Джо Беверли

Нежный защитник

Глава 1

Англия, 1101 год

Имоджин из Кэррисфорда стояла в промозглой темноте, содрогаясь от приглушенных толстыми стенами отчаянных воплей. Даже здесь, в тайных переходах ее родового замка, она не могла укрыться от звона оружия, воинственных воплей сражавшихся воинов, отрывистых команд и душераздирающих криков.

Предсмертных криков.

Ей страшно было даже представить себе тот ужас, что творился за стенами замка, однако через потайное отверстие в стене она могла разглядеть лишь главный зал Кэррисфорда. Он был пуст, и ровное сияние факелов и свечей освещало его роскошное убранство. Единственным проявлением жестокости можно было считать нескончаемый бой, который вели на гобеленах вышитые рыцари с золотыми мечами.

Вечерняя трапеза давно закончилась, и слуги успели убрать столы, но дубовый стол хозяина замка незыблемо возвышался на своем месте, как и два массивных кресла в его верхнем конце. Кресло ее отца и ее собственное.

Ее отец был мертв.

Забытые на столе кувшин с вином и несколько кубков напоминали о грубо прерванном совещании. Она заседала с офицерами отца, составляя планы на ближайшее будущее. Один серебряный кубок валялся на боку, и алое вино стекало медленными каплями на пол, застеленный соломой.

Единственный признак тревоги.

Знакомая картина казалась предательски умиротворяющей и манила выбраться из сырой темной норы, но она оставалась на месте. Сэр Гилберт де Вейленз, маршал[1] ее отца, сам отвел ее в потайное убежище между стенами и велел не высовывать отсюда носа, что бы ни случилось. Захватчики — кем бы они ни были — наверняка явились сюда с одной-единственной целью — завладеть Сокровищем Кэррисфорда.

То есть ею. Единственной полноправной наследницей всех земель и богатств ее отца.

Потайной ход был узким и тесным, через него мог протиснуться лишь один человек. И хотя Имоджин уступала в росте большинству мужчин, ее плечи то и дело задевали за стены, и сочившаяся из щелей влага быстро пропитала платье, вызвав неприятный озноб.

Возможно, этот озноб был порожден ужасом.

Возможно, ее просто трясло от неизвестности.

Имоджин уже стало казаться, что лучше бы она осталась там, в гуще сражения, вместо того чтобы таиться в этой вонючей норе. Ведь она была хозяйкой Кэррисфорда, и ее долг заключался в том, чтобы вести на бой своих людей.

Враги проникли в их замок — но как?

Кэррисфорд по праву считался надежной и неприступной твердыней. Ее отец с гордостью говорил, что он может выстоять против целой Англии.

Она жалобно всхлипнула. Ее отец был мертв.

Боль от утраты была слишком свежей и острой. Ее не смогли заглушить даже звуки жестокого боя и крики ужаса. У нее все еще не укладывалось в голове, что Бернард из Кэррисфорда, один из самых могущественных властителей на западе Англии, мог скоропостижно скончаться из-за случайной царапины, полученной на охоте.

Отец Вулфган утверждал, что это рука Господа. Ее исповедник истолковал эту смерть как Божественное напоминание о том, что суровый рок легко может настичь не только сирых и убогих, но и сильных мира сего. И она готова была с ним согласиться. Небольшая ранка от случайно пущенной стрелы очень быстро воспалилась, и отца охватила такая лихорадка, что ни раскаленное железо, ни припарки, ни святая вода не смогли ему помочь.

Уже страдая от предсмертной агонии, Бернард продиктовал письмо королю, вверяя ему опеку над своей дочерью. После чего он приказал наглухо запереть все ворота и никого не впускать во двор замка под страхом смерти — будь то знатный рыцарь или простой странник. Исключение было сделано только для посланца короля. Таким способом отец хотел обезопасить свою единственную дочь, девушку шестнадцати лет, становившуюся после его смерти легкой добычей для любого алчного негодяя, до которого дойдет весть о гибели хозяина замка.

И вот теперь она дрожала от страха, скорчившись в темной сырой норе.

Случилось то, что казалось ей совершенно невозможным. Земля на могиле лорда Бернарда еще не успела осесть, как один из таких алчных негодяев, первым услышавший зловещую новость, вторгся в их замок. Наверняка здесь не обошлось без предательства, но разбираться в этом она будет позже. Для начала Имоджин нужно избежать ужасов штурма и резни.

Шум сражения приблизился, и Имоджин, испуганно зажмурившись, отодвинулась от потайного отверстия. Но уже через минуту жгучее желание узнать, что же происходит в замке, заставило ее снова припасть к глазку в стене. Пронзительный крик возвестил о том, что захватчики ворвались в главный зал. Неужели кричала ее тетя Констанс? Нет, это не ее голос! Да и кому придет в голову посягать на жизнь такой милой, воспитанной леди?

Если бы ее тетя оказалась в главном зале в ту минуту, когда забили тревогу! Но эта святая душа нисколько не интересовалась политикой и предпочитала проводить все свободное время в саду, среди дорогих ее сердцу цветов и трав. И теперь Имоджин оставалось лишь гадать, что там происходит.

Господи Боже, что же там происходит?

Тяжелые створки дверей в главный зал приоткрылись, и Имоджин увидела сэра Гилберта де Вейленза. Он еле шел, качаясь от слабости и полученных ран. Бой начался так неожиданно, что он не успел надеть доспехи. И теперь его голова была залита кровью, а тонкая туника иссечена мечом. В правой руке он машинально сжимал свой клинок, а левая бессильно висела, и из нее тоже текла кровь. Густые темные капли шлепались на пол в жутком завораживающем ритме.

Теперь, когда она наконец своими глазами увидела тот ужас, что происходил во дворе замка, на нее напало оцепенение. Страха не было, потому что она не сомневалась, что здесь ей ничто не грозит. О потайном ходе знали лишь члены семьи да несколько самых преданных слуг. А отверстие, через которое она следила за происходящим, было прикрыто старинным щитом, висевшим на стене…

Ее отец давно ей все это объяснил.

Но теперь ее отец был мертв.

Не успела она предаться печали, как полуоткрытые двери с грохотом распахнулись настежь, ударившись о стену. В проеме возникла чудовищная фигура, поразившая Имоджин своими размерами. Свора кровожадных приспешников ярилась и выла за спиной у своего вожака.

Арнульф из Уорбрика!

Он был настоящим великаном: рослый, рыжий детина. Даже тяжелые латы не могли скрыть его огромное брюхо, выпиравшее с откровенным бесстыдством и похожее на мрачную пародию на беременное чрево. Он проковылял в зал и замер, широко расставив ноги, по толщине не уступавшие древесным стволам.

Уорбрик. Мерзавец Уорбрик, жестокий брат Роберта де Беллема, давно заслужившего самую зловещую славу…

Когда Уорбрик явился к ним в замок, разряженный в пух и прах, и по всем правилам предложил Имоджин руку и сердце, она с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться при виде этого жирного бочонка, закутанного в шелка и бархат. Однако в облике демона во плоти, представшего перед ней в эту минуту, не было ничего смешного. И она сейчас думала лишь о том, что слухи о его звериной жестокости и фантастической силе нисколько не преувеличены.

И он явился, чтобы жениться на ней.

— Ха! Сэр Гилберт! — взревел он. — А где же наш лакомый кусочек?

— Леди Имоджин уже на пути к королю, — с трудом произнес сэр Гилберт. — Оставьте нас в покое, лорд Уорбрик.

Уорбрик ринулся в атаку. Гилберт попытался отбиться, но рука с мечом дрогнула от слабости. Уорбрику не составило никакого труда поймать его за запястье свой мясистой лапой и лишить последней возможности защищаться.

— Ты врешь! Я уже неделю не спускаю глаз с восточного тракта! Но по нему проезжал только твой гонец с письмом, в котором ты просишь короля защитить эту девку!

Гилберт без сил рухнул на колени. Имоджин почувствовала, что и ее ноги подгибаются от страха. Если Уорбрик перехватил гонца, он наверняка уничтожил письмо. Теперь помощи ждать неоткуда.

Уорбрик схватил старого рыцаря за горло.

— Где она?

— Уехала, — прохрипел сэр Гилберт.

— Где она? — Жирная физиономия Уорбрика побагровела от ярости, и он принялся трясти сэра Гилберта, как делает это собака, поймавшая крысу.

Внезапно что-то громко хрустнуло. Со звериным ревом Уорбрик отшвырнул свою жертву в угол. Имоджин в немом ужасе уставилась на бездыханное тело старинного друга и преданного вассала ее отца. Уорбрик сломал ему шею.

Ее била крупная дрожь. Она ничего не могла с собой поделать. Она была уверена, что все люди, находившиеся в зале, слышат, как стучат ее зубы.

Она не могла шевельнуть и пальцем.

Она не могла собраться с мыслями.

В зал вбежала женщина, спасаясь от невидимой погони. И попала из огня да в полымя. Это была Дженин, служившая у Имоджин камеристкой. Она застыла как вкопанная и кинулась было обратно, но двое солдат уже схватили ее за руки.

По приказу Уорбрика они бросили ее на стол и задрали подол на голову. Но даже толстая ткань юбок не смогла заглушить ее отчаянные крики и мольбы о пощаде. Негодяи легко поймали ее ноги и развели их в стороны. Тем временем Уорбрик расстегнул штаны. Одним жестоким ударом он вонзился Дженин между ног. Она пронзительно взвизгнула от боли и сопровождала жалобным криком каждый новый удар, наносимый Уорбриком с размеренностью бездушного механизма.

Крики Дженин становились все слабее и глуше. Уорбрик пыхтел и чертыхался. А его огромная туша все дергалась, дергалась, дергалась взад-вперед…

Имоджин даже не заметила, как начала стонать в такт ужасным рывкам насильника. Ей пришлось до крови закусить кулак, чтобы заглушить свои стоны. Она понимала, что, если ее схватят, ее ждет та же судьба.

Правда, по наивности она полагала, что Уорбрик сначала женится на ней, а насильничать станет потом, но на этом отличия и кончались. Имоджин не сомневалась, что, если она посмеет сопротивляться, он не постесняется приказать своим солдатам держать ее до тех пор, пока не удовлетворит свою похоть.

Она хотела отвернуться, но обнаружила, что не может отвести глаз от этого жуткого зрелища. Да к тому же у нее мелькнула мысль, что, отвернувшись, она предаст не только Дженин, но и остывающее тело сэра Гилберта.

И потому она смотрела, как Уорбрик застегнул штаны и кивнул одному из своих приспешников. Негодяй расплылся в глумливой улыбке и с радостью занял место своего хозяина, чтобы продолжить издевательство над бедной женщиной. Камеристка уже не кричала — до Имоджин доносились лишь ее отчаянные стоны.

Имоджин не в силах была дольше терпеть это зрелище. Разумеется, она помнила, что сэр Гилберт приказал ей оставаться в тайнике, что бы ни происходило в замке. Но ведь он теперь мертв и не сможет ее защитить. А Уорбрику была нужна только она. И если он получит ее, остальные обитатели замка могут рассчитывать на снисхождение. И может, тогда Дженин отпустят и оставят в живых? И Имоджин стала на ощупь пробираться к выходу из тесного тайника.

Ей сделалось тошно при мысли, что она по доброй воле сдастся Уорбрику, но оставаться в стороне от происходящего было выше ее сил. От принятого решения ей стало легче дышать. Она даже подумала, что наверняка успеет сбежать до того, как Уорбрик начнет оформлять их брак по всем правилам. А если нет — ей никто не сможет помешать расстаться с жизнью в любой момент.

Чем дальше она уходила от отверстия в стене, тем все темнее становилось вокруг, но Имоджин знала, что ей следует просто идти вперед, никуда не сворачивая, и тогда она окажется у лаза из потайного прохода, устроенного под западной лестницей. Она шла, прекрасно ориентируясь в темноте и невольно радуясь тому, что ничего не видит и не слышит. К тому же она утешала себя мыслью о том, что выполняет свой нелегкий долг хозяйки замка.

Едва заметный лучик света обозначил перед ней близкий выход. Она ускорила шаги.

— Миледи! — прошептал кто-то.

— Сивард? — Она чуть не задохнулась от радости. — Ох, Сивард! Мы не можем этого так оставить! Я должна немедленно сдаться Уорбрику!

— Так я и знал, что вы до этого додумаетесь! — проворчал ее сенешаль[2], и в тот же миг его тяжелый кулак врезался ей в подбородок. Свет померк в глазах Имоджин, и она погрузилась в темноту.

Имоджин пришла в себя в лесу. Благодаря лунному свету ночная тьма не была совсем уж кромешной, однако разглядеть что-то под покровом пышных зеленых крон было почти невозможно. Первым делом она ощутила боль в подбородке и машинально потерла его, наградив своего обидчика несколькими нелестными прозвищами.

И тут она все вспомнила.

Сэр Гилберт.

Дженин.

Уорбрик.

Сивард наверняка опоил ее каким-нибудь зельем, чтобы она как можно дольше оставалась в беспамятстве, и скорее всего именно этим объяснялись ее сонливость и вялость. Впрочем, сейчас это состояние пришлось весьма кстати. Память прокручивала перед ее мысленным взором жуткие картины, одна страшнее другой — теперь ей вообще казалось, что они не покинут ее до конца жизни, — но все они воспринимались ею как зыбкие сновидения и не задевали ее чувств.

Или почти не задевали. Ее снова начала сотрясать нервная дрожь, и ей пришлось стиснуть челюсти, чтобы не стучали зубы.

Она сжала ладонями свою бедную голову, лопавшуюся от боли. Что сейчас происходит там, в замке, в ее прекрасном, уютном доме?

Она подняла голову и увидела Сиварда.

— Сивард, — прошептала Имоджин, — ты поступил легкомысленно. Что станет с моими людьми, пока Уорбрик разносит Кэррисфорд по камешку, чтобы найти меня?

Сенешаль стоял, прислонившись к дереву, и по всему было видно, что он уже стар и не привык ночевать под открытым небом. Его избаловала сытая, спокойная жизнь под крылышком лорда Бернарда. Однако в ответ на ее возмущенную фразу он резко выпрямился и заговорил твердо и уверенно:

— А что станет с вашими людьми, леди, если Уорбрик заставит вас выйти за него замуж и станет лордом Кэррисфорда? Гилберт приказал мне ценой жизни сохранить вам свободу, и я выполняю его приказ. Вам следует бежать как можно дальше от этого дьявола.

Имоджин спрятала лицо в ладонях. Пожалуй, к словам старого придворного стоило прислушаться. Ей, недостойной грешнице, выпала доля быть леди Кэррисфорд и владелицей замка. Она была ключом к огромному богатству и власти и должна была думать не о себе, а о благе вверенного ей судьбой народа. А настоящий вождь должен уметь жертвовать интересами отдельных людей во имя спасения большинства.

Но на деле это оказалось довольно трудно. Она не могла забыть, как ее камеристка звала на помощь и умоляла о пощаде…

— Дженин… — со стоном вырвалось у нее. — Ты ведь понимаешь?.. Ох, Сивард, ты можешь меня понять?

Сенешаль молча обнял ее и прижал к груди, и она задрожала от беззвучных, сухих рыданий.

Никогда прежде Имоджин не приходилось сталкиваться с такой жестокостью, а сегодня ее замок буквально утопал в крови. Никогда прежде ей не приходилось быть свидетельницей совокупления между мужчиной и женщиной, однако увиденная ею картина навсегда запечатлелась в памяти вместе с запахами и звуками.

А ведь ей и самой рано или поздно придется возлечь с каким-нибудь мужчиной…

Она поспешила отогнать эту мысль, чтобы не сойти с ума. Это не будет Уорбрик. Уж во всяком случае, не Уорбрик. Если ей удастся избежать его цепких лап, возможно, она как-нибудь сумеет пережить близость с другим рыцарем. В конце концов, ведь не все мужчины насильники и убийцы.

Голос Сиварда ворвался в ее смятенные мысли.

— Леди, мы не можем оставаться здесь всю ночь. Это слишком опасно. У кого мы будем искать убежища?

Она понятия не имела об этом.

Еще два дня назад она была изнеженной дочерью Бернарда Кэррисфорда, богатого лорда из Глостершира. Она коротала свои безмятежные дни за музыкой, вышиванием, соколиной охотой и чтением бесценных манускриптов, которыми владел ее отец.

Вплоть до нынешней весны ее будущее было тщательно спланировано и не предвещало никаких перемен. Еще в возрасте десяти лет она обручилась с лордом Джеральдом из Хэнтвича, благородным и приятным во всех отношениях господином. Он был старше Имоджин на пятнадцать лет и сумел бы до конца жизни обеспечить ей безбедное существование.

Он всегда относился к ней с той же ласковой снисходительностью, что и ее отец, и ждал, когда она повзрослеет, чтобы увезти ее в свой замок. И наконец в апреле этого года они назначили день свадьбы: 20 октября. В этот день Имоджин должно было исполниться семнадцать лет.

Но в июне Джеральд съел протухшую рыбу и в тот же день умер, не приходя в сознание.

Отец сам пришел с этим известием к Имоджин. С одной стороны, он не хотел ее расстраивать, а с другой — досадовал на такую неувязку в их тщательно разработанных планах. Ну и, конечно, он скорбел по близкому другу.

— И надо же было так глупо отдать Богу душу! — ворчал Бернард. — Теперь, дорогая, все, кому не лень, будут искать твоего расположения. — Он встряхнул пергамент, который держал в руке. — Эта свора уже почувствовала запах свежей крови. Вот, к примеру, письмо от Ланкастера. Он обещает, что будет у нас проездом на следующей неделе.

— Ланкастер! — Имоджин так удивилась, что даже оторвала взгляд от рукоделия. — Но ведь его сын еще совсем маленький!

— Ну да, но зато его жена умерла не далее как на Рождество, если ты помнишь. И он хочет, чтобы у его сына была мать. — Бернард заметил, как помрачнело ее милое личико. — Имоджин, он всего лишь на год или два старше Хэнтвича и обладает огромной властью. Он сумеет позаботиться о твоей безопасности.

До сих пор Имоджин неплохо относилась к графу Ланкастеру, ведь он был другом ее отца. Она воспринимала его как равного отцу владетельного аристократа, подобно лорду Бернарду вынужденного с великой осторожностью прокладывать себе путь в хитросплетениях английской политики. Однако ей никак не удавалось представить его в роли супруга. Он одевался слишком помпезно, его руки были слишком мягкими, и у Имоджин были все основания предполагать, что его удачливость объясняется скорее коварством, нежели недюжинным умом. Несмотря на изнеженную жизнь под крылышком у любящего отца, Имоджин ценила в мужчинах доблесть и благородство. Ее отец никогда не уклонялся от поединка чести и до сих пор мог бы постоять за себя, несмотря на преклонный возраст.

Впрочем, ее не сильно волновало сватовство графа Ланкастера. Она знала, что отец не станет навязывать ей жениха силой.

— Впрочем, я пока не принял решения, дорогая, — продолжил лорд, помолчав. — Сначала следует удостовериться, что наш король Красавчик Генрих сумеет удержать трон. Я уже присягнул ему на верность, но не знаю, как поступят остальные. Если он останется королем хотя бы до Михайлова дня, значит, знать на его стороне.

Со дня коронации нового государя — Генриха Первого, прозванного Красавчиком, — не прошло и года, и его старший брат Роберт, герцог Нормандский, все еще оспаривал право Генриха на английский престол. Роберт даже готовил военный флот, чтобы захватить Англию силой, как это сделал его отец Вильгельм Завоеватель.

И вот в июле герцог Нормандский вторгся в пределы Англии, и лорд Бернард уехал на войну, чтобы сражаться на стороне своего короля. Однако уже в августе король и его союзники наголову разбили войско Роберта, и герцог убрался обратно на континент.

Лорд Бернард и его войско вернулись в замок целыми и невредимыми, и снова вокруг Имоджин завертелся хоровод кавалеров. Но она не торопилась положить конец этой забаве, а отец ее не принуждал.

И это, как оказалось, привело к трагическим последствиям.

Если бы Джеральд был жив или Имоджин официально обручилась с другим рыцарем, Уорбрик десять раз подумал бы, прежде чем попытаться взять невесту силой. Зато теперь ничто не могло помешать ему завладеть вожделенной наградой.

Правда, ей удалось сохранить свободу, но надолго ли? При мысли о том, что ее ждет, попади она сейчас в лапы Уорбрика, Имоджин передернуло от отвращения и страха. По жестокости он не уступал своему старшему брату Беллему. Первая жена Беллема умерла от побоев, а вторая, Агнес из Понтюи, сбежала из дома.

Имоджин понимала, что только ненормальная могла бы сдаться Уорбрику по доброй воле. И с чего это она взяла, будто мерзавец будет ждать завершения брачной церемонии, чтобы овладеть ею? Если она станет женой этого бессердечного, наглого чудовища, то скоро сойдет с ума или покончит с собой. Причем произойдет это задолго до того, как будет подписан брачный контракт. И даже король со всей его властью вряд ли сможет расторгнуть их брак.

Она испуганно приникла к Сиварду. Ей хотелось зарыться в лесную подстилку и никогда оттуда больше не вылезать. Но сенешаль был прав: этим делу не поможешь. Как только Уорбрик удостоверится, что в замке ее нет, он примется рыскать по всему Глостерширу в поисках пропавшей добычи.

Она срочно должна найти достаточно могущественного покровителя, способного справиться с Уорбриком.

Сивард ласково погладил ее по голове.

— Леди, мы могли бы попытаться пробраться на восток, к королю… — Но в его голосе слышалось сомнение. Потому что земли Уорбрика располагаются как раз на востоке, а его люди наверняка караулят дороги.

Имоджин высвободилась из объятий старого слуги и, помолчав, заговорила:

— Нет. Уорбрик постарается, чтобы по этой дороге не проскочила даже мышь. Да и кто может сказать наверняка, где сейчас находится король и сумеет ли он немедленно отправить войско мне на помощь? Скорее всего он вынужден патрулировать побережье на тот случай, если его брат снова пойдет на него войной. Пешком мы едва ли доберемся до Лондона за неделю, и даже если нам удастся ускользнуть от Уорбрика, кто знает, не подстерегает ли нас на пути другой разбойник? — Она оглянулась и спросила: — Кстати, хоть одному из отцовских солдат удалось бежать с нами?

— Насколько мне известно, нет, миледи.

Значит, она совершенно лишена защиты. Ни разу в жизни Имоджин не приходилось выезжать из замка без охраны, и теперь у нее возникло ощущение, будто она сидит голая. Однако голос ее звучал спокойно и уверенно, когда она произнесла:

— Значит, нам следует искать помощь где-то поблизости.

— Но где, леди? — Сивард покачал головой. — На севере и на востоке лежат владения Уорбрика и Беллема. На юге — сэр Кайл. На западе — Клив.

Имоджин нахмурилась. Похоже, выбирать не из чего.

— Сэр Кайл не причинит мне зла, — заметила она, вспоминая пожилого рыцаря, вассала графа Ланкастера, жившего в замке Бридон.

— Но и добра от него не дождешься, миледи. Вы ведь знаете, что он уже старик и пугается собственной тени. Пока ему покровительствует Ланкастер, он может не бояться за свои владения, но если вы будете искать у него убежища, Уорбрик не устоит перед искушением и осадит Бридон. И как только его свора окажется под стенами замка, старик Кайл выдаст вас, спасая собственную шкуру.

— Не может быть! — возмутилась Имоджин, хотя в глубине души понимала, что ее слуга опять прав. Теперь у нее остался лишь один вариант. И мысль о нем заставила ее содрогнуться. — По-твоему, мне стоит отправиться в Клив? — в страхе прошептала она. — Но ведь, по слухам, им владеет сейчас какой-то Бастард[3] Фицроджер!

— Клив — это ваш единственный шанс на спасение, если вы не собираетесь скитаться по лесам, пока сюда не приедет король.

— Расскажи мне об этом Фицроджере, Сивард, — попросила она.

— Его давно не было в наших краях, леди, — ответил Сивард, задумчиво теребя длинный нос. — Он вернулся только в январе. Да и после этого почти не бывал в замке, потому что должен был помочь королю вышвырнуть из Англии герцога. Все, чем мы располагаем, — это слухи да сплетни. Вам, должно быть, известно, что он вроде бы приходится сыном старому Роджеру из Клива, но вырос во Франции. Говорят, он явился сюда в свите нового короля и разыскал своих родных. Его тщедушный братец, лорд Хью, недолго носил титул графа, потому что вскоре умер, не оставив наследников, и король счел возможным передать замок Фицроджеру.

Имоджин знала еще и кое-что другое. Ходили зловещие слухи о том, что Бастард попросту убил своего брата, не дожидаясь, пока его прикончит болезнь. Впрочем, лорд Бернард не особенно распространялся на эту тему, а самой Имоджин было гораздо интереснее морочить головы своим кавалерам, нежели разбираться в этих темных делах. Старый Роджер из Клива и его сыночек были настолько отвратительной парой, что Кэррисфорд старался не иметь с ними никаких дел.

— Местные наверняка имеют о нем какое-то мнение, — заметила Имоджин.

— Говорят, он молод, но хорошо показал себя на войне и на турнирах, — произнес Сивард, тяжело вздохнув. — И еще известно, что он — любимец короля.

Да, судя по всему, этот человек мог бы защитить ее от Уорбрика и Беллема, но знать бы, какой ценой.

— Мне доводилось слышать, что он довольно жесток, — с содроганием прошептала она.

— Ну да, — кивнул Сивард. — Можете не сомневаться — он правит в своем замке железной рукой.

— Послушай, Сивард, уж не одобряешь ли ты действия этого человека?

— Кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять их, миледи?

— Да я не об этом! — нетерпеливо воскликнула Имоджин. — Лучше скажи: ты действительно считаешь, что Фицроджер представляет для нас меньший риск, чем Уорбрик? Ты же знаешь, отец не любил посвящать меня в свои дела. И я знаю об окружающем мире слишком мало.

— В отношении Уорбрика ни о каком риске и речи быть не может, — без обиняков заявил Сивард. — Это самое настоящее зло — зло в чистом виде. Тогда как о Фицроджере все отзываются как о человеке слова и хорошем солдате. А ведь именно это вам сейчас и нужно, разве не так? Скорее всего он поможет вам, потому что Клив и Уорбрик ненавидят друг друга. К тому же Клив предан королю, а семейка Беллема для Генриха как кость в горле. Ко всему прочему, Фицроджер достаточно богат, силен и отважен, чтобы противостоять Уорбрику. И если мы выберем его, он вполне может не просто защитить вас, но и отомстить Уорбрику за то, что он захватил ваш замок.

Месть.

Стоило этому слову сорваться с губ Сиварда, как Имоджин поняла: это то, что ей нужно! Ее дом подвергся разорению и надругательству. Ее люди или погибли, или остались без крова. Да, она хотела вернуть себе замок, но гораздо больше она хотела, чтобы Уорбрик закончил свои дни в сточной канаве за все, что он натворил.

И она не постоит за ценой, чтобы только увидеть, как он подохнет.

Она села и расправила плечи.

— Что ж, пожалуй, нам стоит отправиться к Фицроджеру и попросить у него защиты, — решительно проговорила Имоджин. — А теперь давай подумаем, как нам попасть в Клив целыми и невредимыми.

Глава 2

На следующий день на заходе солнца по пыльному тракту, ведущему к воротам замка Клив, с трудом тащилась пожилая супружеская пара. Они старались держаться самого края обочины, поскольку на дороге царила страшная толчея, и за каждым верховым или повозкой тянулось густое облако пыли. Причем по большей части это были солдаты и рыцари. Замок Клив, гордо высившийся на высокой скале, готовился к войне.

Мужчина был сед, с головы до ног покрыт пылью и едва ковылял, с трудом удерживая огромный тюк с вещами. О цвете волос у его супруги судить было трудно из-за огромного уродливого чепца, но, судя по всему, она тоже давно успела поседеть. Однако жена явно была моложе мужа, потому что даже ее широкая юбка не могла скрыть большого живота. Несмотря на это, женщина тащила тюк почти такой же тяжелый, как и ее супруг, и переваливалась с боку на бок, как скрюченная прострелом старуха.

Имоджин посмотрела на замок, маячивший на скале, и облегченно вздохнула. Ее больше не пугал загадочный тип, встреча с которым ей предстояла. Пусть это будет хоть дьявол — она все равно не в силах идти дальше. Если бы не толстая клюка, изготовленная для нее предусмотрительным Сивардом, она свалилась бы без сил еще несколько часов назад. Ее ступни превратились в две безобразные культи на концах онемевших от усталости ног, а спину ломило так, будто она и правда была древней старухой.

Тем не менее придуманный ими маскарад спас им жизнь. Ни у одного из встреченных на дороге соглядатаев Уорбрика не возникло ни малейших подозрений, что они видят перед собой сбежавшую от их хозяина Имоджин из Кэррисфорда. Когда она увидела, с какой дотошностью солдаты Уорбрика проверяют каждого путника, Имоджин мысленно поблагодарила Сиварда за ту настойчивость, с которой он добивался, чтобы каждая деталь их маскарада выглядела натурально. Правда, теперь она устала до такой степени, что больше ничего не боялась.

Ее волосы под ветхим чепцом были вымазаны салом и грязью на тот случай, если кто-то из соглядатаев припомнит знаменитые рыжие косы Сокровища Кэррисфорда. Ее одежда, вся до последней тряпки, представляла собой грубые, грязные обноски. Ее воротило от собственного запаха, завязки на сандалиях натирали ноги, а кишевшие в одежде насекомые искусали в кровь ее тело.

Но самые большие неудобства ей приходилось терпеть из-за торбы, которую Сивард снабдил какими-то хитроумными приспособлениями. Эта торба на животе вместе с широкой юбкой должна была внушить окружающим, что она беременна.

Впрочем, беременность была ее идеей. Она подумала, что раздутое уродливое чрево отвлечет от нее внимание тех, кто ищет Имоджин из Кэррисфорда, и вдобавок оно могло бы в какой-то степени защитить ее от грабителей и насильников. Более того, этот маскарад мог сослужить ей еще более важную службу. В том случае, если Фицроджер на поверку окажется алчным хищником, а не защитником сирых и убогих, то даже и тогда он едва ли осмелится поднять руку на беременную женщину.

Поначалу торба со всяким мусором и песком вовсе не казалась ей тяжелой, но сейчас Имоджин чуть не падала под ее весом. Она была абсолютно убеждена, что, даже будь у нее ребенок, он оказался бы не таким тяжелым.

Во всем этом было лишь одно преимущество: ей не требовалось притворяться, изображая измученную крестьянку, совсем не похожую на молодую богатую аристократку. Темный силуэт замка внушал ей надежду. Там она сможет избавиться от этих жутких лохмотьев и снова стать леди Имоджин, Сокровищем Кэррисфорда и Золотым Цветком Запада.

И хотя у нее ужасно ломило шею, она постаралась поднять голову повыше, чтобы во всех подробностях разглядеть замок Фицроджера. Крепость выглядела более приземистой, чем Кэррисфорд, и проигрывала в чистоте и изяществе линий, но зато производила впечатление солидности и неприступности. С той стороны, где стены поднимались над отвесным утесом, окруженным глубоким ущельем, подобраться к замку было невозможно. Напротив ворот ущелье пересекала узкая насыпь, по которой могла проехать всего одна повозка. И пока они ковыляли по дороге к этой насыпи, Имоджин с содроганием подумала, что не хотела бы оказаться здесь во время штурма, когда узкий перешеек будут обстреливать со всех сторон.

Перед насыпью они устроили короткий привал. Солнце уже коснулось горизонта, и люди спешили кто в замок, кто из него, чтобы успеть поужинать и устроиться на ночлег. Имоджин не ожидала, что в замке Клив будет царить такое оживление.

— Как по-твоему, что здесь происходит? — тревожно спросила она у Сиварда.

— Откуда мне знать? — устало пробурчал он. — Может быть, Фицроджер только что вернулся в замок, а может, собирается его покинуть.

— То есть как покинуть? — испуганно воскликнула Имоджин. — О Боже, только не сейчас!

— Он не тронется с места, — заверил ее Сивард, — как только узнает о нас. Вы можете отвязать свою торбу, миледи. Здесь нас никто не тронет.

Но вид солдат, охранявших дамбу, не вызвал у Имоджин большого доверия, и она предпочла ничего не менять в своем облике.

— Похоже, здесь все спокойно входят и выходят, — пробормотала она, — и нам не к спеху открывать, кто мы такие на самом деле. Давай попытаемся сначала разузнать, что происходит. А еще лучше было бы разобраться, что представляет собой этот Фицроджер. Мы сразу поймем, как относятся к нему его люди.

— Но если вы не попросите помощи у Бастарда, — с досадой спросил Сивард, — что тогда будете делать?

Хотя Имоджин даже думать не могла о том, чтобы продолжить путешествие, ее почему-то грызла смутная тревога. Она помнила, как говорил ей отец:

— Следуй своей интуиции, дитя мое! Ты наделена отменным чутьем.

Чутье ей подсказывало: надо идти в замок. И еще немного потаскать на себе надоевшую торбу.

И они поднялись на дамбу вслед за молодыми мужчиной и женщиной, похожими на бродячих трубадуров. Имоджин до смерти завидовала их небрежной походке. Она опустила глаза и увидела, что обмотки на ее ступнях пропитались кровью. И вдруг почувствовала, что от боли у нее темнеет в глазах.

Она невольно вскрикнула и оступилась. Если бы Сивард не успел схватить ее за руку, она наверняка свалилась бы в пропасть. Отупев от усталости, Имоджин спотыкалась на каждом шагу, а увидев острые скалы, щерившие свои зубы на дне пропасти, зажмурилась от страха.

— Вперед! — грубо прикрикнул на нее Сивард. — Шевели ногами, женщина!

Имоджин открыла глаза и увидела, что трубадуры остановились и смотрят на них. Она едва соображала, что происходит, но четко понимала, что им нельзя стоять посреди дамбы, у всех на виду…

— Дорогу! Дорогу! — раздался повелительный окрик. Из ворот замка выехали двое вооруженных всадников. Им пришлось туго натянуть удила, и горячие кони взвились с громким ржанием. — Прочь с дороги! — рявкнул один из солдат. — Прочь с дороги, проклятое отродье!

Страх перед тем, что их либо затопчут копытами, либо столкнут в пропасть, заставил Имоджин приободриться, и она двинулась вперед из последних сил. Всадники все-таки дождались, пока пешеходы уберутся с дороги, а потом пронеслись по узкой дамбе быстрее ветра и вскоре скрылись вдали.

Они явно ехали куда-то по срочному делу, и у Имоджин полегчало на сердце. Замок Клив не мог быть таким уж плохим местом, если здешние солдаты не давят крестьян, даже если у них нет времени ждать. А ведь известно, что каков хозяин, таковы и его люди.

Наконец они добрались до поста у ворот. Двое солдат окинули их равнодушным взглядом.

— По какому делу?

Сивард оглянулся на Имоджин. Он явно ожидал, что его хозяйка просто назовет свое имя и отдаст себя под покровительство лорда Фицроджера. Но коль скоро ей приспичило продолжать маскарад, то что она скажет часовым?

— Мы явились требовать справедливости, сэр, — пробормотала она, нарочно коверкая речь. — Справедливости от лорда Фицроджера.

— Ну… — Один из часовых почесал сломанную переносицу. — Не ко времени ты сюда явилась, женщина! У хозяина и без тебя забот по горло!

— Ага! — с ухмылкой подхватил его товарищ. — Но ты не забывай, Гарри, что со справедливостью у нас строго!

Оба стража разразились грубым хохотом, и Имоджин немедленно изменила свое мнение об этом месте. Она готова была обратиться в бегство, но солдаты уже подталкивали их к воротам.

— Ступайте, ступайте! Он выкроит время, чтобы выслушать ваши жалобы. Подождите справа от ворот.

«Ждать» в оцепенелом мозгу Имоджин немедленно превратилось в «отдыхать». И она заставила свои бедные ноги сделать еще несколько шагов в сторону ворот, сквозь которые били лучи закатного солнца.

Внутри крепостных стен оказалась еще более жуткая толчея, чем снаружи. Во внешнем дворе замка Клив расположилась целая армия: кони, люди, оружие и припасы, не говоря уже о собаках и прочей живности. Можно было не сомневаться, что у лорда Фицроджера действительно хватает забот. Но Имоджин это больше не волновало. Она отыскала возле стены свободный пятачок, скинула со спины тюк и плюхнулась прямо на землю. С тоской разглядывая свои ступни, она прикидывала про себя, станет ей лучше или хуже, если она снимет сандалии и обмотки.

— Ну, и что вы намерены делать дальше? — поинтересовался Сивард, пристроившись рядом.

Никогда в жизни больше не трогаться с места. В данный момент Имоджин мечтала только об этом. Но она была Имоджин из Кэррисфорда, и от ее стойкости зависела судьба ее подданных. Она обязана действовать. Но ради Бога, дайте ей хотя бы пару минут передышки!

— Постарайся почувствовать, какая здесь обстановка, — пробормотала она в ответ. Ее шестое чувство по-прежнему предупреждало о скрытой опасности, хотя внешне для этого вроде бы не было причин. — Как по-твоему, нам удалось бы добраться до Лондона? — спросила она.

— Это весьма рискованно, леди! — Сивард покосился на нее с откровенным неодобрением. — Одиноким путникам всегда грозит смертельная опасность, тем более в наши неспокойные дни. Да и сколько еще вы сможете пройти пешком?

— Я пройду столько, сколько потребуется, — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Но в приличной обуви!

— У нищих бродяг не может быть приличной обуви, — ответил он.

Имоджин замолчала и огляделась вокруг.

Вьючные лошади стояли наготове, тяжело нагруженные переметными сумами с багажом. Там и сям ярко сверкала начищенная оружейная сталь. Она окончательно убедилась в том, что войско готовится в поход, и не просто в поход, а на войну. А вдруг случилось самое страшное и герцог Роберт снова высадился на английский берег? Поскольку Беллем и Уорбрик всегда воевали на его стороне, их нападение на Кэррисфорд могло оказаться частью общего военного плана.

Усугубляя ее тревогу, где-то неподалеку раздался знакомый звон. Это оружейник трудился над стальными доспехами.

До нее уже доходили слухи о том, что король собирает войско против тех лордов, что запятнали себя изменой. Фицроджер был любимцем короля. Ему могли поручить карательную миссию.

Против Уорбрика и Беллема?

Огромное скопление людей производило оглушающий шум, но даже сквозь него пробивались какие-то странные пронзительные звуки. Вернее, отчаянные крики. Имоджин моментально вспомнила, как кричала Дженин, и заставила себя подняться, тяжело опираясь на клюку. Неужели ей предстояло стать свидетельницей нового насилия?

В толпе появился просвет.

И Имоджин увидела источник этих криков.

Какой-то человек был привязан к позорному столбу, а другой длинным бичом бил его по спине.

С каждым ударом бича несчастная жертва издавала хриплый утробный вой. Имоджин про себя удивлялась, что он до сих пор не потерял сознание. Его спина давно превратилась в сплошное кровавое месиво.

Мужчина, орудовавший бичом, был голым до пояса, и она видела, как бугрятся под кожей мощные мускулы, когда широкие плечи разворачиваются для очередного удара.

Наконец он опустил бич.

Он просто стоял и смотрел, как его жертву отвязали и куда-то унесли, а на его месте оказался следующий солдат, трепетавший от страха перед наказанием.

И вот скользкий от крови бич снова свистнул, начиная свой новый полет. Несколько первых ударов солдат вытерпел молча, сильно дергаясь всем телом, но вскоре громко закричал и так кричал не переставая до самого конца экзекуции.

Имоджин, ослепнув от ужаса, отвернулась, чувствуя, что ее сейчас стошнит. Они угодили в настоящую преисподнюю, и впереди их ждут ужас и смерть.

— Мы уходим, — объявила она Сиварду.

— Как? Почему?

— Это место не лучше, чем замок Уорбрик.

— Это почему же? — Сивард грубо схватил ее за руку. — Из-за простого наказания кнутом? Ваш отец часто прибегал к кнуту! Только вы этого не видели!

— Но ведь не с такой жестокостью! — упорствовала Имоджин.

— Будьте уверены, иногда именно с такой! Слишком он вас избаловал, леди! Вы бы сначала поинтересовались, что натворил этот малый, а уж потом брались судить! — И он окликнул слугу, спешившего мимо них с подносом, заставленным кружками с элем: — Эй, приятель! Кому-то сегодня пришлось несладко, да? За что его высекли?

— За пьянку. У нас наказывают только за одно, дедуля. — Вертлявый молодой парень лукаво ухмыльнулся: — За то, что не выполнил хозяйский приказ! — И слуга заторопился дальше.

— Пьянка! — в бешенстве воскликнула Имоджин. — Он забил человека до полусмерти за простое пьянство?

Но Сивард равнодушно пожал плечами.

— Я же говорил, что Фицроджер правит здесь железной рукой, и так оно и есть. Пьянство может принести много бед. А вы, должно быть, не в своем уме, ежели собрались бежать отсюда только из-за того, что наказание показалось вам слишком суровым. Можно подумать, он и вас собирается высечь кнутом! — Однако Имоджин и не думала соглашаться, и сенешаль устало покачал головой: — Давайте хотя бы переночуем здесь, леди, или дождемся, пока он поговорит с вами сам. Это же чистое безумие — тащиться невесть куда на ночь глядя!

Имоджин, понурившись, вернулась на свое место у стены. У нее все равно не было сил идти дальше.

А вертлявый слуга с кружками эля уже прокладывал к ним путь через толпу. Он остановился возле них и ухмыльнулся:

— Держи!

Вручив Сиварду почти пустую кружку, он отправился по своим делам.

Сивард прокричал ему вслед благодарность и передал кружку Имоджин. Она сделала огромный глоток, радуясь возможности промочить пересохшее горло. Жажда была так сильна, что ее не волновало, кто пил из этой кружки до нее. Еще одно очко в пользу замка Клив. Она заставила себя вернуть Сиварду кружку с остатками эля, и тот проглотил его, довольно урча, и лихо вытер рот грязным рукавом.

Имоджин заставила себя подняться на ноги и даже почти сумела подавить жалобный стон. Ей было очень больно. Каждое движение превращалось в настоящую пытку. Ступни жгло, как будто она стояла на углях, и эта боль отзывалась во всем теле.

— Этак недолго и вправду охрометь, — пробурчала она себе под нос, с трудом удерживаясь в вертикальном положении. — Ну что ж, посмотрим, как тут и что!

— Леди, — воскликнул Сивард, с тревогой разглядывая ее окровавленные ступни, — вам вовсе не обязательно…

— Мы явились сюда ради спасения Кэррисфорда, — процедила она с мрачным упрямством. — Мои ноги еще могут мне послужить, и чем скорее я наберусь храбрости и попрошу помощи у Фицроджера, тем скорее мы сможем избавиться от этого вонючего маскарада!

И они потащились вдоль стен внешнего двора, стараясь держаться к ним поближе, где легче было увернуться от копыт нервного жеребца и не путаться под ногами у слуг. Но даже здесь им приходилось то и дело останавливаться и пропускать людей, таскавших припасы из кладовых, устроенных внутри толстых крепостных стен.

Внезапно она учуяла запах еды, и у нее громко забурчало в животе. Пекарня! Ее желудок все настойчивее напоминал о том, что на протяжении почти целых суток ей досталось лишь несколько глотков воды да немного эля. Неудивительно, что она так ослабела!

— Мы можем у них попросить? — шепотом поинтересовалась она, сама удивляясь тому, что ее может терзать такой дикий голод.

— За спрос денег не берут. — Сивард отважно доковылял до дверей пекарни. Имоджин заглянула через его плечо и увидела пекаря и подмастерьев. Они вынимали свежие караваи из горячей печи.

— Не найдется ли у вас краюшки хлеба для бедняков? — жалобно проныл Сивард.

Пекарь глянул на них и приветливо кивнул. Молодой подмастерье взял ломоть, упавший на землю, и кинул им. Сивард ловко поймал его на лету и, рассыпаясь в благодарностях, вернулся во двор. Пока они искали уголок поспокойнее, чтобы разделить добычу, Имоджин ощутила некоторое неудобство и едва успела с испуганным криком подхватить свою торбу. Завязки на спине оказались недостаточно надежными.

В ту же секунду возле нее возникла незнакомая пожилая женщина.

— Что, болит? — участливо спросила она. — Может, это схватки?

— Нет, — Имоджин отчаянно затрясла головой, — нет, еще осталось несколько недель!

— Смотри, милочка, не просчитайся. Ты сама-то откуда?

Имоджин была слишком занята тем, что держала свою торбу, не давая ей сползти на землю. Она затравленно оглянулась на Сиварда в надежде, что тот придумает подходящий ответ.

Он весьма правдоподобно изобразил грубого крестьянина, заботившегося только о себе, и со смаком надкусил драгоценный ломоть хлеба. У Имоджин тут же потекли слюни. Наконец он невнятно пробурчал:

— Мы из Татриджа. — Это была деревня на самом краю кэррисфордских владений, на границе с землями Уорбрика и Клива.

— Ничего удивительного, что вы снялись с места, — ведь там такое творится… — Женщина наклонила голову и замолчала, прислушиваясь. Видимо, ее кто-то позвал. — Надо идти. А ты не бойся, милочка, найди местечко поспокойнее да передохни! — И она исчезла в толпе.

Сивард в ту же секунду отдал хлеб Имоджин, и она с жадностью вонзила в него зубы. Никогда в жизни ей не приходилось есть ничего вкуснее этого хлеба, еще не остывшего после духовки. Ее нисколько не беспокоили песчинки, слегка похрустывавшие на зубах.

— Моя торба сейчас упадет, — пробурчала она с полным ртом.

— Ну и пусть падает! Она уже сослужила свою службу.

Имоджин отрицательно качнула головой и проглотила хлеб. Она не стала посвящать Сиварда в подробности того, как собирается использовать свою мнимую беременность. Его хватит удар при одной мысли о том, что леди Кэррисфорд хочет изобразить мать ребенка, у которого нет законного отца.

— Меня уже видело слишком много народа. Если нам все-таки придется бежать, не встречаясь с Фицроджером, лучше не привлекать к себе внимания. — Демонстрируя завидную выдержку, она заставила себя предложить сенешалю остатки хлеба, но тот покачал головой:

— Ешьте сами. Мне хватит.

Это была откровенная ложь, но Имоджин не нашла в себе сил настаивать и с удовольствием прикончила все до последней крошки.

— Должен признаться, что вы очень правдоподобно схватились за живот, — хмыкнул Сивард. — Я и сам уже чуть не поверил, что у вас из-под подола вот-вот выпадет младенец! Но если вы будете за него все время держаться, то рано или поздно к нам опять прицепится какая-нибудь сердобольная клуша. Давайте-ка отойдем в сторонку, и я посмотрю, что можно сделать.

Имоджин протиснулась в узкий лаз между наваленными в углу копнами сена, а Сивард пристроился сзади и задрал ей на спину подол юбки, чтобы добраться до завязок и покрепче затянуть узлы. Имоджин любовалась вечерним небом, стараясь скрыть, что от стыда готова провалиться сквозь землю.

— Эй, старый козел! — окликнул Сиварда здоровенный детина. Он нес куда-то охапку пик с такой легкостью, как будто это была вязанка хвороста. — И что тебе неймется? Смотри, твоя баба и так скоро лопнет! Не мог подождать до ночи? — Он грубо расхохотался, и все, кто был поблизости, стали переглядываться и гнусно хихикать.

Сивард громко выругался, а Имоджин спрятала в ладонях покрасневшее лицо.

— Сам видишь, мне уже недолго осталось ее охаживать! — добродушно ответил Сивард. — Вот и стараюсь не упустить своего!

На это толпа откликнулась громким взрывом смеха.

— Ну, тогда я только рад, что ты не поленился притащить ее с собой! У нас и без того баб маловато, а тебе вряд ли хватит одного раза за ночь! — И солдат отправился восвояси, весело хохоча. Остальные тут же утратили к ним всякий интерес и занялись своими делами.

Имоджин прижала пылающий лоб к холодной стене. Час от часу не легче!

— Неужели здесь нельзя найти такое место, где никто не стал бы к нам цепляться? — спросила она дрожащим голосом.

— Идемте. — Сивард старался говорить сочувственно, но она отлично слышала, как вздрагивает его голос от сдерживаемого смеха.

Она ковыляла вслед за Сивардом, думая о том, что ей стоит уйти в монастырь, где у нее наверняка будут хорошая обувь и чистая одежда. Там ее будут регулярно кормить и даже позволят наслаждаться такой роскошью, как музыка и книги. О ней будут заботиться, и ей больше не придется сгибаться под бременем ответственности за своих людей.

Имоджин выругала себя за эту слабость, позволительную только плаксам и трусихам, и даже умудрилась ускорить шаги, несмотря на боль в израненных ступнях. Она ничего не имела против того, чтобы быть Имоджин из Кэррисфорда, пока это приносило ей одни удовольствия. А теперь, когда ее титул напомнил ей об ответственности и самопожертвовании, она готова сдаться? Ради собственного благополучия она чуть не предала интересы целого народа. Нет, она выдержит и спасет свой замок и своих людей. Она докажет, что достойна своего отца. Хотя он был утонченным, цивилизованным человеком, это не мешало ему быть рачительным хозяином и отважным воином, способным отстоять интересы своих подданных. Под его властью люди жили в мире и достатке. И она, его дочь, обеспечит для них такую же жизнь.

Она обязательно отомстит Уорбрику за его злодейства.

Потом она найдет человека, достойного называться ее мужем, такого же доблестного и сильного духом, как лорд Бернард. Это станет гарантией того, что ее народ снова будет жить в мире и покое.

К несчастью, как это ни противно, ей придется вытерпеть все те отвратительные вещи, которые проделывают над женщинами мужчины, чтобы они родили им сыновей. Она воспитает их такими же сильными и благородными, каким был ее отец, чтобы новое поколение владетельных лордов могло обеспечить ее народу мир и процветание.

Ей пришлось отвлечься от этих грустных мыслей, поскольку ее «ребенок» снова грозил «появиться на свет». Ей не хватило духу еще раз попросить Сиварда закрепить узлы. Она просто подхватила торбу правой рукой, подбросила ее, чтобы было удобнее держать, и захромала дальше в надежде, что этого будет достаточно.

Им все же удалось найти более-менее спокойный уголок, где даже стояли сундуки, на которых было так удобно сидеть, и в этот момент они услышали раздраженный оклик:

— Эй ты, дед!

Они испуганно оглянулись.

К ним спешил один из часовых, встретивших их у ворот.

— Вам что, делать нечего? Болтаетесь по всему замку! Кому было велено держаться справа от ворот? Лорд Фицроджер сейчас вас примет!

Имоджин в панике переглянулась с Сивардом. Ему до сих пор не удалось расспросить местных жителей о том, что собой представляет этот самый лорд Фицроджер.

— Моя жена слишком плохо себя чувствует… — начал было Сивард, обнимая ее за талию.

— Хозяину угодно вас видеть! — рявкнул часовой. — А потом пусть болеет сколько захочет! — Не желая дожидаться, пока они пойдут сами, солдат грубо схватил их за руки и потащил за собой. Он шагал так широко, что Имоджин не удержалась от болезненного стона.

— Даже не мечтай, женщина! — разозлился доблестный страж. — А то я подумаю, что вы не те, за кого себя выдаете! Вы сказали, что явились сюда просить справедливости у лорда Клива, и клянусь распятием, вы ее получите!

Глава 3

Имоджин тащилась за ним, спотыкаясь и чуть не падая. Она отчаянно цеплялась за торбу на животе и закусила губу, чтобы подавить невольные стоны.

— Что это ты делаешь, Гарри?

Солдат застыл, как будто налетел на каменную стену. И с готовностью отрапортовал:

— Везу вам этих крестьян, милорд! Тех двоих, о которых я говорил!

Имоджин подняла глаза и обмерла от страха.

Это был тот самый человек, что орудовал бичом.

Она не могла ошибиться, хотя сейчас его мощный торс был спрятан под плотной темной туникой. Его одежда была совсем простой, и подпоясался он потертым кожаным ремнем, на котором висели лишь кошель да кинжал в ножнах, но трудно было не догадаться, что перед ними стоял не простой рыцарь. Это был сам Бастард Фицроджер.

При мысли, что он не гнушается собственноручно пороть своих подданных, Имоджин в ужасе попятилась.

Но пока его внешность вовсе не внушала страха. Он выглядел отдохнувшим, сдержанным и воспитанным человеком. Черты лица были чистыми и правильными, а ярко-зеленым глазам позавидовала бы любая красавица. Длинные темные волосы спускались до плеч и слегка завивались на концах в полном соответствии с последней модой, вызывавшей нескончаемые нарекания у ее отца. Он был довольно высок и широкоплеч, но пропорциональное сложение смягчало грозное ощущение скрытой мощи, присущее любому натренированному бойцу, привычному к тяжелым доспехам. И уж во всяком случае, его облик не имел ничего общего с внешностью Уорбрика.

Так почему же у Имоджин так сильно забилось сердце? Почему от волнения перехватило горло? Почему ее интуиция кричала о том, что пора спасаться бегством?

Может быть, этот страх был порожден холодом, сковавшим прозрачные зеленые глаза? Пока они медленно скользили по ее согбенной фигуре, Имоджин не могла отделаться от ощущения, будто лорд Фицроджер смотрит ей в самую душу и вовсе не одобряет того, что рассмотрел в ее глубине. Он коротко глянул на часового, и Имоджин готова была поклясться, что рука, цепко державшая ее за локоть, затрепетала от страха, прежде чем ее отпустить. Один кивок — и Гарри растворился в воздухе.

Бастард Фицроджер удобно устроился на низеньком бочонке, закинув ногу на ногу и опершись локтем о колено.

— Вы явились искать справедливости? Говорите, кто вас обидел. Да покороче, у меня мало времени. — Его резкий голос поражал своим равнодушием, но Имоджин была этому только рада. Ни один нормальный человек не смог бы проникнуться хотя бы тенью симпатии к этой жутковатой личности.

Имоджин обнаружила, что у нее пропал голос. Что бы ей сказать такое, чтобы их наверняка выставили из замка Клив?

Сивард, заметно нервничая, попытался спасти положение:

— Нас выгнали из дома, лорд. Это сделал лорд Уорбрик.

Имоджин заметила, как от ненавистного имени интерес вспыхнул в холодных зеленых глазах. Она вспомнила, что они выбрали замок Клив как раз потому, что Клив и Уорбрик были заклятыми врагами, и Фицроджер наверняка захочет отомстить Уорбрику за прошлые обиды. Судя по всему, она не ошиблась. Тогда почему ее повергла в ужас мысль о том, что Фицроджер — суровый хозяин, скорый на расправу? Ведь она искала защитника, воина, а не трубадура! И Фицроджер выглядел именно тем человеком, которому хватит мужества помочь ей вернуть ее замок. А сковавшие ее страх и нерешительность были сейчас неуместны и беспочвенны.

— И где же находится ваш дом? — спросил Фицроджер.

Сивард вопросительно глянул на Имоджин, но она так задумалась, что ничего не заметила.

— Татридж, — наконец ответил сенешаль.

— Это на земле Кэррисфорда?

— Верно, милорд.

— А тебе приходилось бывать в замке?

Сивард замялся, но ответил честно:

— Да, милорд.

— Расскажи мне о нем.

— Лорд, я простой крестьянин и пришел к вам искать справедливости…

— Расскажи мне о замке. — Он не повысил голоса, но короткая фраза прозвучала отрывисто, как команда. Теперь и Сиварду стало не по себе.

— Л-лорд, — заикаясь, пробормотал он, — я не понимаю, чего вы от меня хотите! Лучше вы задавайте вопросы, а я отвечу на них, как смогу!

Имоджин остановившимся взглядом следила за тем, как Бастард Фицроджер лениво крутит массивное золотое кольцо на пальце. У него были красивые сильные кисти с длинными прямыми пальцами, но в их размеренном движении ей почудилась скрытая угроза.

— Сколько у замка выходов? — наконец спросил он.

— Только главные ворота да потерна, — ответил Сивард.

И Имоджин немедленно отметила про себя, что это неправда, потому что существовал еще один выход — из потайного хода. Скорее всего именно через эту лазейку Сивард выскользнул из замка, спасая ее от лап Уорбрика.

— Как охраняются главные ворота?

— Там есть подъемный мост и чугунная решетка, милорд. Подъезд к мосту очень узкий, хорошо простреливается и всегда находится под охраной. В точности как здесь.

— Тебе известно, сколько там солдат?

— Нет, милорд, но наверняка достаточно.

— А как насчет потерны?

— Там стоят двое часовых, и от потерны идет узкий коридор. Он заперт еще одной дверью, и только через нее можно попасть в замок.

Имоджин заметила, как заледенел взор зеленых глаз, и у нее остановилось сердце. Он что-то заподозрил!

— Для простого крестьянина ты проявил редкостные познания в обороне!

Перед ее мысленным взором тут же замаячил позорный столб и замелькал тяжелый кожаный бич. Она даже услышала чей-то стон и со стыдом осознала, что стонет она сама. Зеленые глаза мигом пригвоздили ее к месту.

— Присядь, женщина, — разрешил он. — У тебя за спиной пустой сундук. А если тебе приспичило рожать, обратись лучше за помощью к нашим женщинам. — Имоджин поторопилась выполнить приказ, пока ее не подвели ослабевшие ноги. А Бастард уже снова занялся Сивардом. — Итак, — резкий голос прозвучал, как удар бича, — я жду ответа.

— Мой брат служит в охране замка, лорд. — Имоджин готова была расцеловать Сиварда за спокойный и убедительный ответ.

Фицроджер внимательно посмотрел на них обоих, и такая сила была в его взгляде, что Имоджин даже удивилась, как он не раскрыл их обман в ту же минуту. Он явно им не верил и считал, что они не те, за кого себя выдают.

Внезапно его вопросы и суета, царившая в замке, помогли ей разобраться в ситуации, и у нее тревожно екнуло сердце.

— Вы собираетесь атаковать Кэррисфорд? — вдруг спросила она.

Одним легким движением он поднялся на ноги и оказался рядом с ней. На губах его заиграла недобрая улыбка. Она без слов говорила о том, что спектакль окончен и охотник готов наброситься на свою жертву.

— Ты слишком чисто говоришь для той, кто так низок по рождению.

Имоджин все еще боялась этого человека, но отчаяние пересилило в ее душе страх и нерешительность. Очевидно, Фицроджер уже знает о ее несчастье и готовит рейд для ее освобождения. Она встала и приосанилась, насколько смогла.

— Вы действительно намерены напасть на Кэррисфорд, лорд Фицроджер?

— Да, таково мое намерение, женщина, — процедил он, не спуская с нее настороженного взгляда и засунув большие пальцы за ремень.

— Спасибо вам! — проговорила она с радостной улыбкой.

Его позабавила такая дерзость.

— И каким же боком это может касаться тебя?

— Я — Имоджин из Кэррисфорда, — заявила она как можно тверже. — Как вы сами видите, меня не требуется освобождать из плена, но я пришла к вам за помощью как к благородному рыцарю и подданному нашего короля. С вашей помощью я надеюсь вырвать свой замок из когтей лорда Уорбрика и отомстить ему за его злодеяния.

Зеленые глаза широко распахнулись от изумления. Имоджин даже осмелилась предположить, что на какой-то миг он утратил дар речи. А когда Фицроджер с шумом вздохнул, она вдруг сообразила, что он задержал дыхание, слушая ее.

— Леди Имоджин! — произнес он, и недоверие сверкнуло в его глазах. Она отшатнулась и от испуга совсем забыла о своей торбе, которая чуть не упала на землю. Ей пришлось снова подхватить проклятый мешок. Зеленые глаза проследили за ее движением и снова впились в ее лицо холодными стальными клинками.

— Полагаю, тебе не мешало бы доказать, что ты действительно та, за кого себя выдаешь.

— Доказать? Но как вы прикажете мне это доказывать, лорд?

— Твой внешний вид совсем не соответствует прозвищу Цветок Запада… — Его глаза снова прошлись по ее фигуре, не упуская ни единой мелочи в грязном, вонючем одеянии. — Или за ним скрывается весьма необычная история. Пойдемте со мной. — Он повернулся и направился к цитадели. При этом Фицроджер не дал себе труда оглянуться и посмотреть, выполнили ли путники его приказ. Он был уверен, что они покорно идут за ним.

И они действительно потащились следом. Имоджин с трудом ковыляла, не в силах двигаться быстрее на своих истерзанных ногах.

Бастард оглянулся, и лицо его потемнело от гнева, когда он увидел, что они отстали, но в следующую секунду его взгляд опустился на ее ноги. Не тратя времени даром, он вернулся и подхватил ее на руки. Она охнула от неожиданности, но испытанное облегчение было настолько велико, что она, зажмурившись, приникла к его груди.

— От тебя воняет, — сухо прокомментировал он.

— Простите, — ответила она со всем достоинством, на какое была способна в данную минуту. — На мне к тому же полно насекомых. — И добавила со злорадством: — И они, без сомнения, уже с радостью меняют свою грязную хозяйку на вашу чистую плоть!

Поднимаясь по деревянной лестнице, ведущей к входу в цитадель, он хмуро посмотрел на нее и приказал:

— Сними чепец!

Молчаливо поблагодарив Сиварда, она выполнила приказ и с удовлетворением увидела брезгливую гримасу, появившуюся на его лице при виде грязных, засаленных прядей. Ему ни за что не догадаться, что под этой грязью скрыты ее знаменитые рыжие косы. Она снова подумала, что с Бастардом Фицроджером следует быть настороже. Чем дольше она продержит его в неизвестности, тем лучше для нее. Ее «беременность», безусловно, была замечательной идеей, и она вполне сможет сохранять ее видимость до тех пор, пока не удостоверится в чистоте его намерений. Или, что гораздо вероятнее, пока не окажется в безопасности под личной защитой короля.

А сейчас ей необходимо найти ответ на простой вопрос: насколько она может довериться этому человеку?

Она была уверена, что мужчинам вообще нельзя доверять.

Чтобы не впасть в отчаяние, она постаралась найти утешение в главной мысли: предан лорд Фицроджер их королю или нет, но он все-таки собрался идти спасать прекрасную даму, как только услышал о нападении на Кэррисфорд.

Через сводчатый вход Фицроджер внес ее в главный зал замка. Это было огромное помещение, украшенное гобеленами и знаменами, хотя простая обстановка не могла сравниться с ее собственным элегантным домом. Между гобеленами проглядывала грубая стенная кладка, многие полотна истрепались и запачкались, а солома на деревянном полу давно требовала замены. А кроме того, здесь не было ни одной живой души. Наверное, все суетились во дворе, завершая приготовления к походу на Кэррисфорд. Это немного ее подбодрило.

Фицроджер, не задерживаясь, пересек зал и оказался на узкой винтовой лестнице, ведущей в башню. Здесь подниматься было очень трудно, но он справился и с этой задачей, причем Имоджин ни разу не задела за стену ни ногами, ни головой. Его сила и ловкость внушали ей невольное уважение.

На втором этаже башни имелось несколько небольших комнат. Он вошел в первую из них и осторожно опустил ее на пол. В комнате имелась кровать, и Имоджин посмотрела на нее, не скрывая удивления.

— Насекомые, — холодно пояснил он и отряхнул руки с таким видом, будто избавился от весьма неприятной ноши. Каковой скорее всего она и была. — Я пришлю кого-нибудь из женской прислуги и прикажу принести ванну. Я готов признать тебя Имоджин из Кэррисфорда, пока не получу доказательств обратного, и буду обращаться с тобой соответственно этому титулу. Но не вздумай покинуть эту комнату без моего разрешения.

Он повернулся, чтобы уйти, но Имоджин крикнула ему в спину:

— Постойте! Пожалуйста, скажите, что с моим человеком?

Он резко обернулся и брезгливо посмотрел на ее раздутый живот:

— Кто он тебе?

— Мой сенешаль! — быстро объяснила она. — Он уже пожилой человек. Прошу вас не быть с ним слишком суровым.

— В данный момент он пользуется тем же гостеприимством, что и ты. — И он снова повернулся к двери.

— Лорд Фицроджер! — опять окликнула она его, и он оглянулся, не скрывая досады. — Вы поможете мне вернуть Кэррисфорд?

— Да, конечно, леди Имоджин, — ответил он с ленивой улыбкой. — Я уже почти подготовил войско, и завтра мы выступаем. Ну а вы наверняка захотите отправиться с нами.

В его словах содержалась скрытая издевка, но Имоджин нашла в себе силы ответить ему такой же высокомерной улыбкой.

— Я даже буду настаивать на этом, милорд.

Он коротко кивнул и удалился.

Отвага на словах еще не означала, что она так же отважна сердцем. Оставшись наконец в блаженном одиночестве, Имоджин без сил распласталась на полу. Она с трудом сдержала рвущиеся из груди рыдания. Ее отец мертв. Ее дом разорен жестоким захватчиком. Ее камеристку изнасиловали у нее на глазах, а теперь скорее всего убили. Она так и не смогла узнать, что случилось с ее любимой теткой. Она оказалась одна во власти равнодушного, непредсказуемого чужака.

Она заставила себя проглотить слезы и забыть о слабости. Она — дочь Бернарда из Кэррисфорда, и она докажет, что носит свой титул не зря.

Имоджин снова вернулась мыслями к Бастарду Фицроджеру. Она до сих пор не имела опыта общения с такими людьми. В присутствии отца вряд ли кто из рыцарей позволил бы себе проявить к ней хотя бы малейшее неуважение.

И как прикажете ей разбираться в характере этого мрачного типа?

Как прикажете ей поверить, что он вернет ей замок, после того как освободит его от захватчика? Безусловно, король восстановит ее права, как только узнает о ее несчастье, но до тех пор Фицроджер запросто успеет ограбить ее дом и разрушить то, что не сможет унести. Конечно, в том случае, если Уорбрик вообще оставит в Кэррисфорде хоть что-то ценное. От этой мысли ей снова захотелось плакать.

К тому же ее смущало и то, что Фицроджер прослыл монаршим любимцем. Если он и правда намерен нажиться на ее бедах, вспомнит ли король о законности и прикажет ли ему возместить убытки? Красавчик Генрих не рискнул бы ссориться с Бернардом из Кэррисфорда, но станет ли он беспокоиться о его дочери?

И конечно, положение осложнялось еще и тем, что теперь королю придется подыскать ей подходящего мужа. Пресвятая Дева, и как Ты только допустила, чтобы на неопытную девушку разом свалилось столько проблем?!

Имоджин оставалось лишь гадать, когда у Фицроджера возникнет желание приударить за богатой невестой. Она не слышала, чтобы он был женат или помолвлен. А значит, в ней он увидит не более чем сочный плод, который сам упал ему в руки. У нее не было ни малейшего желания становиться женой такого бессердечного типа, а следовательно, ее «беременность» придется как нельзя кстати.

Три женщины внесли в комнату ванну и выстлали ее изнутри мягким чистым полотном. Имоджин порадовало такое проявление роскоши, не вязавшееся с грубой обстановкой в главном зале. Служанки вышли и вскоре вернулись с бадьями с горячей и холодной водой. Они наполнили ванну, не забыв добавить в нее душистых трав. Одна из женщин приготовила для Имоджин чистую одежду.

Горничные с любопытством разглядывали эту странную замурзанную гостью, но в остальном обращались с ней со всей положенной почтительностью. Они готовы были выкупать ее, но Имоджин наотрез отказалась от их помощи. Служанки удалились с большой охотой. И Имоджин не могла не признать, что и сама побрезговала бы прикасаться к себе, если бы могла.

Как только за девушками закрылась дверь, она скинула опостылевшие лохмотья, торбу и сандалии. С наслаждением почесала особенно зудевшие места и с блаженным стоном опустилась в горячую воду. Ступни обожгло резкой болью, но после мытья им наверняка станет легче.

Ей станет намного, намного легче.

Ей очень хотелось закрыть глаза и погрузиться в сонное блаженство, но служанки скоро вернутся, и Имоджин взялась за мочалку и мыло. С содроганием глядя на слои грязи, покрывавшие ее тело, она энергично принялась драить каждый дюйм кожи, саднившей от укусов насекомых.

Однако, когда дело дошло до истертых в кровь ступней, она невольно застонала. Боль была ужасная. Избавившись от грязи, Имоджин увидела, что состояние ее ног намного хуже, чем она предполагала. Ступни опухли до неузнаваемости. Подошвы покрылись огромными волдырями, и из них сочилась мутная жидкость, а потертости от ремешков превратились в мокнущие язвы. Она смотрела на них и дивилась тому, как вообще смогла сделать хоть шаг на таких ногах. И когда заживут ее раны?

Осторожно проводя по ступням мочалкой, она постаралась внушить себе, что теплая вода поможет снять воспаление.

Затем Имоджин занялась волосами. Она намочила их в горячей воде и как следует намылила, а потом прополоскала дочиста. Чтобы управиться с густыми роскошными косами, достававшими ей до бедер, Имоджин отнюдь не помешала бы помощь расторопной служанки.

Суждено ли бедной Дженин когда-нибудь снова ухаживать за ее волосами? Эта мысль породила целый рой жутких воспоминаний, и она заставила себя думать о другом.

Решив, что сделала все возможное, чтобы наконец стать чистой, она попыталась вылезти из ванны, но не продержалась на ногах и секунды. Она снова опустилась в воду, всхлипывая от боли. Святой Спаситель, как же ей теперь быть?

В конце концов она заставила себя встать на пол и тщательно вытерлась. Затем привязала на живот надоевшую торбу и надела чистую рубашку.

Имоджин окинула взглядом невысокую кровать. Может быть, лежа под одеялом, она не будет выглядеть такой несчастной и беззащитной? Вот только как попасть туда до возвращения служанок? Она доползла до кровати на четвереньках и неловко вскарабкалась на тюфяк. Оставалось лишь уповать на то, что к утру ей станет легче и она сможет ходить.

Ее терзала смутная тревога, причины которой она не могла понять. Если не считать холодного равнодушия, в остальном лорд Клив вел себя безупречно. Он не отказался выслушать жалобы двух нищих крестьян, как и полагается доброму лорду. Он поселил ее в отдельной комнате, позволил вымыться в ванне и даже прислал чистую одежду. А завтра он собирается освобождать ее замок.

Внезапно ее осенило: ведь она ни разу не видела лорда Клива среди толпы своих поклонников!

Конечно, он тогда только вернулся домой и был чрезвычайно занят, устанавливая власть на своей земле и помогая королю разделаться с герцогом Робертом. Но и у других рыцарей было полно всяких забот, однако они нашли время для того, чтобы напомнить ей о своем существовании. А то, что земли Кэррисфорда и Клива имели общую границу, являлось серьезным аргументом в пользу их предполагаемого союза.

Может быть, он считал, что рыцарь с таким темным прошлым, как у него, не может составить серьезную конкуренцию высокородным аристократам? Роджер Клив до самой смерти не желал признавать свое отцовство и упорно отрицал законность брака с матерью Бастарда. А тот, в свою очередь, скорее всего неспроста выбрал для себя такое имя — Фицроджер. Вряд ли его спесивому отцу было приятно это слышать. И только после коронации его друга и покровителя Красавчика Генриха так называемый лорд Фицроджер получил возможность доказать законность своих притязаний на наследство. Но и это не помогло ему избавиться от унизительного прозвища Бастард. Такие клички, как правило, прилипают к людям до самой смерти.

Правда, Имоджин сильно сомневалась, что у кого-то хватит храбрости назвать его так в лицо.

Имоджин улыбнулась, довольная тем, что разобралась в ситуации. Он должен был рассуждать точно так же, а значит, прийти к выводу, что ему не видать Имоджин из Кэррисфорда как своих ушей. Иначе он непременно явился бы к ее отцу свататься и получил бы решительный отказ. Зато теперь он наверняка надеется, что оказанная им услуга может изменить их отношения к лучшему. И хотя Имоджин по-прежнему не считала его достойным кандидатом в мужья, но сейчас она могла бы облечь свой отказ в менее обидную и резкую форму. В конце концов, он не виноват, что не может похвастаться безупречной родословной.

Служанки робко заглянули в дверь. Имоджин милостиво улыбнулась им и позволила унести ванну и вытереть пол. Одна из служанок прихватила с собой расческу, и теперь старательно приводила в порядок еще влажные после мытья длинные волосы Имоджин.

— Они у вас такие длинные, миледи! Могу поклясться, что они станут краше золота, когда высохнут! Ах, какое чудо…

Но тут другая служанка испуганно взвизгнула и ткнула пальцем в пятна крови на свежей простыне.

— Ох, миледи! Ваши бедные ножки!

Не успела Имоджин и рта раскрыть, как девушка уже поспешила за помощью. Вскоре в комнату явился монах в сопровождении самого хозяина замка.

— Леди Имоджин, это брат Патрик, — представил священника Фицроджер. — Вообще-то ему привычнее врачевать боевые раны и потертости от седла, но он вполне справится и с вашими ногами.

Имоджин хотела было возмутиться, но тут же подумала, что в таком случае хозяин просто прикажет связать ее, чтобы монах без помех сделал свое дело. Ведь она стерла ноги не на шутку, а завтра ей некогда будет валяться в постели.

Фицроджер прислонился к стене, скрестив руки на груди, и следил за тем, как брат Патрик осматривает ее ступни. Монах озабоченно покачал головой и принялся за дело. Он ловко промыл язвы и наложил повязки с какой-то остро пахнущей мазью. Боль от этих процедур была нестерпимая.

Равнодушие Фицроджера, следившего за действиями монаха, в некоторой степени оказалось полезным, так как Имоджин разозлилась и сумела стерпеть даже самую сильную боль. Скорее она продаст душу дьяволу, чем проявит слабость перед этими ледяными зелеными глазами.

Она подняла глаза и наткнулась на взгляд Фицроджера.

— Они заживут, если вы не выкинете какую-нибудь глупость, — заявил он. — Мне довелось повидать на своем веку всякие раны. — Можно было подумать, что он почувствовал ее боль и даже попытался утешить.

Он подошел к кровати.

— Ванна пошла вам на пользу, — небрежно добавил Бастард, — кем бы вы ни были на самом деле. Но теперь вы больше подходите под описание наследницы Кэррисфорда.

— Ничего удивительного!

Внезапно его глаза лукаво вспыхнули.

— Задиристый Рыжик! — хмыкнул он.

— Я не рыжая! — возмутилась Имоджин. Он схватил прядь ее волос и отпустил их прежде, чем Имоджин успела хлопнуть его по руке.

— Если это не так, то, может, вы и не наследница Кэррисфорда? Ну-ка скажите, какое наказание полагается простолюдинке, пытающейся выдать себя за благородную леди?

Несмотря на то, что Имоджин не была самозванкой, ей стало очень неуютно.

— Вы не имеете права меня наказывать!

— Но ведь вы сами попросили моего покровительства.

— Неправда! — Она вперила в Фицроджера пылающий взор. — Я пришла к вам, как равная к равному, надеясь, что вы поможете мне освободить мой замок от врагов! Мой отец всегда был Кливу верным союзником!

Монах закончил возиться с бинтами.

— Леди Имоджин, прошу вас не вставать на ноги по меньшей мере дня три и немедленно послать за мной, если боль усилится или ноги станут опухать еще больше.

Она была рада, что спор с Фицроджером отвлек ее от всех этих неприятных манипуляций.

Но три дня оставаться в постели!

— Я не могу валяться без дела так долго! — запаниковала она.

— Если вы хотите, чтобы раны зажили, вам придется это сделать, — ответил монах. — И не пытайтесь надевать башмаки.

Брат Патрик удалился, и Имоджин с отвращением уставилась на бесформенные кучи бинтов, увенчавшие ее ноги. Ей не верилось, что ее тело могло подвести ее в столь ответственный момент.

Она не сразу обнаружила, что служанки незаметно выскользнули из комнаты.

Она осталась одна, если, конечно, не считать Бастарда Фицроджера, и даже не смеет мечтать о побеге из-за жуткой боли в ногах.

Сердце ее смятенно колотилось в груди, но она старалась не подавать виду, что боится этого человека.

А Фицроджер отошел от кровати и, присев на узкую скамью под окном, начал задумчиво ее разглядывать.

— Мне доводилось слышать байки о том, — заговорил он наконец, — что в Кэррисфорде есть потайной ход. Что вам известно об этом?

У Имоджин тревожно екнуло сердце. Это было вовсе не то, чего она ожидала. Существование потайного хода считалось семейной тайной, хранимой как самая драгоценная святыня. Как ему удалось о нем узнать? Она не ответила на его вопрос.

— Если Уорбрик все еще удерживает замок, вы хотели бы вышвырнуть его оттуда, разве не так? — процедил он, мрачнея прямо на глазах.

— Да.

— Тогда вы должны рассказать мне все, что знаете об этом ходе.

Это прозвучало вполне убедительно, но Имоджин внушали с детства, что тайный ход — это также тайный выход, а раскрытая тайна не представляет никакой ценности.

— Вы обещали, что возьмете меня с собой в Кэррисфорд, — напомнила она.

— Теперь это не представляется мне целесообразным.

Имоджин и сама с превеликой охотой осталась бы в этой кровати, где о ней будут заботиться вышколенные служанки, но долг превыше всего.

— Я могла бы ехать верхом, — проговорила она.

Она сжалась в ожидании грубого отказа. До сих пор никому и в голову не приходило позволить Цветку Запада подвергнуть себя опасностям военного похода или хотя бы малейшим неудобствам. И частенько это выводило ее из себя.

Но Фицроджер только коротко кивнул.

— Это не так просто устроить, но если вы настаиваете, я что-нибудь придумаю. Большой отряд не сможет скакать во весь опор, и мы будем ехать достаточно медленно.

— Вот и договорились, — оживилась Имоджин. — Все, что вам нужно будет знать, я расскажу, когда это понадобится.

— Когда же это понадобится? — эхом отозвался Фицроджер. Он снова покрутил на пальце золотое кольцо, а потом неслышно поднялся и в два шага оказался возле кровати. — Вы ведь сами сказали, что мы с вами союзники, или это не так, леди Имоджин?

Она испуганно отшатнулась, вжавшись в подушки, и молча кивнула, чувствуя, как пересохло во рту.

— Для союзников дело чести помогать друг другу в трудный момент. — Он поставил ногу на край кровати и навис над Имоджин, опираясь локтем на колено. — Всегда и во всем.

Имоджин вспомнила, что сначала он не показался ей таким уж большим или страшным. Как глупо она ошибалась!

— Вы умеете читать и писать? — спросил он.

— Да, — с трудом выдавила она, едва узнавая собственный голос.

— Вам принесут пергамент, перо и чернила. Нарисуйте план замка и перечислите все сведения, какие припомните. Все до единого. — Имоджин покорно слушала его, как будто проглотила язык. — Завтра мы выступаем на Кэррисфорд, Рыжик. Если ты утаишь хотя бы одну мелочь, я с тебя три шкуры спущу. А если попытаешься предать меня, — удавлю собственными руками!

Она знала, что так и будет. Ей до смерти хотелось спрятаться от него под кроватью, но она дерзко ответила на его взгляд, задрав подбородок как можно выше.

— Стало быть, ты наконец-то поверил, что я та, за кого себя выдаю? — У нее слегка дрожал голос, но она могла гордиться хотя бы тем, что нашла достаточно язвительный ответ.

— Кажется, я обещал, что буду относиться к тебе соответственно, пока не получу доказательств обратного?

Он наклонился, поймал длинную прядь золотисто-рыжих волос и намотал ее на палец.

— Если ты меня обманываешь, Рыжик, — вкрадчиво проговорил Фицроджер, — то не советую тебе задерживаться в замке. Лучше скройся побыстрее, пусть даже тебе придется стереть ноги до костей!

У Имоджин кровь застыла в жилах.

Но он уже отпустил ее волосы и выпрямился.

— Вместе с письменными принадлежностями тебе принесут ужин. Доброй ночи.

Только после того, как за ним захлопнулась дверь, Имоджин смогла перевести дух. Ее интуиция на сей раз ее подвела. Она пыталась заигрывать с драконом, а не с послушной гончей и запросто может стать его жертвой, а не хозяйкой.

Она зажмурилась, чтобы не дать волю слезам. Она хотела, чтобы рядом оказался ее отец и посоветовал, что ей делать. Чтобы тетя Констанс запричитала над своей бедной девочкой и стала ее утешать. И чтобы Дженин расчесала и заплела ее длинные косы и одела свою хозяйку в самое роскошное платье. Она мечтала вернуться домой. Она не хотела торчать в незнакомом месте одна-одинешенька и делать вид, будто ей все нипочем.

Но у нее не было выбора. Она с горечью вспомнила слова отца.

Подкрепив силы незатейливым, но сытным ужином, Имоджин нарисовала для Бастарда Фицроджера аккуратный, подробный план замка Кэррисфорд. Она твердила про себя, что делает это для своего защитника, готового вернуть ей родной дом. Но в глубине души понимала, что старается хотя бы немного задобрить этого жестокого типа.

Она изобразила на плане тот потайной ход, что находился за стеной главного зала. Если предположить наличие такого хода в ее замке, отыскать его не составит труда. Но лазейка в нижнее ответвление туннеля, ведущее к внешней стене, была скрыта достаточно надежно.

Она заставила себя забыть о страхе и не нарисовала эту часть потайного хода.

В конце концов, могло ведь случиться и так, что Уорбрик покинул Кэррисфорд, когда убедился, что ее там нет. И было бы довольно глупо разбрасываться семейными тайнами без особой нужды.

И тем не менее она, нервничая, изгрызла перо чуть ли не до половины, размышляя о том, что сделает Фицроджер, когда поймет, что большая часть потайного хода на схеме не изображена.

Конечно, он не посмеет ее высечь!

Но он вовсе не походил на человека, чьи угрозы не следует принимать всерьез…

Наконец Имоджин провалилась в глубокий сон, без кошмаров и сновидений, и очнулась лишь на рассвете, когда ее осторожно разбудила служанка.

Имоджин обнаружила, что сегодня она чувствует себя гораздо хуже, чем вчера. У нее болело все тело, и любое, даже самое легкое прикосновение к ступням отзывалось резкой болью. На какой-то миг ей даже пришло в голову, что лучше бы остаться в постели и ждать, пока другие освободят ее замок, но она не могла позволить себе подобную роскошь. Она была Имоджин из Кэррисфорда, и долг звал ее в поход. Одному Господу ведомо, на что окажется способен этот Фицроджер, если она не сможет защитить интересы своих людей.

Одевание превратилось в настоящую пытку, даже при участии двух горничных. Простое полотняное белье и шерстяное платье были недорогими, но добротными и даже яркими по сравнению с лохмотьями, в которых ей пришлось бежать. Женщины принесли ей башмаки самого большого размера, но даже они причиняли ногам сильную боль. После нескольких неловких попыток Имоджин с досадой убедилась, что ей придется следовать совету брата Патрика и обходиться без обуви. Тем более что в таком состоянии она не могла ни стоять, ни ходить.

Одна из служанок набралась отваги и посетовала на ее упрямство:

— Лучше бы вам никуда не ходить сегодня, леди. Оставайтесь с нами, пока хозяин сам не управится.

— Я могу ехать верхом, — заявила Имоджин, стиснув зубы.

Когда она наконец оделась, служанки отправились на поиски носильщика. Имоджин мысленно готовила себя к очередному поединку характеров с Фицроджером.

Но в комнату вошел незнакомый человек. Этот привлекательный юноша явно был не из простых людей. Он уже успел облачиться в латы, но не надел шлема, и каштановые кудри свободно спускались на его плечи.

— Леди Имоджин! — Он отвесил галантный поклон. — Меня зовут Реналд де Лайл, и сегодня я удостоился чести посадить вас на лошадь! — Выразительный взор больших темных глаз был устремлен на нее с обожанием.

Так выражаться мог лишь чистокровный француз, а не норманн. Достаточно было вслушаться в его акцент и увидеть галантные манеры. Он так откровенно радовался возложенному на него поручению, что Имоджин не удержалась от улыбки. Ну почему остальные мужчины не могут быть такими же приятными?

Хотя он уступал в росте Фицроджеру, его фигура была мускулистой и плотной, с широкой грудью и мощными плечами. Он подхватил ее на руки без малейших усилий. Имоджин без колебаний прижалась к металлическому нагруднику и сразу обнаружила, что хотя сэр Реналд обладал не меньшей силой, чем Фицроджер, его близость отнюдь не вызывала в ней такого же странного возбуждения.

Скорее всего вчерашние ощущения объяснялись просто усталостью и голодом.

Сэр Реналд, посмотрев на нее, весело воскликнул:

— Какая приятная обязанность! Я от всего сердца благодарен своему собрату по оружию за то, что он доверил мне заботу о вас!

— Вы имеете в виду лорда Фицроджера?

— Разумеется. Мы с ним побратимы, мадемуазель! Мы вместе прозябали в нищете и вынуждены были наниматься на службу. И поклялись, что, если нам суждено разбогатеть, мы разбогатеем вместе. И вот, извольте видеть!

Его откровенность поставила Имоджин в тупик. У нее не укладывалось в голове, что суровый Фицроджер вообще может иметь друзей, и уж тем более таких, как этот француз.

Сэр Реналд вынес ее из башни, и Имоджин с наслаждением подставила лицо ласковому утреннему солнышку и легкому ветерку, играющему подолом ее юбки. Вполне подходящий день для героической победы.

— А какую службу вы несете под началом лорда Клива, сэр Реналд? — поинтересовалась она, когда они спускались в шумную толчею двора.

— Пока я занимаю должность старшины и помогаю ему выбивать лень из этих олухов, что достались ему в наследство. Но потом, когда он станет еще богаче, мне будет пожалован собственный земельный надел. Что до меня — мне все равно. Я сыт, у меня есть крыша над головой и возможность подраться, чтобы развеять скуку. Считайте, что я живу в раю!

Как раз в эту минуту они миновали потемневший от крови позорный столб. Недавнее наказание возникло перед мысленным взором Имоджин, и она снова увидела, как Бастард Фицроджер поднимает свой бич над беззащитной спиной. В ушах зазвучал жалобный крик. А ведь единственным преступлением этого несчастного был лишний глоток хмельного!

Имоджин содрогнулась от ужаса. Хороший получается рай! Только толстокожий мужлан мог бы назвать раем замок Клив! Ну ничего, пусть только эти вояки освободят ее замок — уж это они наверняка сумеют, — а она позаботится о том, чтобы найти себе достойного мужа. Такого, как Джеральд из Хэнтвича.

Вместо того чтобы предоставить ей отдельную лошадь, для Имоджин приладили дамское седло за спиной у рослого ветерана. Он сердито буркнул, что его зовут Берт, и даже не попытался скрыть, что вовсе не доволен таким поворотом событий. Имоджин тоже не испытывала особого восторга, но была вынуждена признать, что ей вряд ли удалось бы самостоятельно управлять лошадью. О том, чтобы пользоваться стременами, не могло быть и речи. А дамское седло позволяло ей свесить ноги так, чтобы не причинять им слишком сильную боль. Держась одной рукой за кожаный пояс Берта, она постаралась устроиться в седле поудобнее.

Сэр Реналд не упустил случая галантно приложиться к ее ручке и лишь после этого отправился к своему огромному мышастому жеребцу. Фицроджер уже сидел в седле, но пока без шлема. Его оруженосец не отставал, держа наготове шлем и щит.

Фицроджер не спеша объехал свое войско. От его холодного взора не укрылась ни одна мелочь. Взгляд его скользнул по Имоджин, не задержавшись ни на секунду. Ей даже показалось, что она слышит, как щелкают счеты у него в мозгу: «…одна наследница, верхом…» Уже через пару минут войско рысью двинулось по дороге. Имоджин прикинула, что при такой скорости они доберутся до Кэррисфорда к вечеру этого же дня.

Прислонившись к спине Берта, Имоджин погрузилась в свои мысли. Она думала о том, что поможет Бастарду освободить Кэррисфорд и, если возникнет необходимость, даже покажет ему потайной ход. После этого все ее заботы сведутся к тому, чтобы восстановить свой дом и оградить его от новых нападений. Безусловно, она щедро наградит Фицроджера за помощь, после чего они расстанутся. Имоджин позаботится о том, чтобы ее гонец добрался до короля. Генрих уничтожит Уорбрика, а Имоджин не спеша начнет подыскивать себе мужа.

И она принялась перебирать в памяти своих прежних кавалеров. Как ни странно, ни один из них не подходил теперь на роль ее мужа. Когда был жив отец и она вела спокойную, безмятежную жизнь, они казались ей вполне достойными людьми, но сейчас она вдруг осознала, что один из них слишком туп, другой слишком груб, третий слишком труслив, четвертый слишком изворотлив, а пятый так вообще старик…

Фицроджер в это время производил очередной объезд своего войска и остановил возле нее своего каракового жеребца.

— У вас печальный вид, леди. Вам плохо?

— Нет, милорд.

— Наверное, вы устали? Даже если и так, могу вам лишь посочувствовать, поскольку первый привал будет еще не скоро.

— Единственное, что меня угнетает, — это монотонность нашего пути, лорд Фицроджер.

— Некоторые мечтают вести однообразную, монотонную жизнь, леди Имоджин. Боюсь, что, пока не начнется бой, я не смогу предложить вам достойных забав.

Он отъехал, не скрывая раздражения, а Имоджин безуспешно пыталась придумать столь же язвительный ответ. Она неловко повернулась в седле, следя за тем, как он скачет вдоль колонны. То и дело он придерживал коня и старался подбодрить солдат шутками. Или делал им замечания. Имоджин заметила, как один из кавалеристов стал белее мела после нескольких его слов.

К радости Имоджин, привал устраивали целых три раза, чтобы напоить лошадей и дать им отдохнуть. В конце концов, для войска гораздо важнее поддерживать в хорошей форме лошадей, нежели заботиться о здоровье какой-то там наследницы. На каждом привале сэр Реналд переносил ее в тень под деревья и усаживал на одеяло.

На третьем привале солдатам раздали хлеб с сыром и эль. Сэр Реналд принес Имоджин ее порцию и тут же вернулся к своему другу для очередных распоряжений. Однако через некоторое время мужчины подошли к тому месту, где сидела она, и приступили к трапезе.

Уже перевалило за полдень, и солнце припекало вовсю. Сэр Реналд откинул капюшон своей кольчуги, подставляя ветерку влажные от пота волосы.

— Терпеть не могу летние кампании, — проворчал он.

— Боишься растрясти жир? — ехидно поинтересовался его друг.

— Я вовсе и не жирный! — фыркнул сэр Реналд. — Только такое бессердечное чудовище, как ты, не взопреет под войлочным подкольчужником, кольчугой и латами!

— Я потею не меньше тебя, — возразил Фицроджер, — но все равно радуюсь предстоящему бою. — И повернулся к Имоджин: — Надеюсь, вы не очень страдаете от жары, леди… — его тон говорил о том, что это только первая часть фразы, — ибо мне все равно нечем вам помочь.

— Коль скоро на мне лишь тонкая рубашка и платье, милорд, смешно опасаться, что я буду страдать от жары.

Он с нарочитой неспешностью прошелся взглядом по ее растолстевшему телу.

— Женщины в вашем положении плохо переносят жару.

Имоджин знала, что ее щеки пылают, как огонь. Необходимо было увести разговор от этой опасной темы.

— Вы не могли бы просветить меня насчет судьбы моего сенешаля, милорд?

— Довольно странно, — заметил он, — что любое упоминание о вашем будущем материнстве непременно возвращает вас мыслями к этому человеку. Глядя на вас, ни за что не скажешь, что такой старик может оказаться в вашем вкусе, но женщины вообще странные существа…

Имоджин уже открыла рот для горячей отповеди, но вовремя заметила в зеленых глазах искорки смеха. Да как он смеет над ней издеваться?! Единственным достойным ответом было полное игнорирование его выходки.

— Он мой доверенный слуга, — холодно процедила она.

— Ваш доверенный слуга остался в замке Клив. Он в безопасности, и за ним хорошо смотрят.

Имоджин уставилась на него, не веря своим ушам. Он ясно дал ей понять, что Сивард стал его заложником.

— Это недостойно и бесчестно — издеваться над старым, преданным слугой!

— Если вы будете вести себя как подобает, никто не будет над ним издеваться, — цинично заявил он. По его сигналу весь лагерь пришел в движение. Солдаты поднимались с земли, приводили в порядок амуницию и проверяли седла. Фицроджер тоже встал с одеяла и спросил: — Интересно, кто же все-таки отец этого ребенка, зачатого вами так некстати?

Имоджин потупилась и ответила чистую правду:

— Этого я вам сказать не могу!

Он ухватил ее за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Надеюсь, вы не состоите в тайном браке?

— Как по-вашему, если бы у меня был муж, я бы обратилась к вам за помощью?

— Мужья бывают разные. — Он оставил ее в покое и отошел, чтобы проследить за тем, как войско строится в походную колонну. У Имоджин чесались руки швырнуть что-нибудь острое в эту надменно выпрямленную спину.

Реналд де Лайл наклонился и поднял ее на руки.

— Сэр Реналд, — сердито проворчала она, — хотя вы, кажется, считаете своего друга самым лучшим человеком в мире, по-моему, он невоспитанный и жестокий.

От низкого добродушного смеха его грудь задрожала так, что это отдалось в ее теле.

— А кто вам сказал, что я считаю его образцом вежливости? Он такой же бродяга, как и я! Но при этом он человек слова. Он ни разу в жизни не нарушил данного обещания в отличие от многих и многих воспитанных рыцарей. — Он ловко усадил ее в седло.

Имоджин стало совсем плохо. Потому что на память ей пришли некоторые обещания, данные Бастардом Фицроджером перед началом похода. Если он выполнит их, ее не ждет ничего хорошего.

Глава 4

Вечерело, когда отряд оказался вблизи замка Кэррисфорд. Фицроджер приказал большей части своего войска скрываться до поры до времени в лесу, а сам в сопровождении де Лайла и нескольких самых доверенных людей отправился на разведку. Имоджин не собиралась сидеть на месте и заставила Берта ехать вслед за ними. Разведчики не покидали лесной чащи и двигались по опушке, и это позволило им подняться на холм, откуда открывался прекрасный вид на замок и его окрестности.

При виде знакомой картины у Имоджин болезненно сжалось сердце. На первый взгляд замок был невредим и по-прежнему гордо высился над лугами и рекой. Но над крышами ближайшей деревни стояли густые столбы дыма от догоравших пожарищ. Да и сама деревня, хотя и не была полностью разрушена, выглядела обезлюдевшей.

Она снова обратила внимание на замок, высматривая нанесенный ему урон. Высокая четырехугольная цитадель и две толстые стены, разделявшие внутренний и внешний дворы, казались нетронутыми и как будто вырастали из гладкого утеса, на котором был построен замок. Главные ворота перед подъемным мостом по-прежнему охранялись двумя мощными надвратными башнями. Чугунная решетка была гостеприимно поднята, как бывало в дни мира и благоденствия.

Имоджин заранее смирилась с тем, что увидит обугленные руины, а оказалось, что ее замок по-прежнему силен и прекрасен.

— Он ушел! — вырвалось у нее.

Фицроджер внимательно посмотрел на нее:

— Или устроил западню для вас или любого другого, кто посмеет туда войти.

Имоджин закусила губу. Если бы она вернулась сюда одна, то без раздумий ринулась в замок, радуясь, что он уцелел. Какая наивность!

— И что же мы будем делать? — спросила она.

— Будем следить и постараемся разведать как можно больше.

Они вернулись к солдатам и спешились, чтобы дать отдых лошадям. Когда сэр Реналд спускал ее на землю, она уговорила его отнести ее на возвышенность, откуда был виден ее родной дом. Рыцарь устроил ее под прикрытием густого подлеска, но так, чтобы кусты не закрывали обзор. Она готова была дать голову на отсечение, что в замке никого не осталось.

Через некоторое время Фицроджер отправил на разведку еще несколько человек. Верховые отправились в деревню, а пешие попытались подобраться как можно ближе к стенам. Фицроджер неслышно возник за спиной Имоджин и уселся под деревом, не спуская с замка настороженного взгляда. Ни дать ни взять хищный сокол, караулящий свою добычу.

Имоджин обнаружила, что гораздо больше времени наблюдает за своим спасителем, чем за замком. И мрачно подумала, что они даже чем-то похожи. Бастард Фицроджер был холоден и неподвижен, словно каменная твердыня. Просто удивительно, как живой человек может сохранять подобную неподвижность. Даже в тени под деревом было очень жарко, а кольчуга и латы вряд ли были такой уж удобной одеждой — но он сидел не шевелясь.

Его профиль поражал четкостью и строгостью линий. Редкий мужчина мог похвастаться такими правильными чертами…

Ее тайные наблюдения были прерваны шумом, доносившимся снизу, из лагеря. В тот же миг Фицроджер исчез, отправившись выяснять, что случилось.

Имоджин тоже оглянулась и увидела, что один из разведчиков привел с собой крестьянина, тут же рухнувшего на колени перед лордом из замка Клив. Имоджин дернулась было, желая подойти поближе, но охнула от боли и опустилась на землю, проклиная предательские ноги. Это было невыносимо — оставаться прикованной к одному месту.

Увидев ее мучения, Фицроджер вернулся на холм, поднял ее на руки и спустился к войску. Он встал перед крестьянином. Бедняга больше не ползал в грязи, но едва держался на ногах от страха. Имоджин помнила его. Он раньше плел корзины.

— Кто это? — сурово спросил у него Фицроджер.

— Это, стал быть, леди Имоджин, — забубнил крестьянин. — Родная дочка лорда Бернарда. Сокровище Кэррисфорда. Ох, миледи, как же я рад, что вы здоровехоньки! В такое-то время…

— Довольно, — отрезал Фицроджер, и крестьянин замолчал. — Леди снова будет править в Кэррисфорде, и мы восстановим прежний порядок. Тебе больше нечего бояться, старик, но не спеши возвращаться домой. Лучше посиди здесь, пока не закончится сражение.

Человека увели прочь. Он пятился задом и без конца бил земные поклоны. Имоджин с досадой подумала, что кланялся он не ей, а Фицроджеру.

Фицроджер отнес ее обратно и усадил на одеяло. А потом посмотрел так, словно увидел впервые.

— Итак, леди Имоджин, вам наверняка есть что мне рассказать. Когда вы ждете ребенка?

Имоджин сглотнула, собираясь с мыслями.

— В конце сентября, — произнесла она наконец. Пожалуй, ей не помешает иметь лишний месяц в запасе.

— Хм-м… — Он скептически поднял бровь. — Похоже, вы неплохо повеселились на Святках!

Прежде чем она смогла придумать достаточно ехидный ответ, Бастард Фицроджер отправился на свой наблюдательный пост.

Имоджин то и дело поглядывала на него, пытаясь придумать достаточно правдоподобную историю, объясняющую ее «беременность». Одновременно она старалась представить, как он себя поведет, когда узнает, что его водили за нос. От этой мысли у нее по спине пробежал холодок.

Он вдруг подобрался, как перед прыжком, и она посмотрела на замок, пытаясь понять, что он увидел. Ничего.

— Что случилось? — шепотом спросила она.

Он не обратил на нее внимания. Ее так и подмывало наброситься на него и потребовать, чтобы он относился к ней с должным почтением, но Имоджин понимала, что добьется прямо противоположного результата и неизвестно, чем все закончится. И тогда она снова повернулась к замку, стараясь разглядеть каждую мелочь. И наконец она увидела. Едва заметное движение, как будто кто-то, осмелев в надвигавшихся сумерках, осторожно выглядывает из-за края стены. Это мог быть перепуганный до смерти слуга, но точно так же это мог быть и часовой, поставленный Уорбриком.

— Если Уорбрик со своей бандой ушел из замка, — рассуждала она как бы про себя, — но там все еще остался кто-то из слуг, у них нет причин так осторожничать.

— Совершенно верно. — Он одним ловким движением покинул свой наблюдательный пост и подошел к ней, заложив за ремень большие пальцы. — Самое время поделиться со мной своими тайнами, Имоджин из Кэррисфорда. — Достаточно было легкого взмаха руки, и рядом возникли сэр Реналд и еще двое рыцарей. — Итак, — произнес он, — я вас слушаю.

Невозможность двигаться выводила Имоджин из себя. Он, нисколько не стесняясь, манипулировал своей неподвижной жертвой, стращая ее и запугивая, и Имоджин ненавидела его за это.

— Это фамильная тайна, — ответила она, твердо ответив на его взгляд, хотя ради этого ей пришлось до боли вывернуть шею.

— Тогда советую считать меня членом семьи, — посоветовал он с холодной улыбкой.

— А вот это вряд ли!

Он опустился на одно колено, и наконец-то их глаза оказались на одном уровне.

— Я уже спрашивал вас, хотите ли вы выставить Уорбрика из Кэррисфорда, помните?

— Да.

— Ну так докажите это!

Имоджин внезапно обнаружила, что теперь, когда эти холодные зеленые глаза смотрят прямо на нее, находясь всего в каком-то футе от ее лица, ей стало еще хуже, чем минуту назад, когда он нависал над ней всей своей мощной фигурой. Подобно порыву ледяного ветра, его пронзительный взор заморозил ее чувства и лишил голоса.

— Тай, — добродушно проговорил сэр Реналд, — хватит тебе сверлить девчонку глазами! Того и гляди, от страха она потеряет даже тот куцый умишко, каким обладала до сих пор!

Имоджин ожидала, что Фицроджер выпустит наглецу кишки за такой совет, но вместо этого он расслабился и сел на землю, обхватив руками колени. Его физиономия по-прежнему оставалась сердитой и мрачной, но по крайней мере он больше не гипнотизировал ее пронзительным взглядом.

— У меня вовсе не куцый умишко! — возмутилась Имоджин. — И если бы я вовремя пустила его в ход, то ни за что в жизни не сунулась бы к вам за помощью!

— И к кому бы вы пошли? — вкрадчиво осведомился Бастард. Он даже улыбнулся.

До сих пор Имоджин считала, что самое ужасное — его ледяной взгляд, но эта дьявольская улыбка оказалась намного хуже. Наверняка он награждает такой улыбкой своих врагов, прежде чем вонзить им в грудь острый меч.

— К королю! — дерзко заявила она.

— Если бы у вас была хоть малейшая надежда добраться до Генриха, вы еще вчера отправились бы не на запад, а на восток! — заметил он, иронично приподняв бровь.

Она нахмурилась, осененная новой догадкой.

— Ну конечно, ведь Уорбрик сидит в Кэррисфорде! И я могла бы проскользнуть по его землям на восток!

Теперь все мужчины уставились на нее как на ненормальную.

— По-моему, ты польстил ей, когда вообще предположил у нее наличие ума, Реналд, — вздохнул Фицроджер, и Имоджин призналась себе, что сморозила глупость.

— Тем не менее, — продолжал Фицроджер, — где-то в этой пустой голове все же болтаются сведения о потайном ходе. Вот только как их оттуда добыть?

— При желании можно подобрать ключ к любому человеку, — рассудительно заметил Реналд.

— А вы пощекочите ей пятки, — небрежно предложил рослый блондин, заставив Имоджин инстинктивно поджать ноги. Она видела, как алчно вспыхнули его глаза. Ее испуг заставил Фицроджера наградить своего соратника убийственным взором.

И снова сэр Реналд выступил в роли миротворца.

— Тебе тоже не мешает пустить в ход свои мозги, Уильям! Это же та самая бедная мадемуазель, которую мы спасаем от загребущих лап кровожадного чудовища. Вот и побереги для него свои грязные игры. А я уверен, что как только леди Имоджин разберется в ситуации, она сама нам все расскажет.

Имоджин услышала в его последней фразе скрытую угрозу, но в эту минуту она вообще соображала с трудом. Хотя Бастард Фицроджер пришел ей на помощь по своей воле, ее внутренний голос упорно твердил, что доверять ему опасно. После того как она получит свой замок обратно, разве захочет она по доброй воле посвящать его в тайны ее родового гнезда?

Она провела языком по пересохшим губам.

— Совершенно очевидно, что в замке осталось всего несколько человек — даже если это солдаты. Большому гарнизону не удалось бы целый день просидеть так тихо. А значит, взять замок штурмом будет не так уж трудно.

— Конечно, вы правы, — с напускным добродушием подтвердил Фицроджер. — Так в чем же дело? Почему бы вам самой не возглавить этот штурм?

Она уставилась на него во все глаза и даже рот приоткрыла.

— Разве я солдат?

— Тот, кто пойдет на штурм первым, погибнет, будь он хоть трижды солдат! — все так же добродушно произнес Фицроджер. — Вы имеете безусловное право на такую честь, коль скоро это ваш замок.

Как здорово он выворачивал наизнанку любое ее слово! Она совсем растерялась и не знала, что ответить.

— Но ведь из-за меня и началась вся эта бойня, — услышала она как будто со стороны свой дрожащий голос. — Если я погибну, Кэррисфорд перейдет во владение короны. — Ну вот, теперь она говорит, как законченная эгоистка! Но неужели Фицроджер прав, и это ее долг — возглавить атаку? А ей почему-то всегда казалось, что война — это мужское дело…

— Все верно! — со вздохом подтвердил Фицроджер. — И будет очень жаль, если это случится. Но в таком случае, леди Имоджин, думаю, вам следует назначить кого-то на свое место. Кого бы вы предпочли видеть убитым вместо себя? Меня? Реналда? Или того противного человека, который совсем не жалеет ваши ноги?

Она была права, не доверяя его улыбке. Когда он улыбался, глядя на нее, она чувствовала, как щеки ее заливает румянец.

— Не знаю, — растерянно пролепетала она.

— Только от вас все зависит, — сурово отчеканил он. — Может быть, вы желаете, чтобы мы вернулись в Клив? Тогда ни у одного из наших солдат даже волос не упадет с головы!

Имоджин спрятала лицо в ладонях, глотая злые слезы и сдерживая готовые сорваться с языка ругательства. Будь у нее оружие, уж она непременно пресекла бы эти издевательства, чтобы впредь он знал, как положено обращаться с леди!

Самое ужасное заключалось в том, что ей нечего было возразить. И ему вовсе не обязательно было доводить ее до истерики — она прекрасно понимала, что штурм замка будет стоить кому-то жизни. Скрытая атака через потайной ход скорее всего будет бескровной — во всяком случае, с нашей стороны.

Она подняла голову и вперила в него убийственный взгляд, очень надеясь, что этот взгляд заставит корчиться от стыда его черную душу.

— Дайте мне перо и чернила.

Все оказалось под рукой так быстро, что нетрудно было догадаться: Фицроджер был готов к ее поражению. С каменным лицом она сделала набросок и в угасавшем свете низкого солнца начала объяснять:

— Вход под самым обрывом, его очень трудно разглядеть со стороны, даже когда вы окажетесь совсем близко. Однако есть точный указатель: скала в виде стрелы, и если вы пойдете туда, куда показывает стрела, то наткнетесь на вход. Это просто узкая щель, и рослым воинам через нее не протиснуться. — Она посмотрела на него и злорадно добавила: — Возможно, даже для вас он окажется слишком тесным.

Он молчал, и она продолжила:

— Коридор темный и очень узкий. Но если человек оказался внутри, он уже нигде не застрянет. Чем меньше вещей вы возьмете с собой, тем лучше. Советую обойтись без света — смотреть там не на что. Пол достаточно ровный, и в проходе нет ни ответвлений, ни тайных ловушек. Вам просто следует положиться на чутье и идти вперед. — Она не удержалась от легкой дрожи, вспоминая те редкие случаи, когда бывала в этом коридоре. Кромешная тьма. И жуткое ощущение, что у этой норы нет конца.

Она подняла глаза и обнаружила нечто странное. Его зеленые глаза утратили свою прозрачность. Нет, дело было не в этом. Просто зрачки расширились, и глаза стали почти черными.

— Продолжайте, — довольно резко приказал он.

— Когда вы подойдете к выходу, — вновь заговорила она, — сквозь щели в стене начнет проникать свет. Во всяком случае, так происходит в дневное время. Впрочем, будет там свет или нет, вы все равно поймете, что коридор кончается, потому что он станет немного шире и вы увидите каменную кладку. В конце коридора находится дверь. Она открывается в подземные кладовые.

Она оглянулась. Все слушали ее затаив дыхание.

— Если вы пойдете прямо, то окажетесь у лестницы. Наверху есть еще одна дверь. Вернее, это люк, он устроен в полу гардеробной в хозяйских покоях. Нужно просто толкнуть крышку вверх, но им пользовались очень редко…

Имоджин продолжала водить пером по бумаге и говорила до тех пор, пока не выложила им все свои тайны. Тогда она отдала пергамент Фицроджеру.

— После того, как все будет кончено, этот вход придется заложить, — сказала Имоджин.

— Разумеется, — ответил он, но в его голосе прозвучала скрытая насмешка, породившая в ее душе смутную тревогу.

— Пожалуй, я смогу командовать этой вечеринкой, — ухмыльнулся сэр Реналд и потянулся за пергаментом.

— Нет.

Даже Имоджин заметила, какое странное напряжение прозвучало в одном коротеньком слове, но ей не было дела до таких тонкостей. Она хотела только одного: вернуть свой дом.

Мужчины оставили ее одну. Следовало дождаться темноты, прежде чем начинать атаку. Снова всем раздали эль и холодное мясо, не обошли при этом и Имоджин, но в остальном никому не было до нее дела. Да и кому она теперь нужна? Имоджин уже сто раз пожалела о том, что выдала семейную тайну. Но что она могла сделать?

Она прилегла на траву, чтобы дать отдых затекшим от неподвижности мышцам. Потом приподнялась, оглядела свои ноги и с грустью убедилась, что они по-прежнему не выдержат ее веса. Когда же наконец она сможет ходить?

Фицроджер услышал, как она вздыхает и возится в кустах, и подошел к ней.

— Пытаешься удрать? Или решила совершить подвиг и освободить замок в одиночку?

За эти слова Имоджин возненавидела его еще сильнее — пожалуй, даже сильнее, чем Уорбрика.

— Господи, ну что вы за человек! — раздраженно воскликнула она.

— Глупый вопрос. Я просто человек.

— И я должна вам верить? — Она покачала головой.

— Ты же все равно не обойдешься без защитника! — язвительно заметил он. — Если я скажу «да», ты поверишь?

В вечерних сумерках черты его лица немного смягчились, а фигура больше не казалась угрожающей.

— Да, — огорошила она их обоих своим ответом.

Он резко выпрямился и отошел в сторону.

Через несколько минут он вернулся и накинул ей на плечи теплый шерстяной плащ.

— Спи, если хочешь. Ночь будет долгой.

Он уже отошел на несколько шагов, когда Имоджин окликнула его:

— Лорд Фицроджер, могу я на вас положиться?

— И да, и нет, леди Имоджин, — донесся его голос, приглушенный туманом. — И да, и нет.

Это был честный ответ. Но он только усугубил ее смятение.

В лагерь вернулись последние разведчики. Она не слышала ни слова из их докладов, но, судя по оживленным приготовлениям к бою, решила, что все их предположения оправдались.

Она смотрела, как Фицроджер снял латы и как к нему подошел де Лайл и о чем-то заговорил. Она могла поклясться, что мужчины ожесточенно спорят. Из-за нее?

Затем де Лайл тоже снял латы, а Фицроджер надел стальной нагрудник. Изменились планы?

Подтверждая ее подозрения, де Лайл приблизился к ней. Он был одет во все темное и вдобавок вымазал лицо грязью.

— Не хотите сказать мне что-нибудь на прощание, милый цветочек? — спросил он.

— Я думала, что лорд Фицроджер сам поведет вас в замок.

— Я убедил его, что необходимость оставаться за спинами своих подчиненных — дорогая цена за власть над людьми, — ответил тот, сверкнув белозубой улыбкой. — И в этом случае, если вы хотели послать его на верную смерть, погибну только я.

— Зачем мне желать гибели своему защитнику? — спросила она удивленно.

Он рассмеялся и провел мозолистым пальцем по ее нежной щечке.

— Ваша интуиция советует вам бежать, не так ли? Она не подводит вас, малышка! Но уже слишком поздно, мой цветочек, и когда-нибудь вы перестанете быть такой недотрогой! — Не давая ей сказать хоть слово в ответ, он наклонился и крепко поцеловал в губы. — Пожелайте нам удачи, мой прелестный бутон!

С этими словами он удалился, оставив ее приходить в себя и содрогаться от мрачных предчувствий. Кто, по его мнению, должен был овладеть «прелестным бутоном»? Скорее всего он имел в виду Фицроджера. И она вдвойне, даже втройне порадовалась своей «беременности».

А когда Фицроджер подошел и сел рядом, она дерзко спросила:

— Милорд, скажите, честны ли ваши намерения?

Он задумчиво посмотрел на нее.

— Я вроде бы собираюсь вернуть вам ваш замок, разве не так?

— А что потом?

— Хотите, я сейчас же сяду на коня и вернусь домой? — спросил он, посмотрев ей в глаза.

— И вы сделаете это, если я скажу «да»?

Она услышала, как звякнули его латы, когда он пожал плечами.

— Конечно, нет. Какой в этом смысл? Уорбрик вернется. Вы снова ударитесь в бега. И я снова окажусь под этими стенами. Моим людям тренировка пойдет на пользу, но вот ваши ноги не выдержат такой нагрузки.

Имоджин тут же захотелось запустить в него чем-нибудь тяжелым.

— Но что же тогда вы собираетесь делать?

— Это ваш замок, леди Имоджин. А я всего лишь ваша карающая десница.

Это прозвучало весьма утешительно, вот только его низкий голос предательски вздрагивал от сдерживаемого смеха. А она могла предложить ему только одно.

— Тогда мне придется просить вас оставаться в замке до тех пор, пока я не смогу организовать его защиту.

— Я весь к вашим услугам, миледи. — Он встал, поклонился и вернулся на наблюдательный пост.

Имоджин смотрела ему вслед. Она только что сама предложила ему править своим замком. Наверное, у нее действительно куцые мозги. Но с другой стороны, как она ни ломала голову, другого выхода она не находила. Разве что сам король явится на ее защиту.

Остатков ее самостоятельности едва ли хватит, чтобы успеть обзавестись мужем по собственному выбору, прежде чем король успеет назвать своего кандидата. Но на кого мог бы пасть ее выбор?

И она снова с отчаянным упорством обреченной стала перебирать список претендентов. И снова не нашла никого достойного. В свое время отец отдавал предпочтение двум рыцарям: лорду Ричарду из Йелстона и графу Ланкастеру.

Лорд Йелстон был грубым и вспыльчивым мужчиной. Он давно разменял четвертый десяток и успел похоронить двух жен. Одну унесла моровая язва, другую — болотная лихорадка, так что на нем вряд ли лежала ответственность за их печальную судьбу, но и хорошего в этой истории было мало. Лорд Ричард заслужил уважение ее отца благодаря своей отваге и неподкупной честности, но даже лорд Бернард вынужден был признать, что этот человек никогда не научится уважать женщин. Лорд Ричард искренне полагал, что женщина отличается от мебели в его замке только тем, что способна рожать сыновей. Их у него было целых трое, причем первенец был старше Имоджин.

Граф Ланкастер был не намного моложе, зато гораздо утонченнее. Он вырос в роскоши и обладал немалой властью. Он даже был советником у прежнего короля. Как кавалер он нравился ей больше, чем сэр Ричард. И тем не менее Имоджин что-то в нем настораживало. Она не верила, что он действительно отважный и благородный человек, каким и полагается быть рыцарю.

Она припомнила всех прочих претендентов на ее руку, но больше не нашла никого, достойного внимания. Возможно, она зря ломает голову и ей следует просто подождать, кого выберет для нее король.

Но она совсем не знала Красавчика Генриха, да и мысль о том, что один чужой человек станет распоряжаться се душой и телом, препоручив ее другому чужаку, заставила Имоджин содрогнуться от ужаса.

Она постаралась взять себя в руки. Сколько времени потребуется де Лайлу, чтобы подкрасться к стене и проникнуть в потайной ход? Они двигались осторожно, ведь захватчики наверняка следят за подступами к замку, а луна набрала уже три четверти и светила довольно ярко. Правда, ее почти все время закрывали густые облака, но иногда она выглядывала в просвет между тучами, и тогда крепость и ее окрестности заливал яркий белесый свет.

Наверное, их вылазка займет не один час.

И все это время ей предстояло ждать и ничего не видеть и не слышать, кроме приглушенных голосов солдат, шороха ночных зверушек и уханья совы, вылетевшей на охоту. Этих часов ей хватит, чтобы сойти с ума от неизвестности. В конце концов дело дойдет до того, что она сама откажется от наследства и отцовской земли — лишь бы на ее совести не было нового кровопролития.

Внезапно ее смятенные мысли наткнулись на одну деталь, похороненную глубоко в памяти. Она резко села.

— О Господи!

Фицроджер услышал ее сдавленное восклицание и тут же подошел к ней.

— Вам плохо?

— Нет! — Она в отчаянии вцепилась в холодную сталь его наручей. — Я забыла! И как только я могла забыть?!

— Успокойтесь! — Он осторожно высвободил руки и обнял ее за плечи. — О чем вы забыли?

— Ловушка! — в ужасе выдохнула она, подумав о веселом, улыбчивом де Лайле. Ведь он наверняка угодит в нее первым! — Ловушка! Отец соорудил ее всего два года назад, когда стал подозревать, что наша тайна раскрыта.

— Что за ловушка? — Его суровый голос ранил Имоджин в самое сердце.

— Опрокидывающаяся плита. Если наступить на нее, человек провалится в каменный мешок. — Она ощутила, как Фицроджер напрягся. — Но это еще не все! Она соединена с набатным колоколом, и в замке поднимется тревога! — Она боялась взглянуть ему в лицо.

Он резко убрал руки с ее плеч. Пожалуй, даже оттолкнул ее от себя.

— Как ты могла забыть об этом?

— Она сделана совсем недавно, — пролепетала Имоджин, чуть не плача. — И я еще ни разу не была в потайном проходе с тех пор, как ее устроили. Я рассказала все так, как запомнила сама… Но еще не поздно, и если кто-то поспешит им вдогонку, то наверняка успеет их предупредить!

Он уже стаскивал с себя кольчугу и войлочный подкольчужник.

— Говори, где эта плита и куда нельзя наступать! И не вздумай опять что-то забыть!

— Но разве вы не будете ждать их здесь?..

— Я видел план и выучил его наизусть. Рассказывай и не трать времени даром. — Он уже разделся до лосин и туники и теперь натирал грязью лицо.

— Там, где кончается скала и начинается каменная кладка, — торопливо заговорила Имоджин, — в стене справа, на высоте плеча, сделаны три вертикальные насечки. Если тот, кто идет первым, проведет рукой по стене, то нащупает еще три такие же насечки. Он должен поставить ногу точно под ними. А затем сделать еще шаг точно такой же длины. Здесь нет ничего трудного — нужно просто идти как обычно. Ловушка рассчитана на то, что в темноте человек начинает шаркать и укорачивать шаги. — Никогда в жизни Имоджин не испытывала такого стыда за свою беспечность. — Простите! Честное слово, мне жаль! Мне понравился сэр Реналд!

— Но ты спала бы как ни в чем не бывало, если бы отряд возглавил я! — язвительно подхватил Фицроджер. — Твоя осторожность достойна всяческих похвал. Ну, Имоджин из Кэррисфорда, теперь молись, чтобы я успел их догнать!

Он перекинулся парой слов со своими лейтенантами и бегом направился к замку.

Имоджин сидела, не спуская с него глаз, цепляясь за дикую надежду на то, что ее взгляд каким-то чудом прибавит ему силы. Она отлично представляла себе его путь и могла сказать, где он сейчас находится — вдали мелькнула легкая тень, неслышно продвигавшаяся в ночной тьме. Он не тратил времени на маскировку, считая более важным вовремя предупредить своих людей. Он кубарем скатился с холма и, не снижая скорости, помчался вверх, к внешней стене. Теперь она совсем потеряла его в темноте, и лишь чутье ей подсказывало, где он находится.

Неожиданно из-за туч выглянула луна. И вся округа стала видна как на ладони.

Фицроджер рухнул на землю и замер, но Имоджин разглядела его темный силуэт так ясно, как будто он лежал на снегу. Обмирая от страха, она затаилась в ожидании тревожных окриков со стен или зловещего свиста стрелы, несущей смерть.

Но вскоре облака снова погрузили землю во тьму, и в ту же секунду он возобновил свой размеренный бег, а она с облегчением перевела дух. Господи, и как только у командиров хватает решимости посылать в бой свою армию и знать при этом, что кто-то из солдат не вернется живым? Для нее была нестерпима сама мысль, что кто-нибудь расстанется с жизнью ради ее благополучия.

Даже если он успеет догнать де Лайла и они не попадут в ловушку, можно ли быть уверенным, что освобождение Кэррисфорда обойдется без жертв? Она посмотрела вниз, на едва различимые в тени силуэты его воинов. В лагере царила тишина, и кое-кто из солдат дремал в ожидании боя.

Неужели кто-то из них погибнет этой ночью?

И кто именно?

На наблюдательный пост, оставленный Фицроджером, заступил один из его подчиненных. Это был тот самый коренастый белобрысый рыцарь, которого де Лайл назвал Уильямом и который предлагал применить к ней пытки. Интересно, как Бастард Фицроджер относится к пыткам? Похоже, он был уверен, что сломит ее сопротивление, не прибегая к крайним мерам.

Его уже давно не было видно. Вероятно, он сейчас карабкается по скалам.

Затянувшееся молчание и вынужденная бездеятельность угнетали ее все сильнее с каждой минутой, и она, не выдержав, нерешительно обратилась к смутному силуэту:

— Они дадут сигнал, когда проберутся в замок?

— Возможно, им удастся зажечь факел, но для нас сигналом будет любая активность. — Он говорил на удивление вежливо.

— А что, если поднимется тревога?

— Какая тревога?

Имоджин поняла, что Фицроджер не объяснил своим людям, почему отправился вдогонку за де Лайлом, но решила, что они имеют право знать все. И она кратко изложила суть дела, заранее готовая к ярости, с которой отнесется к ее сообщению сэр Уильям.

— Ну что за безмозглая идиотка! — рявкнул он. — Что за… — Он наклонился к ее лицу: — Он пошел, чтобы остановить их?

Она отшатнулась — такая тревога прозвучала в его голосе.

— Или предупредить, как избежать ловушки.

— Но они уже вошли внутрь, а он еще только подходит к замку!

— Он успеет догнать их — ведь ловушка в дальнем конце потайного хода, почти у первой двери.

— И это после того, как мы чуть ли не на коленях умоляли его не ходить с нами! — взревел сэр Уильям. — Вы хоть представляете, что натворили, леди Имоджин? Вы послали его сделать единственную вещь на свете, на которую он не способен!

— Что это значит? — Имоджин попыталась отодвинуться и уперлась спиной в ствол дерева.

— Когда-то папаша посадил его в подземную тюрьму. И оставил там на несколько недель. Единственное, чего боится Бастард Фицроджер, — это темных замкнутых помещений!

— Его отец!.. — в ужасе выдохнула Имоджин. — Но тогда почему он пошел сам? Он сказал, что не желает отправлять кого-то другого, потому что хорошо запомнил план…

— Это все так. — Сэр Уильям рассеянно взъерошил волосы и от этого стал казаться не таким опасным. — А из того, что вы рассказали, получается, что я слишком широк для вашей норы. — Он снова окинул ее убийственным взглядом. — Наследница вы или нет, но от вас столько неприятностей, что их не окупить никакими деньгами! — С этими словами он быстро отошел в сторону.

Глава 5

Имоджин легла на траву, глотая горькие слезы. Она готова была умереть от стыда. Еще неделю назад ее прекрасному, счастливому существованию ничто не угрожало, и ничто не могло подготовить ее к столь жутким переменам.

Ей никогда не удастся стать достойной заменой отцу. Ей не хватает знаний. И опыта. Не хватает решительности и твердости. Кто она такая, чтобы вести людей на муки и смерть и заставлять их сражаться с ее врагами?

Господи, что же это за отец, если он смог бросить родного сына в каменный мешок?

Она постаралась припомнить все, что когда-то слышала об отношениях между Роджером из Клива и его незаконнорожденным сыном. Старый сэр Роджер женился и зачал много детей, но все они были слабыми и больными и умирали еще в младенчестве. В итоге у сэра Роджера остался лишь один хилый наследник, да и от того было мало проку. И пока была жива его жена, о здоровом потомстве не приходилось и мечтать. Во время поездки в Нормандию он обрюхатил молодую девушку, говорят, она была дочерью бедного рыцаря. Он пообещал на ней жениться, если она родит здорового ребенка. Тогда он избавится от прежней жены.

И вдруг оказалось, что он свободен. Вроде бы из Англии пришли вести о том, что его жена скончалась. Сэр Роджер вступил в брак со своей любовницей за два месяца до того, как их ребенок должен был появиться на свет.

Потом он вернулся в Англию и узнал, что король в награду за службу решил выдать за него богатую наследницу. Проклиная свою поспешность и не желая упускать такую заманчивую возможность, он вернулся в Нормандию в надежде откупиться и расторгнуть брак. Когда же увидел, что его ребенок родился восьмимесячным, тут же заявил, что их брак недействителен, поскольку он не спал с женой после брачной церемонии. Это могло быть правдой, в отличие от его утверждений, что ребенок не от него.

Однако вскоре выяснилось, что и это не принесло ему счастья. Его вторая жена, несмотря на все свое богатство, оказалась бесплодной. И поделом ему. Имоджин терпеть не могла этого жестокого типа.

И если слухи не врут, то Бастарда Фицроджера нельзя назвать настоящим бастардом. Он наверняка сумел доказать, что имеет право наследовать титул и земли после смерти своего сводного брата.

Имоджин с содроганием представила, как старый Роджер из Клива бросил в темницу своего нежеланного ребенка, но до сих пор считала, что эти двое вообще никогда не встречались и Бастарда вырастили родственники его матери, живущие в Нормандии. Вполне может быть, что кто-то из них и заронил в душе ребенка вечный страх перед темнотой. Ведь Фицроджер был живым доказательством бесчестия его матери и вряд ли пользовался особой любовью.

И снова Имоджин подумала, как ей повезло родиться здоровой и расти под присмотром любящих родителей. У нее в душе даже шевельнулась жалость к ребенку, который никому не был нужен…

Оживление в лагере вырвало ее из задумчивости, и она оглянулась на замок. На востоке небо тронули первые сполохи зари, но еще более яркий свет был виден во внешнем дворе Кэррисфорда.

— Они добрались! — с облегчением воскликнула она.

Набатный колокол так и не зазвонил. Значит, Фицроджер сумел перебороть свой страх.

— Мы победили! — с надеждой прошептала она.

— Мы будем надеяться, что победим, — сурово поправил сэр Уильям и крикнул, чтобы ему подали коня. — Сидите здесь! — рявкнул он на Имоджин, торопливо накинул капюшон кольчуги и сверху нахлобучил шлем. Через секунду рыцарь уже сидел в седле и вел в атаку свое войско с боевым кличем: «Фицроджер!»

Имоджин стояла на коленях, прижав руки к груди. Ее сердце билось болезненными толчками, то и дело замирая от надежды и страха. Отряд во весь опор несся вперед, и вот уже первые конники поднимались вверх, приближаясь к самой опасной черте перед предательски распахнутыми воротами замка. Вот сейчас, сейчас заработают лучники и катапульты… Она до крови закусила губу.

Ничего…

Нападающие ворвались во двор, не встретив сопротивления.

— Все в порядке! — вскричала она, не в силах сдержать свой восторг, и оглянулась на Берта. — Я должна быть там. Ну пожалуйста! Ты же сам видишь, в замке пусто. Разве мы не можем туда поехать?

— Сэр Уильям приказал ждать его сигнала, — процедил Берт.

Просто глыба какая-то, а не человек!

— А что сейчас сказал бы лорд Фицроджер? — Имоджин была готова на любые уловки, только бы сдвинуть с места этого вояку.

Солдат поскреб в затылке.

— Понятия не имею, леди, — признался он.

Имоджин видела, что ему не меньше, чем ей, хочется быть там, где решается судьба замка.

— Тогда я предлагаю спуститься вниз. По-моему, ясно, что замок взят! — Он заколебался. Она оглянулась на шестерых охранников, присматривавших за запасными лошадьми. — Между прочим, сейчас здесь гораздо опаснее. Если лорд Уорбрик рыщет где-то поблизости, он схватит нас в два счета!

Солдаты переглянулись и о чем-то посовещались между собой. Наконец один из часовых посадил Имоджин в седло, и они медленно поехали к замку.

Имоджин готова была прыгать от счастья. Скоро, совсем скоро она снова будет дома и явится туда сама, не дожидаясь разрешения от Бастарда!

* * *

Несмотря на то что их победа была явной, Имоджин испытала довольно неприятное чувство, оказавшись перед распахнутыми воротами Кэррисфорда. Еще ни разу в жизни ей не приходилось оценивать укрепления своего замка с точки зрения нападающего, и в ее воображении без труда возник свистящий рой стрел, несущихся из бойниц массивных надвратных башен. Или смола и кипяток, льющиеся на головы тех, кто оказался в узком, извилистом проходе, ведущем от ворот во внешний двор.

В конце прохода ее ожидала сцена из преисподней. Вооруженных людей освещало кровавое пламя факелов. Потерявшие всадников лошади метались по двору и вставали на дыбы. Слух резали пронзительные крики, лязг оружия и стоны раненых.

Это выглядело ничуть не лучше нашествия Уорбрика.

От страха у Имоджин застучали зубы… С чего она взяла, будто атака будет бескровной? Она вцепилась в ремень Берта и пропищала, чтобы он вез ее обратно, но того уже захватил азарт боя. Он дал шпоры коню и понесся вперед, хрипло выкрикивая:

— Фицроджер!

Имоджин зажмурилась и решила, что настал ее смертный час.

Они оказались в самой гуще ада. Скрежет и лязг мечей. Дикие, отрывистые команды. Рычание и треск пламени. Грохот падающих бревен. Она открыла глаза и увидела, как обезумевшая от страха лошадь без всадника беспощадно молотит чей-то труп тяжелыми подкованными копытами.

Она снова зажмурилась и забормотала сбивчивую молитву:

— Только не наших! Господи, пожалуйста, только не наших!

— Не, это не наши! — заверил ее Берт. Судя по всему, его не очень задевала эта картина, но все же он счел нужным признать: — Хотя пирушка уже закончилась, мне все же думается, что вам не стоило быть здесь, леди.

Шум сражения ослабевал. Имоджин отважилась приоткрыть глаза. Сопротивление людей Уорбрика было сломлено. Берт старался успокоить своего возбужденного жеребца и направил его к стене, подальше от драки. Он беспокойно озирался, и Имоджин догадалась, что он высматривает хозяина.

Но даже отсутствие Фицроджера не поколебало его уверенности в победе, и это немного подбодрило Имоджин.

— Тут мне грозит меньшая опасность, чем в лесу, — решительно заявила она, убеждая в первую очередь себя, а не солдата. Ей даже стало любопытно узнать, что же здесь происходит.

По мере того как она разбиралась в окружавшем ее хаосе, она начала понимать, что солдаты в основном заняты тем, что тушат пожар и выводят из огня лошадей. Тогда как собственно сражение уже закончилось.

Но где же Фицроджер?

Ее охватила тревога.

Неужели он уже начал устанавливать свою власть над замком? Над ее замком! Она подняла голову и увидела над собой темный квадратный силуэт каменной цитадели. Судя по всему, она уцелела, и сейчас там не было ни единой живой души. Она, Имоджин, должна была подняться туда первой!

— Может быть, нам уже можно заглянуть во внутренний двор? — неуверенно предложила она.

— Нет. — Берт твердо стоял на своем. — Мы останемся здесь.

Имоджин готова была лопнуть от досады. Вот что значит не иметь возможности передвигаться самой! Она торчит здесь, как какая-то никчемная королева, прикованная к своему трону, в то время как Фицроджер разоряет ее гнездо!

Кто-то пробежал мимо, и Берт окликнул:

— Натан, все чисто?

— Чище не бывает! — с воодушевлением ответил Натан. — Почаще бы нам так воевать! Ты, Берт, пособил бы нам загнать лошадей во внутренний двор, подальше от пожара! Не то, не ровен час, они окончательно взбесятся и проломят кому-нибудь башку! — А где хозяин?

— Не знаю. Наверное, где-то с сэром Реналдом. У нас тут каждый сам себе хозяин, вот и приходится соображать за троих, не то худо будет!

Берт что-то недовольно пробурчал, но двинул коня в ту сторону, где тесной кучкой собрались несколько перепуганных лошадей.

— Держитесь крепче, леди. Мне придется их малость шугануть, чтобы шли к воротам.

«Каждый сам себе хозяин». Оглянувшись, Имоджин с тревогой обнаружила, к какому хаосу привел этот девиз. Большинство солдат отложили оружие, чтобы загасить пожар, вздымавший жадные ревущие языки прямо к небу. Огонь грозил добраться до кладовых, но за них можно было пока не беспокоиться: толстые каменные стены выдержат даже и не такой жар.

Кое-кто из нападавших все еще сновал по закоулкам, отлавливая людей Уорбрика. Другие ловили напуганных лошадей. В итоге все делали то, что нужно, хотя им никто не отдавал приказов. Это казалось удивительным. Она не ожидала от людей Фицроджера такой самостоятельности после того, как он очень тщательно спланировал атаку и держал под контролем каждую мелочь. А теперь получалось, что бой внес в его планы свои коррективы.

Берт осторожно теснил четырех лошадей к распахнутым настежь воротам внутреннего двора. Он пребывал в отличном расположении духа и даже насвистывал. Его товарищи по оружию с охотой смеялись самым простым шуткам.

Имоджин в отличие от солдат не находила себе места от тревоги. Ей еще предстояло смириться с видом родного пепелища. Да, толстые крепостные стены могли устоять, но все, что находилось внутри, наверняка было уничтожено самым варварским образом. Среди многочисленных трупов она увидела и останки домашних животных: овец, свиней, дойных коров, кур. Все они были зарезаны.

Ей пришлось напомнить себе, что первым в ее замок вторгся Уорбрик и это он и его люди ответственны за резню, точно так же, как и за разбитые двери и мебель. Но, увидев, как один из солдат Фицроджера от нечего делать сбил с петель остатки изуродованной двери, Имоджин мысленно прокляла всех мужчин до единого, включая и своих союзников.

А еще ее волновал вопрос, куда исчезли все ее люди?

Имоджин взмолилась про себя, чтобы они не оказались среди трупов. Ведь у них было вдоволь времени, чтобы укрыться за пределами замка. Но даже если бы они и остались, Уорбрик не стал бы резать их всех подряд.

А если стал?

Она понятия не имела о пределах, до каких могла дойти жестокость этого дьявола.

Успел ли он разорить весь замок? Она с тоской подняла глаза на цитадель. После двух отчаянных штурмов вряд ли стоило рассчитывать, что замок все еще похож на то красивое жилище, что создал для нее отец.

И она твердо пообещала себе, что непременно отстроит его заново. В тайнике, надежно укрытом от посторонних глаз, у них накоплены немалые богатства. На них можно будет приобрести домашний скот и провизию, а потом…

Из каморки во внешней крепостной стене появился темный силуэт и рванулся в их сторону. Имоджин закричала. Поскольку Берт был опытным наездником, Имоджин расслабилась и почти не держалась за его ремень, и когда его вышибли из седла, не полетела следом, а упала прямо на опустевшее седло. Она из последних сил ухватилась за луку, думая только о том, как бы удержаться и не упасть, пока жеребец гарцевал, то и дело вставая на дыбы и грозя затоптать двух мужчин, сцепившихся в яростной схватке. Имоджин потянулась за болтавшимися на его шее поводьями.

Они оказались слишком далеко.

Нападавший вонзил Берту в грудь свой меч. Отчаянный крик солдата заглушил пронзительный крик Имоджин:

— На помощь!

Внезапно за поводья схватилась чья-то чужая рука. Кто-то хотел скинуть ее на землю, чтобы завладеть конем. Перед ее испуганным взором возникла страшная физиономия, искаженная безумной гримасой, и в следующий миг ее грубо схватили за ногу.

— Да это никак сама наследница? Вот ты-то мне и нужна!

Имоджин с размаху врезала кулаком ему по носу. Она чуть не свалилась при этом с седла, но нападавший взвыл от боли и ослабил хватку. Одной рукой она держалась за седло, а другой что было сил натянула поводья.

Ей удалось вырваться, и она снова закричала:

— На помощь! На помощь! Кэррисфорд! Фицроджер!

— Чертова сучка! — Бандит замахнулся кинжалом, целясь в ту ее руку, что держала поводья. Она заставила жеребца прянуть назад как раз в то мгновение, когда сталь мелькнула в воздухе, и кинжал угодил в шею ее скакуну. Он заржал от боли и взвился на дыбы. Имоджин кубарем полетела на землю. От удара из нее чуть не вышибло дух.

Она пришла в себя и увидела занесенные над головой тяжелые копыта, освещенные адским пламенем пожарища. Она едва успела откатиться в сторону, прикрывая голову руками. Когда ей удалось сесть, жеребец уже умчался, но зато бандит был близко и держал наготове меч.

Она попыталась от него отползти и упрямо продолжала звать на помощь, но с каждым разом все слабее и глуше. Совершенно отчаявшись кого-нибудь дозваться, Имоджин принялась молиться:

— Ангелы и святители на небесах, избавьте меня…

Она наткнулась на что-то мягкое и, машинально оглянувшись, с содроганием обнаружила, что сидит на трупе. Имоджин подняла взгляд на нападавшего, уже занесшего меч над беспомощной жертвой.

— Уж коли мне суждено кормить червей, то ты пойдешь вместе со мной! — зарычал он.

В последнюю секунду она успела схватить щит, валявшийся возле трупа, и спрятаться под ним.

Меч грохнул по щиту с такой силой, что у нее зазвенело в ушах. Казалось, что жестокий удар размозжил все ее тело, размазав его по холодному трупу. Убитый под ней издал зловещий свист — это воздух покидал его легкие.

От ужаса у нее перехватило дыхание. Ей хотелось лишь одного: прирасти к этому длинному куску твердого дерева, окованного металлом, как моллюск прирастает к своей раковине. Но в данной ситуации это означало бы верную гибель. И она заставила себя выглянуть из-за щита, содрогаясь в ожидании нового удара.

Но второго удара не последовало. Пока нападавший кровожадно скалился и не спеша заносил меч, на него налетел сам Фицроджер.

Разбойнику пришлось повернуться, чтобы отразить атаку.

Имоджин попыталась снова позвать на помощь, но ее никто не слышал. А ведь Фицроджер набросился на врага с одним легким мечом, без кольчуги и лат, тогда как его противник был весь закован в броню и размахивал тяжелым длинным клинком. Сражаться с таким налегке было настоящим самоубийством.

Тяжелый меч со свистом рассек воздух. Он мог запросто развалить человека пополам. Но ее спаситель ловко отразил удар. От звона стали у нее заложило уши, а сердце зашлось от сострадания.

Сколько еще подобных ударов примет на себя ее защитник? Его противнику достаточно было попасть куда угодно — для незащищенного рыцаря это в любом случае означало смерть.

А она-то с чего здесь разлеглась?

Она скинула с себя щит и встала на четвереньки, визгливо выкрикивая:

— Фицроджер! На помощь! Фицроджер!

Наконец-то ее услышали! Солдаты побросали свои дела и спешили к ним, но их помощь уже не потребовалась. Фицроджер сделал низкий выпад, и его меч вонзился глубоко в незащищенную ногу противника. Тот с ревом грянул на землю, и Фицроджер наступил на рукоять его меча, а потом пнул ногой в висок. Бандит распростерся навзничь. Фицроджер без колебаний ударил его в горло. Рев перешел в невнятное бульканье, и вскоре наступила тишина.

Фицроджер вытащил свой окровавленный меч.

Имоджин едва успела откатиться в сторону, и ее стошнило. Она стояла на четвереньках и корчилась от сухих спазм, хотя желудок давно избавился от содержимого. Наконец судороги прекратились, и она огляделась вокруг. Оказывается, ее стошнило на труп. Она с испуганным визгом отползла прочь.

Наткнувшись на какое-то препятствие, Имоджин застыла, скорчившись от ужаса.

Фицроджер опустился на землю возле нее.

— Все кончено! — сказал он чуть ли не дружески. И положил руку ей на плечо: — Тебе очень плохо?

— Ты его убил! — закричала она, отшатнувшись.

— Это моя работа, леди Имоджин, — сухо проговорил он. — Ты не ранена? Где у тебя болит?

— Ты его ударил ногой! — А ведь рыцарям не полагается во время поединка пинать друг друга в голову! И она должна была это немедленно ему объяснить: — Тебе не следовало этого делать! Я уверена, что это неправильно!

Она трясла и трясла головой, как заведенная.

Сильная оплеуха мигом привела ее в чувство, и она испуганно взглянула на Фицроджера.

— Я хочу поднять тебя с земли, — пояснил он. — Скажи, если тебе будет больно.

Он поднял ее на руки. Немного подождал на тот случай, если она пожалуется на боль, и понес Имоджин через двор.

— Ты не должен был его пинать! — упрямо повторила она.

— Возможно, ты права. Я замолю свой грех.

Считая, что этого вполне достаточно, Имоджин наконец успокоилась, закрыла глаза и устало прислонилась щекой к его кожаному кафтану. Но тут же содрогнулась от отвращения. От него разило кровью.

— Избавь меня от всего этого! — взмолилась несчастная.

— Пожалуй, ты снова права. Тебе здесь не место.

Она различила в его голосе ледяные ноты и вспомнила о бедняге Берте. Неужели если он выживет, то лишь для того, чтобы быть наказанным жестоким хозяином?

— Это я во всем виновата, — призналась она. — Я убедила Берта, что там, на холме, нам грозит опасность. Но ведь это могло оказаться правдой! — По тому, как стало тихо, она пришла к выводу, что Фицроджер уже добрался до внутреннего двора. Имоджин решилась чуть-чуть приоткрыть глаза.

Да, они выбрались из этого ада. И то, что она видела теперь, гораздо больше напоминало ее родной дом. Сюда не проникало зарево пожара, но робкий утренний свет уже выхватывал из тени отдельные детали. Лошадей, быстро успокоившихся, как только их увели подальше от огня. Людей, занимавшихся простыми и понятными делами.

Далеко не сразу она разглядела тела. Среди них лежали несколько мертвых женщин.

— Кто они? — в страхе прошептала она. — Вон те, убитые?

— Кое-кто из твоих, но большинство Уорбрика, — ответил он. — Я еще не успел проверить. Перед штурмом мои люди прочесали окрестности, леди Имоджин. Где бы ни носило Уорбрика, здесь его нет. И там, где я тебя оставил, тебе ничто не угрожало. Нам обоим будет намного легче, если ты наконец научишься подчиняться приказам.

Что ж, в будущем она постарается так поступать. Ведь он послал бы за ней не раньше, чем в замке потушили пожар, навели порядок, а тела предали земле. Он готов был ограждать ее от любых неприятностей, в точности как ее отец.

Имоджин обнаружила, что сегодня ее это почему-то возмущает.

— Мой отец окружил меня слишком большой заботой, — призналась она. — Он никогда не позволял мне видеть жестокость и кровь. Но ведь в том, что произошло здесь, виновата я, разве не так? И я должна принимать в этом посильное участие. Я больше не хочу отгораживаться от всего мира.

— Весьма похвальное желание, но ты должна реально оценивать свои силы. Иногда столкновение с окружающим миром может сломить неподготовленную душу. Где твоя комната?

Имоджин хотела поспорить с ним, доказать, что он не имеет права обращаться с ней как с бесполезным багажом. Но она слишком устала, слишком измучилась и физически, и душевно…

— В юго-восточном углу башни, — ответила она. — Туда можно подняться по боковой лестнице прямо со двора. Но легче хотя бы часть пути проделать по большой лестнице из главного зала.

Несмотря на ее совет, он направился к узкой двери, ведущей на винтовую лестницу в стене башни, а она вспомнила сцену, увиденную ею в главном зале. Неужели с тех пор миновало всего два дня? Неужели пол все еще скользкий от крови? Нет, конечно, к этому времени кровь наверняка успела высохнуть.

Она снова закрыла глаза. Если по дороге им встретится что-то страшное, Имоджин не хотела это видеть. Только не сейчас.

Почувствовав, что ее усадили на привычную мягкую постель, она наконец открыла глаза. Это была ее комната — и в то же время не ее. Стены скалились голой кладкой. Повсюду валялись какие-то обрывки и обломки. И даже свет был не такой, как всегда.

Лучи поднимавшегося над землей солнца должны были окрасить комнату в яркие синие, алые и желтые тона, но вместо этого они были просто солнечными лучами. Она не смогла подавить возглас разочарования при виде жалких остатков прелестного витража, болтавшихся на покореженных оконных петлях.

С тоскливо сжавшимся сердцем она обвела взглядом представшую перед ней картину разрушения. Обои содраны со стен, сундуки взломаны, а платья валялись на полу. Здесь не осталось ни одного целого предмета, и Имоджин словно наяву увидела Уорбрика, срывавшего своей гнев на ее вещах и терзавшего ее платья грязными руками.

Фицроджер небрежно ткнул сапогом в одну из куч грязного тряпья, валявшегося на полу, и с легкой улыбкой заметил:

— Похоже, ты его здорово разозлила, правда?

И Имоджин в ответ улыбнулась дрожащими губами. Достаточно было двух слов, чтобы разорение стало своего рода наградой победителю, а не причиной для уныния. Она поспешно смахнула со щек предательские слезы.

— Он наверняка чуть не лопнул от злости!

Он подошел к окну, и Имоджин подумала, что Фицроджер просто проверяет состояние дел в замке. И вечно он все проверяет, вечно он начеку и всегда готов к любой неожиданности.

— Я не встретил никого из твоих людей, — вздохнул он. — А среди убитых почти все — люди Уорбрика. Насколько мне известно, мы потеряли двоих.

— Моя тетя тоже здесь?

— Я не видел никого похожего на леди.

Имоджин ужасно хотелось расспросить о судьбе Берта, но у нее не хватило мужества. Если он погиб, то эта смерть на ее совести.

— Как только мы поднимем над башней твой герб, — произнес Фицроджер, — люди потянутся обратно в замок. — Он повернулся и добавил: — А до тех пор нам придется есть что Бог пошлет и обходиться без слуг. Ты не ранена?

— Нет, — ответила она, сама удивляясь неслыханной удаче. — Ужасно ломит все тело после того удара, который пришелся по щиту, но я не думаю, что он причинил мне серьезный вред.

— Ты все сделала правильно. Если бы ты попыталась держать щит на весу, он наверняка сломал бы тебе руки, а благодаря трупу удар заметно смягчился.

Фицроджер высунулся из окна, окликнул кого-то во дворе и, повернувшись к ней, спросил:

— Тебе что-нибудь нужно? Прямо сейчас?

Имоджин подумала, что он имел в виду вовсе не холодное питье и свежие простыни, а потому молча покачала головой. Ее по-прежнему мучил вопрос: где он пропадал все то время, пока его люди на свой страх и риск вели бой за замок?

Внезапно ее сердце болезненно екнуло. Уж не нашел ли он дверь в ее сокровищницу?

— Твоим солдатам не хватало твердой руки, — осторожно начала она. — Разве ты не должен был сам руководить штурмом?

— Они прекрасно справились, — процедил Фицроджер, вперив в нее напряженный взор. — Так в чем же дело? Боишься, что твой наемник не отработал сполна свою плату? Но по правде говоря, леди Имоджин, до сих пор речи о вознаграждении вообще не было.

Ее интуиция кричала, что она нащупала у этого человека некую больную точку, но, прежде чем Имоджин придумала подходящий вопрос, он заявил:

— У твоих дверей будет стоять часовой. Из комнаты не высовывайся. Я приду за тобой, когда наведу здесь хотя бы какое-то подобие порядка. — Он повернулся и вышел, не давая ей возможности возразить или задать свой вопрос.

Впрочем, ей не очень-то и хотелось копаться в тайниках его черной души. Она вернулась домой, а Бастард Фицроджер, несмотря на свою неотесанность, вполне способен позаботиться обо всем сам. Имоджин едва соображала от изнеможения, вызванного не столько беспокойной ночью, сколько страхами и горем последних дней.

И она смирилась, доверившись на какое-то время более сильным рукам. Даже отходя ко сну, она с неожиданным удовольствием повторяла его слова: «Ты все сделала правильно».

Да, она все сделала правильно. В конце концов она снова вернула себе свой замок. Может быть, даже отец гордился бы тем, как она со всем этим справилась.

Имоджин очнулась, страдая от жажды и слабости, с ужасной головной болью и с удивлением обнаружила, что за окном всего лишь раннее утро. Солнце только начало освещать ее комнату. Шорох за спиной заставил ее резко сесть в постели, и к ней тотчас подошла служанка.

— Марта? — прошептала Имоджин, узнав в ней одну из своих подданных. Эта женщина была самой искусной ткачихой в округе. А вдруг все ужасы и несчастья последних дней — не более чем просто бред или ночной кошмар? Но она вновь убедилась, что ее комната разорена, что окна выбиты, а стены стоят голые, без единого клочка шелковых обоев.

Это означало, что все было реальностью — и мертвая Дженин, и трупы во дворе, и Фицроджер, вонзающий меч в горло тому человеку…

— Тише, тише, леди Имоджин, не плачьте, — приговаривала Марта, сухощавая женщина средних лет, ласково гладя хозяйку по голове. — Теперь все в порядке, милая. А вы, наверное, проголодались. Вы проспали целые сутки. Хозяин велел держать для вас наготове суп, вот мы и грели его на огне.

Она отошла к очагу и отлила из котелка в деревянную плошку горячей похлебки.

— Все как есть у нас перебили, — посетовала служанка, покачав головой. — От фарфора — одни осколки. И от стекла тоже. А ваши чудесные серебряные кубки расплющили… — Она замолчала. — Ну и пусть, ведь теперь вам не надо ломать над этим свою прелестную головку, моя милая. И к тому же у нас осталась деревянная посуда. — Она подала Имоджин деревянную плошку и деревянную ложку. — Вот, покушайте, миледи. Увидите, вам сразу полегчает. Хозяин обо всем позаботится.

«Хозяин, хозяин, хозяин»… Это слово молотом било Имоджин по больной голове. Она подняла на служанку сердитый взгляд.

— Фицроджер не хозяин в Кэррисфорде!

— Ну так что с того? — невозмутимо ответила Марта. — Пусть он ненастоящий хозяин, зато знает, что почем, и живо наведет здесь порядок, как только оправится от хвори!

— От хвори? — У Имоджин тревожно забилось сердце. В довершение всех бед не хватало только новой вспышки моровой язвы!

— Стошнило его так, будто он съел тухлое мясо, — доверительно сообщила Марта. — Кое-кто из наших прятался в самом дальнем конце кладовых, когда лорд Фицроджер со своими людьми выскочил из стены. Ох и страху же мы натерпелись, право слово, да только скоро стало ясно, что это не Уорбриковы мерзавцы. Однако он был весь белый и трясся, как в лихорадке, так что его людям пришлось тащить его на себе. Мы тогда не знали, кто он такой, и не посмели объявиться. Ну да нынче он выглядит совсем здоровым.

Имоджин принялась за суп, попутно переваривая новые сведения. Тухлое мясо? Или просто темный, тесный коридор? Она знала, что ее будет тошнить, если придется пройти через комнату, полную крыс. Она очень ему сочувствовала. И в то же время восхищалась его отвагой и мужеством, когда он, преодолев жуткий страх, бросился на помощь своим людям.

Однако она знала, что Фицроджер бывает жесток, и подумала, что не должна расслабляться. Фицроджер не из тех людей, кто станет потакать ее капризам.

Она старательно съела весь суп, надеясь, что обильная пища быстро восстановит ее силы. Впереди ее ждало много дел. Для начала следовало узнать, сколько провизии осталось в замке и успели ли люди Уорбрика разорить деревни, снабжавшие Кэррисфорд продовольствием.

И самое главное — нашел ли Фицроджер сокровищницу ее отца? Судя по его словам о награде, он ничего не нашел, но она не такая дура, чтобы принять его слова за чистую монету. Она постаралась утешиться тем, что узнала от Марты. Если пребывание в подземелье стало причиной его болезни, вряд ли у него возникнет желание снова сунуться в эту нору. И вряд ли он доверит поиски сокровищ кому-то из своих людей.

Как только Имоджин доберется до своего золота, она щедро расплатится с ним. И не важно, какую цену он заломит за свои услуги. Она очень, очень богата. Ее дед женился на богатой наследнице, и ни он, ни ее отец не брезговали заниматься торговлей ради прибыли. Может быть, Кэррисфорд нельзя было назвать самым большим владением в графстве, но зато оно было самым богатым.

А пока ей пришлось смириться с тем, что за все будет отвечать Фицроджер. В конце концов, он сам вызвался навести порядок в ее замке!

Пора было подумать о ее браке…

Только теперь Имоджин сообразила, что она уже не «беременна». Под ночной сорочкой ничего не было видно.

— Куда она делась? — испуганно спросила Имоджин, прижав ладони к плоскому животу.

Служанке достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, о чем речь.

— Это вы про ту штуку, что висела у вас на животе, миледи? Мы сняли ее, чтобы она не мешала. Больше она вам не понадобится, да и не дело это — обманывать добрых людей. И что бы на это сказал ваш батюшка!

Ее лишили последней защиты от ненавистного брака!

— А лорд Фицроджер знает об этом? — Может быть, еще не все потеряно? Она снова нацепит торбу и прикажет своей служанке молчать под страхом смерти!

— Он заходил пару раз вас проведать. Но ничего не сказал. — Женщина добродушно усмехнулась. — Неужто вам хватило совести заставить его думать, будто вы ждете ребенка? Ай-ай-ай, какая негодница! Я бы в жизни так не сделала!

Имоджин застонала, сраженная этой новой проблемой. Как будто и без того их мало! И как теперь прикажете помешать взять ее в жены силой, если он захочет это сделать?

Марта всполошилась при виде ее горя.

— Бедненький жеребеночек! — заворковала она. — Тише, тише. Ни о чем не печальтесь. Вот увидите, теперь все пойдет как по маслу! Уж кто-кто, а лорд Клив сумеет о вас позаботиться!

Имоджин открыла было рот, чтобы отчитать глупую служанку, но передумала. Простодушные попытки ее утешить только подливали масла в огонь, но разве Марта в чем-то виновата? Она обращалась с ней так, как обращались с ней все в этом замке: с почтением и в то же время как с ребенком. Ведь она была Имоджин из Кэррисфорда, Цветком Запада, величайшим Сокровищем ее батюшки.

И, подобно большинству сокровищ, она превратилась в дивную, бесценную, но бесполезную вещь.

Вот и Сивард не сделал ничего из ряда вон выходящего, когда дал ей в челюсть и выволок из замка, воспользовавшись ее бессознательным состоянием. После этого она оправдала его ожидания и отправилась к Фицроджеру. А тот приволок ее обратно в замок, обращаясь с ней как с ненужным багажом. Ничего удивительного, что он заправляет теперь в ее замке, даже не давая себе труда узнать ее мнение об этом.

Но, поразмыслив, она призналась себе, что на самом деле все обстоит иначе. Ведь это она попросила его командовать в замке, пока сама не сможет его защитить. А под конец она даже попросила Фицроджера избавить ее от вида крови и пожарищ.

Однако пришло время положить этому конец. Она отодвинула пустую плошку. Пора уже напомнить окружающим, что она леди Кэррисфорд. Но первым делом следовало убедиться, что она может ходить.

— Марта, — попросила она, — давай проверим, не пора ли снять эти повязки.

— Ох, миледи! Да стоит ли вам так спешить? Хозяин сказал…

— Лорд Фицроджер! — отчеканила Имоджин. — Если уж тебе так нравится поминать его через каждые два слова!

Служанка ошарашенно распахнула глаза, но покорно ответила:

— Лорд Фицроджер говорит, что ваши ноги ужасно пострадали и монах-врачеватель не велел их тревожить.

— Ничего подобного монах не говорил! — заявила Имоджин. — И я желаю знать, в каком они состоянии. — Она нагнулась и начала разматывать бинты, ругаясь и охая от боли. Марте волей-неволей пришлось ей помогать.

Расправившись с теми повязками, которые не прилипли к ранам, обе застыли, не в силах вымолвить ни слова.

— Вот видите! — наконец воскликнула Марта. — Они еще не зажили!

Но Имоджин, осторожно потрогав ступни рукой, пришла к выводу, что на самом деле все не так уж плохо. Самые глубокие раны были красными и опухшими, но они располагались по бокам, где нежную кожу натирали узлы от грубых сандалий. А волдыри на самих подошвах заметно опали.

— Промой и промокни их чистой тряпицей, — приказала она Марте. Когда служанка открыла рот, собираясь возразить, Имоджин так посмотрела на нее, что у той мигом отпало желание перечить своей хозяйке.

Наконец Имоджин избавилась от всех повязок. Она осторожно спустила ноги с кровати и встала. На ее губах расцвела радостная улыбка. Ноги почти не болели. Она прошлась по комнате, наслаждаясь вновь обретенной свободой. Тело по-прежнему ныло, особенно в ушибленных местах, но эту боль она перенесет без труда.

— А башмаки на вас все равно не налезут, — с некоторым злорадством заметила Марта.

— Значит, буду ходить босиком, — заявила Имоджин.

— Миледи!

— Ни слова! — прикрикнула на нее Имоджин. — Я хочу быть хозяйкой в собственном замке и не желаю сидеть взаперти и ждать, пока кто-нибудь соизволит носить меня на руках, как ребенка! А теперь, — с воодушевлением продолжала она, — давай посмотрим, не найдется ли какая-нибудь одежда. — Имоджин твердо решила, что явится перед своими людьми в полном блеске, как и полагается хозяйке замка.

Первым делом Марта вымыла и расчесала ее великолепные волосы. После чего пришла очередь разобрать остатки некогда роскошного гардероба. При ярком свете дня обгаженные, воняющие мочой и калом лохмотья, в которые превратились ее любимые наряды, выглядели особенно жалко. Имоджин разглядывала их со слезами на глазах, но не поддалась душевной слабости. Тем более что некоторые платья еще можно было отстирать и заштопать.

Они с Мартой споро принялись за дело, и вскоре одно платье уже можно было надевать, хотя теперь это было лишь бледное подобие былой роскоши.

Имоджин чрезвычайно обрадовала возможность избавиться наконец от чужой одежды, сшитой из слишком грубой и колючей ткани. Ее заменили нижняя сорочка из тонкого полотна и легкое светло-коричневое платье, украшенное по вороту и подолу золотой вышивкой. К нему подошла накидка из желтого шелка, отделанная цветной тесьмой. Ее чудесные пояса с самоцветами пропали все до единого, но из остатков коричневого парчового платья удалось выкроить длинный кушак. Стянутое на талии, платье легло пышными складками, подчеркивая округлость ее бедер.

— Ну вот, — улыбнулась она, весьма довольная полученными результатами. — Теперь я похожа на хозяйку замка?

— Еще как похожа! — раздался насмешливый голос.

Имоджин так и подскочила на месте. Оказывается, Бастард Фицроджер давно стоит на пороге комнаты.

Глава 6

Если она сегодня выглядела как настоящая знатная леди, то он выглядел как настоящий лорд. И где только он успел раздобыть этот роскошный наряд? А может, он просто издевается над ней, не оставляя возможности взять верх даже в этой игре?

Это немного отравило ее радость, но Имоджин утешилась мыслью, что одержала над Уорбриком еще одну, пусть и небольшую победу. И теперь остался пустяк: избавиться от своего эскорта (да, «эскорт» — самое подходящее определение для этого типа) и начать жизнь сначала.

Ее «эскорт» повернулся к Марте, и по легкому мановению его руки служанка буквально растворилась в воздухе. Душевного подъема, охватившего Имоджин, как не бывало. Этот человек ради нее рисковал своей жизнью и жизнями своих людей, и теперь эта суровая сила верховодила в ее родовом замке.

— У тебя наверняка где-то припрятаны драгоценности взамен украденных, — заметил он.

Это заявление повергло ее в шок. Негодяй пытается разнюхать дорогу к сокровищнице! Теперь понятно, почему он разоделся в пух и прах. Старается произвести на нее хорошее впечатление. Ну что ж, даже у таких избалованных девиц, как она, с куцыми мозгами, иногда бывают минуты просветления! И она солгала не моргнув и глазом:

— Нет, у меня больше ничего не осталось.

Он направился к ней. Имоджин пришлось поскорее вспомнить, что она — леди Кэррисфорд. Иначе она наверняка попятилась бы от страха.

— Вся округа знает наперечет те украшения, что отец дарил своей несравненной Имоджин из Кэррисфорда. Неужели ты хранила их все в этой комнате?

— Да.

Холодные пальцы больно стиснули ее подбородок.

— Даже если у тебя нет ума, о твоем отце этого никак не скажешь.

— Отпустите меня, сударь!

Он отпустил ее подбородок, но тут же схватил за плечи. Изумрудные глаза вонзились в нее, как два стальных клинка.

— Ты твердо решила, что мне нельзя доверять? Учти, если твои побрякушки спрятаны где-то в укромном уголке потайного хода, то о нем известно по меньшей мере десяти моим солдатам. Ни одному из них я бы не доверил и шиллинга, а не то что настоящий клад.

— Конечно, ведь это твои люди! — язвительно ответила она. — Им было у кого научиться порядочности!

— Уж не пытаешься ли ты меня оскорбить? — вкрадчиво поинтересовался он, прищурив холодные глаза.

Имоджин выдержала его взгляд и еще выше вздернула подбородок, хотя это и потребовало от нее немалых усилий.

— Да!

И это была чистая правда.

При виде недоброго блеска в его глазах Имоджин передернуло от страха.

— Ты просто глупый ребенок.

— На первый взгляд так оно и есть. Иначе я не пришла бы к тебе за помощью. Но я быстро учусь.

Он прижал ее к себе. Тонкая сорочка и платье не могли защитить ее от тепла, излучаемого этим сильным телом, и у нее перехватило дыхание…

— И чему же ты учишься? — услышала она его тихий голос.

Имоджин больше не приходилось делать над собой усилие, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Скорее наоборот — теперь она не могла отвести от него взгляд. И оказалось, что его глаза вовсе не колючие и не злые — они почти теплые…

«Дура!» — выругала она себя и потупилась, торопливо проговорив:

— Учусь не доверять мужчинам!

Он отпустил ее и, отодвинувшись, как от пустого места, холодно взглянул на нее:

— Полагаю, что именно мне оказана честь быть главным учителем?

Имоджин не снизошла до ответа.

— И в чем же я не оправдал вашего доверия, леди Имоджин?

Ее молодое тело молило вернуть этот короткий миг близости и тепла. И Имоджин возненавидела себя за эту слабость. Хуже того, она никак не могла придумать достойный ответ. Да, она подозревала его во всех смертных грехах, но до сих пор его поведение оставалось безупречным.

И ей пришлось покопаться в прошлом.

— Ты вернулся в замок Клив якобы ради того, чтобы помочь твоему сводному брату. После чего он скоропостижно скончался.

Его лицо окаменело, превратившись в суровую маску.

— Не разбрасывайся такими обвинениями, Рыжик, если не готова доказать их ценой собственной жизни. Это всего лишь грязные сплетни.

— Но так все говорят!

— Ты считаешь, что я хочу прибрать к рукам Кэррисфорд? — процедил он, уперев кулаки в бока и скользя по ее фигуре медленным взглядом. Судя по всему, он принадлежал к тому типу людей, которые не терпели уверток и всегда предпочитали идти напролом.

— Да, — честно ответила она.

— Но тогда ты совершила глупость, явившись ко мне, разве не так? — ехидно спросил он.

— Тогда я еще не знала тебя.

— А теперь, стало быть, узнала?

— Да. Ты грубый и злой, и ты норовишь заграбастать все, что тебе приглянется.

Он холодно улыбнулся и снова подступил к ней вплотную.

— Но тогда не сглупила ли ты еще раз, осмелившись бросить мне перчатку? А вдруг мне приглянешься ты?

Это было слишком. Имоджин попятилась, с тоской вспоминая о своей торбе.

— Нет, ты не посмеешь!

Улыбка на устах Фицроджера стала шире, но в ней не было тепла.

— Откуда ты знаешь? Может, я обожаю таких разъяренных кошечек? — Еще несколько легких шагов, и она оказалась припертой к стене. Бежать было некуда.

— Я закричу! — предупредила она.

Он лишь с издевкой приподнял бровь. Замок был заполнен его людьми.

— Ты не возьмешь меня силой! — с отчаянием проговорила она. — Я пожалуюсь королю, и ты за все заплатишь!

— Я не беру женщин силой, — возразил он, и снова его лицо едва заметно смягчилось. — Многие мужчины хотят тебя, Рыжик, и еще больше хотят получить твой замок. Ты ведь знаешь, как ты красива, и твои волосы…

Они с Мартой еще не успели заплести ее волосы в косы, и его жадный взгляд надолго задержался на шелковистой вуали, спускавшейся до самых бедер. Имоджин почувствовала, как у нее подгибаются колени, и причиной этому был вовсе не страх.

Он уперся обеими руками в стену по бокам от нее. Вместо того чтобы ощутить себя запертой в ловушке, Имоджин, как это ни странно, почувствовала, что оказалась в каком-то странном невидимом коконе. Ее сердце стало биться чаще, а разум окутался густым туманом. Она знала, что не должна поддаваться, не должна позволять ему делать это, и все же, и все же…

— Перестань! — выдохнула она.

— Что перестать? — прошептал он в ответ.

Она молча следила, как он медленно наклоняется к ее губам. Его губы оказались мягкими и горячими. Почему она считала, что они твердые и холодные?

Он чуть отстранился, а потом поцеловал ее более властно. Имоджин подняла руки, чтобы оттолкнуть его, но желание пересилило, и ее ладони легли ему на плечи… Плечи были твердые, как скала, но живые и горячие под тонким шелком туники.

Его губы медленно двигались, лаская ее. Ее еще никогда так не целовали. И ей это нравилось гораздо больше, чем она хотела бы в этом признаться.

— Ты не должен! — воскликнула она, отшатнувшись. — Это же смертный грех!

— Неужели? — хмыкнул он. Наверное, он и правда шутил? Его правая рука осторожно скользнула по ее волосам и легла на затылок. Его палец ласкал ее щеку, и она горела словно живое пламя. — В поцелуе нет ничего плохого, Имоджин.

— А отец Вулфган говорит, что есть… — Имоджин понимала, что должна положить этому конец, пока не случилось непоправимое. Капеллан предупреждал ее не раз, что как раз такие поцелуи ведут к распутным ласкам, а распутные ласки порождают похоть.

А похоть, как известно, ведет прямиком в ад.

Наверняка это языки адского пламени ласкают ее, и уже сейчас она горит, как в огне…

Она вырвалась из его объятий и отскочила в другой конец комнаты.

Фицроджер не сделал попытки ее остановить. Он просто повернулся, прислонился спиной к стене и скрестил на груди руки.

— Это не тот ли худосочный священник со скрюченными руками? Тот, что хотел наложить на всех подряд епитимьи за отнятые жизни?

Она кивнула, но тут же испуганно зажала рот ладонью.

— Ох, да он и на меня теперь наложит епитимью! Мне придется стоять на коленях не меньше недели! Ведь на мне лежит ответственность за все эти убийства. И за то, что я позволила тебе меня целовать. И делала вид, будто я… — Она замолчала, искоса взглянув на него.

— Я знал, что это маскарад, Рыжик.

— Я тебе не верю! — выпалила она. Какой удар по самолюбию!

— Я никогда не вру. Разве только в случае крайней необходимости.

— И когда же ты узнал?

— После того как вчера тебя сдернули с лошади, твой мешок совсем перекосился. Но догадываться я начал еще раньше. Уж очень нелепо это выглядело.

— Догадывался — и ничего не сказал?

— Мне было интересно, как долго ты будешь ломать комедию, — ответил он, равнодушно пожимая плечами. — Это была неплохая выдумка, и она принесла свою пользу. Когда я увидел тебя впервые, то и правда подумал, что ты вот-вот начнешь рожать. Полагаю, это очередная гениальная идея твоего сенешаля?

— Нет, — гордо возразила Имоджин. — Это я сама придумала. А он лишь помог привязать торбу.

Фицроджер выразительно поднял брови и кивнул, отдавая должное ее смекалке.

— Кстати, как поживает Сивард? — дерзко спросила она.

— Я уже послал за ним. — Он оттолкнулся от стены и подошел к ней. — Не могу не признать, что ты показала себя с самой лучшей стороны, кто бы ни помогал тебе в этом деле. Ты скрылась от Уорбрика и терпела на себе это гнусное рубище. По крайней мере, — добавил он с лукавой улыбкой, — мне оно показалось на редкость отвратительным. Ты стерла ноги чуть не до костей, и все же тебе хватило духу устоять передо мной, пусть и не в буквальном смысле. Да, для избалованной девицы ты показала себя с самой лучшей стороны.

Имоджин ощутила, как где-то в кончиках пальцев на ногах зародилась жаркая томная волна, и она начала медленно подниматься вверх, пока не достигла ее нежных милых щечек, и они раскраснелись от удовольствия. Это была гордость от заслуженной похвалы.

— Я сама не знаю, как мне это удалось, — честно призналась она. — Меня ужасало это жуткое грязное тряпье. Меня ужасало, что я осталась совсем одна, без защиты. Меня ужасала необходимость самой принимать решения. Я думала только об одном: поскорее бы отдаться на твою милость, чтобы ты позаботился об остальном.

— Мы все испытываем и страх, и ужас. И если человек привык соблюдать чистоту, ему трудно смириться с вонью и грязью. Ты все сделала правильно.

В конце концов, он действительно показал себя отнюдь не с плохой стороны.

— Тебе было страшно идти в подземелье? — тихо спросила она.

— Что? — Тепла в его голосе больше не было. Зеленые глаза широко распахнулись от неожиданности.

— Ты боишься замкнутых пространств. Мне рассказал сэр Уильям.

— Вот как? — Его глаза стали как две льдинки. — Он сильно преувеличил. Кстати, не желаешь ли спуститься в зал к завтраку? Может, тебя отнести?

Имоджин нахмурилась. Нет, не стоит продолжать этот разговор и рассказывать о том, что ей поведала Марта.

— Я хотела бы прежде всего послушать мессу, — поспешно сообщила она. Ей действительно не хватало святого наставления. — Пока не придет отец Вулфган, я сама помолюсь обо всех усопших.

— Долго же тебе придется молиться. Я вытолкал твоего капеллана взашей.

— Что?!

— Я не хочу, чтобы этот стервятник шнырял среди моих людей, заставляя их мучиться от воображаемой вины. Я быстро найду ему подходящую замену.

Имоджин вспыхнула от гнева. От праведного, святого гнева.

— Верни его сейчас же! — выкрикнула она. — Это мой замок, Фицроджер, а он — мой священник!

— А я — твой защитник, — ответил он не моргнув и глазом, — и буду поступать так, как лучше для моих солдат!

— Наверняка ты хотел бы иметь ручного священника, готового смотреть сквозь пальцы на твои грехи, — прошипела Имоджин, подавшись вперед. — Но я обязательно верну сюда отца Вулфгана и прослежу за тем, чтобы он призвал на твою черную душу гнев и пламя Господне!

Он стоял и смотрел на нее. Он даже ухмылялся!

Он не желал с ней считаться!

Имоджин размахнулась и изо всех сил залепила ему пощечину.

Пощечина вышла на славу. Эхо пошло гулять по комнате. А на щеке проступил алый след от ее пятерни. Его лицо теперь походило на маску, а изумрудные глаза широко распахнулись и наполнились мертвенным холодом.

Он, натренированный боец, даже не попытался уклониться от ее удара.

Имоджин застыла ни жива ни мертва. Настал ее последний час…

Но он вдруг расслабился. Он все еще оставался неподвижным, просто его тело больше не казалось напряженным и твердым, как камень.

— Полагаю, иногда бывает полезно смотреть на твои вольности снисходительно, — процедил Фицроджер. — Но заруби себе на носу: выкинешь нечто подобное на людях — пеняй на себя.

Он повернулся и вышел из комнаты. Имоджин плюхнулась прямо на пол там, где стояла. Ее не держали ноги. Слава Богу, она осталась жива. Она впервые в жизни ударила мужчину. Конечно, ей прежде не приходилось сталкиваться с такими типами, как Бастард Фицроджер, а ее отец прикончил бы на месте любого, осмелившегося оскорбить его дочь хотя бы нескромным взглядом.

А этот тип имел наглость ее поцеловать! У нее перехватило дыхание, когда она вспомнила о волшебном поцелуе. Это было так непривычно и в то же время приятно… В эти минуты он был совсем другим: теплее, мягче.

А потом все тепло развеялось, потому что она завела речь о его страхе перед подземельем. Еще бы: такой гордый рыцарь, как Фицроджер, разумеется, не обрадуется, если о его тайных страхах узнает весь свет. И она отлично его понимала.

А потом он сообщил, что выставил из замка ее священника.

Медленно она приходила в себя и постепенно приводила в порядок свои мысли. Отбросив в сторону гнев и обиду, Имоджин сосредоточилась на его фразе о «вольностях» и «снисхождении». Означают ли «вольности» ее долю власти в этом замке?

И что именно он подразумевал под «вольностями»? И чья власть не должна подвергаться сомнению? И кто из них держит в руках Кэррисфорд?

Внезапно она сообразила, что он ни словом не обмолвился о том, что вернет отца Вулфгана в замок. Имоджин решила напомнить ему об этом при первой же возможности.

И тогда он поймет, кому принадлежит замок Кэррисфорд!

Фицроджер подошел к широкой лестнице, вдоль стены спускавшейся в главный зал. Замок Кэррисфорд был грандиозным строением и намного лучше приспособлен для жилья, чем другие замки, в которых ему доводилось бывать в Англии. Кое-что из увиденного здесь он даже был не прочь перенести в свой замок, когда будут деньги.

При мысли о деньгах он вспомнил о наследнице и не удержался от легкой улыбки.

Весьма отважное создание и вдобавок обладает острым умом, который слишком часто пускает в ход. Но избалована до невозможности. И все же он не кривил душой, когда сказал, что она проявила себя с самой лучшей стороны, особенно для особы, над которой тряслись, как над хрупким цветком.

Он вошел в зал, выглядевший довольно необычно из-за высокого потолка, ярко выкрашенных стен и частых узких окон. Когда стояла хорошая погода, вот как сейчас, и ставни были распахнуты, проникавшие в зал солнечные лучи делали его светлым и теплым.

Его опыт солдата говорил, что долбить столько дырок в стене вовсе ни к чему и даже опасно, но все равно ему нравилось это уютное, залитое светом помещение. В зале замка Клив вечно царят промозглые сумерки.

По его приказу зал очистили от мусора и обломков, и теперь он выглядел вполне прилично. Но достаточно было прислушаться к болтовне местных слуг, чтобы понять: нынешнему Кэррисфорду далеко до былой роскоши. Раньше на стенах зала висели дорогие гобелены и старинное оружие, а за хозяйским столом ели на золоте и серебре. Даже скатерти на столах были украшены кружевом или вышивкой.

Он видел ткацкую мастерскую с опустевшими станками и пяльцами, терпеливо ждавшими, когда же их хозяйки снова примутся за работу. Поскольку среди убитых почти не попадались люди из Кэррисфорда, можно было предположить, что они все еще прячутся где-то в окрестностях. Возможно, со временем им удастся восстановить былую красоту, хотя скорее всего самые красивые гобелены были доставлены с Востока или из Италии.

Он был бы рад восстановить для Имоджин ее родной дом. И он уже составил приблизительный план закупок. Продукты, припасы, вино и эль, гобелены, полотно на скатерти…

В Кэррисфорде уцелело несколько бочек эля, и пивоварня уже возобновила свою работу, но Уорбрик не пожалел ни одного бочонка с вином. Одному Господу известно, когда из винных погребов выветрится этот густой кислый запах.

Даже если удастся приобрести какое-то количество продуктов, жизнь в замке наладится далеко не сразу…

Его размышления прервал добродушный голос де Лайла:

— Если только ты, приятель, не научился краснеть, как девушка, то, значит, леди наградила тебя пощечиной. А мне казалось, будто ты считал ее легкой добычей и хвастался, что охмуришь в два счета.

— Я еще не приступил к этому. — Он налил эля своему другу.

— Тогда почему она выпустила коготки?

— Вряд ли она готова в этом признаться, — заявил Фицроджер с самодовольной улыбкой, — но скорее всего потому, что ей не понравилось, что я перестал ее целовать. — Реналд поперхнулся элем. — Но придралась она совсем к другому. Из-за этого святоши, Реналд, который не давал всем проходу и проклинал за каждую отнятую жизнь.

Де Лайл кивнул.

— Приволоки его обратно.

— Какого черта? — удивился Реналд. — Он же верит во всю эту чушь с власяницами и самобичеванием!

— Так приказал Цветок Запада.

— Ага, — буркнул Реналд. — Ты собрался купить се расположение мелкими уступками? А когда ты объяснишь этому нежному бутончику, что ее не столько спасли, сколько сорвали?

— Говоря твоим языком, она скорее тощий цыпленок, чем пышный бутон. И раз уж мне предстоит на ней жениться, я постараюсь по возможности облегчить ей этот шаг. К примеру, представить это так, что ее не сорвали жестокой рукой, а пересадили на новую благодатную почву.

— Ну, пока она носит ребенка, у тебя вдоволь времени для того, чтобы морочить ей голову и охмурять всеми возможными способами. А заодно и пришибить того типа, кто сумел ее обрюхатить.

— Это все ее сенешаль. — Фицроджер подлил себе эля.

— Наглый старикашка! — взревел де Лайл, хватаясь за меч. — Я сам выпущу ему кишки!

— Уж не увлекся ли и ты нашим бутоном? — весело поинтересовался Фицроджер, поймав своего приятеля за руку. — Забудь об этом, старина. Она моя. — Он отпустил Реналда и налил ему эля. — А сенешаль уже на пути в Кэррисфорд. Он снова будет управлять делами в замке.

— И ему все сойдет с рук? — поразился Реналд, бешено сверкая глазами. — Я бы ни за что на такое не согласился!

— Леди Имоджин заверила меня, что все произошло с ее согласия, — пожал плечами Фицроджер. — Точнее говоря, это вообще была ее идея. Она ужасно гордилась своей выдумкой, а если ей это доставило удовольствие, то кто я такой, чтобы обижаться?

Де Лайл смотрел на старого друга так, будто у него выросла вторая голова. Фицроджер многозначительно глянул на него и кивнул в сторону лестницы. Имоджин осторожно спускалась по ступенькам, неотразимо прекрасная в ярких шелках и поразительно стройная для женщины на сносях. И уж меньше всего она походила на несчастную, перенесшую выкидыш.

— Это был розыгрыш? — возмутился Реналд. — И ты не устроил ей взбучку?

— Я не стану давить такой милый бутон — даже ради ароматного масла. Я заподозрил маскарад с самого начала, — негромко добавил Фицроджер, — и для меня это не играло никакой роли, тогда как ей давало пусть и ложное, но все же чувство безопасности. — Он направился к лестнице и галантно предложил руку Имоджин.

Имоджин с тревогой посмотрела на него, но он выглядел абсолютно спокойным. Она с облегчением заметила, как побледнело алое пятно на его гладко выбритой щеке, хотя в глубине души ей очень хотелось, чтобы пощечина заставила этого типа относиться к ней с большим уважением.

— Как ваши ноги? — вежливо поинтересовался он. — Я постараюсь найти башмачника, который смог бы стачать для вас что-нибудь подходящее.

— Я могу ходить, но совсем не долго.

Пока они спускались по лестнице, все се внимание было обращено на крутые ступеньки и Фицроджера, но теперь она смогла оглянуться и чуть не заплакала. Следы погрома ликвидировали почти полностью, разве что осталось несколько глубоких выбоин на деревянной мебели, но зал выглядел на редкость убого. Ее любимые гобелены пропали, пол был голым, на полках не осталось кубков и тарелок, и совсем не было видно людей. В зале сейчас находились только они с Фицроджером да сэр Реналд, и не было слышно привычной суеты замковой челяди.

Куда пропали все ее люди?

Бежали в страхе? Но скоро они вернутся.

При виде борзых, дремавших возле стола, у нее потеплело на сердце, но уже в следующую минуту она поняла, что это вовсе не собаки ее отца и не ее четвероногие любимцы, а чужие собаки, пришедшие с чужими людьми.

Это место больше не было ее родным домом.

И она дала себе клятву восстановить Кэррисфорд, восстановить в точности таким, каким он был еще совсем недавно. Для этого ей потребуется кое-какая помощь от Фицроджера, но она сразу даст ему понять, что относится к нему исключительно как к средству для исполнения своих целей. И не более того.

И она обратилась к нему надменным, повелительным тоном:

— Над этим местом, безусловно, придется потрудиться, милорд. После завтрака я совершу обход замка и опрошу людей, оставшихся здесь. Я должна решить, что следует восстановить в первую очередь и что для этого нужно предпринять. Если возникнут какие-то вопросы по части обеспечения нужд вашего войска, лорд Фицроджер, вы можете обращаться ко мне. Я постараюсь решить все проблемы.

Хотя ее голос ни разу не дрогнул, Имоджин боялась, что в зале слышно, как гулко колотится ее сердце. Тем не менее она произнесла свою дерзкую речь до конца, тем самым бросая ему вызов. Ведь она низводила его до положения простого наемника, капитана ее замковой стражи!

— Думаю, — подхватил Фицроджер, провожая ее к почетному креслу, — главная ваша потеря, леди Имоджин, это люди, знакомые с военным делом. Боюсь, что никому из солдат вашего отца не удалось пережить эту резню.

— Никому? — Это был страшный удар. — Они что, все мертвы?

— Уорбрик никого не пощадил, — сдержанно кивнул Фицроджер, наливая ей эль.

— Можно подумать, вы чем-то лучше! — не выдержала Имоджин. — Я видела, как вы прикончили того несчастного, хотя он уже ничем не мог вам навредить!

— Таков уж я есть, — вздохнул он. — Конечно, вы позаботитесь, чтобы семьи погибших защитников замка не остались голодными? — спросил он, прихлебывая эль.

— Конечно, — согласилась она, хотя сама вряд ли вспомнила бы об этом.

— В данный момент я располагаю некоторым избытком солдат, — продолжал он. — И с готовностью ссужу вас на время двадцатью наемниками. Двадцать человек — вполне достаточный гарнизон для Кэррисфорда, и они смогут отстоять крепость против кого угодно, за исключением длительной осады.

Имоджин кинула на него подозрительный взгляд. На лице его держалась холодная вежливая маска, и не было никакой возможности разобраться, что у него на уме. Если гарнизон в замке будет состоять из его людей, то она превратится в пленницу в собственном доме, но разве у нее есть выход? Пока не явится король или его доверенный человек, она будет находиться во власти Фицроджера. Ее единственной надеждой оставалась шаткая вера в его честные намерения, а еще больше в то, что ему — в отличие от Уорбрика — не хватит смелости идти против короля.

— Благодарю вас, лорд Фицроджер. Я воспользуюсь вашим предложением, пока не наберу свой гарнизон.

Он торжественно кивнул.

— Это место невозможно взять штурмом. Уорбрика наверняка впустил сюда предатель.

— Знаю, — мрачно сказала Имоджин. — Но у меня не укладывается в голове, что кто-то из наших людей способен на столь гнусное дело.

— Может быть, кто-то из солдат? Если это так, то Уорбрик позаботился о нем сам и решил проблему за вас.

— Нет, не может быть! — решительно возразила она. — Они все были для отца старыми товарищами по оружию. И я не могу поверить, что кто-то из них вдруг стал предателем.

Он уселся рядом с ней, отрезал ломоть хлеба и кусок сыра и подал еду Имоджин.

— Леди Имоджин, судя по рассказам тех, кому удалось выжить, непосредственно перед штурмом большинство солдат были отравлены.

— Так, значит, это точно был предатель! Нет, не могу поверить…

— К вам заходили чужие?

— Нет. — Она откусила маленький кусочек сыра. — В последние дни сюда никто не заходил. Лишь несколько монахов из аббатства Гластонберри. И как только стало ясно, что отец скоро умрет, ворота заперли наглухо.

Она заметила, какими взглядами обменялись Фицроджер с де Лайлом, после чего француз быстро вышел из зала.

— Монахи! — воскликнула она. — Нет, вряд ли это они. — Она подняла на Фицроджера грустные глаза. — Неужели я больше не смогу верить ни одному человеку в этом мире?

Он отрезал себе краюшку хлеба и стал задумчиво вертеть ее в пальцах.

— Вы должны верить людям, но постарайтесь ограничить свое доверие разумными пределами, леди Имоджин. Должен признаться, что начали вы совсем неплохо, — добавил он, усмехнувшись. — Вы совершенно не доверяете мне. — Он наконец-то откусил от румяной корки и с хрустом принялся жевать. — Если вам что-то и поможет, мадемуазель, так это брак. А уж тогда муж сумеет позаботиться обо всем.

Вот оно, начинается! Имоджин гордо выпрямилась и отчеканила:

— Я вовсе не нуждаюсь в чьей-то заботе, лорд Фицроджер!

— Желаете сами отстаивать свою независимость с мечом в руке? — с ухмылкой спросил он. — Муштровать собственных солдат? Отдавать приказы кого-то казнить, а кого-то пытать, чтобы добыть информацию?

Ну как ему это удается? Почему он в два счета выставляет ее дурой? Имоджин наградила его убийственным взглядом.

— Ну что ж, тогда мне придется просить короля выбрать мне мужа.

— Вы доставите ему удовольствие этой просьбой! — расхохотался Фицроджер. — Ведь он ходит в должниках у целой армии английских дворян!

Имоджин и сама об этом думала, но что ей оставалось делать? Ни за одного из своих прежних кавалеров она не желала выходить замуж.

— Отец поручил меня заботам короля Генриха, — заявила она, стараясь говорить как можно увереннее. — И мой долг — дождаться изъявления его воли.

— Может, оно и так, — протянул Фицроджер. — Но одно дело — оставить выбор за королем, а другое — явиться к нему с просьбой утвердить ваш брак с каким-то определенным человеком. Коль скоро ваш выбор окажется удачным, у короля не будет возможности его оспорить. Он сможет лишь претендовать на пеню в казну за свое согласие.

Имоджин не скрывала своего недоумения. Безусловно, он рассуждал вполне логично, но всего пару минут назад он же сам признался ей, что она поступает мудро, не доверяя ему до конца.

— Я хорошо знаю Генриха и состояние его дел, — добавил он. — Чтобы английская знать согласилась с его притязаниями на трон, ему пришлось раздаривать направо и налево освобождения от налогов. Если вы оставите выбор за ним, леди Имоджин, он попросту продаст вас по самой высокой цене. А в этом случае даже у Уорбрика появится определенный шанс.

— Только не это! — Имоджин побледнела от страха. — После всего, что он сделал?

— Должен признать, что это весьма спорный вариант — ведь вся его семейка сейчас в опале. В последней войне они предпочли переметнуться к Нормандцу. Но все зависит от того, сколько Уорбрик согласится заплатить или что он пообещает взамен. Уорбрик может решить, что Сокровище Кэррисфорда стоит любых денег, а Генрих будет только рад приручить родного брата Беллема.

Имоджин знала, что Роберт де Беллем играл на противоречиях между сыновьями Вильгельма Завоевателя, сцепившимися из-за английской короны. В мутной воде этой свары он надеялся выудить для себя изрядный кусок земли здесь, на побережье. Король Генрих наверняка уцепится за любую возможность ослабить позицию этого смутьяна. Но он не такой дурак, чтобы усилить влияние Уорбрика, добровольно отдав ему Кэррисфорд.

Похоже, Фицроджер блефовал, и она тут же решила это проверить.

— Вы все время только и делаете, что стараетесь меня запугать. — Имоджин с тайным удовлетворением отметила, что ее слова задели этого типа за живое. — Чего вы добиваетесь, лорд Фицроджер? Извольте сказать мне прямо.

В зеленых глазах вспыхнуло одобрение. Фицроджер кивнул и промолвил:

— Вашего благополучия.

— Что-то с трудом в это верится! — Пусть не думает, что она готова размякнуть от его похвалы!

— Как вам угодно. — Он равнодушно пожал плечами. — Так на ком же вы решили остановить свой выбор, мадемуазель?

Она с облегчением увидела, что он смирился с положением отвергнутого и не лукавил, когда советовал найти жениха, прежде чем явиться к королю. В конце концов наверняка найдется немало других типов, ничуть не лучше Уорбрика, готовых жениться на богатой наследнице. Имоджин снова перебрала в уме свой список женихов.

И наконец произнесла:

— Я предпочту либо сэра Ричарда из Йелстона, либо графа Ланкастера.

— Вот как? — отозвался он.

Нет, он и не думал сдаваться! Он хотел, чтобы выбор пал на него! Но Имоджин слишком претила эта игра в кошки-мышки. И она твердо проговорила:

— За вас я не выйду.

Он даже глазом не моргнул!

— Негативные решения чаще всего оказываются самыми непродуктивными, леди Имоджин. За кого же вы тогда выйдете?

Этому так или иначе следует положить конец!

— За графа Ланкастера! — выпалила она. — Он достаточно силен, чтобы обеспечить мою безопасность, и уже долгие годы считается другом нашей семьи. Он даже прислал своего личного доктора… между прочим, весьма искусного целителя… чтобы помочь моему отцу… — И с грустью подумала, что лорда Бернарда не спасли услуги даже такого опытного эскулапа.

— Тогда вам следует написать ему незамедлительно, чтобы он знал, какая ему привалила удача, мадемуазель.

Имоджин ожидала, что он будет возражать. Но столь неожиданная покорность выбила у нее почву из-под ног, и она заколебалась. А вдруг со временем ей откроется самое верное решение?

— Мне необходимо вернуть Кэррисфорду былой блеск и славу, — заявила она, — прежде чем я объявлю о свадьбе. — И она с деловым видом поднялась с кресла.

— Как вам угодно, леди Имоджин, — галантно поклонился он. — Только дайте мне знать, когда я должен буду отправить гонца.

— Я сама найду гонца для своих писем! — сердито проговорила она. Но, увидев, с какой иронией он приподнял бровь, поняла, что никого найти не сможет.

Ее так и подмывало снова залепить ему пощечину. Как ему удается разбудить в ней самые черные, самые низменные инстинкты? Но она вовремя вспомнила, что они в зале не одни.

— Очень мудро, — пробормотал он.

— Позвольте мне сразу внести ясность, — холодно процедила она. — Вы, милорд Клив, будете последним человеком во всей Англии, за которого я выйду замуж. — Она гордо вздернула подбородок и поднялась по лестнице сама, хотя ноги ее очень болели.

Де Лайл вернулся как раз к концу их разговора, и его весьма позабавила эта сцена.

— Монахи явились сюда до того, как Уорбрик захватил замок. Но все они убиты.

— Уорбрик не постесняется убить даже собственного ребенка.

Реналд смотрел, как Имоджин скрылась в коридоре на втором этаже.

— А у тебя талант — завоевывать женщин!

— Ты нашел капеллана? — невозмутимо поинтересовался Фицроджер, отрезав себе кусок сыра.

— Я отправил за ним несколько человек. Он не мог уйти далеко. Могу поспорить, ноги у него такие же скрюченные, как и руки. Он совершал паломничество в Иерусалим, но по дороге его захватили в плен и пытали какие-то язычники. Местные оболтусы трясутся над ним, как будто он святой. Кстати, он не имеет никакого отношения к тем монахам. Ругает их почем зря и обзывает распутниками и безбожниками.

— Это еще ничего не значит, — пробормотал Фицроджер. — Когда ты его найдешь, не спеши доставлять в замок.

— Да что тут происходит? То ты даешь ему пинок под зад, то хочешь вернуть! А теперь хочешь вернуть, но не скоро.

Фицроджер, как всегда в минуты задумчивости, принялся вертеть кольцо на пальце.

— Кажется, мне не помешало бы сначала соблазнить мою будущую жену. И меньше всего мне здесь нужна эта заноза в заднице.

Реналд весело рассмеялся.

— Боюсь, Тай, тебе предстоит немало попотеть, прежде чем Имоджин из Кэррисфорда захочет тебе отдаться. Или ты оглох? Она сказала, что ты последний человек во всей Англии, за которого она выйдет замуж. И, судя по ее надутому виду, она не шутила.

— А ведь ей и правда не до шуток, не так ли? — улыбнулся Фицроджер.

Глава 7

Имоджин была ужасно раздосадована тем, что даже короткая прогулка в главный зал подействовала на ее ноги самым плачевным образом, и на мягких нежных подошвах вновь открылись мокнущие язвы. Проклиная телесную слабость, она вынуждена была заставить работать свой ум. То, что она прикована к постели, еще не повод стать абсолютно беспомощной.

Она отправила Марту на поиски мальчишек, чтобы сделать их своими глазами и ушами.

Вскоре ей стало известно, кого нашли среди убитых, кто ранен, а кто пропал без вести. Как и сказал Фицроджер, все до одного солдаты были перебиты, а с ними пятеро слуг, монахи и Дженин.

— А что слышно о моей тетке? — спросила Имоджин у мальчика, явившегося к ней с докладом.

— Ее вчера похоронили в часовне! — бодро доложил тот.

— Она мертва?! — Это известие стало для Имоджин жестоким ударом. Все это время она надеялась, что тетя Констанс успела скрыться и скоро вернется в Кэррисфорд. И кому могло прийти в голову убить такую добрую леди? — Ее похоронили? — спросила она, все еще с трудом веря в это. — А мне не сказали ни слова? — На место горю пришла ярость. — Да как он посмел?!

— Вы были больны, леди, — пролепетал парнишка, испуганно отступая.

— Он мог подождать.

Мальчику хватило ума промолчать. Она махнула рукой, отпуская его, и предалась своему горю. Она осталась совсем, совсем одна на всем белом свете!

Горечь потерь была нестерпимой, но Имоджин понимала, что не имеет права сдаваться. От нее зависела судьба слишком многих людей. Она выкинула из головы все мысли об утратах и заставила себя сосредоточиться на восстановлении родного дома.

Она решила узнать, нет ли в замке брата Патрика. Может быть, ей поможет еще одна порция бальзама?

Вскоре служанка привела к ней монаха. Он наложил на раны бальзам и настоятельно рекомендовал как можно дольше не вставать с постели.

Имоджин пришлось с ним согласиться. Но чтобы ее люди не забывали, кто здесь хозяйка, она управляла замком из своей спальни.

Она узнала, что большая часть замковой прислуги выжила, успев скрыться во время резни, и что теперь им на помощь пришли люди Фицроджера. Имоджин отправила во все ближние деревни подростков, чтобы весть о ее возвращении разошлась как можно скорее. Узнав, что она снова владеет своим замком и все здесь идет по-прежнему, сбежавшие слуги обязательно вернутся, а деревенские старосты начнут посылать в замок провизию.

Кэррисфорд всегда был добр к своим людям, и теперь Имоджин надеялась, что они ответят ей тем же.

Маленькие гонцы рассказали Имоджин, что бочки в винном погребе разбиты и вино пропало и что лорд Фицроджер (к ее досаде, они упорно именовали его хозяином) уже доставил кое-что из Клива и ждет оттуда еще один обоз с продуктами и вином.

Сердито хмурясь, она старательно делала заметки на вощеных табличках, составляя список своих долгов этому человеку. Ничего, пусть только у нее заживут ноги, а уж тогда она найдет способ незаметно проникнуть в сокровищницу и вынести оттуда достаточно денег, чтобы с ним расплатиться.

Она захватит оттуда не только деньги, но и кое-какие драгоценности. Это собьет с него спесь. Пусть не думает, что Имоджин из Кэррисфорда какая-то нищая попрошайка. Она была и осталась высокородной леди!

К счастью, зерно не сожгли, а просто высыпали из ларей. Слугам удалось собрать большую его часть, и в пекарне уже пекли свежий хлеб, но самые дорогие продукты были либо испорчены, либо расхищены. Правда, удалось пустить в дело мясо зарезанных животных.

Затем ей сообщили, что Фицроджер отправился на охоту. Пока не было съедено все мясо, в дичи не было ни малейшей нужды. Имоджин сердито закусила губу. В замке дел невпроворот, а он решил поразвлечься!

И в то же время она была неприятно удивлена, узнав, что Фицроджера нет в замке. При нем она постоянно была начеку, ожидая очередной попытки добиться ее руки. Но вот он уехал, и вместе со свободой она ощутила свою беззащитность. А вдруг вернется Уорбрик?

Свобода или безопасность. Рано или поздно ей придется сделать выбор.

И она тут же решила, что выберет свободу, но с содроганием вспомнила о потайном ходе. А вдруг Фицроджер забыл его заложить? Эту работу он мог поручить кому-нибудь из своих людей, не подвергая себя пытке тесным подземельем. Слишком неприятно было думать о том, что потайной ход перестал быть потайным и теперь открыт для любого злоумышленника.

Ее драгоценный запас специй пропал вместе с резной шкатулкой, в которой он хранился. Содержимое ее собственных сундуков с одеждой и отрезами тканей — шелк, бархат, кружева и парча — было разбросано по двору и втоптано в грязь. Проклятый Уорбрик! Однажды она полюбуется на то, как его казнят за все его злодеяния.

Каждый раз при виде разбитого окна и ободранных стен у нее болезненно сжималось сердце. Но в то же время в ней крепло желание отомстить Уорбрику. Впрочем, этим она займется позже. Пока что ей следует подумать, как пережить надвигавшуюся зиму.

Но чтобы чувствовать себя уверенно, она отправила мальчишку проверить, есть ли стража на башнях и восстановлены ли укрепления. Он вскоре вернулся и заверил ее, что все в полном порядке. Никто не сидит без дела, и у всех хватает оружия. Те, кто не занят в карауле, чинят амуницию.

Она могла бы и сама догадаться, что Фицроджер не оставит замок без присмотра. Она вспомнила то время, когда его солдаты ворвались в Кэррисфорд и остались без командира, но тем не менее действовали четко и слаженно. Выучке его войска можно было только позавидовать.

А без командира они остались потому, что в эти минуты их вождь на руках у своего лейтенанта извергал из себя остатки темного ужаса, испытанного в тесном потайном проходе.

Имоджин постаралась отогнать от себя это видение. Мысль о том, что и у Фицроджера есть свои слабости, может поколебать ее волю, а это опасно. Он не постесняется воспользоваться любым преимуществом. А после того, как он начал огрызаться, стоило ей упомянуть об этом, так и вообще не стоило его жалеть.

Ей необходимо выжить этого типа из Кэррисфорда как можно скорее, пока он не успел обосноваться здесь навсегда.

Однако сделать это без помощи короля невозможно. Но тогда она уже не сможет отвертеться от скорой свадьбы со ставленником Генриха.

Она знала, что Красавчик Генрих завладел английским троном всего год назад, но Имоджин понятия не имела, что это за человек и чего от него можно ждать. Фицроджер как-то раз намекнул ей, что король продаст ее по самой высокой цене, а ведь Бастард считался другом короля и знал, о чем говорил. Права короля Генриха на английский трон оспаривал его старший брат, а вместе с ним в стране сеяла смуту свора алчных баронов, подобных Беллему. Наверняка король не побрезгует купить преданность кого-то из тех дворян, что еще не сделали выбор.

Но он же не опустится до того, чтобы покупать Роберта Беллема или его братьев?

У Имоджин возникло ощущение, что ее мысли движутся по заколдованному кругу. Если она не желает подчиниться воле короля, у нее остаются две возможности. Она может предложить себя одному из прежних женихов, скорее всего Ланкастеру, или принять предложение Фицроджера, когда он его сделает.

Она откинулась на подушки и в который уже раз принялась гадать, какой из вариантов лучше. Было слишком рискованно делать ставку на короля, а она никогда не любила азартные игры.

Значит, Ланкастер.

Ланкастер был намного старше ее, но большая разница в возрасте была делом обычным, и ее не следовало принимать во внимание. Она хорошо знала, в чем заключается долг леди Кэррисфорд. У нее нет права думать о собственных удовольствиях, поскольку прежде всего она обязана найти надежного покровителя для своих людей.

Став женой Ланкастера, она переедет в его родовой замок на севере страны. В Глостершире она будет появляться лишь изредка. Между прочим, Ланкастер владеет Бридоном, расположенным неподалеку от Кэррисфорда, но почти не бывает там. Он и теперь не заглянул туда, когда направлялся в Кэррисфорд, чтобы сделать ей предложение.

Брак с Ланкастером будет означать отказ от Кэррисфорда.

И как прикажете ей управлять Кэррисфордом с другого конца страны? Как она узнает, что здесь все в порядке и в замке царят мир и справедливость?

Эти вопросы ее не волновали, пока ее отец сам правил своими землями. Он был отнюдь не стар, и само собой подразумевалось, что лорд Бернард дождется сыновей Имоджин, которым Кэррисфорд достанется по наследству. Однако теперь все изменилось. Имоджин вернула себе Кэррисфорд ценой невероятных усилий, она пошла на огромные жертвы — и только ради того, чтобы от всего отказаться?

Решение напрашивалось само собой, но это не делало его более приятным.

В конце концов, любой влиятельный английский лорд — выберет ли его король или она сама — сразу потребует от нее, чтобы она жила в его замке, вдали от Кэррисфорда.

Любой лорд, кроме Уорбрика или Фицроджера, чьи владения граничили с ее собственными.

Об Уорбрике не могло быть и речи.

Замок Клив находится совсем близко. Ей не составит труда приезжать сюда хоть каждый день.

И хотя Фицроджер был ей неприятен, она не могла не отдать должное его компетентности. Если ему не мешать, он сумеет защитить границы обоих поместий, и можно не сомневаться, что он отнесется к своим обязанностям честно и добросовестно.

Имоджин вытерла о подол вспотевшие от волнения ладони. Ей предстояло сделать самый важный выбор в своей жизни.

В комнату вошла Марта с огромной охапкой белья.

— Что думают люди о лорде Фицроджере? — спросила у нее Имоджин.

Марта отложила белье и задумалась.

— Рука у него железная, это точно. Кое-кто пытался увиливать от работы да жаловаться, но скоро всем стало ясно, что у него бездельникам не поздоровится. — Служанка принялась разбирать белье. — Он, конечно, справедливый хозяин, но своим людям спуску не дает. Все солдаты ведут себя прилично, ни один даже меня не ущипнул. — Почему-то в ее голосе послышалось сожаление.

Имоджин провела языком по сухим губам.

— А он… он никого не сек кнутом?

— Кнутом? — Марта искренне удивилась. — Нет, леди, я ни о чем таком не слышала. Разве что у сэра Реналда есть кнут, и он прохаживается им по спинам тех, кто отлынивает от работы. Есть, знаете ли, и такие.

У Имоджин закружилась голова.

— Сэр Реналд? — А она-то считала его добрым человеком! Но не это поразило ее сильнее всего. — Уж не хочешь ли ты сказать, что мой отец распустил людей в Кэррисфорде?

— Боже милостивый, да ни в жизнь, миледи! — всполошилась Марта. — Сэр Бернард был настоящим лордом, хозяином над своими людьми. Но времена меняются. Пока был жив ваш батюшка, все здесь шло как по маслу лет двадцать, не меньше. Вот многие и привыкли к покою и достатку. А теперь все пошло кувырком, и половина народа погибла. — Она сердито встряхнула простыню, на которой были видны следы сапог. — Вот, полюбуйтесь! Это как раз то, о чем я говорила! Плохая работа! — И она кинула простыню на пол, чтобы вернуть прачкам. — Нам всем сейчас надо трудиться за двоих, а это многим не нравится. И думается мне, что те, кто не спешит возвращаться, специально делают вид, будто не знают, что вы вернулись в замок. А на самом деле они отсиживаются, чтобы потом явиться на готовенькое и зажить как ни в чем не бывало.

Имоджин знала своих людей и понимала, что в рассуждениях Марты есть немалая доля правды. В Кэррисфорде жизнь долгие годы оставалась легкой и безмятежной, и не только для нее, но и для ее подданных.

Внезапно ее осенило: так вот на кого охотится Фицроджер! Он ни за что не стал бы тратить время, гоняясь за оленем, когда в замке полно мяса. Он ловит ее пропавших слуг. И Имоджин снова вспомнила скользкий от крови позорный столб.

— Клянусь святым причастием, — процедила она, — если он хоть пальцем тронет кого-то из моих людей…

Она немедленно приказала передвинуть свою кровать к окну, чтобы следить за всем, что творится во внутреннем и внешнем дворах. И теперь, когда Фицроджер вернется, она сразу узнает, каковы его намерения. Осталось только дождаться его возвращения.

Фицроджер приехал один. Она отметила, что он ездил без шлема, в одном кожаном кафтане с нашитыми стальными пластинами. И подумала с досадой, что такая куртка вряд ли защитит его от меткой стрелы.

А потом разозлилась еще пуще: какое ей дело до его безопасности?

Не потому ли она так волнуется, что он стал ее временной защитой от невзгод реального мира?

Нет, потому, что она решила выйти за него замуж.

Решение пришло само собой.

И она посмотрела на него другими глазами. Это ее человек. Это ее защитник. И ему следует получше заботиться о себе, потому что от мертвого какой прок?

Но если она приняла решение, тогда почему у нее пересохло во рту, а сердце бьется часто и неровно? Неужели ей страшно? Нет, это чувство не походило на страх.

Он кинул поводья конюху, а сам направился к замку легкой, летящей походкой. Как будто не провел все утро в седле. Имоджин была бы только рада, увидев в нем хоть какие-нибудь признаки слабости. Почему бы ему не охрометь, например?

Запоздало сообразив, что противоречит сама себе, она сердито закусила губу. Это тип совсем сбил ее с толку!

Он исчез из виду, но по-прежнему занимал все ее мысли. Она готова была признать, что для Кэррисфорда Фицроджер будет хорошим хозяином. Но будет ли он хорошим мужем для нее? Будет ли он добр к ней? Пожалуй, да — если ему не перечить. Решится ли он поднять на нее руку? Тоже да — если она заслужит наказание. Она содрогнулась, но с удивлением обнаружила, что почти не испытывает страха. Кажется, она все-таки поверила в его честность.

Оставалось лишь молить небеса, чтобы она не ошиблась. Ведь при желании он может прикончить ее одним ударом.

А как насчет первой брачной ночи? От этой мысли ей стало не по себе.

Она вспомнила Дженин и зажала рот рукой, борясь с тошнотой. Это не должно, не могло быть так плохо, как для Дженин!

Они будут лежать в кровати, а не на столе. Она не станет сопротивляться, а значит, никому не придется держать ее силой. Фицроджер наверняка не такой… не такой огромный, как Уорбрик.

В конце концов, близость — обычное дело, и без этого у нее не будет детей. Она сумеет выдержать столь трудное испытание подобно всем женщинам, начиная с самой Евы. Однажды она сломала руку и даже не пискнула, пока ей вправляли кости и накладывали лубки. Надо просто зажмуриться и думать о чем-нибудь приятном.

Итак, чем скорее она обо всем ему скажет, тем скорее с этим будет покончено и она спокойно займется восстановлением Кэррисфорда. Она прислушалась: он, наверное, сейчас к ней войдет.

После долгого ожидания ей стало ясно, что он вовсе не спешит явиться к ней с докладом. Это вызвало у нее досаду, но Имоджин быстро справилась с ней. Нельзя показывать Фицроджеру, что ее задело его невнимание.

Задумчиво барабаня пальчиком по подбородку, Имоджин прикидывала, