист по старинному стрелковому оружию. Потому меня и пригласили».

На лице парня отразилось разочарование. «У каждого палача своя специализация, — начал объяснять я, — кто-то, допустим, мастер по ножам и кинжалам, кто-то — по боевым бластерам, а я вот — по старинным пистолетам. Никто не знает, какое оружие выберет приговоренный, это его право, чем и как защищать свою жизнь. Правительство же обязано предоставить выбор и дать соперника. Вот так все и получается. А дальше — как фишка ляжет. Точнее — как распорядится судьба. Если победит палач, то приговор будет считаться приведенным в исполнение, если же победит приговоренный — то он сам станет палачом и получит право жить. Но также — обязанность убивать других. И отказаться от этого он уже не в силах, таковы наши законы. Не захочешь драться — тебя сразу убьют, и уже без всякого выбора…»

Парень удивился: «А разве нельзя убежать, скрыться? Вы живете свободно, деньги за работу хорошие получаете. Улетели бы куда-нибудь подальше и спрятались». Я показал свой браслет: «Видал? С ним меня не пустят ни в один космопорт, а попытаешься скрыться — пошлют сигнал и убьют. Нервный шок, остановка сердца. Снять же браслет нельзя — мгновенный паралич. С ним меня, видимо, и похоронят. Точнее, кремируют — палачей не принято предавать земле, тоже традиция». Парень понимающе кивнул и замолчал.

* * *

До места мы добрались довольно быстро. Внизу я увидел большое, серое, ничем не примечательное здание — местная тюрьма. У входа в нее нас встретил начальник — рыхлый, толстый дядька в черной униформе. Меня проводили внутрь и разрешили снять балахон. Начальник ознакомил с условиями дуэли. Боб Дорел выбрал шестизарядные револьверы. Довольно необычное оружие, надо сказать. Думал, наверное, что специалиста по нему не найдут, и он еще поживет… Но ошибся — я как раз был мастером по этим штукам.

По условиям поединка, мы должны были драться в полной темноте (условия Боба), но временами включается яркий свет — на две-три секунды. Стрелять можно, когда захочешь — хоть сразу, хоть потом. Схватка продлится до тех пор, пока один из нас не будет убит.

Я кивнул — понятно, и попросил банку черного гуталина. Начальник тюрьмы понимающе хмыкнул и велел принести. Я разделся догола и тщательно намазал все тело. Немного неудобно было со спиной, но тут помог один их охранников — добрая душа! С его помощью я стал черным, как негр. Через полчаса все было готово, нас с Бобом провели к месту дуэли — в одну из офисных комнат тюрьмы. Поставили у разных входов, дали по одному заряженному револьверу, и вперед!

Охранник распахнул дверь, и я нырнул в комнату. Перекатился, замер на месте, привыкая к темноте. С противоположной стороны послышался шум — это ввалился мой соперник. Он тяжело дышал — видимо, сильно нервничал. Еще бы, драться за свою жизнь, да еще впервые. Не то, что я…

Я уже было решил стрелять, но тут внезапно вспыхнул свет. Да такой сильный, что сразу же ослепил меня. Тут же грохнул выстрел — это вступил в дело мой соперник. Пуля прошла в нескольких сантиметрах от моей головы, и я инстинктивно нырнул за какой-то стол. Но успел заметить, что у Боба на лице были надеты черные очки. Вот черт, об этом я и не подумал! Теперь стало понятно, почему он выбрал бой в темноте: рассчитывал, что свет ослепит меня (что и произошло), и он получит некоторое преимущество. Хитер, однако…

Лампы погасли, я стал осторожно пробираться — туда, где в комнате стояли стулья. На ощупь взял один из них и бросил, а сам резко отпрыгнул в сторону. Грохнуло два выстрела, оба, к счастью, мимо. Боб явно мазал. Это было хорошо. Я ответил выстрелом и, кажется, попал — раздался короткий вскрик. Так, начало положено. Но тут опять зажегся свет, и мне пришлось нырять под стол. Боб пальнул и промахнулся. Мазила!

Свет погас. Боб замер и почти не дышал — боялся, что я услышу. Он ждал света — чтобы поразить меня наверняка. Медлить было нельзя, и я пополз вдоль стены. И в этот момент вновь вспыхнули лампы. Что за невезуха! Боб снова выстрелил, и его пуля содрала кожу на моем виске. Вместе с волосами.

Больно-то как! Зато я теперь точно знал, где он находится. И когда свет потух, выстрелил три раза. Пули вошли в тело Боба, а последнюю я выпустил ему в голову. Контрольный выстрел.

Вновь зажглись лампы, вошли охранники, начали составлять протокол казни. Чтобы все было по закону, с соблюдением формальностей. Врач осмотрел тело Боба и констатировал смерть. А я в это время сидел на полу возле и тянул старинную, заунывную песню, которая зовется «Плач палача». Это наша традиция, некий ритуал. Эту песню поют, когда провожают в последний путь казненного. Или же его палача. Как получится, как фишка ляжет. Когда-нибудь ее пропоют и над моим бездыханным телом. Грустную песню палача.

Реки, текущие вспять

Он появился у меня в декабре, когда снег уже лежал вокруг дома большими, рыхлыми сугробами. Наглый рыжий кот.

Я обычно приезжаю в деревню на выходные — поработать. Мне хорошо пишется на даче, а издательство как раз торопило с рукописью — надо было успеть до Нового года. Роман же, как назло, не шел — я с трудом вымучивал две-три странички, после чего закуривал и с горечью говорил Музе: «Когда же ты прилетишь и осенишь меня своими чудесными крылами? Сколько можно мучиться?»

Но вредная Муза молчала, и я продолжал тупо бить по клавиатуре. Долбил и долбил, почти не вчитываясь в текст. Хотя понимал, что это совсем не то, что ждут от меня в издательстве. А что было делать? Три месяца назад я подписал договор и обязался сдать рукопись к концу декабря. Времени, в принципе, было достаточно, но коварная Муза вдруг куда-то упорхнула, и я застрял.

Спасала только дача, где за два дня я выдавал неплохую норму. Пять дней в неделю я честно пахал на толстый литературный журнал, зарабатывая на кусок хлеба (правда, без масла), а по выходным укатывал за город и творил. Только этим и жил. Вот и в эту пятницу я, как обычно, сел на поезд и уже через час был на своей станции. Затоварился в местном магазинчике и поспешил в дом — работать!

Кот ждал меня на крыльце. Толстый, рыжий, с круглыми зелеными глазами на явно бандитской морде. Однако домашний — судя по упитанности и чистоте шерсти.

— Привет, — поздоровался я с ним, — как дела? Потерялся или просто в гости зашел?

— Мяу, — неопределенно ответил кот.

— Ладно, заходи, гостем будешь.

И впустил кота в дом. Тот побежал осматриваться, а я занялся ужином. Растопил печь, поставил на огонь сковородку. Кот вернулся и уселся рядом, нетерпеливо поглядывая на стол. Типа — когда кормить будешь?

— Погоди, дружок, — улыбнулся я, — вот сварганим яичницу, тогда и поедим. Яичница — самая наша холостяцкая еда, быстро и вкусно. И, самое главное, посуду потом мыть не надо.

Кот согласно мяукнул. Ему я положил кусок яичницы на блюдечко — как подобает есть приличному коту, а сам же умял ее прямо со сковороды. За окном было темно, в трубе гулко выл ветер — началась метель, а мне было хорошо и уютно. Кот залез на печку и замурлыкал нескончаемую песню. Перед сном я вышел на крыльцо покурить. Ветер бросал в лицо колючий снег, было холодно и страшно. Да, наметет к утру…

Я в три затяжки докурил сигарету и юркнул домой — греться.

* * *

На даче я обычно встаю рано утром, чтобы успеть до завтрака поработать. Так было и на этот раз. Умылся и сразу же за ноутбук. Но меня отвлекли — кот, мяукая, попросился за дверь. Воспитанный, знает, что и где можно делать. Я выпустил его, а сам вернулся к роману. Но вскоре кот попросился обратно — требовательно поскребся снаружи. Я открыл дверь, а он недовольно фыркнул — чего, мол, так долго, замерз уже…

— Прости, дружок, — развел я руками, — заработался.

И это была чистая правда. Привередливая Муза наконец-то соизволила посетить меня, и я работал, как проклятый. За утро накатал целую главу, что было весьма недурно. Поэтому и пребывал в очень хорошем настроении, даже что-то напевал. Кот между тем подошел ко мне и требовательно мявкнул. Очевидно, это означало: «Приятель, а не пора ли нам позавтракать? Не видишь, что ли — бедное животное голодное?»

Что ж, пора так пора. Я снова приготовил яичницу (не охота заниматься разносолами), а затем оделся и отправился в деревню — узнавать насчет кота. Животинка-то домашняя, вдруг кто ищет? Кроме того, надо было пополнить запасы еды — с такими темпами нам с котом до конца выходных точно не хватит.

В сельмаге было пусто — деревенские сидели по домам и смотрели телевизор. А что еще делать зимой в деревне? За прилавком скучала продавщица Клава. Я знаю ее уже лет десять — с тех пор, как купил здесь дачу. Крепкий деревянный дом отдавали за сущие копейки — старики умерли, а молодые не захотели жить в деревне. У меня же в то время вышла книга и имелись кое-какие деньги. Вот и решил: а вложусь-ка я в недвижимость! Со временем переберусь на природу и буду творить в тишине и покое.

Как же, разбежался! На гонорары от книг не проживешь, вот и приходится горбатиться на журнал…

— Как торговля? — улыбнулся я Клавдии.

— Какая, к черту, торговля! — хмыкнула она. — Дачники разъехались, а наши, деревенские только водку берут. И то пока мало — денег-то ни у кого нет. Может, ближе к Новому году пойдет…

— Ладно, сделаю тебе выручку. Дай-ка мне пару банок тушенки, яиц десяток, колбасу и хлеб. Да, еще сайры банку.

— Ждешь гостей? — оживилась Клава. — Тогда возьми еще водки. У меня хорошая, не паленая, честное слово.

— Нет, хватит одних продуктов, — решительно отказался я. — Кстати, ко мне тут на дачу кот зашел — рыжий такой, домашний. Может, знаешь, чей он? Потерялся, наверное.

— Ничего, жрать захочет, сам домой дорогу найдет, — уверено произнесла Клава. — Коты — они как мужики, нагуляются и обратно. Только кормить их надо хорошо да время от времени по пузику гладить. Тогда никуда они, милые, не денутся.

Я улыбнулся, признавая женскую правоту Клавдии, заплатил за покупки и пошел к себе на дачу. Кота я дома не застал — видимо, ушел по своим делам. Правда, непонятно как — дверь-то была заперта, а окна все закрыты. Может, через чердак? Но думать об этом мне было некогда — меня ждала работа.

Я промучился час — почему-то снова не писалось, потом плюнул и вышел курить. И тут же увидел кота. Он шел через занесенный снегом сад. Проваливался по самое брюхо, недовольно фыркал, но упорно пробирался к дому. На рыжей морде явно читалось — не люблю я этот снег. Наконец кот достиг крыльца и требовательно мяукнул — чего ждешь, впускай. Куда ходил, зачем — разумеется, ни слова…

Я вернулся в комнату, а кот пошел на печку греться. Когда синие сумерки заползли в дом, я заканчивал уже следующую главу. Неплохо, однако. Что же, пора ужинать. Коту я открыл банку сайры, а себе сварганил макароны с тушенкой. Поел, покурил и задумался: завтра мне возвращаться в город, а что делать с котом? Не брать же его с собой! Чужой ведь… Но пока ничего не решил.

Наутро было тихо и спокойно, снег лежал вокруг дома сверкающими сугробами. Хорошо — мороз и солнце! Я оделся потеплее (свитер, овчинный тулуп, шапка-ушанка, валенки, настоящий деревенский мужик!) и вышел на крыльцо. Кот тоже выскочил наружу. Постоял минуту, осмотрелся, затем побежал к калитке. Обернулся — ты идешь или нет?

— Ну, ладно, — пожал я плечами, — давай прогуляемся.

Кот уверенно побежал в сторону леса. Интересно, зачем? Что делать коту в лесу зимой? Однако он упорно пробирался в самую гущу. Минут через двадцать мы были уже довольно далеко от дома. Тропинка сделалась совсем узкой, почти незаметной. Видно, по ней давно не ходили. Я проваливался в снег почти по колено, а кот — так вообще по самую макушку. Но упорно шел вперед, показывая дорогу.

Наконец добрались до какой-то полянки. Я оглянулся — никого, одни снежные ели кругом. Так и хотелось спросить кота: «Куда ты завел нас, проклятый старик?» Но он уже куда-то пропал. Просто мистика какая-то… Ладно, дома разберемся.

Я уже собрался поворачивать назад, как из-за елей неожиданно показались двое мужиков. Оба бородатые, в старых, заплатанных зипунах, подпоясанных какими-то веревками. Один постарше, второй — помоложе. Тот, что постарше, держал в руке топор на длинном топорище, молодой — деревянные вилы.

— Что, на медведя собрались? — приветливо улыбнулся я незнакомцам. — Так он, наверное, еще спит. И вдвоем вам с ним никак не справиться. Третьим возьмете?

— Ты, барин, откеля такой веселый взялся? — спросил мужик постарше и подозрительно посмотрел на меня.

— А вы сами-то откеля-то? — ответил я вопросом на вопрос.

Не люблю таких — к незнакомому человеку, и сразу на «ты».

— Мы-то со Звонового, — чуть помедлив, ответил мужик, — а вот тебя, барин, раньше не видели…

— Так я из Москвы.

— А, так вон оно что, — кивнул мужик, — тогда понятно. От Бонапартия, значит, спасаешься?

— От кого? — не понял я.

— От Бонапартия, — повторил мужик. — Да ты не думай, барин, здесь таких, как ты, много. Бегут, значит, от французиков…

Я на всякий случай кивнул. Странные они какие-то, мужики эти, про Наполеона говорят… Война с ним была двести лет тому назад… Однако спорить с ними я не стал — а вдруг сумасшедшие, из дурдома сбежали? А топор-то у них настоящий, да и деревянные вилы тоже.

Старик между тем продолжал:

— Бежит, народ от Бонапартия, спасается. А мы за ним, наоборот, охотимся. Вот, Денис Васильич послал нас дорогу разведать, а тут, значит, и ты…

Ему, видимо, хотелось поговорить, но тут из-за деревьев послышался длинный, пронзительный свист. Старик резко обернулся:

— О, зовут нас, пойдем, барин. Денис Васильич с тобой наверняка потолковать захочет.

Спорить с ненормальным я не стал, поэтому кивнул и пошел следом. Мы продрались сквозь густые ели и оказались на круглой полянке. Прямо на снегу горело несколько костров, вокруг лежало и грелось человек тридцать-сорок. Все при оружии, но каком-то старинном — ружья и пистолеты с длинными стволами, а еще вилы, топоры, рогатины…

Меня подвели к центральному костру.

— Вот, Денис Васильич, в лесу барина нашли, — представил меня мужик.

— Кто таков? — обернулся ко мне бородатый, круглолицый мужчина с пронзительными черными глазами.

Одет он был весьма своеобразно: сверху — мужицкий кафтан, а под ним — гусарский мундир. Теплая меховая шапка и кавалерийские сапоги дополняли столь необычное одеяние. Отлично, сейчас все выясним.

— А ты кто сам таков? — нагло ответил я незнакомцу.

— Подполковник Давыдов, — ничуть не обидевшись, представился гусар.

— Как, неужели сам Денис Давыдов? — сделал я удивленное лицо. — Герой-партизан?

Везет мне, однако, сегодня на психов…

— Да, — улыбнулся Давыдов, — командир летучего партизанского отряда.

Понятно, ряженые, понял я, или, по-нашему, ролевики. Это объясняло всё: и мужиков с вилами, и «гусар» в мундирах. Играют ребятки в войну 1812 года, развлекаются. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет? Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не вешалось.

Что-то, однако, смущало меня в облике Давыдова, что-то явно не соответствовало времени. Я пригляделся — борода! Гусарам она не положена. Усы — да, но борода… Заметив мое удивление, Давыдов хмыкнул:

— Что, не по форме выгляжу? Так это понятно: наши ведь крестьяне французов никогда не видели, вот и принимают иногда нас за них. Пока всё объяснишь… А с бородой и тулупом все ясно — свои. Да и бриться в лесу, сами понимаете…

— А что вы здесь делаете? — спросил я.

— Обоз французский караулим, а еще фуражиров и дезертиров ловим. Французам в Москве голодно, вот и посылают по деревням за провизией и фуражом. А мы тут как тут. А сейчас караулим обоз из Смоленска, пройти должен. У Сосновки его видели, а мы его здесь перехватим. Только, видишь, метель разыгралась, вот и заплутали мы немного. Послал мужиков дорогу на Сосновку разведать, а они вас привели. Кстати, вы так и не представились.

Я назвал свою фамилию, Давыдов задумался:

— Ваш брат, случаем, не в Арзамасском полку служит?

— Нет, — покачал я головой, — наверное, просто однофамилец или, может, дальний родственник. Фамилия-то довольно распространенная.

— Да, — согласился Давыдов, — распространенная. Ну, а вы чем занимаетесь?

— Пишу о поэзии и поэтах, — сказал я, — для одного литературного журнала.

— А, это дело хорошо, — улыбнулся Давыдов, — я и сам, знаете ли, поэзии не чужд. Может, слышали что-нибудь из моего?

Я кивнул — а как же! И тут же процитировал:

«Ради бога, трубку дай!

Ставь бутылки перед нами,

Всех наездников сзывай

С закручёнными усами!»

Вот оно, преимущество филологического образования! Сразу выдал нужные строчки. Давыдову мои знания явно понравились — он благодарно кивнул и затянулся короткой, кургузой трубки. Потом задумчиво произнес:

— Да, помнится, кутили мы с Бурцовым… Весело было, ах, весело! Сейчас уже не то — людишки не те… Если бы не эта война, то не знаю, чем бы я еще и занимался. Ладно, брат, уважил ты меня. Не думал я, что вирши мои так славятся…

— Что вы, — подыграл я ему, — их многие знают. И в нашем журнале они тоже печатаются. Хотите, номер вам с оказией пришлю? Вы только куда скажите…

— Буду весьма признателен, — церемонно поклонился гусар, — только действительно — куда? Наше дело, сам знаешь, военное, сегодня здесь, завтра там. Вот когда кампания закончится… А ты садись, брат, выпей со мной вина. Не обижайся, что я с тобой на «ты», так у нас принято. По-простому, по-гусарски.

Ладно, пусть будет по-гусарски…

— Эй, Ванька, — махнул рукой Давыдов, — притащи бутылку. Пунша, брат, к сожалению, нету, но винцо кое-какое имеется. У помещика местного позаимствовали, на военные нужды. Надо же греться в лесу! Сейчас с тобой выпьем, поговорим о поэзии. Я тебе что-нибудь новое почитаю…

— Спасибо, — ответил я, — только мне домой надо. Идти далеко, до темноты бы успеть…

— Жалко, — явно огорчился Давыдов, — впрочем, брат, ты прав — нам тоже пора, обоз будем караулить. Кстати, ты дорогу до Сосновки не знаешь? А то мои мужики что-то заплутали…

— Не заплутали мы, — обиделся старик, — а своротили не туда. Надо было в левую руку брать, а ты, Денис Васильич, велел прямо, через лес. Вот и сбились мы!

— Хорошо, скажу, — согласился я, — здесь, в принципе, недалеко. Если идти к речке, то прямо через мост и до Сосновки…

Вскоре наш маленький отряд тронулся в путь. Собрались партизаны быстро — закидали костры снегом, оседлали лошадей, построились в некое подобие колонны. Я шел впереди, показывая путь. Прямо как Иван Сусанин. А хорошо ребята играют, думал я по дороге, натурально, даже придраться не к чему… Через час мы были у моста. Я показал — вам туда, прямо до Сосновки.

— Спасибо, брат, — поблагодарил меня Давыдов, — выручил. А ежели хочешь, давай с нами. Вижу, ты не из робкого десятка…

— Нет, мне домой, — покачал я головой.

— Ну, как знаешь, — огорчился Давыдов. — Ладно, прощай, может, еще и свидимся…

Он приподнялся в седле, громко крикнул: «За мной, ребята!», — и первым поскакал к мосту, за ним потянулись все остальные. Через пять минут на дороге уже никого не было. Лишь легкий снег серебрился на зимнем солнце. Я постоял, покурил, а потом развернулся и пошел к дому. Интересно, где кот?

Он ждал меня на крыльце. На рыжей морде явно читалось: «И где тебя, друг, носило так долго? Я уже замерз!»

— У-у-у, предатель, — сказал я коту, — бросил меня одного! А вдруг бы меня волки съели или медведи задрали? Не по-товарищески это!

Кот ничего не ответил, лишь мяукнул — открывай скорей. Я впустил его в дом и затопил печку. Пока грелся чайник, позвонил в редакцию и попросил пару дней в счет отпуска. Раз так хорошо работается, нужно ловить момент. Иначе до Нового года точно не успеть…

Мы пообедали, а затем каждый занялся своими делами — я писал, а кот грелся на печке. Работалось мне очень хорошо. Кот, без сомнения, приманил мою Музу. Что, впрочем, было понятно: она же женщина, а они любят усатых-полосатых. Особенно таких толстых и пушистых.

…Интересно, что будет завтра? Новые приключения?

* * *

Я не ошибся. Утром все повторилось так, как вчера: кот попросился за дверь, а затем позвал меня с собой. Я вздохнул и пошел одеваться потеплее. Посмотрим, что будет в этот раз…

Дорога в лес была уже знакомой, и я шел довольно быстро, кот бежал следом. Было тихо и снежно.

Одно было странно: я нигде не находил наших вчерашних следов — будто нас вчера и не было. Снег лежал девственно-чистый, нетронутый. И еще одно: чем дальше мы углублялись в лес, тем холоднее становилось, причем весьма заметно. В деревне морозец был градусов пять-шесть, а тут уж точно градусов двадцать…

Снег хрустел под ногами и ярко искрился на солнце, выглядывающим из-за низких, лохматых туч. Мороз забирался под тулуп, еще немного, и я окончательно задубею. Вот и знакомая поляна. Так, кто на этот раз?

Я обернулся, высматривая очередных ряженых, и тут меня окликнули:

— Эй, товарищ!

Под деревьями снова стояли двое. Но уже не партизаны 1812 года, а бойцы Красной армии. В шапках-ушанках с красными звездами, коротких полушубках, в ватных брюках и, разумеется, валенках. Поверх формы — белые маскхалаты. С оружием: у одного — пистолет на боку (очевидно, командир), у другого — винтовка за плечами.

Командир подошел ко мне и произнес:

— Вы, товарищ, из какого села будете?

— Из Покровского, — ответил я.

— Немцы у вас стоят?

Я посмотрел на его молодое, серьезное лицо и решил отвечать в том же духе. Кто их знает…

— У нас нет, а вот в Сосновке, я слышал, стоят…

— Где она, Сосновка? — спросил командир. — Покажите на карте…

Красноармеец в это время тревожно всматривался в небо и к чему-то напряженно прислушивался. И вдруг сказал:

— Летит, товарищ младший лейтенант, точно летит! Немец!

И верно — из-за низких туч вынырнул самолет и прошел над нами. Да так низко, что я четко разглядел черные кресты на крыльях и характерные продолговатые обтекатели на шасси.

— «Лаптежник»! — крикнул младший лейтенант. — В укрытие!

Я замешкался — хотел рассмотреть удивительную машину. Не каждый день видишь фашистский бомбер…

Но командир крепко ухватил меня за рукав и потащил в укрытие — под тяжелые ели. Я узнал самолет — немецкий Ю-87. Здорово играют ребятишки, подумал я, такой раритет откопали!

«Лаптежник» между тем сделал широкий разворот и снова прошелся над нами, а потом не спеша удалился.

— Не заметили, — облегченно вздохнул красноармеец, — а то я уж подумал…

— Думать, Левченко, будем потом, когда с задания вернемся, — оборвал его младший лейтенант, — а сейчас нам надо в Сосновку. Где, вы говорите, это село?

Вопрос был адресован ко мне. Я показал на карте:

— Вот, километров пять-шесть на северо-восток. Немцы, я слышал, ночью прибыли. Три грузовика, да еще несколько мотоциклов с пулеметами. Не менее роты…

— Похоже, — кивнул красноармеец, — нам капитан Савушкин так и говорил — проверьте у Сосновки, там немец может быть…

— Помолчи, Левченко, — поморщился младший лейтенант, — проверим. Покажите-ка, товарищ, как выйти к Сосновке…

— Мы тут, — ткнул я пальцем в карту, — а вам надо сюда. Через лес, потом по мосту и все время прямо. Через час полтора-два будете на месте.

— Хорошо, — улыбнулся командир, — как раз успеем до темноты.

— Если опять не заблудимся, — хмыкнул Левченко.

Младший лейтенант зыркнул на него, но ничего не сказал — видимо, у Левченко были основания для подобного замечания. Наши леса, конечно, не тайга, но заблудиться вполне можно, особенно с непривычки. По себе знаю — первый год, как только приехал, блуждал по несколько часов. Я заядлый грибник, люблю «тихую охоту», вот и уходил на целый день. Зато теперь знаю все окрестности как свои пять пальцев.

— Послушайте, товарищ, — обратился ко мне командир, — проведите нас к мосту. Нам скорее к Сосновке надо…

Идти мне очень не хотелось — хватило вчерашнего, но отказать я не мог — слишком уж просительно смотрел лейтенант. В конце концов, а почему и нет? Прогуляюсь еще раз…

В общем, повел я их снова. Кота с нами не было — как и в прошлый раз, он уже исчез. Ладно, потом разберемся. Мы дошли до опушки леса.

— Вот мост, — показал я, — потом прямо, километра три-четыре.

— Спасибо, товарищ, — крепко пожал мне руку командир.

И бойцы, утопая в снегу, пошли к мосту. А я стоял и смотрел им вслед…

Внезапно на дороге показался автомобиль. Я всмотрелся — старый, немецкий, похоже, «опель». Явно раритетный. Вот и противник, догадался я. А почему нет? Раз есть красноармейцы, должны быть и фашисты. Все правильно. Игра есть игра…

«Опель» сопровождал мотоцикл с коляской, в нем сидело двое «фрицев». Светло-серая форма, легко узнаваемая форма, стальные каски, мотоциклетные очки… Натурально-то как! Из коляски торчал наружу черный ствол пулемета. Интересно, муляж или настоящий?

Водитель мотоцикла заметил красноармейцев и резко дал по тормозам, затем обернулся к легковушке и замахал рукой, предупреждая об опасности. «Опель» сбавил ход и начал разворачиваться. Но на обледенелой дороге его занесло, и он чуть было не оказался в кювете. Однако каким-то чудом выровнялся и встал на все колеса. За «опелем» стал разворачиваться и мотоцикл. Однако не успел.

Красноармейцы тоже заметили вражескую машину и открыли огонь. Командир стрелял стоя, из пистолета, а Левченко — с колена, из винтовки. Хлесткие, сухие выстрелы разорвали тишину. Немецкий пулеметчик дал ответную очередь. Металлический грохот перекрыл шум выстрелов, в воздухе резко и противно запахло порохом. Вот и ответ — муляж это или нет… Бой оказался коротким — оба бойца упали на снег. Я заметил, как на их маскхалатах появились алые пятна крови…

И тут немцы заметили меня — я же стоял близко и совсем не прятался. Пулеметчик дал короткую очередь в мою сторону — на всякий случай.

И я тут же рухнул в сугроб — реакция у меня хорошая. Это меня и спасло — пули прошли прямо над головой, сбили несколько еловых лап. На меня посыпался снег. «Ну, вас с вашими ролевыми играми, — зло подумал я, — убьете еще…» И быстро пополз по-пластунски прочь. Правильно сделал — судя по выстрелам, немцы (или кто там?) решили меня таки добить. Слышались выстрелы, а сверху полетели срезанные ветви…

Я отполз подальше, поднялся и побежал. Проваливаясь по колено в снег, падая, но продвигаясь вперед. Бежал, пока совсем не выбился из сил. Тогда тяжело опустился на поваленное дерево и слегка перевел дух. Зачерпнул полную пригоршню холодного, обжигающего снега и крепко растер лицо. А также положил немного в рот — очень захотелось пить. Хорошо бы сейчас хряпнуть водочки, граммов этак сто или даже двести, для успокоения. Но до водочки еще было надо было добраться.

Что ждет меня в деревне? Вдруг ее тоже захватили фашисты? Бред, конечно, но кто его знает…

Я медленно побрел к дому. На опушке осторожно раздвинул ветви и посмотрел — слава Богу, все было спокойно. Никаких тебе немцев или партизан… Обычная русская деревня, полусонная и тихая. Ладно, больше я в лес ни ногой. По крайней мере, до весны. Ни с кем и ни за что. Пусть кот сам разбирается со своими делами. А я уже сыт по горло.

Надо ли говорить, что кот снова ждал меня на крыльце?

— И слышать ничего не желаю! — резко бросил я ему. — Никаких больше оправданий! Оставил меня с какими-то психами…

И прошел в дом. Кот обиженно мяукнул, но побежал следом.

— Не ври, — строго сказал я ему, — ты не просто так привел меня в лес. Признавайся — в чем дело? Как это связано с тобой? И вообще — давай, колись: имена, пароли, явки…

Кот презрительно фыркнул и ушел в глухую несознанку: уселся посреди комнаты и начал нагло вылизываться. Мол, знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю.

— Вот сделаю из тебя воротник, — пригрозил я ему, — будешь знать…

Кот презрительно фыркнул — видали мы таких!

Ужин прошел в полной тишине. Кот уминал колбасу, а я вяло ковырял вилкой в макаронах. Из головы все не шел тот бой. Уж больно все было натурально, особенно кровь на маскхалатах. И еще я думал: что за странный кот мне попался и случайно ли он привел меня в тот лес?

* * *

Честное слово, сам не знаю, правда ли все, что я вам только что рассказал. Может, мне это только привиделось? С нами, писателями, такое случается. Творческие люди, богатое воображение…

Утром кот исчез. Я звал его, искал, даже ходил в деревню, расспрашивал, но ничего не узнал. Котяра как в воду канул. Никто из сельчан не слышал про рыжего, наглого, толстого кота.

Я провел два дня на даче, дописывая роман, а кот так и не появился. Каждые час-два я выходил на крыльцо, стоял, курил, смотрел — не идет ли по заснеженному саду рыжий кот с зелеными глазами на явно бандитской морде? Но его не было.

Через два дня я вернулся в город и забыл о своих приключениях. И, разумеется, никому ничего о них не рассказал. А что вы хотите? Примут еще за психа… Так я и жил, вспоминая иногда эту необычную историю и странного кота. Где он сейчас, в каком времени, в какой эпохе?

…Говорят, время похоже на реку, которая иногда течет вспять. И через нее можно перебросить мост, чтобы перейти на тот берег, а потом вернуться обратно. Но ни в одну реку нельзя войти дважды…

Комната счастья

Глава первая

Любимый город встретил меня шумом вокзала и криками носильщиков, готовых за сущую безделицу (все-то пять марок!) дотащить чемодан до такси. Но, поскольку тяжелого багажа у меня с собой не было, то я гордо проигнорировал их и, закинув свой тощий рюкзак за плечо, бодро зашагал к выходу.

На привокзальной площади, как всегда, толпились такси и автобусы. Первые меня не интересовали, поскольку с наличностью было не густо, а вот вторые вполне устраивали. Я нашел остановку, уселся в полупустой салон автобуса и предался созерцанию проплывающего за окном пейзажа.

За семь лет, что я не был в городе, Грейнхольд сильно изменился: выросли крупные торговые центры, появились небоскребы, да и просто высоких зданий стало намного больше. Судя по всему, наш город процветал. Что не могло не радовать.

Через пятнадцать минут автобус затормозил на Карлштрассе — улице, разделявшей старые и новые кварталы, дальше он поворачивал в сторону центра. Туда мне точно не надо было — с моими-то скромными ресурсами, поэтому я покинул салон и вышел на улицу. Цель у меня была простая — найти отель, где бы брали недорого и не задавали лишних вопросов.

Через полчаса искомое было найдено. Старый, почерневший от времени фасад и довольно унылый вид здания красноречиво говорили о том, что отель переживает не лучшие времена. Проще говоря, едва держится на плаву. Значит, здесь будут рады любому клиенту. Прекрасно, именно то, что надо.

Внутри мои догадки полностью подтвердились: в полутемном фойе скучал за стойкой одинокий портье.

— Надолго вы к нам, господин Кочек? — осведомился немолодой, лысеющий дядька, разглядывая мой паспорт.

— Как понравится, — ответил я, протягивая банкноту в десять марок, — вот за первые два дня, дальше видно будет.

Ассигнация тут же исчезла в кассе, и портье без лишних слов вручил мне ключ от номера. Который, как и следовало ожидать, оказался на последнем этаже, а лифт в этой дыре, само собой, не работал. Ничего, я человек молодой, здоровый, легко поднимусь и по лестнице. И даже не запыхаюсь. Номер был обставлен соответственно стоимости: продавленная кровать, два облезлых стула, маленький столик, убогий пейзаж на стене. Впрочем, задерживаться надолго я здесь не собирался, поэтому, бросив рюкзак на пол, запер дверь и сразу спустился на первый этаж.

— Что, уже уходите? — поинтересовался портье, откладывая газету.

— Прогуляюсь, день вроде бы хороший…

— Да, отличный, — согласился портье, — весна в этом году ранняя. Не хотите ли чего? Могу порекомендовать пару приличных мест…

— Нет, спасибо, просто пройдусь.

Портье потерял ко мне всякий интерес и снова уткнулся в газету.

Я разумеется, не сказал ему, что прекрасно знаю город (все-таки провел в нем большую часть своей жизни, целых четырнадцать лет из двадцати одного), пусть думает, что я — из тех туристов, что толпами съезжаются в Грейнхольд, чтобы поглазеть на нашу главную достопримечательность — Большую дыру.

С тех пор, как она появилась (а произошло это двадцать лет тому назад, как раз за полгода до моего рождения), наш провинциальный городишко приобрел мировую известность. Сначала, как только она возникла, к нам прикатили бравые вояки — типа разбираться и наводить порядок, а когда у них ничего не вышло, то прочно обосновались ученые и исследователи. А также разные уфологи, предсказатели, прорицатели и просто сумасшедшие, мечтающие понять, что же это такое, наша Большая дыра.

Собственно говоря, этого никто точно не знает. За двадцать с лишним лет разобраться в ней не получилось, загадка осталась загадкой, но для местного населения Большая дыра стала подарком, точнее — неиссякаемым источником благосостояния.

Благодаря ей наш город расцвел буквально на глазах: вырос, обустроился, похорошел. Даже старый, вонючий вокзал сильно преобразился — теперь он чистый и респектабельный, не хуже, чем в столице. А когда возле Большой дыры построили первые здания Института, то жизнь вообще заиграла всеми красками. Ученые скупили огромные куски земли возле нее (говорят, бургомистр и члены совета тогда обогатились до неприличия), возвели свои лаборатории, жилые корпуса и приступили к планомерному изучению феномена. С те пор они и многочисленные туристы — наши главные источники дохода.

* * *

По поводу возникновения Большой дыры ходят слухи разные, но точно известно одно: она — результат пошедшего не так научного эксперимента.

Решение о возведении Большого адронного коллайдера возле Грейнхольда приняли почти четверть века назад. Тогда наш город был дыра дырой, самая что ни на есть глухая провинция, зато земля стоила очень дешево. Вот на это и польстились ученые из Национального ядерного центра — скупили большой участок в пригороде, прямо за коттеджами, и приступили к строительству. Возводили БАК целых четыре года, а потом еще год завозили оборудование и испытывали. И лишь потом начали эксперименты.

Местные «зеленые» сначала активно протестовали против коллайдера, даже какие-то митинги утраивали — типа, опасно, связано с ядерной энергией, но им быстро заткнули рот. Ведь на кону стояли огромные деньжищи… В Грейнхольд быстренько привезли парочку известных профессоров, которые всем объяснили, что никакой опасности нет: БАК находится глубоко под землей, и даже в случае катастрофы наружу ничего не вырвется. Вроде бы все успокоились, а кое-кто уже стал потирать руки в предвкушении немалых барышей. В общем, коллайдер построили, начали исследования. И все было нормально, пока не наступило 21 октября.

В тот день ничто не предвещало беды. Ученые, как всегда, проводили свои эксперименты — разгоняли частицы, а затем сталкивали друг с другом. Но что-то, видимо, пошло не так. Вначале жители города почувствовали сильный толчок, как будто при землетрясении, а затем над коллайдером разлилось какое-то серебристое сияние. Все испугались, побежали подальше (думали, что произошел подземный ядерный взрыв), но было поздно — произошла техногенная катастрофа, и последствия ее оказались весьма неожиданными.

Во-первых, в районе исчезли все живые существа — взяли и испарились. Пропали обитатели поселка, полицейские, руководившие эвакуацией, спасатели, посланные на помощь, ученые, проводившие эксперименты, журналисты, срочно прибежавшие на сенсацию, просто зеваки… Исчезли все собаки, кошки, птицы и даже крысы. Немного позже — и военные, введенные в зону бедствия нашим мудрым правительством (на всякий случай). Все как будто куда-то провалились. С той поры это место и стало называться Большой дырой.

Во-вторых, время ней как будто остановилось. В дыре всегда 21 октября, уже двадцать с лишним лет. Одна и та же погода — осенняя, теплая, слегка ветреная, легкий дождь днем и ясное небо вечером. Ничего не меняется, листья на деревьях все также красные и желтые. И никогда не опадают.

В-третьих, некоторые вещи, оставленные на территории коллайдера и поселка, приобрели совершенно новые, необычные свойства. Причем такие, что наши умники-ученые до сих пор не могут их объяснить. А также решить, что с этим делать…

Чтобы не выглядеть совсем уж глупо, некая светлая голова в Академии наук назвала случившееся «пространственно-временным провалом». Мол, в результате ядерной реакции часть нашей территории каким-то образом пересеклась с неким иным пространством. И получилось то, что мы имеем. Искажение реальности, временной коллапс, странный, неизвестный науке феномен. Территорию бывшего коллайдера обозвали «зоной аномальных явлений» и стали активно исследовать. Это же так интересно и важно для современной науки!

Ученые построили возле дыры новый Институт и организовали разведку. Но разведчики пропадали без следа… А те немногие, которые все же возвращались, рассказывали такое, что исследователи просто за голову хватались. Правительство немедленно решило полученные данные засекретить — от греха подальше. Однако пошли слухи, что в дыре можно найти нечто совершенно необычное, невиданное, чего нет и быть не может. И тут же нашлись желающие добыть эти сокровища…

В город толпами хлынули искатели приключений и авантюристы. Есть определенная категория люди, которых хлебом не корми, дай только залезть в опасное место и получить свою порцию адреналина. И при этом что-нибудь оттуда вынести — на память или продать, ведь существует великое множество коллекционеров, готовых отвалить за редкую вещь кучу денег…

К счастью, наши чиновники быстро смекнули, какой бедой может все это обернуться, и приказали организовать возле коллайдера военно-полицейский заслон — никого не пускать и не выпускать. Что, конечно, еще больше подстегнуло интерес к нему. Мгновенно возник бизнес — проводить в дыру любопытных или продавать вещи «оттуда».

В конце концов, правительство приказало обнесли дыру колючей проволокой в три ряда, а также установить по периметры вышки с охраной, чтобы идиотов отпугивать. Однако желающих побывать в дыре от этого не уменьшилось, наоборот, прибавилось. Запретный плод всегда сладок…

* * *

Быстро наладилась торговля разными интересными штуками. В Грейнхольде возникли бары, где за кружкой пива можно было послушать байки про дыру и приобрести (разумеется, из-под полы) настоящий товар «оттуда». А также договориться о личной вылазке. Стоили такие «экскурсии» недешево, но от желающих отбоя не было. Ведь потом можно перед всеми хвастаться, что побывал в запретном месте, а также показывать какую-нибудь необычную штуку.

В таких пивных обитали в основном мошенники, разводившие богатых лохов на деньги. Получит хитрый жучина аванс, а потом быстренько исчезает. Если же смыться по-тихому не получается, то доводит лохов до первого ряда «колючки» и бросает. Заканчивалось эти вылазки тем, что доверчивых идиотов, продрогших и испуганных, находили утром военные и доставляли в комендатуру. Где их регистрировали (для порядка), а после небольшого внушения — отпускали.

Настоящие же проводники такими делами не занимались. И вообще никогда в барах не тусовались и баек не травили. У них были свои места — например, «Старый конь» или пивная на углу Рыночной площади. Там, среди своих, и звучали настоящие рассказы о дыре, а также продавался подлинный товар.

В «Старого коня», кстати, и привел меня Слон, чтобы представить благородному собранию и объявить, что отныне я его ученик. Мне тогда едва стукнуло десять лет, и я в очередной раз сбежал от теткиного сожителя, грозившегося прикончить меня за то, что украл его деньги.

Ну да, украл, а что было делать? Тетка вечно пьяная, дети, мал-мала-меньше, орут, есть хотят, а дома — хоть шаром покати. Вот и купил им (а заодно и себе), что пожрать. А сожитель как обнаружил, что бабок не хватает, так сразу за молоток: убью, мол! Ясное дело, я дожидаться не стал, сделал ноги, а потом три дня на пустыре отсиживался. Где и нашел меня Слон. Выслушал, отвел в свою хибару, накормил. У него был маленький домик на самой окраине, зато возле Большой дыры. Развалюха, но недалеко от места «работы», так сказать.

Слон уже тогда был известным проводником, многие к нему в ученики просились, но он выбрал именно меня. То ли жалко ему стало горького сиротинушку, росшего без отца, без матери, то ли просто решил, что я дешево ему обойдусь — родственников-то почти никаких, случись что — плакать никто не станет, значит, и отступных платить не придется. В общем, договорился он с теткой (та только рада была — одним ртом меньше) и перетащил мои пожитки в свою нору. А затем представил Хмырю, Хачику и Серому — трем нашим главным авторитетам, которые всю добычу товара в дыре контролировали. Те посмотрели на меня и кивнули — подойдет. Так и состоялось мое посвящение.

* * *

Слон, можно сказать, стал моим вторым отцом. Своего настоящего я, по сути, и не знал — он пропал, когда мне не было и года. Говорят, одним из первых полез в дыру за добычей. А обратно уже не вернулся. Тогда многие исчезали без следа, и их судьба до сих пор никому не известна. Много в дыре было тогда неизвестного и неизученного… Да и вояки наши могли руку приложить — они по первоначалу со страху палили во всех, кто шел в дыру или возвращался из нее, боялись заразы… А вдруг притащат?

Так что папашу своего я не помню, да и мать, считай, тоже — умерла, когда мне исполнилось три года. После нее меня и приютила тетка, двоюродная сестра матери.

Вначале жизнь у нее была вполне себе ничего: по крайней мере, я и одет, и обут был, и даже в школу ходил. Но потом стали у нее появляться сожители (на моей памяти не меньше пяти было), причем один хуже другого. Родились дети — все от разных мужей. Тетка от несчастной любви и неустроенности начала пить, ну, и понеслось… Несколько раз я сбегал из дома, меня ловили и возвращали обратно, а я снова убегал. Скорее всего, очередной сожитель пришиб бы меня, если б не Слон.

Он честно предупредил, что берет меня только с одной целью — ходить в дыру. Я хоть и маленький был, но соображал, что это очень опасно: и гибли проводники часто, и калечились, но выбора у меня, считай, не было — обратно к тетке я не хотел. Да и не мог — из-за сожителя. А Слон оказался хорошим человеком, заботился обо мне по-своему. Различий между собой и мной не делал — ели из одной кастрюли и даже одевались одинаково. Но и спрашивал с меня строго, как с равного. И через два дня потащил в дыру.

Я хорошо помню первую ходку. Страшно было до жути, мандраж бил, но Слон мне сказал: «Не дрейфь, малыш, либо примет тебя дыра, либо нет. Примет — хорошо, станешь, как я, проводником. Товар добывать будешь, деньги хорошие появятся. А где деньги, там и друзья, да и девки тоже — они до бабок жадные. Пей, гуляй, веселись… А не примет тебя дыра — тоже хорошо, отмучаешься сразу. Потому что жить так, как ты, нельзя, не по-людски это».

Дыра, к счастью, меня приняла — я сразу две «пищалки» нашел. Слон лишь удивленно брови поднял, когда я ему показал. Затем привел меня в «Старого коня» и от моего имени всем пива поставил — за удачу, чтоб всегда так везло. С легкой руки Слона меня стали назвать Малышом. И еще стали говорить, что я везучий. Может, так оно и есть — четыре года в дыру ходил и ни разу не покалечился.

* * *

Слону, впрочем, тоже везло — до тех пор, пока он Комнату счастья искать не стал. Ему все говорили — выдумки это, байки для туристов. А он уперся — найду, мол, и все. И вот однажды он пришел домой, уставший и грязный, уселся в прихожей, снял свою куртку и произнес: «А знаешь, Малыш, я, кажется, знаю, где она».

И с тех пор как будто заболел — на мои вопросы не отвечал, ходил в дыру чуть ли не ежедневно, но товара не приносил. Вообще добывать перестал — все Комнату искал. Даже ночью не спал — на постели ворочался и карту свою разглядывал.

Об этой карте следует сказать особо. Существует много карт дыры, в каждой сувенирной лавке продаются, но толку от них чуть — на них и десятой части нет того, что на самом деле имеется.

Есть также карты проводников, там много чего интересного обозначено: и «крутилки», и «мясорубки», и даже места, богатые товаром. Ценятся они на вес золота, достать их или хотя бы одним глазком взглянуть — большая удача. Только ни один проводник свою карту никому не покажет и не продаст, иначе удачи не будет. Примета такая. Если, конечно, не решит навсегда завязать с этим делом и уехать из города.

А есть еще одна, особая карта. Называется Карта дыры — именно так, с большой буквы. Она институтская, кураторская. Лучшая из всех, что имеются, самая точная и подробная. Откуда взялась, спросите вы? Да это просто. Все проводники после возвращения из дыры обязаны перед своими кураторами отчитаться — где был, что видел, какой товар нашел. И врать здесь нельзя, иначе больше в дыру не пустят.

Между проводниками и учеными существует негласный договор — вы можете ходить в дыру (военные делают вид, что не замечают), но взамен доставляете свой товар сначала в Институт, чтобы мы могли выбрать. И рассказываете, что видели, причем с подробностями. И все довольны: ученые получают самые интересные штуки, а проводники безбоязненно делают свой маленький бизнес.

За каждым проводником закреплен определенный куратор, который бдительно следит, чтобы он ничего не заныкал и всегда отчитывался. Вот так эта Карта и постепенно заполняется. Получить ее — мечта любого проводника, каждый за нее душу продаст, да еще и деньгами приплатит. Но хранится она в сейфе Института, а доступ к ней имеют лишь два человека — сам директор и его первый заместитель.

Слона, видимо, на Карту и купили: пообещали, что покажут, если он займется поиском Комнаты. Слон, понятное дело, согласился — он же проводник, для него есть только дыра и все, что с нею связано. Лиши его возможности ходить туда — и все, нет больше Слона. А здесь такая возможность!

Разговор со Слоном вели, разумеется, кураторы. Они в Институте главные, им все подчиняются, даже ученые. И с ними спорить бесполезно: даже Хачик и Серый безропотно им отдают свой лучший товар, причем за весьма небольшие деньги. Слон тоже общался со своим куратором, отчитывался. Я, кстати, видел его два раза — к нам в пивную приходил, на Рыночную площадь. Мерзкий тип, скользкий, безликий, как и все они. Впрочем, меня он никогда не трогал — я считался учеником Слона и самостоятельной ценности не имел. А вот когда он погиб, тогда они за меня и взялись… Причем плотно. Но об этом чуть позже.

Что же касается куртки Слона, то она у него особая — черная, стеганая, но вся в дырках — от долгой носки. Слон ее чинил всегда сам, никому не доверял. Он только в ней ходил в дыру, говорил, что счастливая. Что понятно: проводники — люди суеверные, существует много разных примет, поверий и ритуалов. Например, нельзя перед дырой бриться, иначе удачи не будет, нельзя в ней громко разговаривать и петь… Да еще много чего нельзя, не об этом сейчас речь. А о том, как погиб мой учитель.

* * *

В тот день, 14 мая, Слон отправился в дыру один, без меня, но обещался скоро вернуться — дело, мол, минутное. Но что-то у него, видно, не сложилось, не вернулся вовремя. Я особо не переживал: Слон — проводник опытный, задерживался не в первый раз. Мало ли чего могло случиться…

Ночью меня разбудили кураторы — сказали, что Слон покалечился, умирает, хочет меня видеть. Кураторы посадили меня в автомобиль, повезли. Пока ехали, рассказали, что Слон должен был выйти к вечеру, но не вышел. Институтские подождали до ночи и сами полезли в дыру (что для них почти подвиг). И нашли учителя недалеко от «колючки» — не дошел буквально сто метров. Ноги перекручены, весь крови, однако живой. Срочно привезли в Институт, стали откачивать. Только не подумайте, что по доброте душевной — кураторам нужно было знать, нашел ли Слон Комнату. А тот лишь хрипел да звал меня.

Когда мы приехали, было уже три часа ночи. Я хорошо помню это время — над входом в Институт висели большие часы со светящимся циферблатом. Меня провели внутрь, несколько раз мы пересаживались с лифта на лифт, опускались и поднимались, а потом пришли в большую комнату. И вижу я — Слон лежит, прикрытый простыней, а в руку воткнута трубка от капельницы. Но дышит, глаза открыты. Вокруг него человек пять кураторов топчется, суетится. Один из них, видимо, старший, спрашивает: «Это и есть Малыш?» Да, говорят, Алекс Кочек, по прозвищу Малыш. Тот кивнул — давайте его сюда.

Меня подтолкнули к Слону, а я ничего сказать не могу — слезы душат. Но учитель меня узнал и что-то зашептал. Я наклонился, ничего разобрать не могу: тихо говорит. Сил у Слона почти не осталось. Тогда учитель показал глазами — подай, мол… Я его хорошо понимал, за четыре года изучил. Что, спрашиваю, подать — воды, сигарет? Нет, мотает головой, не то. Тогда я догадался — куртку! Точно, закивал.

Кураторы притащили его куртку. Слон руку чуть приподнял, пальцами ее коснулся, и снова что-то мне сказать хочет. Но силы его окончательно оставили: откинулся на подушку, захрипел и помер. Все вокруг забегали, засуетились, врача позвали, лекарство колоть… Но поздно уже было, смерть, как известно, своих не отдает. Особенно проводников. Пока все суетились, я в углу стоял и тихо плакал — со Слоном прощался. Наконец старший куратор обо мне вспомнил и приказал: «Заприте его!»

Меня снова куда-то повели. Отконвоировали в маленькую комнатку без окон, где были только стол, стул да железная койка. У меня от всего пережитого сил уже не осталось — повалился и уснул.

Утром меня разбудили, принесли кашу, чай, позволили умыться и привести себя в порядок. Потом пришел главный институтский начальник. Выглядел он солидно: подтянутый, седой, выражение лица значительное. Сел напротив и говорит: «Ну, Малыш, давай знакомиться. Я Курт Ригель, директор Института. Как тебя зовут, и как ты к Яну Лешеку попал, я знаю…» Тут я его перебил: «К какому-такому Лешеку? Не знаю!»

Седой улыбнулся: «Так Слона на самом деле зовут, это его настоящая фамилия, как твоя — Кочек. А скажи-ка мне, Малыш, что тебе прошептал Слон перед смертью? Только не ври мне, по глазам увижу!» Я и не собирался врать, ответил честно: да, пытался Слон мне что-то сказать, да не успел — скончался. Как только куртку свою погладил, так сразу и преставился. Да вы сами, наверное, все видели!

Верно, говорит Ригель, видел. И куртку его приказал проверить, каждый шовчик прощупать. Кое-что мы обнаружили — личную карту Слона. Вещь, бесспорно, интересную и нужную, но к нашему делу отношения не имеющую. Ты, кстати, знаешь, зачем Слон в дыру в последнее время ходил?

Знаю, отвечаю. Комнату счастья искал. Только ерунда все это, нет никакой Комнаты. Легенда, выдумка, байка для туристов. Директор слегка улыбнулся: «Почему ты так думаешь?»

Столько лет, говорю, все искали, дыру перерыли, но не нашли. Я и сам не раз в дыре бывал, много чего видел, но Комнату счастья — нет. Ригель ухмыльнулся: «Малыш, ты ошибаешься — есть она, это доказано. Слон ее нашел, да только нам рассказать не успел. Может, он тебе что-нибудь прошептал? Или хотя бы намекнул?»

— Нет, — отвечаю, — не успел.

— Ладно, жаль, — говорит Ригель, — хотя очень странно. Сделаем так: ты у нас поживи пока, может, что и вспомнишь…

В общем, продержали они меня три дня, несколько раз Ригель приходил, расспрашивал, но ничего не добился. Я твердо стоял на своем: ничего не знаю. Наконец кураторы от меня отстали. А поскольку я тогда был несовершеннолетний, и близких родственников у меня не осталось (тетка уже умерла), то определили в социальный приют, где я и провел полтора года. Затем, в 16 лет, перевели в училище под Конгехорсом — для трудных подростков. Конечно, это была не тюрьма, но близко к тому: за территорию не выйдешь, лишнего слова не скажешь. Однако имелись и свои плюсы: я получил кое-какое образование и даже специальность.

Два года потом я жил в Бреслау — работал на автомобильном заводе. А позавчера, взяв отпуск, вернулся в свой родной город — отдохнуть, побродить, повспоминать. И вот я тут.

Кстати, кураторы отдали мне куртку Слона. Когда я уже выходил из Института, один из охранников протянул сверток. Разворачиваю — а там куртка учителя. Мне сказали, что это по приказу директора, типа, за помощь. С тех пор я ее и ношу. И сейчас она на мне, родная.

Глава вторая

Ноги сами несли меня по знакомым улицам, вот центр города и старинная Рыночная площадь. На ее углу все еще находилась знакомая пивная — «У Толстого Ганса».

За годы моего отсутствия Ганс еще больше потолстел — его округлая фигура едва помещалась за прилавком, но маленькие, заплывшие глазки смотрели по-прежнему хитро и подозрительно. Я заказал кружку светлого мэйнского — проводники по традиции пьют только его. Ганс налил полный бокал и прищурился — видно, пытался вспомнить, где раньше меня видел.

— Слушай, парень, — наконец изрек он, — ты, случаем, не из наших? Что-то мне твоя физиономия уж очень знакомая. Да и на туриста ты не больно-то похож…

— Ага, — кивнул я, — из тутошних. Только давненько не был дома, целых семь лет…

— Малыш! — выдохнул Ганс и радостно заулыбался. — Здорово, чертяга, рад тебя видеть! Ну, рассказывай, где был, что делал?

— Рассказывать особенно нечего, — пожал я плечами, — после смерти Слона жил в приюте, потом в училище. А теперь работаю в Бреслау, электриком на автомобильном заводе.

— Да-да, — закивал Ганс, — Слон… После его гибели много разных слухов ходило: что Комнату счастья он якобы нашел, но ни с кем делиться не захотел. За что его кураторы и убили… А ты от них сбежал и за границу подался. Получается, что враки это, ты почти рядом жил. Ну, и как оно там, в приюте?

— По-всякому, — махнул я рукой, — но в основном фигово. Скажи лучше, кто из наших здесь остался?

— Да почти никого, — подумав, ответил Ганс, — времена, Малыш, сильно изменились. Теперь у нас всем заправляют китайцы — взяли дыру под свой контроль и заставляют отдавать товар за полцены. И с кураторами они договорились… В общем, трудно мы живем, паршиво.

— Неужели никто не возмущается? — удивился я. — Отдавать товар за полцены? Это же чистый грабеж!

— Были такие, кто отказался под китайцев лечь, — кивнул Ганс, — только с ними быстро разобрались. И довольно жестко. А после того как Хачика убили и Серого покалечили, все сразу и замолчали. Своя рубашка, знаешь ли, ближе к телу.

— А что с Серым?

— Ты загляни в богадельню, — посоветовал Ганс, — он теперь там живет, в коляске сидит и слюни пускает, ни говорить, ни двигаться не может. И всю память у него отшибло…

— Понятно, а Хмырь?

— Он хитрей всех оказался — сразу к китаёзам перебежал, а те ему разрешили таскать потихоньку товар и сбывать заезжим туристам. Вроде как свой маленький бизнес…

— Ясно, — кивнул я.

— Да ничего тебе не ясно! — взорвался толстяк. — Здесь уже все по-другому! И ты, Малыш, если хочешь жить, будь очень осторожен. Я тебе, как другу, говорю — с китайцами не ссорься. Очень мне не хочется видеть тебя в инвалидном кресле, пускающим слюни. Кстати, ты зачем вообще сюда вернулся? У тебя же здесь никого нет…

— Да так, потянуло в родные места, захотелось вспомнить детство, побродить…

— Ну-ну, поброди, — хмыкнул Ганс, — только близко к дыре не подходи. Без разрешения китаёзов тебя за «колючку» не пустят — пристрелят, как миленького.

— Даже так?

— Да, — подтвердил Ганс, — вся охрана у них на содержании. Кого скажут, того и пускают, а остальных отстреливают — чтобы зря не лезли и товар не выносили. А то уж больно много желающих развелось денег срубить, особенно после того, как Перец свою «мочилку» нашел.

— Знаю, слышал, — кивнул я, — отличная штука, любого вырубает за сто метров. Сейчас они у всех полицейских имеются, на вооружении…

— Да, и у китаёзов тоже, — подтвердил Ганс, — чуть дернешься — тебя сразу отключают и в дыру кинут. Все чисто: следов никаких, свидетелей тоже, а патрули подтвердят, что нашли тебя на запретной территории. И получишь срок за незаконное проникновение, сядешь на пару-тройку лет, как миленький. Видишь, все просто. Так что очень прошу тебя, Малыш, не лезь на рожон!

— Не буду, — честно пообещал я, — лучше пива еще выпью. Оно-то хоть прежним осталось?

— Обижаешь, — улыбнулся толстяк, — мое пиво лучшее в Грейнхольде, можешь у любого спросить! Пей, это бесплатно, за счет заведения.

— Спасибо.

Я отошел от стойки и сел в углу. Народу было немного — время дневное, все собираются ближе к вечеру. Несколько парней, коротающих время за соседним столиком, напряглись было при моем появлении, но, заметив, как по-дружески разговаривает со мной Толстый Ганс, расслабились и занялись своими делами.

…Хорошо все-таки вернуться домой! Сижу в любимой пивной, потягиваю светлое пиво, слушаю знакомые разговоры.

— Ты за сколько свою «пищалку» отдал?

— За две штуки.

— Мало.

— Сам знаю, что мало, но с китаёзами не поспоришь — бери и будь счастлив…

Дом, милый дом! Семь лет не был, а как будто только вчера еще сидел вместе со Слоном, вел такие же разговоры…

Между тем возле стойки возник новый тип — небольшого роста, в сером, сильно поношенном пальто. Толстый Ганс что-то шепнул ему на ухо и показал глазами на меня. Тот кивнул, подошел.

— Здравствуй, Малыш! — произнес он, плюхаясь на свободный стул.

Я с трудом узнал Хмыря — за прошедшие годы тот сильно сдал: постарел, пообносился, даже, кажется, сделался ниже ростом. Только глазки, как и раньше, воровато бегают по углам.

— Что, не узнал? — горько усмехнулся Хмырь.

— Узнал, — кивнул я, — только не сразу.

— А вот я бы тебя ни за что не узнал. Встретил бы на улице — мимо прошел. Был малец, пацаненок, соплей перешибешь, а сейчас — настоящий мужик, красавец!

— Ты мне льстишь, Хмырь, — прервал я его словоблудие.

— Честное слово, чтоб мне сквозь землю провалиться! Впрочем, чего это мы с тобой на сухую разговариваем? Закажешь пивка?

Я махнул Гансу, тот принес две кружки.

— Ну, как ты, что ты? Говорят, трудно тебе после смерти Слона пришлось? — спросил Хмырь, после того, как осушил половину бокала.

Что-то сегодня все интересуются моею судьбой, подумал я, но все же ответил:

— Несладко, это точно, но, как видишь, живой и здоровый. Школу закончил, профессию получил — работаю электриком на заводе в Бреслау. И зарплата хорошая…

— Хорошая, — усмехнулся Хмырь, — небось, получаешь две-три сотни в месяц, а раньше за одну ходку по несколько тысяч притаскивал! Помню я, какие вы со Слоном дела проворачивали, удачливей вас никого не было. Не жалеешь о прошлом, а?

— Чего жалеть-то? — соврал я. — Что было, то прошло, я завязал. К тому же мне на хлеб с маслом хватает, даже кое-что остается.

— Правда, что Слон Комнату счастья искал? — резко сменил тему Хмырь. — Правда, — подтвердил я.

— И нашел? — подался тот вперед.

— Если бы нашел, я бы разве с тобой тут разговаривал? Я бы сейчас в другом месте находился — где теплое море, дорогие отели и красивые девушки. Комната, говорят, любое желание исполняет, всех счастливыми делает.

— Кто знает? — задумчиво протянул Хмырь. — Вот Перец, говорят, нашел-таки Комнату и удачу у нее попросил. И сразу поднял свою первую «мочилку». И продал за огромные деньги. Дом новый купил, машину, обстановку…

— Да? — удивился я.

— Точно, сам ее видел. Да только вскоре его замочили, — зло рассмеялся Хмырь, — залезли грабители и вырубили. И все добро из дома вынесли, вместе с обстановкой. А его побили — так, из зависти. У Перца же сердце слабое оказалось, не выдержало. В общем, отбросил он копыта и теперь на кладбище червей кормит. Вот тебе и удача!

— Верно, — согласился я, — не проси у судьбы слишком многого, вдруг даст?

— Точняк, — кивнул Хмырь, — я вот по мелочи работаю, и, как видишь, живу. Ну, а ты что делать собираешься?

— Ничего, просто отдыхаю.

— Отдыхай, — кивнул Хмырь, — только если надумаешь в дыру лезть, меня позови. Я подскажу, с кем надо договориться, кому на лапу дать, чтобы проблем не было.

— Ладно, — пообещал я, — если соберусь — свистну. Кстати, скажи, правда, что ты китайцам продался?

— Враки, — недовольно скривился Хмырь, — я сам по себе, независимый проводник. Товар добываю, сам продаю…

Мой вопрос, видимо, сильно расстроил Хмыря, потому что он быстро допил пиво и, даже не попрощавшись, вышел из пивной. Я же посидел еще немного, затем покинул заведение — захотелось прогуляться, пройтись по набережной.

* * *

«Хвост» я заметил сразу, как только вышел на Центральный проспект. Я еще раньше почувствовал, что за мной следят, но окончательно убедился чуть позже.

У нас, проводников, очень хорошо развито «чувство спины». Без этого в дыре никак — нужно смотреть на все четыре стороны, и особенно — назад, потому что ловушки часто срабатываю именно за спиной. Не успеешь упасть — останешься без руки или ноги, как повезет. Слон всегда говорил, что у настоящего проводника должно быть три глаза, причем третий — на затылке.

Поэтому я чувствовал, что за мной следят. Для проверки притормозил у стеклянной витрины — вроде на товары глазею, а сам на отражение за спиной смотрю. Верно — вот тот тип уже два раза мне попадался, и все в разных местах. А сейчас позади меня стоит, делает вид, что голубей кормит. И недалеко — его напарник… Ну, я дергаться не стал, решил продолжить прогулку, а заодно посмотреть, что будет. Любопытный я очень…

Дошел до набережной и остановился. Публики заметно прибавилось — дело было уже к вечеру, народ потянулся на улицу, благо, день оказался действительно хороший, теплый. В кафе столики были заняли, народ с удовольствием пил кофе и пиво, отовсюду слышалась веселая музыка. Я не спеша прошелся по набережной — как турист, зевака, коих здесь пруд пруди. «Топтуны» не отставали — вели грамотно, сменяя друг друга. По внешнему виду — обычные филеры, коих кураторы часто отправляют наблюдать за проводниками: выяснять, кто с кем встречается, о чем говорит, какой товар толкает. Так они контролируют нас — чтобы налево ничего не продавали.

Надо сказать, что в плане товара у ученых с кураторами всегда контры — первых больше интересует чистая наука, а вторых — полезность добытых вещей, особенно в экономическом и военном плане. Узнают они про что-нибудь новое, необычное, и сразу же — наше, не отдадим! Даже не позволяют ученым взглянуть на интересный образец. Иногда это выходит боком.

Как, например, было с «волчком»: услыхали кураторы про забавную вещицу — сама по себе крутится, без всякой энергии, и загорелись добыть. «Волчок» видел Прыщ, а потом разболтал за кружкой пива. Кураторы сразу сделали стойку и приказали — достань. Прыщ был человек подневольный (старая мать, больная сестра, куда деваться?), вот и пошел. С трудом, с кровью, но добыл.

Кураторы очень обрадовались и даже денег Прыщу отвалили нехило (что вообще на них непохоже), думали, наверное, что нашли неиссякаемый источник энергии. Типа, прикрутил к «волчку» генератор, и получай электричества, сколько хочешь. Но вскоре выяснилось, что «волчок» — очень хитрая и опасная штука, вроде бомбы замедленного действия: сначала он энергию из внешней среды качает (за счет чего и крутится), а потом как бабахнет! Так, что мама не горюй. Один «волчок» может полгорода нашего снести. Слава Богу, ученые вовремя узнали и подняли шум. В правительстве переполошились и приняли закон, запрещающий приносить эти «волчки» — как бы чего не вышло. Но, говорят, военные все-таки пару штук заныкали. Теперь они хранятся у них в жидком азоте, чтобы энергию не брали. Но придет время, и используют их по прямому назначению… Как бомбу.

Так что отношение у меня к кураторам, прямо скажем, не самое хорошее. Тем более что это они виноваты в гибели Слона. Конечно, учитель тоже был не мальчик, прекрасно понимал, куда и зачем лезет, но все же… Не люблю я кураторов, и все тут!

Между тем «топтуны» не отставали, но особо и не наглели — соблюдали дистанцию. Вскоре я перестал обращать на них внимание — работа у них такая. Люди они, в сущности, подневольные, что прикажут, то и делают. Я еще раз прошелся по набережной, заглянул в пару магазинов, но покупать ничего не стал — цены просто заоблачные. Что понятно: все-таки набережная — самое престижное местом в городе, здесь бывают одни богачи.

На меня никто не обращал внимания, хотя одет я был более чем скромно — старые джинсы, клетчатая рубашка. Видимо, принимали за студента. Раньше университетские действительно часто здесь бывали: погулять, подцепить девчонку, закрутить роман или просто весело провести время. Теперь не то, публика стала намного солиднее.

Стало темнеть, зажглись разноцветные фонари, музыка зазвучала громче, народ повеселел. Я присел на лавочку отдохнуть, мои «топтуны» расположились по соседству. Так мы и сидели — я курил, они скучали. Наконец я почувствовал, что стало прохладно, и решил вернуться в гостиницу. На сегодня, пожалуй, с меня хватит.

* * *

Автобус довез меня до Карлштрассе. У дверей отеля я заметил длинный черный лимузин, возле которого топтались два типа явно азиатской наружности.

Внутри за стойкой дежурил все тот же портье — видно, сменялся только утром. Дядька выглядел испуганным, лицо зеленое, при моем приближении стал нервно вытирать лоб платком. Когда я попросил ключ от номера, он перегнулся через стойку и тихо произнес: «Господин Кочек, вас ожидают…» И показал глазами на диван в холле.

Я пригляделся: там сидел китаец. Немолодой, но и не старый, в строгом черном костюме, будто клерк из похоронной конторы. Лицо желтое, серьезное, непроницаемое. Интересно, что ему надо? Я подошел, поздоровался, присел рядышком. Китаец вежливо произнес:

— Разрешите представиться — господин Ли. Может быть, вы обо мне уже слышали? Нет? Печально, я думал, что ваши друзья, Толстый Ганс и Хмырь, проинформируют вас. Ну, ладно, тогда сам… Я, скажем так, отвечаю за всё, что так или иначе связано с дырой. Вам понятно?

— Не очень, — решил я косить под дурачка, — за дыру вроде бы Институт отвечает…

— Верно, — кивнул китаец, — но и я тоже. Сфера деятельности Института, так сказать, официальная, я же решаю все прочие вопросы, в том числе — связанные с добычей товара. И с проводниками тоже.

— Как с Хачиком и Серым? — уточнил я.

— В том числе и так, — кивнул Ли. — Ваши коллеги, к сожалению, проявили неуважение ко мне и той организации, которую я имею честь представлять, за что и поплатились. Надеюсь, вы не повторите их ошибок?

Китаец вопросительно посмотрел на меня, а я пожал плечами. А что я мог еще сказать? Поживем, увидим.

Ли, видимо, счел это за знак согласия и продолжил:

— Моя организация контролирует весь бизнес, связанный с дырой. Скажу прямо: без моего разрешения никто в нее не войдет и уж тем более не выйдет. Разве что в черном пластиковом мешке… Вы, господин Кочек, человек известный, работали с самим Слоном, к которому я испытываю глубочайшее уважение. И, хотя лично с ним знаком не был, слышал о нем немало, а потому уверен — вы достойный его ученик. Иначе он с вами бы столько времени не возился и куртку свою, — тут Ли мельком взглянул на меня, — не завещал. Поэтому у меня к вам деловое предложение — работайте на меня. В деньгах нуждаться больше не будете, дам столько, сколько вы на своем заводе за всю жизнь не заработаете, да и от проблем с кураторами избавлю — сам договорюсь. От вас же потребуется только одно — ходить в дыру и приносить мне товар. Собственно, заниматься тем, чем вы раньше и занимались.

— Спасибо, — улыбнулся я, — только вы меня немного переоцениваете: проводник я весьма средний. Вот Слон — тот был настоящим мастером, в этом вы правы, а я… К тому же семь добычей не занимаюсь. И давно не был в дыре. Поэтому толку от меня сейчас меньше, чем от новичка, сделавшего две-три ходки. Не знаю ни новых ловушек, ни тропинок, а без этого в дыре делать нечего. Искренне хотел бы вам помочь, господин Ли, но… К тому же я завязал и в Грейнхольд приехал исключительно отдохнуть, развеяться, освежить воспоминания…

Ли помолчал, переваривая информацию, а затем произнес:

— Вы зря недооцениваете свои способности, господин Кочек. Или, может быть, все же лучше Малыш? Мне известна ваша репутация. Любой из проводников с радостью пошел бы вместе с вами в дыру, даже за меньшую часть добычи. Вы очень удачливы, а это в нашем деле главное.

— В нашем? — удивился я. — Вы тоже?

— Да, — кивнул Ли, — я ходил в дыру и знаю, что это такое. Мое погонялово, кстати, Лис, можете справиться у своих. Вы, безусловно, правы, говоря, что толку от вас сейчас меньше, чем от новичка, но это легко поправимо — я дам вам самую полную информацию и лучшую карту дыры.

— Лучшая хранится в Институте, в сейфе у директора…

— Уже нет, — ухмыльнулся Лис, — там лишь ее копия, а оригинал — у меня. И стоило это целую кучу денег…

— Допустим, — согласился я, — но как быть с тем, что я завязал?

— Бывших проводников не бывает, — слегка улыбнулся Ли, — и вы это знаете не хуже меня. Рано или поздно, но дыра вас позовет. Или вы уже почувствовали ее зов — поэтому и вернулись сюда. Так ведь?

Лис в упор посмотрел на меня круглыми, кошачьими глазами. Я нехотя кивнул: действительно, глупо отрицать: даже те проводники, кто завязал и уехал из города, рано или поздно возвращаются. Таково притяжение Большой дыры, ее страшная сила. Поэтому я и приехал, чего уж тут скрывать.

Лис удовлетворенно кивнул:

— Вижу, мы поняли друг друга. Уверяю: вы не пожалеете о том, что будете работать на меня. Я очень щедрый человек — для друзей, конечно.

— Скажите честно, Лис (я тоже решил перейти на неофициальное общение), зачем я вам? Вы можете выбрать любого проводника…

— Комната счастья, — Лис прямо посмотрел на меня. — Она мне нужна.

— Слон из-за нее погиб, — напомнил я, — и не только он один. Еще Перец, если верить слухам, а, может, еще кто…

— Я в курсе, — кинул китаец, — но готов рискнуть. Видите ли, Малыш, я очень азартный человек, люблю риск. Считаю, что надо всегда идти ва-банк — и пусть будет, что будет. Ну как, согласны?

— Подумаю, — ответил я, хотя на самом деле все уже для себя решил.

Что толку тянуть резину — и так ясно, что я полезу туда. Так пусть с помощью китайца — все равно мне не купить снаряжения, денег мало.

— Вот и отлично, — кивнул Лис, протягивая руку.

Я крепко пожал ее. На этом мы и расстались.

Когда я шел по коридору, портье смотрел на меня с каким-то благоговейным трепетом, будто я только что разговаривал с самим Богом и тот сделал меня своим официальным представителем на Земле. Или, по крайней мере, в нашем городе. Странное ощущение, но весьма приятное.

Глава третья

На следующее утро выспаться мне не дали. Я планировал поваляться в постели часиков до десяти, но в полвосьмого в комнате настойчиво зазвонил телефон.

— Алекс Кочек? — поинтересовался кто-то официальным тоном.

— Ну? — недовольно буркнул я.

А как вы бы ответили, если бы вас разбудили в такую рань?

— Ждите в номере, к вам сейчас придут.

И точно — через пару минут в дверь постучали, и после моего вялого «войдите» на пороге возник тип в сером костюме. Впрочем, я мог бы и не отвечать — он все равно вошел бы.

Куратор. Его трудно было не узнать, и даже не по костюму цвета полевой мыши, а по какому-то особому выражению лица — скучающему и чуть брезгливому, как будто говорящему: видите, чем нам приходится заниматься. А все из-за вас, глупых: лезете, куда не надо, делаете, чего не требуется.

Гость опустился на стул возле моей кровати, бегло осмотрел номер и растянул губы в подобии улыбки.

— Доброе утро, Алекс, как спалось?

— Вашими молитвами, — мрачно ответил я.

— Рад видеть вас снова в городе, — не обращая внимания на мою грубость, произнес куратор. — Надолго к нам?

— Что-то в последнее время все это спрашивают, — буркнул я. — К чему бы?

— Так-таки все?

— Первый — портье. Он, верно, и доложил вам о моем прибытии. Так?

Куратор улыбнулся еще шире:

— Приятно иметь дело с умным человеком. Я рад, Алекс, что вы реально смотрите на вещи. Кстати, вас не удивляет мой визит?

— В последнее время меня мало что удивляет. И вы далеко не первый, кто интересуется моей скромной персоной.

— Да, тут был еще господин Ли, — кивнул гость. — Я в курсе. Он, наверное, предложил вам работу?

Я кивнул — что скрывать? Об этом, наверное, уже полгорода знает…

— Что вам от меня надо? — перешел я в наступление.

— Ничего особенного, всего лишь ответить на пару вопросов. Как всегда. Вы не против?

Я пожал плечами — возражать было бессмысленно, уж лучше сразу отмучиться.

— Итак, с какой целью вы вернулись в город? — перешел куратор на официальный тон.

— Исключительно с личной — освежить детские воспоминания, — озвучил я официальную версию.

— Чем намерены заняться?

— Отдыхать. Хочу походить, посмотреть, развлечься…

— Развлечься вы могли бы и в другом месте, — возразил куратор, — почему именно у нас?

— Ностальгия, — пожал я плечами, — тянет в родные места.

— А, может, в дыру?

Тут уже улыбнулся я — пусть думает, что хочет, его право. Куратор помолчал, потом продолжил:

— Алекс, что именно вам предложил господин Ли?

— Работу, — сообщил я чистую правду.

— И вы согласились?

— Пока думаю, — снова честно ответил я.

— Видите ли, — осторожно начал куратор, — если вы захотите вернуться к своей прежней профессии, мы возражать не станем. Вы, как и любой другой уроженец нашего города, имеете право подать заявку и после сдачи соответствующих экзаменов получить лицензию. Да-да, теперь в Большую дыру можно ходить официально, с нашего, разумеется, разрешения. Думаю, с экзаменами у вас проблем не будет — с таким-то опытом! Со своей стороны, мы препятствий чинить не станем, более того — рассмотрим заявку в упрощенном порядке и выдадим лицензию через день. Но у нас к вам будет небольшая просьба…

— Понимаю, — кивнул я, — делиться информацией.

— Совершенно верно, — подтвердил куратор. — Поверьте, Алекс, это выгодно и вам, и нам. Если будете с нами сотрудничать, то получите немалую пользу — мы сумеем оказать вам существенную помощь, в том числе и материальную.

— Какая именно информация вас интересует? — задал я прямой вопрос.

— Все, что связано с господином Ли и его деятельностью. Ведь вы не станете отрицать, что он встретился с вами отнюдь не случайно?

— Разумеется, — хмыкнул я, — он думает, что я знаю, где Комната счастья.

— А вы знаете? — подался вперед куратор.

— Нет, — разочаровал я его, — даже представления не имею. Семь лет назад я уже объяснял вашим коллегам, что не знаю, где Слон искал. И теперь это мы уже не узнаем этого никогда…

— Верно, — согласился куратор, — но ведь можно повторить его маршрут. Это мы, кураторы, дали ему Карту и подсказали, где именно искать. Не хотите ли попробовать? Найти Комнату — что может быть заманчивей! Ваше имя навсегда останется на скрижалях истории…

— Риск, конечно дело благородное, — протянул я, — но прежде чем согласиться, я должен понимать, что получаю взамен.

— Нашу Карту, — улыбнулся куратор. — Это достойная цена.

— Ваша Карта уже есть у Лиса, — возразил я, — и он ее обязательно даст мне, если мы соберемся в дыру.

— Не совсем так, — усмехнулся куратор. — Дело в том, что мы знали о желании Лиса заполучить Карту, и предприняли кое-какие меры — положили в сейф ее копию, а оригинал спрятали в другом месте. Так что у Лиса всего лишь один из ее вариантов Карты. Хороший, не буду спорить, достаточно полный, но не более того. Я же предлагаю вам подлинную Карту — ту, что хранится в ячейке одного из городских банков.

— Значит, мне нужно найти Комнату счастья, — сделал вид, что размышляю над словами куратора. — Опасность велика, но и цена хорошая. Интересно, а Слона вы тоже на Карту купили?

— Его не нужно было даже покупать, — откинулся на спинку куратор, — он сам к нам пришел и предложил свои услуги. К сожалению, сделка состоялась лишь наполовину — мы показали ему Карту, но он не сообщил, где находится Комната. И это весьма печально.

Тут мне в голову пришла одна мысль.

— Странно, что такой опытный проводник, как Слон, подорвался на выходе из дыры, да еще имея вашу Карту. А вы уверены, что он видел именно оригинал, а не очередную копию?

Лицо у куратора вытянулось — видимо, эта мысль не приходила раньше ему в голову. Он подумал, потом сказал:

— Да, такая возможность существует. Комната счастья — слишком лакомый кусок, многие за нее готовы продать и душу, и тело. Может, кто-то из наших сотрудников в самом деле сумел подменить Карту… Но тогда это должен быть человек, имеющий к ней непосредственный доступ. Таких у нас всего двое — директор Института и его первый заместитель Ладно, постараюсь разобраться, но в любом случае — спасибо за наводку. А все же, что вы решили?

— Мне нужно подумать, — снова ответил я.

— Хорошо, — согласился куратор, — думайте. Вот моя визитка, звоните в любое время.

Он протянул карточку, на ней значилось: Алоиз Штосс, заведующий исследовательской лабораторией.

— Это официальная должность, — сообщил Штосс, — на самом деле я начальник службы безопасности Института. И еще: если вы примите предложение господина Ли, сразу сообщите мне. Это в наших общих интересах. Ведь вам нужна подлинная Карта?

— Какая из них подлинная? — вздохнул я. — Что, если кто-то сумел подменить и ту, первую? Что сегодня лежит в вашем сейфе? Копия копии? И чем владеет Лис?

— Я все выясню, — еще раз пообещал Штосс.

Он сухо попрощался и вышел. Я еще некоторое время повалялся, размышляя о визите куратора, а потом быстро умылся и спустился в холл. День обещался быть хлопотным.

* * *

Прежде всего я отправился в пивную на Рыночной площади. Несмотря на ранее время, Толстый Ганс был уже на месте — стоял за стойкой и протирал бокалы.

— А, Малыш! — приветствовал он. — Решил начать день с кружечки пивка? Сейчас налью!

— Спасибо, не надо, — остановил я его. — Скажи, где похоронен Слон?

— Это никто не знает, — вздохнул толстяк. — Его похоронили кураторы, сами, без нашего участия. Думаю, закопали где-то на старом кладбище, в общей могиле. Так всегда так поступают с проводниками, если не находятся родные. А у Слона их не было…

— Понятно, — кивнул я, — точное место узнать можно?

— Спроси у них. Но зачем тебе это? Слон давно на небесах, не стоит беспокоить его бренное тело. Оставь все, как есть, так оно лучше будет.

— А что с его домом?

— Снесли как бесхозный. На этом месте теперь стоит гостиница, догадайся с трех раз, как называется?

— Неужели «У Слона»?

— Почти угадал — «У проводника». От постояльцев отбоя нет — из ее окон хорошо видна дыра. Кстати, ты знаешь, что теперь за колючку водят экскурсии? Покупай билет — и вперед, на осмотр достопримечательностей…

— Неужели? Разве это нормально — таскать в дыру неподготовленных людей?

— Институтские хитро придумали, — хмыкнул Ганс. — Построили помост, длинный, в километр, и водят по нему туристов. Мол, смотрите — вот она, дыра! Даже пару «крутилок» и «визжалок» для вида оставили. И все довольны: туристы видят дыру, институтские получают дополнительные деньги на исследования, город — хорошие налоги. Плюс новые рабочие места… М-да, времена, Малыш, сильно изменились. Раньше о таком никто и думать не мог — сделать из Большой дыры шоу! Впрочем, может, оно и к лучшему — меньше гибнет людей, а городу — прибыль.

Ганс вздохнул и принялся усердно протирать бокалы, и без того чистые. Блестели, как новенькие. Я простился с толстяком и пошел в центр города.

Лиса, как и следовало ожидать, я нашел в китайском квартале. Зашел в ближайший ресторанчик, заказал лапшу с курицей и спросил, где можно найти господина Ли. Старик-китаец вежливо поинтересовался, какое у меня дело к этому уважаемому человеку.

— Исключительно личное, — ответил я, — передайте господину Ли, что его разыскивает Малыш.

Старик тут же удалился, а вскоре из дверей ресторанчика выскочил китаёнок и быстро куда-то помчался. Минут через пятнадцать, когда я уже доедал вкуснейшую лапшу, вошел Лис. Он, как и в прошлый раз, был в строгом черном костюме. Форма такая у них, что ли? Лис подсел ко мне и поздоровался:

— Доброе утро, Алекс. Как я понимаю, вы все-таки решили принять мое предложение?

Я молча кивнул — рот был набит лапшой. Лис улыбнулся:

— В ресторане дядюшки Вэня очень вкусная лапша, но еще лучше ему удается утка по-пекински. Обязательно попробуйте, не пожалеете!

— Отведаю, — пообещал я, — как только разбогатею.

— Что же, это может произойти очень скоро. Когда найдете Комнату счастья, получите весьма крупную сумму. Я всегда держу свое слово, можете не сомневаться.

Я улыбнулся:

— Давайте догадаюсь: вы положите деньги в банковскую ячейку, и я смогу взять их только после нашего возвращения из дыры, так ведь?

— Да, — кивнул Ли, — стандартная процедура. Вы получите деньги, как только мы вернемся в город.

— Мы? — переспросил я.

— Мы, — подтвердил Лис. — В дыру пойдем втроем: вы, я и еще один человек.

Я помотал головой:

— Нет. Вас, допустим, я могу взять — вы платите деньги, а значит, имеете право получить свое удовольствие. К тому же у вас есть некоторый опыт, что немаловажно. Но третьего я не знаю. Вдруг дыра его не примет? Это поставит всех нас под удар.

— Примет, — уверенно произнес Лис, — у него опыта намного больше, чем у меня. К тому же это ваш старый знакомый. Вы не пожалеете. Всегда приятно иметь дело с коллегой!

— И кто же это? — поинтересовался я.

— Узнаете на месте, — хитро улыбнулся Лис, — пусть это будет моим маленьким сюрпризом.

— Ох, не люблю сюрпризов, они, как правило, плохо кончаются.

— За этого человека я ручаюсь, — твердо произнес китаец, — он нам пригодится. А теперь давайте обговорим сумму вашего вознаграждения. Сколько вы хотите?

— Миллион, — быстро ответил я, — но с двумя условиями. Первое: главным в дыре буду я, и меня слушаться беспрекословно. Скажу упасть — упадете, даже в дерьмо, скажу — бежать, побежите, что есть мочи.

— Разумно, — согласился Лис, — вы лучше всех нас знаете дыру, вам и карты в руки. А второе?

— В Комнату счастья я заходить не буду.

— Почему? — удивленно поднял брови китаец.

— Не хочу кончить, как Перец. Если вам нужна Комната, вы ее получите, но я останусь за порогом.

— Ваше дело, — пожал плечами Лис. — Что-нибудь еще?

— Нет, пока все, а как насчет миллиона?

— Мы положим деньги в банковскую ячейку перед самым выходом. Вы сможете убедиться, что деньги на месте. Один ключ будет у вас, другой — у меня, так больше гарантий, что мы оба вернемся живыми.

— А третий? — поинтересовался я. — Как он? Вдруг погибнет?

— Его жизнь меня не интересует, — прямо ответил Лис.

— Понятно, теперь по поводу снаряжения…

— Вам привезут все, что надо, только приготовьте список.

Я кивнул:

— Похоже, Лис, вы обо всем позаботились.

— Разумеется, — улыбнулся китаец, — предусмотрительность — главное условие безопасности в нашем бизнесе. Когда занимаешься таким делом, надо учитывать все до мелочей.

— Ну, тогда до встречи, — бросил я, — пришлите своего человека в гостиницу, отдам список.

Я оставил на столе пару монет, кивнул Лису и покинул ресторан. Путь мой лежал в Институт.

* * *

…Дыра встретила нас холодным туманом. Было полседьмого утра, и противная, липкая влага заползала даже под плотно застегнутую куртку. Только начало светать, солнце еще не поднялось, поэтому было довольно прохладно. Под ногами сухо шелестела пожухлая трава, на деревьях висели желтые и красные листья.

В Зоне, как я уже говорил, всегда осень, 21 октября, когда все и началось. Погода одна и та же: утром туман, в середине дня — небольшой дождик, а к вечеру — солнце. Температура — плюс пятнадцать, ветер умеренный, северный, давление в норме. И так двадцать с лишним лет. Дежа-вю, День дыры…

Я бодро шагал по пустырю, за мной несся Лис, сзади шумно пыхтел Хмырь. Когда выяснилось, что третьим будет именно он, я, честно говоря, не особо удивился. Расчет китайца был прост, как бамбуковая палка: пусть Хмырь потрудится, а если что, никто его искать не станет. Все знают, что он работает на китайцев, и вопросов лишних задавать не станут. Полиции так вообще все равно — одним проводником больше, одним меньше… Им главное, чтобы в городе был порядок и чтобы на лапу давали регулярно.

В этом плане у Лиса все было схвачено: за несколько лет, как я понял, он сумел подмять под себя всех местных бандитов и заставить их соблюдать закон. Ничего более существенного, чем карманные кражи, в Грейнхольде не происходило. Залетные урки, узнав, как изощренно китайцы расправляются со своими конкурентами, предпочитают сразу же испаряться.

Лис регулярно отстегивает деньги местным полицейским, жертвует немалые суммы их вдовам и детям, содержит за свой счет школу для сирот, дом престарелых и еще приют. Городские власти очень им довольны: рядовые полицейские получают к праздникам небольшие презенты, их начальство — пухлые конверты, а бургомистр и члены городского совета — взносы в избирательный фонд. Плюс — благотворительность, забота и сирых и убогих, что хорошо сказывается на имидже города.

Даже кураторы заинтересованы в Лисе — благодаря ему доставка товара стала регулярной. Проводники безропотно выполняют просьбы ученых и кураторов, ходят туда, куда надо, и приносят то, что нужно. Смертность среди них, кстати, заметно снизилась — благодаря отличному снаряжению, которое поставляет Лис. Чего еще желать?

Газетчики, правда, пытались однажды поднять шум по поводу засилья китайской мафии, но им быстро заткнули рот. Одним — деньгами, другими — силой. Лис через подставных лиц скупил несколько местных газет, и теперь обыватели получают только ту информацию, которая ему выгодна.

Все это я узнал, пока готовился к походу в дыру. Поговорил с парой посетителей пивной, пообщался кое с кем из старых знакомых… Все при упоминании Лиса делались почтительными и подчеркивали глубокое к нему уважение. Думаю, если бы китаец захотел баллотироваться в бургомистры, то получил бы эту должность без проблем. Но Лис благоразумно в политику не лезет и занимается своим делом. А для отстаивания своих интересов у него есть прикормленные депутаты в городском совете. Все правильно: удобнее и безопаснее действовать чужими руками.

Но вернемся к Хмырю. Он, как я понял, состоял при Лисе кем-то вроде личного проводника. Китаец действительно не раз ходил в дыру и даже имеет среди наших некий авторитет. Конечно, он мог бы и не делать этого, но, как выяснилось, и в самом деле очень любит риск. Правильно говорят, адреналин — сильнее любого наркотика.

По себе сужу: кажется, все забыл, целых семь лет не был в дыре, а как только ощутил ее запах — немного горьковатый, как запах прелой осенней листвы, а еще ржавого металла, дыма и чего-то странного, едва уловимого — так меня сразу и накрыло. Захотелось в самую ее гущу, туда, где ее сердце, где находится заветная Комната счастья…

…Я встретился с Алоизом Штоссом сразу после нашего разговора с Лисом. Куратор, кажется, нисколько не удивился моему визиту. Вкратце пересказал ему разговор с китайцем, и он тут же вызвал машину.

Мы поехали в Центральный городской банк. Алоиз что-то прошептал директору, тот лично отвел нас в подвал. В самой его глубине, в небольшой комнате, были установлены сейфы с ячейками. Штосс достал ключ, открыл один и вытащил узкий стальной пенал. В нем и хранилась Карта.

Она оказалась небольшая, примерно с газетный лист, но вся в различных пометках. Большинство я, но некоторые были мне незнакомы. Штосс объяснил, что где и что, а потом показал на центральную часть Карты.

— Смотри, здесь, в здании больницы, по нашим данным, и находится Комната счастья.

— Оно большое, — прикинул я, — четыре этажа. Проверить все — уйдет несколько часов. Даст ли нам дыра столько времени?

— А вы поторопитесь, — посоветовал Штосс, — делайте все быстро, и с пустыми руками назад не возвращайтесь. Мне нужен результат!

— Ладно, убедили, — произнес я. — Давайте проложим маршрут.

Штосс постучал пальцем по Карте:

— Здесь «крутилка», ее лучше обойти, тут — «лягушка», а у Чертовой мельницы — «мясорубка». Ее не проскочить, придется что-то придумывать. Но это вы сами, на месте…

— Можно обойти по ручью, а потом двигаться на больницу…

— Да, — согласился Штос, — но вы сами уж решайте…

— Внутри больницы есть ловушки? — спросил я.

— Никто не знает, — пожал плечами Алоиз.

— А как же Перец и Слон?

— Перец не был внутри — нашел «мочилку» у стены и сразу же назад, а потом распустил слух, будто это Комната ему удачу дала. Он же не дурак, чтобы внутрь лезть… Слон, вероятно, был в Комнате, но свою тайну унес с собой. Хотя, может, он тебе все-таки что-то шепнул перед смертью? А, Малыш? Слон с тобой разговаривал?

Штосс пристально посмотрел на меня, но я выдержал взгляд. Пусть думает, что хочет, но учитель, к сожалению, не открыл мне тайну. Алоиз позволил мне еще пару минут смотреть на Карту, а потом спрятал ее в сейф. Директор банка вывел нас наружу. Там, на ступеньках банка, мы со Штоссом и распрощались — он поехал к себе в Институт, а я — в гостиницу.

Остаток дня я провел у себя в номере — составлял список снаряжения. Кроме обычного набора — продукты, лекарства, инструменты — заказал много разных полезных вещей. В частности, лом и долото. Иногда ведь приходится проламываться буквально сквозь стены: войдешь в дом, а назад — никак, дыра не пускает. Вот и долбишь кирпич, пробиваешь лаз. Хорошо, если удастся быстро выбраться…

В общем, много всего я заказал, килограммов на тридцать. Тяжело, конечно, а что делать? Лучше, как говорится, перестраховаться, чем оказаться в дыре с голой попой. Вечером я отдал список курьеру и решил, что на этом мой рабочий день закончился — купил себе пива и отправился в кино. Отпуск у меня, в конце концов, или нет?

Глава четвертая

Первый привал я решил устроить в километре от «колючки». Мы повалились на землю и перевели дух. Скинуть тяжеленные рюкзаки было очень приятно.

— Ух, запыхался! — произнес, вытирая пот, Хмырь. — Вы оба здоровые, сильные, несетесь, как лоси, а мне бежать тяжело, возраст уже не тот, да еще с этими железяками на горбу!

— А зачем ты вообще в дыру поперся? — поинтересовался я. — Неужели за столько лет не накопил себе на спокойную старость?

— Накопишь тут! — зло сплюнул Хмырь. — Двое детей — одному то, другому это. Да жена, стерва, все время пилит — хочу, купи, достань! А где денег-то взять? Товар уже не тот, дают за него копейки…

— А сколько тебе платят кураторы? — спросил я.

— Ты о чем? — сделал непонимающее лицо Хмырь.

— Да все о том же. Я знаю, что ты таскаешь в Институт не только товар, но и информацию. Так ведь? Кстати, Лис, — обратился я к китайцу, — ты в курсе, что Хмырь стучит на тебя?

В дыре мы с Лисом как-то незаметно перешли на «ты».

— Разумеется, — пожал плечами тот, — знаю, что Хмырь сотрудничает с начальником службы безопасности Института Штоссом…

— И тебя это не смущает?

— Ничуть, пусть себе стучит, работа у него такая. У меня с Алоизом свои договоренности — я ему товар, он мне — свободный доступ в дыру. И ему выгодно, и мне. А что, у тебя к Хмырю какие-то личные претензии?

— Да, — кивнул я, — имеются. Он Слона заложил, мне Штосс рассказал. По его словам, Хмырь тоже хотел Комнату найти, да не сумел, и из зависти настучал на Слона — что тот якобы ее нашел, но скрывает, один хочет пользоваться. И после этого кто-то очень ловко подменил в директорском сейфе Карту…

— Зачем? — удивился китаец.

— Чтобы Слон подорвался. Кстати, Лис, ты вроде за Карту большие деньги заплатил, так?

— Да, — подтвердил китаец.

— Тебя обманули — это не подлинник, а всего лишь копия. Точнее, одна из. Пусть очень хорошая, но все же…

— Ты уверен? — засомневался китаец.

Я кивнул:

— Скажи, что у тебя отмечено у Чертовой мельницы?

Лис достал Карту:

— Ничего, все чисто.

— То-то и оно! А на штоссовской Карте там «мясорубка».

— Ты видел Карту Алоиза? — удивился Лис.

— Да, даже держал ее в руках. И она, кстати, показалась мне более полной и достоверной, чем твоя.

— Я вырву печень у того гада, что подсунул мне фальшивку, — пообещал китаец, — и заставлю ее съесть, причем сырой!

— Не стоит, — хмыкнул я, — скорее всего, это тоже был план Штосса. У него свои виды на Комнату…

Лис пробормотал какие-то китайские ругательства, а потом зло посмотрел на Хмыря:

— Ты почему меня не предупредил, что Штосс что-то затевает?

— А что я? — пожал плечами Хмырь. — Я человек маленький, ничего не знаю…

— Однако деньги получаешь немаленькие, и регулярно, — скривился Лис.

Хмырь благоразумно промолчал.

— Насколько Карта Штосса отличается от моей? — спросил Лис через минуту.

— Это мы скоро узнаем — когда доберемся до Чертовой мельницы. Ладно, поднимаемся, пора идти.

— Ребята, я бы еще отдохнул, — подал голос Хмырь, — давайте еще посидим хотя бы пару минут!

— Тебя вообще никто не спрашивает, — жестко бросил Лис, — бери свой рюкзак и топай. Будешь себя хорошо вести — выведем тебя из дыры, нет — бросим здесь, выбирайся тогда, как хочешь. Хотя вряд ли тебе это удастся.

— Да ладно, я и сам дорогу найду, — обиделся Хмырь, — не первый раз я в дыре, тропинки знаю…

— Это ты лохам заливай, что крутой проводник, — презрительно сплюнул Лис, — но я-то точно знаю, чего ты стоишь. Ты в дыре уже сто лет не был…

— Откуда же тогда Хмырь товар берет? — удивился я.

— Я ему даю, — сморщился китаец, — чтобы туристам продавал и поддерживал легенду. Мол, один из старейших и опытнейших проводников…

— Я так и думал.

Хмырь что-то недовольно пробурчал, но поднялся. Через пять минут мы были возле Чертовой мельницы.

* * *

Так все проводники называют бывшую школу. Точнее, то, что от нее осталось. В роковой день она сложилась, как карточный домик, и бетонные плиты образовали узкий лаз. В него-то нам и надо было пролезть.

Опасно, конечно, но иначе нельзя. Обходить долго и муторно, все проводники предпочитают, обдирая бока и матерясь, протискиваться через узкую щель. При этом бетонные плиты иногда приходят в движение, как жернова мельницы, — отсюда и ее название. Можно, я не буду описывать, что тогда происходит с человеком?

К счастью, случатся это довольно редко. По идее, перед входом в мельницу полагается бросить жребий — в каком порядке идти. Считается, что у первого больше шансов проскочить целым и невредимым, чем у последнего. Но сегодня все было иначе — прямо перед мельницей висела свеженькая «мясорубка».

Подобные штуки всегда появляются неожиданно, без системы, поэтому и особо опасны. В них погибло больше проводников, чем во всех остальных ловушках вместе взятых. Не заметишь вовремя — все, превратишься в фарш. Нам крупно повезло, что на Карте Штосса она была обозначена, а то влетели бы с ходу…

— Да, — протянул Лис, — ты был прав — новая «мясорубка». Надо будет по возвращению Алоизу ящик коньяка поставить — за то, что предупредил.

— Погоди Штосса благодарить, — сказал Хмырь, — неизвестно, что нас дальше еще ждет. Вдруг он не все ловушки Малышу показал?

— Ничего, пройдем как-нибудь, — кивнул китаец, — точнее, Малыш нас проведет. Я в него верю. У него, говорят, отличный нюх на опасность…

— Малыш же семь лет в Зоне не был, — напомнил Хмырь, — вдруг что-то позабыл? Или Штосс ему фальшивку подсунул, как и тебе?

— Все равно другого выхода нет, — пожал плечами китаец, — придется Алоизу верить. Хотя, полагаю, вряд ли он Малышу поддельную Карту показал — он же заинтересован в том, чтобы мы вернулись живыми и все ему рассказали.

— Кстати, а почему Штосс сам в дыру не полез? — поинтересовался Хмырь. — С его-то Картой — без проблем!

— Он не проводник, — сухо ответил китаец, — и никогда им не будет. Его дыра не принимает. Так что Алоизу без нас никак не обойтись.

— Да, не повезло ему, — ухмыльнулся Хмырь. — Вот если бы мне такую Карту… Я бы вмиг Комнату нашел и попросил у нее много-много денег. Миллиончиков этак пять или шесть. А может, даже все десять… Забил бы тогда болт на эту проклятую работу, послал бы стерву-жену к чертовой матери — и к теплому морю! Свобода, девочки, пальмы!

Лицо у Хмыря сделалось мечтательным, глаза затуманились. Но Лис быстро вернул его к суровой действительности:

— А кончить, как Перец, не хочешь? У того тоже все было — и деньги, и девочки… И где он сейчас? На кладбище, как все хотельщики. Только могила у него чуть побогаче, чем у остальных, а так все одно — червей кормит.

— Ну, уж и помечтать нельзя, — обиделся Хмырь, — злой ты, Лис, недобрый!

— Точно, — согласился китаец, — а еще я грубый. Когда дурака вижу, так прямо ему и говорю — ты дурак…

— А что бы ты у Комнаты попросил? — решил сменить тему Хмырь.

— Надо сначала до нее добраться, а потом уже мечтать, — прервал его словоизлияния Лис, — давай лучше подумаем, как обойти Чертову мельницу. Напрямую нам никак нельзя…

— Может, с другой стороны зайдем? — неуверенно протянул Хмырь. — Через старую дорогу?

— Полдня топать, — поморщился китаец.

— Но другого пути-то нет…

— Есть, — вступил я в разговор, — можно по ручью.

— Ты чего? — удивился Хмырь. — Там же никто не ходил. Говорят, гиблое место!

— Я готов рискнуть, а ты, Лис?

Китаец внимательно посмотрел на меня и кивнул.

— Хмырь?

— Нет, уж давайте лучше в обход! Полдня потеряем, зато точно живыми будем…

— Значит, решено, — подвел я итог, — мы с Лисом идем по ручью, а ты в обход. Встречаемся у больницы.

Лицо у Хмыря стало бледным:

— Постойте, вы что, меня здесь бросаете? Не по-товарищески это!

— А Слона закладывать — это было по-товарищески? — отрезал я. — Решай, Хмырь: или ты идешь, или остаешься здесь.

— Уговорили, — сплюнул Хмырь, — пошли по ручью! Но если моя жена останется вдовой, а дети — сиротами, это будет на вашей совести! Хотя какая у вас совесть…

— Да не заливай ты, Хмырь, — поморщился Лис, — нет у тебя никакой жены — давно сбежала. И детей тоже нет…

Хмырь зло сверкнул глазами, но промолчал. Я посмотрел на своих товарищей и понял, что ситуация с каждой минутой становится все менее приятной: обиженный, злой Хмырь и хмурый Лис. Да еще Штосс, ведущий какую-то непонятную игру. Похоже, нарвусь я… Но не в первой, выкручусь как-нибудь. Недаром меня счастливчиком считают…

* * *

Мы притормозили у ручья, постояли, подумали. Вроде бы все было чисто, но кто его знает. До нас раньше никто этим маршрутом не ходил — место действительно гиблое. Хмырь кивнул на воду:

— Ну, Малыш, твоя идея — тебе и лезть первым.

Я спорить не стал — достал из кармана камешек и бросил. Он спокойно булькнул в метрах десяти от нас. Все нормально. Держась за кусты, я стал потихоньку сползать вниз, но на полдороге поскользнулся и съехал в воду на пятой точке.

Вода оказалась очень холодной — а что вы хотите, конец октября. Лис и Хмырь внимательно наблюдали за мной, а потом тоже осторожно спустились и встали рядом.

Дальше мы двинулись гуськом — я впереди, прокладывая маршрут, за мной — Лис, замыкающий — Хмырь. Шли медленно — дно было неровным и илистым, мы то и дело проваливались в ямы. Все насквозь промокли и замерзли. Лис старался держаться за мной, шел шаг в шаг и крутил головой по сторонам, как бы принюхиваясь и присматриваясь. Наверное, за это его и прозвали так… А может быть, за хитрость.

Хмырь, наоборот, несколько отстал, видимо, полагал, что так будет безопаснее. Минут двадцать мы спокойно брели по ручью, а затем впереди показался небольшой водоворот. Я притормозил.

— «Труба»? — насторожился Лис.

— Похоже.

Я кинул очередной камушек — его подхватило и закрутило прямо на лету.

— «Труба», — мрачно констатировал Хмырь. — Ну, что я вам говорил? Надо было в обход!

— Теперь уже поздно, — заметил Лис, — надо пробраться вдоль берега, там вроде бы есть небольшой проход, по самому краю.

Он показал — действительно, у кустов вода была спокойной. Но идти было очень опасно: чуть поскользнешься — сразу же попадешь в «трубу». Впрочем, стоять на месте или возвращаться было еще опасней.

— Кто первый? — спросил Хмырь. — Жребий станем тянуть?

— Нет, — покачал я головой, — моя идея, мне и идти, а вы за мной, не отставая.

Я начал осторожно пробираться по самому краю ручья. Мне повезло: вдоль берега росли кусты, можно было держаться одной рукой за них. Тяжеленный рюкзак тянул меня в сторону, но бросить его было никак нельзя: никогда не знаешь, сколько времени проведешь в дыре, может, день, а может — и всю неделю, вот и приходилось тащить с собой все необходимое, включая еду и инструменты.

Еще к моему рюкзаку была приторочена палатка — незаменимая вещь в дыре. Днем здесь температура плюс пятнадцать, а ночью довольно холодно. Костер не разведешь — огонь в дыре не горит, это еще одна из ее удивительных загадок. Спички и зажигалки здесь абсолютно бесполезны, поэтому никак не согреешься, даже не покуришь. Батарейки и аккумуляторы не действуют, электричества нет. Не работают даже механические часы. Воистину, в дыре время навсегда остановилось…

Я почти что обошел «трубу», как вдруг сзади послышался сдавленный крик. Я резко обернулся и увидел, что Лиса засасывает в воронку — видимо, он поскользнулся и попал ногой в «трубу». Медлить нельзя: я скинул в воду рюкзак, сделал два шага навстречу ему и ухватил за шиворот — чтобы не засосало.

— Веревку! — крикнул одновременно Хмырю.

Тот тоже не растерялся — быстро вытащил туристический канат и бросил мне. Я протянул конец Лису — держи! Китаец крепко ухватился за него, а я потянул. Минут через пять, с большим трудом, но удалось вытащить Лиса на берег. Он тихо стонал, его ноги были неестественно вывернуты.

Я вколол китайцу обезболивающего, и он на время затих.

— Все, кончился китаёза, — злорадно произнес Хмырь, — не жилец он. Что делать будем?

— Дальше пойдем, как и договаривались.

— С китаёзой? Слушай, Малыш, зачем он нам? Давай бросим, это же такая обуза…

— Нет, я не брошу, раз обещал довести — доведу. Бери мой рюкзак, а я понесу китайца…

Хмырь попытался возражать, но я быстро привел его в чувство — пригрозил, что всем расскажу, как он бросил в дыре своего товарища. Хмырь сразу сник — за такие вещи навсегда выгоняют из проводников. И никто больше с тобой в дыру не пойдет. Не говоря уже о том, что коллеги Лиса наверняка не поймут такого отношения к своему боссу. И разберутся по-своему…

Дальше мы двигались таким образом: я тащил на спине Лиса, а Хмырь нес все наши рюкзаки. Минут через двадцать, почти выбившись из сил, мы наконец-то добрались до больницы. Я осторожно положил китайца на землю и сел рядом.

— Ты, Малыш, совсем как Слон, — произнес, слегка отдышавшись, Хмырь.

— В смысле? — не понял я.

— Своих не бросаешь. Он ведь тоже меня из дыры на себе вынес.

— Да? Не знал этого…

А что ты вообще о Слоне знаешь? — хитро ухмыльнулся Хмырь.

— Да почти что ничего, — честно признался я, — Слон не любил о себе рассказывать, а я к нему в душу не лез. Не принято это было между нами…

— И правильно делал, что не лез, — кивнул Хмырь, — Слон не терпел, когда его о прошлом расспрашивали. Особенно о военной службе.

— Он служил в армии? — удивился я. — Никогда не думал!

— Был сержантом в нашей роте, — вздохнул Хмырь, — и, надо сказать, отличным. Когда все началось, его одним из первых послали в дыру. На разведку, проверить обстановку… Разумеется, не одного, а с целым взводом бравых парней. Он меня с собой взял, ведь я радистом служил. Доверял мне… Да, было дело. Вошли в дыру двадцать четыре человека, а вышли всего двое — Слон и я. Точнее, он меня на своей спине вынес. Я почти сразу же покалечился, при входе, первым в ловушку попал. К счастью, ноги только задело. Слон меня и поволок, можно сказать, спас, сам бы я точно не выбрался. А все остальные ребята остались там… Идиоты-генералы сначала взвод в дыру послали, потом роту, а затем — и целый полк вместе с танками и артиллерией. И никто не вернулся. Тогда они поняли, что дело плохо, и решили на дыру атомную бомбу скинуть, чтобы, значит, ее дотла сжечь. Во избежание, так сказать… Слава Богу, нашлись умные люди, объяснили этим дуракам, что нельзя просто так атомными бомбами швыряться, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. А то они таких дров бы наломали! А Слон как из госпиталя выписался, так сразу из армии уволился и в проводники подался, очень его дыра за душу взяла… Ну, и я вслед за ним, за компанию, так сказать. Мы некоторое время даже вместе за товаром ходили, были партнерами…

— А почему Слон не женился?

— Не знаю, — пожал плечами Хмырь, — он вообще по жизни был одиночка, ни с кем не дружил, даже баб к себе не водил — только на стороне. Странно, что так к тебе привязался. Может, сентиментальным стал к старости — своих детей у него не было, ну и.…

Рядом послышался слабый стон — очнулся Лис. Я помог ему сесть.

— Где мы? — прошептал Лис.

— У больницы, — ответил Хмырь, — считай, почти пришли.

Китаец слабо улыбнулся:

— Никогда не думал, что дойду до Комнаты.

— Комнату еще найти надо, — напомнил Хмырь, — здание-то большое, до ночи можем не успеть. И дождь, кстати, скоро…

— Верно, — кивнул я, — давай внутрь. И не забудь наши рюкзаки!

Мы занесли Лиса и вещи в холл — очень вовремя, с неба как раз закапало. Значит, уже почти два часа. Я вколол китайцу еще лекарство, и он почти пришел в себя. Мы решили сделать небольшой перерыв, а заодно перекусить. Бутерброды и сладкий чай из термоса помогли восстановить силы, Хмырь даже начал опять мечтать — что попросить у Комнаты. Впрочем, фантазии у него были те же самые — деньги и еще раз деньги.

После еды мы решили, что рюкзак Лиса и самые тяжелые вещи надо бросить здесь (если повезет, заберем на обратном пути), а самим отправиться дальше налегке.

* * *

Первый этажа мы обшарили за час, комнат оказалось не очень много — больничные палаты, лаборатория и два кабинета. Но Комнаты счастья среди них не было — и я, и Лис, и даже Хмырь непременно почувствовали бы это.

Дело шло медленно: приходилось через каждые десять минуть делать перерыв. Я тащил китайца, Хмырь — наши вещи. Хотя Лис не был слишком тяжелым, но тоже кое-что весил, и спина у меня вскоре стала болеть. Нам еще повезло, что ловушек практически не встречалось, лишь попалось несколько старых, сдохших «лягушек».

Наконец с первым этажом было покончено, и мы поднялись на второй. И сразу напоролись на «стену». Выглядело это так: вроде бы перед тобой ничего нет, коридор пустой, но пройти дальше нельзя — что-то тебя не пускает. Пришлось нам искать обход.

«Стенок» в больнице оказалось несколько, и мы почти два часа блуждали по длинным коридорам. Наконец, Хмырь выдохся и повалился на пол — все, больше не могу! Я тоже решил отдохнуть — положил Лиса рядом и сел.

— Интересно, — произнес Хмырь, — а «колеса» здесь есть? Это же больница, значит, должны быть и таблетки. Может, поищем? Если Комнату не найдем, так хотя бы их с собой прихватим. У меня есть знакомые, могут купить за хорошие деньги. Это особый товар, за него нормальную цену дадут!

— Брать ничего не будем, — тихо произнес Лис. — Как ты не понимаешь, Хмырь: дыра все видит. Она знает, кого пускать, а кого нет. И ты со своей жадностью и глупостью и сам погибнешь, и нас погубишь.

— Ты считаешь, что дыра живая? — удивился Хмырь. — Вот уже не думал, что веришь в подобную чушь!

— Это не чушь, — возразил китаец, — мне один умный человек рассказал, что дыра похожа на разумное существо — чувствует, кто в нее входит и с какими намерениями. Потому и принимает далеко не всех. Одним дает товар, а другим нет. А бывает, что специально заманивает в «мясорубку»…

— Слон опытный был, много раз ходил, — вспомнил я, — а потом напоролся на простую ловушку. За что, почему? Может, дыра на него обиделась, что он Комнату счастья стал искать?

— Не знаю, — пожал плечами Лис. — Может, и так. Допустим, Слон действительно Комнату нашел, но что-то не то сделал…

— Да ну вас, — скривился Хмырь, — не верю я в это.

— Во что? — спросил Лис.

— Что дыра живая. Это все байки для лохов…

— И что же тогда дыра? — спросил я. — По твоему мнению?

— Некоторые считают, — снова вступил в разговор Лис, — что это переход в некий другой мир. А я полагаю, что она просто существует и живая. Иначе как объяснить, что одних они любит, а других нет? А, Хмырь?

— Черт его знает, — пожал плечами тот. — Необъяснимый факт, и все!

— «Тайна сия велика есть», — процитировал Лис. — Так пусть она ею и остаются. Кстати, Хмырь, ты, когда домой придешь, никому не рассказывай, что в Комнате счастья побывал. Боюсь, наши парни тебя быстро в оборот возьмут — чтобы узнать, где она.

— А разве ты меня не защитишь? — с тревогой спросил Хмырь. — Мы же с тобой товарищи, коллеги, общее дело делаем. Можно сказать, друзья…

— Друзья… — хмыкнул Лис. — Нет, Хмырь, мы с тобой не друзья. Я лев, а ты шакал, объедками питаешься. Между нами не может быть дружбы.

— Может, ты и лев, — согласился Хмырь, — да только мертвый. Что ты можешь сейчас сделать, а? Лежишь, как бревно! А ну, давай Карту!

Хмырь подскочил к китайцу и стал бесцеремонно его обыскивать.

— Не делай этого, хуже будет, — предупредил Лис.

— Неужели? — зло рассмеялся Хмырь. — Попробуй-ка мне помешать! Кончилась твоя власть, китаёза! Теперь я здесь хозяин!

Я решил было вмешаться, но Лис жестом остановил меня. Приподнялся на локте и спокойно спросил Хмыря:

— Ты ищешь Карту? Вот она, лови!

И бросил ее на пол. Хмырь тут же схватил и рассмеялся:

— С ней и я без вас обойдусь! А вы подыхайте здесь, неудачники! Счастливо оставаться, а меня Комната ждет!

С этими словами он подхватил рюкзак и быстро скрылся за поворотом.

— Почему ты отдал ему Карту? — удивился я. — Я бы справился с ним…

— Не стоит, — устало произнес китаец, — пусть идет. Не хочу насилия. Пусть пользуется Картой, пока может… К тому же она, как ты сказал, поддельная, значит, грош ей цена.

— А вдруг он найдет Комнату?

— Неважно, — отмахнулся китаец, — Хмырь свое так или иначе получит, вот увидишь.

Он рассмеялся, и я вдруг понял, что так оно и будет. «Каждому воздастся по делам его», — вспомнил я старое, но очень верное изречение.

Через десять минут мы двинулись дальше. Я нес на спине Лиса, а он наблюдал за обстановкой. Поскольку мы остались вдвоем, то пришлось бросить все вещи, взяв только самое необходимое — лекарства и инструменты.

Глава пятая

Мы обследовали еще этаж, но ничего не нашли. Поднялись на четвертый, последний. Времени до темноты оставалось все меньше, однако я не отчаивался — что-то мне подсказывало, что сегодня мне обязательно повезет. Слон называл это «чувством удачи». Если я с утра знал, что все получится, то лез в такие места, куда до того и не сунулся бы. Даже за очень большие деньги.

В плане денег, кстати, я был полностью согласен с учителем — всех бабок не заработаешь, не стоит из-за них рисковать жизнью. Мертвецу богатство ни к чему… Но иногда все же рисковал, когда знал — сегодня удача будет со мной.

В конце длинного коридора мы увидели кабинет директора больницы и направились туда. Миновали нескольких пустых палат (даже кроватей не было, кому они понадобились?) и остановились перед деревянной дверью. Я сразу почувствовал — за ней что-то есть, причем очень необычное. Китаец также напрягся — у него нюх был не хуже, чем у меня. Судя по всему, мы были у цели.

Я слегка приоткрыл дверь. За ней оказалась небольшая комнатка, очевидно, приемная перед кабинетом — письменный стол, диван, пара стульев, зеленые пальмы в больших кадках. Забавно, что за двадцать лет они не завяли, а ведь никто их ни разу не поливал…

А посреди комнаты лежал Хмырь — судя по перекрученному телу, угодил в «воронку». Странно, что он не заметил ее — такие вещи чувствует даже новичок. На лице Хмыря застыло выражение удивления и испуга — он так и не поверил, что попался. Его правая рука была вытянута по направлению к кабинету директора — в последние мгновения он пытался до него дотянуться.

— Я же говорил, что Хмырь свое получит, — удовлетворенно произнес Лис. — Комната всем воздаст по заслугам…

— Ты думаешь, это то, что мы искали? — спросил я.

Лис утвердительно кивнул:

— Верно, она.

— Тогда почему ее раньше никто не видел? Вроде бы просто — бывшая больница, четвертый этаж, кабинет директора.

— Думаю, — произнес китаец, — что не каждый мог ее увидеть, а тем более — войти. Нам она открылась, а другим — нет. Иной раз человек рядом пройдет, но не почувствует. Я же говорил, что дыра — живая, она сама решает, кого пускать в Комнату, а кого — нет. Что же, пришла нам пора узнать свою судьбу…

— Я входить не буду, — напомнил я наш уговор.

— Дело твое, — пожал плечами Лис, — но второго такого шанса не будет.

— Пусть, — согласился я.

— Ладно, — сказал китаец, — неси меня в Комнату.

Я осторожно вошел в приемную. «Воронка» бездействовала — после очередной жертвы она безопасна около часа — «переваривает» свою добычу. Я переступил через тело Хмыря и подошел к кабинету. Дверь его была обита черной, лоснящейся кожей, никелированная ручка ярко блестела… Казалось, что директор вышел лишь на минутку и скоро вернется.

Я осторожно заглянул внутрь кабинета. В центре его стоял довольно большой письменный стол, весь заваленный бумагами, рядом — массивное кожаное кресло, вдоль стен — стеклянные шкафы с какими-то толстыми справочниками и книгами. Стены кабинета украшали акварельные пейзажи. Простенькие, но выполненные с большим старанием. Очевидно, хобби самого директора или кого-то из его близких.

В общем, все, как и должно быть у солидного, преуспевающего руководителя государственной клиники. Несколько минут я внимательно присматривался и прислушивался, Лис делал то же самое. Все было чисто. Наконец он произнес:

— Ладно, положи меня, дальше я сам. А ты будь пока в приемной, я тебя позову…

— Только недолго, — напомнил я, — «воронка» скоро заработает.

Лис кивнул. Я оставил его у порога, а сам вышел в приемную и плотно закрыл за собой дверь. Затем плюхнулся на диван и задумчиво посмотрел в окно.

За ним светило солнце. После дождя в дыре всегда хорошая погода, до самого вечера. Сквозь прозрачное стекло (надо же, за столько лет даже не запылилось) я увидел больничный парк — высокие клены с желтыми и красными листьями, аккуратные, посыпанные песком дорожки, деревянные скамейки и соломенные кресла возле них. Не было только людей. Да и животных тоже. В дыре зверей и птиц нет, поэтому и тишина стоит такая… Только трава сухо шелестит и иногда где-то стонет ржавое железо.

Прошло минут пятнадцать, и я начал беспокойно поглядывать на дверь. Еще немного, и «воронка» оживет. В это время из кабинета послышался голос Лиса: «Малыш, помоги!» Я немедленно заглянул в Комнату: китаец лежал у стола, лицо его казалось отрешенным, а глаза смотрели куда-то вдаль.

— Подними меня! — тихо попросил он.

Мне очень не хотелось заходить в Комнату, но как иначе? Не бросать же здесь Лиса! Я осторожно приблизился к нему, поднял на руки и вынес в коридор.

— Положи здесь, — снова попросил Лис, — спасибо тебе, Малыш. Возвращайся обратно, я останусь, в дыре.

— Нет, — помотал я головой, — я тебя вытащу, уговор есть уговор.

— Уходи, — повторил Лис более настойчиво, — я получил от Комнаты все, что хотел, и теперь остаюсь.

Я недоверчиво посмотрел на него — может, от пережитого у Лиса крыша поехала?

— Я не сумасшедший, — правильно истолковал мой взгляд китаец, — но я и правда все, что хотел, получил. Видишь ли, Малыш, я искал Комнату лишь с одной целью — чтобы попросить у нее смерти. Сейчас ты все поймешь.

И он начал рассказывать…

«…Много лет назад у меня была семья — жена и двое детей. Я очень любил их, заботился, баловал, но еще больше любил власть и деньги. Жена не раз просила меня — оставь свою работу, давай откроем маленький магазин или ресторанчик и станем жить, как все. Но я был слишком честолюбив, чтобы довольствоваться жизнью мелкого бизнесмена, мне хотелось настоящих, больших денег, влияния, положения в обществе…

Не осуждай меня, Малыш, — я вырос на окраине Гонконга и с детства узнал, что такое нищета и голод. Всю жизнь мечтал выбиться в люди, стать богатым. И мне повезло — я чем-то привлек внимание господина Сянь Линя, одного из главных наших боссов. В этом плане мы с тобой, Малыш, очень похожи: оба из бедной семьи, пришлось самим пробиваться в жизни, обоих заметили и воспитали влиятельные люди. Но у тебя был Слон, проводник, поэтому ты стал проводником, а у меня был Сянь Линь. Так что, сам понимаешь…

Я ему, видимо, понравился своим характером — был очень своенравный, дерзкий, хулиган, гроза улицы, не прощающий никому своих обид и готовый буквально на все. Вот он и взял меня под свое крыло. Кстати, я только в десять лет впервые досыта поел и надел новую рубашку, и все благодаря господину Линю…

Вначале я был мальчиком на побегушках, выполнял мелкие поручения, но в четырнадцать лет мне поручили первое задание — убить некого лавочника, не желавшего платить дань. Это была проверка и одновременно посвящение. Я знал, что должен пройти испытание кровью, и все сделал так, как надо. Причем даже без угрызения совести — зарезал этого торговца, как свинью.

Сянь Линь оценил мои старания и стал постепенно продвигать наверх. Не скажу, что все было легко и гладко, но я упорно карабкался вверх и к двадцати годам имел определенный авторитет и положение среди своих. Мне начали поручать уже довольно сложные дела, а затем я возглавил одно из наших подразделений.

В тот момент я и встретил свою жену. Она только что закончила университет и стажировалась в торговой компании. Мы познакомились случайно, буквально столкнулись на улице, а потом уже не могли расстаться. Знаешь, Малыш, наверное это была любовь с первого взгляда, по крайней мере — с моей стороны.

Ее родители были резко против нашего брака — они знали, кто я такой и чем занимаюсь. Но, вопреки их воле, моя Ли все же вышла за меня. Она пошла против отца, порвала все связи с родными и близкими — очень смелый поступок для девушки, воспитанной в строгих традициях. Вскоре у нас родился мальчик, затем, через два года, и девочка, я был на седьмом небе от счастья.

…Ли, видимо, обладала даром предчувствия, потому что не раз просила меня заняться другим делом. К сожалению, я не мог просто уйти из нашей организации, да, если честно признаться, и не хотел. Деньги и власть — очень сильный наркотик, поверь мне, Малыш…

А потом случилось то, что перевернуло всю мою жизнь. Однажды вечером я вернулся домой и нашел всю свою жену мертвой. И Ли, и детей, и даже их старую няньку — всех зарезали, это была месть со стороны некого другого клана. Не помню, как я прожил следующие дни, чем занимался, у меня словно разум помутился. Прощание с родными, похороны — все было, как в тумане…

Через неделю я пришел в себя и поклялся отомстить тем, кто причастен к гибели моей семьи. На это у меня ушло пять лет… В конце концов, я со всеми расквитался и лично зарезал заказчика убийства. Тогда мои боссы решили отправить меня подальше — слишком много за мной числилось трупов. Мне, честно говоря, было все равно: я не жил, а только существовал. И думал только об одном: как бы поскорее умереть и соединиться с моей любимой Ли и детьми.

…Казалось, это было несложно — уйти насовсем, но для человека моей профессии все не так просто. У нас существуют определенные традиции, правила, нарушать которые никто не имеет права. Например, я не могу лишить себя жизни сам — это означало бы проявить слабость, признать свое поражение, что недостойно настоящего мужчины. Вот и пришлось мне жить и ждать удобного случая.

По приказу Сянь Линя меня перевели в Европу, управлять здешними кланами. Когда я очутился в Грейнхольде и узнал про дыру, очень обрадовался — вот он, прекрасный способ уйти из жизни! Ведь там люди часто гибнут, пропадают буквально каждый день. Я нашел Хмыря и попросил его обучить профессии проводника, а потом начал регулярно ходить за „колючку“. Внешне все выглядело пристойно — новый босс решил лично контролировать работу своих подчиненных, следить за добычей товара. А что сам рискует сверх меры — так это характер такой, за это не наказывают, а, наоборот, поощряют… Втайне же я надеялся, что когда-нибудь попаду в ловушку, и мои мучения быстро закончатся.

Но произошло нечто странное: дыра приняла меня. Сначала я искал смерти, а потом постепенно втянулся, и мне даже стало нравиться в дыре. Можно сказать, я нашел свое истинное призвание. Шло время, неделя за неделей, год за годом, а я все жил — видимо, дыра решила, что я еще недостаточно помучился, недостаточно искупил свою вину.

Не знаю, сколько бы еще это тянулось, но я узнал про Комнату счастья. И понял: вот он, верный шанс! Комната, несомненно, выполнит мое самое сокровенное желание… Оставалось лишь найти того, кто проведет меня к ней. И тут появился ты, Малыш.

…Знаешь, когда я оказался в Комнате, то понял, что все, что сегодня произошло, было не случайно. И „труба“, в которой я покалечился, и предательство Хмыря… Все это для того, чтобы я очутился здесь. И с моей души сразу же упал камень, которой давил столько лет. Комната поняла меня и дала покой.

Теперь все кончено, я умираю. Моя душа навсегда соединится с душами моей жены и детей, а больше мне ничего не надо. Ты же, Малыш, возвращайся домой, твой черед еще не настал. Так мне Комната сказала. Нечего тебе здесь делать, уходи…»

Лис замолчал. Я не стал его больше уговаривать — в конце концов, каждый имеет право умереть так, как считает нужным. Единственное, о чем я попросил, это отдать ключ от банковской ячейки. Я ведь честно выполнил свою часть договора!

Китаец протянул ключ, а потом достал маленький блокнот, шариковую ручку и нацарапал несколько иероглифов.

— Это твоя охранная грамота, на тот случай, если у моих ребят возникнут к тебе вопросы. Отдай, и все будет в порядке. А теперь прощай, Малыш, и пусть Комната даст тебе все, чего ты хочешь.

— Но я ничего у нее не просил…

— Ты был внутри нее, — возразил китаец, — значит, она тебя тоже почувствовала. Так что не сомневайся — ты свое получишь, даже если не желаешь подарка.

Лис хрипло рассмеялся, а потом откинулся на спину — силы оставили его. Я поспешил к выходу, а китаец же остался на полу в коридоре. Но, перед тем, как завернуть за угол, я еще раз посмотрел на него: он приподнялся, сел и что-то начал напевать по-китайски. Слов я, конечно же, не понимал, но видел, какое у него счастливое лицо…

Глава шестая

Я на минуту заскочил в палату, чтобы забрать рюкзак, а потом, не теряя времени, вышел во двор. Прямо за больницей начиналась дорога в Грейнхольд. Я решил идти прямо по ней — так короче. В дыре вход и выход не всегда совпадают, поэтому я легко поменял маршрут.

Идти по шоссе было приятно. Иногда, правда, попадались небольшие ловушки, но я их издалека замечал и обходил. Дыра сегодня явно благоволила мне — видимо, она тоже была рада нашей встрече. После семи лет разлуки…

Стало темнеть, и я ускорил шаг. Еще полчаса, и выйду к «колючке». Но как дальше? Утром в дыру мы входили по проходу, приготовленному по просьбе Лиса, а я выхожу совсем в другом месте. К тому же один… Охрана меня не знает, может поднять шум. И доказывай потом, что все было согласовано! Без китайца кто мне поверит?

Я решил, что лучше дождаться темноты и попробовать выбраться по-тихому, как в старые добрые времена. Кусачки у меня имелись, значит, смогу перерезать проволоку и проползти под ней. Если повезет, никто ничего и не заметит. Был, правда, шанс нарваться на военный патруль, но это как фишка ляжет. Впрочем, лицензия у меня имелась (Штосс постарался, сделал, как и обещал), ничего опасного я с собой не нес, значит, можно было попытаться отмазаться. Мол, это первая ходка, хотел попробовать… Если Алоизу не сообщат, то все обойдется.

С этими радужными мыслями я подошел к «колючке». Она вилась в несколько рядов прямо за бывшим коттеджным поселком. До темноты оставалось еще немного времени, и я решил отдохнуть и переждать. Глупо лезть, когда светло — еще напорешься на дурака-охранника!

Я обошел поселок, нашел более-менее сохранившийся дом и через пролом в стене забрался внутрь. В одной из комнат был прекрасно сохранившийся диван, и я с наслаждением растянулся на нем.

Дом, видимо, принадлежал довольно обеспеченной семье: мебель из цельного дерева, на стенах — настоящие картины, а не дешевые репродукции, в книжных шкафах — толстые тома с золоченым обрезом. Интересно, что стало с его обитателями? Сумели ли они выбраться из дыры или сгинули, как и все?

На серванте я разглядел большую семейную фотографию: мужчина лет пятидесяти, женщина, чуть моложе его (видимо, жена) и две симпатичные девчушки-дочери. Все улыбаются и выглядят совершенно счастливыми. Да, было время золотое…

Я немного отдохнул и решил осмотреть коттедж. Две комнаты на втором этаже хорошо сохранились, в одной из них я нашел почти нетронутую обстановку. Здесь, судя по всему, жили дочери хозяина: куклы на кроватях, постеры с кумирами двадцатилетней давности, кое-какая дешевая косметика. Среди баночек и тюбиков я заметил серебряное колечко с надписью «Молли». Возможно, так звали одну из сестер. Теперь ей, наверное, далеко за тридцать. Если, конечно, выжила…

…Тогда, 21 октября, все бежали в страшной панике, бросали имущество, домашних животных, даже детей. Ужас был такой, что люди не отдавали себе отчет в том, что делают… Желание было только одно — спастись любой ценой.

Многим это удалось, но гораздо больше народу осталось в дыре. Чудом выжившие мало что могли потом рассказать, но ощущение у всех было одно — непередаваемого ужаса. После катастрофы почти все постарались уехать как можно дальше от дыры, некоторые даже перебрались в другие страны. Таков был страх.

…Я положил серебряное колечко в нагрудный карман — на удачу. Если выберусь, обязательно разыщу эту Молли (или ее родственников) и передам кольцо. Пусть это будет платой за то, что побывал в их доме…

Наконец стало совсем темно, и я решил потихоньку выбираться. Но, едва я приблизился к «колючке», как вспыхнули яркие прожектора и чей-то голос (хорошо знакомый!) громко и четко произнес: «Алекс Кочек, идите по шоссе, никуда не сворачивая, мы вас ждем у пропускного пункта!»

Что же, ждут, значит, ждут. Прятаться уже не имело смысла, и я пошел на свет.

* * *

За «колючкой», как и следовало ожидать, меня ждал Штосс. Едва я вышел, как он приказал уложить меня на капот и тщательно обыскать: вывернули карманы, прощупали каждый шовчик, вытряхнули все из рюкзака. Штосс внимательно следил за этим шмоном.

— Ничего? — разочарованно спросил он после окончания процедуры.

Старший из охранников отрицательно покачал головой.

— Что вы хотели найти, Алоиз? — насмешливо произнес я. — Неужели какой-нибудь запрещенный товар? Я не за этим ходил, вы знаете. Хотите, расскажу всем, что там видел там, в дыре?

Штосс аж позеленел от злости:

— Быстро в машину, — скомандовал он.

Алоиз благоразумно решил, что не стоит распространять слухи о Комнате. Я покорно сел в автомобиль — глупо отказываться, когда тебя с удобствами везут до города. Рюкзак и все остальные вещи мне, разумеется, вернули.

— Где Лис? — спросил Штосс, едва мы отъехали.

— Остался в дыре. Навсегда.

— А Хмырь?

— Мертв.

— Это ты их?

— Даже пальцем не тронул! — сделал я обиженное лицо.

Алоиз недоверчиво хмыкнул, а я в ответ лишь пожал плечами: так оно и было, говорю чистую правду. И почему мне не верят?

— Рассказывай, — велел Штосс.

За пятнадцать минут, пока мы добирались до города, я рассказал все. Или почти все. Умолчал лишь о последнем разговоре с Лисом — просто пояснил, что китаец случайно попал в «трубу» и скончался от ран.

Штосс снова недоверчиво хмыкнул, и я принял оскорбленный вид: говорю чистую правду! Зато рассказ о предательстве Хмыря не вызвал у Алоиза никакого удивления: видимо, он хорошо знал, с кем имеет дело.

— Значит, Комната действительно существует, — констатировал он, — но попасть в нее может не всякий. Это интересно… Ладно, подумаем, что и как делать.

— А что со мной? — задал я главный, интересующий меня вопрос.

— Ты ничего противозаконного не сделал, — подумав, ответил Штосс, — лицензия у тебя в порядке, о твоем визите в дыру мы знали заранее и против ничего не имели. Так что стандартная процедура: составишь отчет для наших ученых и можешь быть свободен. Только мой тебе совет: уезжай из города, а то кое у кого возникнут к тебе вопросы. По поводу того же китайца, например… Или Хмыря.

— Так и сделаю, — пообещал я, — когда закончится мой отпуск.

Штосс на это ничего не ответил.

Через два часа, закончив отчет, я покинул Институт. По просьбе Штосса, я никому не рассказывал о Комнате — сообщил только, что шел с Лисом и Хмырем за обычным товаром.

Известие о гибели китайца сильно огорчило институтских — видимо, они рассчитывали еще долго получать от него разные интересные штучки. Но я их утешил: свято место пусто не бывает, скоро придет другой человек. На этом мы и расстались.

Я вышел в теплую весеннюю ночь и закурил: приятно затянуться после долгого трудового дня! Однако мои встречи на этом, как выяснилось, не закончились. Не успел я отойти от Института, как рядом затормозил длинный черный лимузин, из него выскочили два китайца. Это были типы, что сопровождали Лиса при визите в отель.

Я достал письмо и протянул им. Китайцы внимательно прочли, о чем-то между собой пошептались и сели в машину. Вопросов ко мне, очевидно, у них не было. Вот и славно, хоть кто-то мне поверил.

В номере я достал из холодильника пиво и повалился на кровать — слишком много переживаний за сегодня. Через десять минут, едва допив бутылку, я погрузился в сон. Сил раздеться у меня уже не осталось.

Глава седьмая

На следующий день у меня было запланировано два важных дела: во-первых, получить деньги, а во-вторых, найти Молли.

С первым я справился довольно быстро: в городском банке предъявил два ключа, мой и Лиса, и получил доступ к ячейке, в которой и нашел объемистый пакет с купюрами. Одну из пачек я немедленно распотрошил и сунул часть банкнот в карман, а остальные деньги решил положить на счет в банке — не бегать же по городу с такой суммой!

Кассир, увидев кучу наличности, сразу же вызвал управляющего, с которым у меня состоялся доверительный разговор. Но все закончилось хорошо: мои объяснения его убедили, а законы Грейнхольда не запрещали вносить почти миллион марок наличными. В общем, через полчаса я стал обладателем весьма солидного банковского счета. Впервые в своей жизни. Разумеется, еще предстояло заплатить грабительские налоги, но все же… Приятно чувствовать себя богатым, черт побери!

Со второй проблемой пришлось немного повозиться. За пять марок я получил в городском архиве следующую справку: в доме № 6 по Загородному шоссе проживали некие Берги. Глава семьи, Клаус Берг, был довольно известной личностью — владел крупной картонной фабрикой и являлся членом городского совета. Был женат, имел двух дочерей, но во время катастрофы все его родные пропали без вести. Скорее всего, погибли…

21 октября Клаус, как всегда, находился на работе, и, когда все началось, сразу же бросился домой, однако проехать уже не смог — весь район оцепили. Он искал жену и дочерей, но не нашел — ни среди живых, ни среди мертвых. Несколько раз пытался сам проникнуть в дыру, но не вышло — все подходы уже были плотно прикрыты военными.

Клаусу удалось выяснить, что их коттедж (как и все дома в пригороде) обследовали спасатели, однако людей не обнаружили. Все, кто не успел выйти, бесследно исчезли…

Через год настойчивых, но безуспешных поисков Клаус смирился с потерей и приказал соорудить на кладбище символическую могилу. Так, кстати, поступали многие, потерявшие в этот день своих близких. Потом он уехал за границу — не хотел жить там, где погибла его семья.

Что же, такой поворот событий был вполне ожидаемым. Но на всякий случай я решил проверить, не упоминаются ли в городских архивах еще какие-нибудь Берги. За дополнительные десять марок (хорошо быть богатым!) служащий раздобыл мне адрес некой Молли Гейц, в девичестве Берг. Это уже была ниточка, за которую стоило потянуть.

Через полчаса я стоял у опрятного домика на западной окраине Грейнхольда, где городские власти выделили участки для тех, кто потерял свою недвижимость во время катастрофы. Я нажал на кнопку, и через минуту дверь открыла приятная женщин лет сорока пяти.

— Добрый день, меня зовут Алекс Кочек, — представился я, — репортер из «Утреннего вестника». Скажите, могу ли я видеть Молли Берг?

— Это я, — кивнула женщина, — Берг — девичья фамилия, сейчас я по мужу — Гейц.

— Очень хорошо, — изобразил я улыбку. — Дело том, что мы собираем материал о тех, кто погиб или пропал без вести во время катастрофы. Хотим издать памятный альбом с фотографиями и краткими биографиями… Не являетесь ли вы случайно родственницей Клауса Берга, члена городского совета?

— Да, это мой дядя, — ответила женщина, — двоюродный брат отца.

— Прекрасно! Фрау Гейц, не поделитесь ли вы своими воспоминаниями о дяде и его семье? Вы ведь хорошо его знали?

— Конечно, — кивнула хозяйка, — но что же мы стоим на пороге? Проходите в дом!

Женщина привела меня в большую, красиво обставленную комнату и усадила в мягкое кресло. Я огляделся — семья жила явно не бедно. Уловив мой взгляд, фрау Гейц пояснила:

— Этот дом и всю обстановку нам подарил дядя Клаус. Вы, наверное, уже в курсе, что во время катастрофы он потерял всю семью?

Я кивнул, достал из кармана блокнот, шариковую ручку и приготовился записывать.

— Фрау Гейц…

— Можно Молли, я привыкла к простому обращению. Так вот, о дяде… В детстве я очень дружила со своими кузинами — Кэтти и Бэтти, дочерьми дяди Клауса, хотя была несколько старше их. Мой отец работал у дяди на фабрике главным инженером, и наши семьи очень дружили. Проводили вместе почти все выходные и праздники, часто ходили друг к другу в гости. Я постоянно бывала в загородном доме кузин и оставалась там ночевать…

…В тот роковой день моя семья не пострадала — мы жили в дальнем районе, его катастрофа почти не коснулась, а вот дядя потерял всех — и дочерей, и жену. Он искал их, пытался добиться от властей хоть какой-то информации, но тщетно… Потом за большие деньги нанял человека, который тайно проник в поселок и нашел коттедж. Но никаких следов ни тети Стеллы, ни девочек не было… Ничего! В конце концов, дядя купил для нас этот дом, передал папе управление фабрикой, а сам уехал за границу, подальше отсюда. Подальше от страшных воспоминаний… Сейчас он живет в Аргентине, и мы лишь изредка получаем от него открытки, в основном к праздникам. Это, к сожалению, все, что я могу рассказать о нем.

Я достал из кармана кольцо:

— Это случайно не ваше?

— Откуда оно у вас? — воскликнула Молли.

— Его мне дал человек, недавно побывавший в поселке. Собственно, это кольцо и стало поводом для моего расследования. Мне захотелось узнать, что произошло с той девушкой, которая его носила. А тут как раз подвернулось и задание редакции…

— Это мое кольцо, — уверенно подтвердила хозяйка, — видите надпись «Молли»? Точно такие же были у Кэтти и Бэтти — конечно, с их именами. Их нам подарил дядя Клаус на Рождество, как раз за год до катастрофы. Я случайно забыла свое у кузин, когда навещала их в выходные перед самым 21 октября. Думала, что потом вернусь, заберу. Да не вышло…

Молли бережно погладила колечко и с явным сожалением вернула мне его.

— Надо же, не предполагала, что снова увижу его…

— Оставьте, это же ваше, — протянул я ей кольцо.

— А у вас не будет неприятностей, Алекс? — спросила Молли. — Ведь любая вещь, принесенная из дыры, стоит денег, коллекционеры готовы заплатить за такие раритеты сотни марок…

— Я как-нибудь договорюсь со своим знакомым, — усмехнулся я, — уверен, что он меня поймет.

— Спасибо, Алекс, вы очень добрый молодой человек. Знаете, вы вернули мне действительно очень ценную вещь. К сожалению, на память о кузинах у меня почти ничего не осталось. Так обычно бывает, когда видишься с человеком каждый день и думаешь, что так будет всегда… А судьба часто повертывает все по-другому…

Молли отвернулась и украдкой смахнула слезу.

— Извините, — сказала она тихо.

— Ничего, я понимаю.

В гостиную вошла молодая, очень красивая девушка, лет восемнадцати. Судя по одежде — студентка колледжа или университета.

— Мама? — удивленно спросила она, увидев заплаканную Молли.

— Дорогая, это Алекс, журналист из «Утреннего вестника», — представила меня хозяйка. — Он собирает материал о нашей семье, о дяде Клаусе. Помнишь, я рассказывала тебе о нем и своих кузинах?

Девушка кивнула и слегка улыбнулась, и от этого ее лицо стало еще красивее.

— Хелен, — представилась она, протягивая мне ладошку.

— Алекс, — приподнялся я с кресла.

— Не хотите ли кофе? — засуетилась Молли. — Дорогая, сделай нам по чашечке, а мы с Алексом еще немножко поболтаем…

Хелен удалилась, и Молли с любовью посмотрела ей вслед.

— Знаете, моя дочь очень похожа на кузину Бэтти — те же волосы, та же походка. Иногда мне кажется, что Бог специально послал мне ее… Конечно, я понимаю, что это все чушь — одна наследственность, но все же…

Молли тяжело вздохнула и предложила полистать семейный альбом. Следующие полчаса мы пили кофе и разглядывали снимки. На них были сплошные Берги — оба крыла. Молли подробно рассказывала о каждом, стараясь не упустить ни малейшей детали. Я делал заинтересованный вид и записывал, а Хелен откровенно скучала — видимо, слышала эти семейные истории уже не в первый раз.

Наконец, допив кофе и исписав несколько страниц, я решил, что пора прощаться. Молли долго жала мне руку и благодарила за кольцо, а Хелен взялась проводить до двери.

— Вы и вправду журналист из «Утреннего вестника»? — спросила она, когда мы вышли в коридор.

— Конечно!

— Дело в том, что я учусь в университете на факультете журналистики и уже год, как подрабатываю в «Вестнике», пояснила Хелен. — Внештатно, конечно. Но ни разу вас не видела в редакции… Так кто же вы на самом деле?

— Я не могу ответить вам, — напустил я туману.

— Но мамино кольцо действительно оттуда, из дыры?

— Вне всяких сомнений. Его передал мне человек, который недавно побывал там. И попросил найти его хозяйку. Видите ли, Хелен, у проводников существует правило: если ты взял в дыре чью-либо вещь, то обязательно должен вернуть ее владельцу или его наследникам, иначе удачи не будет. Дыра не любит жадных… В поселке раньше обитали довольно богатые люди, и проводники часто находят там ювелирные украшения, деньги, ценные бумаги. Но никогда себе ничего не оставляют, возвращают все владельцам. А если хозяина или наследников обнаружить не удается, то жертвуют на благотворительность. Поэтому я и выполнил просьбу моего знакомого. А чтобы не было лишних расспросов, прикинулся репортером. Неужели так плохо получилось? А я так старался…

— Нет, все нормально, — кивнула Хелен, — случайный человек и не догадался бы. Скажите, вы ведь работаете в Институте?

— Скажем так: я имею отношение к дыре, — снова принял я загадочный вид.

— Отлично! Видите ли, меня очень интересуют проводники, — призналась девушка. — Вы, наверное, многое знаете про них? Не расскажите ли чуть-чуть? Я хочу написать статью об обычаях и традициях проводников, об их легендах, поверьях…

— Моя служба не предполагает публичность, — скромно потупился я.

— Я не стану на вас ссылаться, честно слово! — Хелен умоляюще посмотрела на меня. — Ну, пожалуйста, Алекс, мне очень нужна информация! Особенно от знающего лица… Я должна написать эту статью, иначе редактор не возьмет меня в штат!

— Ладно, — смилостивился я, — посмотрим. Но с одним условием: вы согласитесь поужинать со мной.

— Конечно! — обрадовалась Хелен, — Где и когда?

— Я позвоню вам, — с важным видом ответил я.

Через минуту, записав ее телефон, я откланялся и вышел.

…Очень милая девушка, подумал я, может, стоит с ней встретиться?

До самого вечера я шатался по городу — пил пиво, гулял по набережной, обедал в кафе. У меня было странное ощущение свободы — никто за мной не следил, никому я не был нужен…

Когда стемнело, я зашел к Толстому Гансу. Он, как обычно, протирал и без того чистые бокалы. Известие о смерти Лиса Ганс воспринял довольно равнодушно, а вот по поводу Хмыря смачно выругался:

— Собаке — собачья смерть! Не хотел говорить тебе раньше, Малыш, боялся, что наделаешь глупостей, но Хмырь действительно подставил твоего учителя. Я случайно слышал, как он говорил своему куратору: мол, Слон нашел Комнату, но не хочет говорить… А куратором у него, кстати, в то время был Штосс. Вот и делай вывод.

— Хорошо, я позже разберусь с Алоизом.

— Держись от него подальше, Малыш, — посоветовал Толстый Ганс, — он очень опасный человек. Думаю, он тебя в покое не оставит, так что лучше уезжай отсюда подальше, и желательно — быстрее.

— Наверное, ты прав, — согласился я. — Махну-ка я на курорт. Представляешь, я ни разу не был на море, видел его лишь в кино и в телевизоре.

— Правильно, — кивнул толстяк, — съезди, отдохни, развлекись. Ты человек молодой, чего тебе одному быть? Заведи себе девушку, закрути роман… Хочешь, одолжу немного денег?

— Спасибо, — улыбнулся я, — у меня есть. Я человек неприхотливый, проживу как-нибудь и на свои гроши…

— Ну, как знаешь.

Мы поболтали еще минут пять, потом я стал прощаться. Перед самым уходом Ганс еще раз напомнил мне, как опасно связываться со Штоссом. Что же, посмотрим…

В полутемном холле отеля никого не было — видимо, портье отлучился по своим делам. Я снял с доски ключ и направился в свой номер.

— Не торопись, Малыш, — раздался за спиной очень знакомый голос, — посиди со мной, поговори. У нас есть о чем поболтать… Ведь столько лет не виделись!

Я присмотрелся — в углу сидел человек, который когда-то был для меня дороже всех на свете.

— Слон? — вырвался у меня удивленный крик.

— Он самый, — кивнул учитель, — собственной персоной. Ну, здравствуй, Малыш! Как дела?

Content

Игорь Градов
Кладбищенский смотритель (сборник фантастики)

Кладбищенский смотритель

Средство от скуки

Город моей мечты

Элвис жив!

Грустная песнь палача

Реки, текущие вспять

Комната счастья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая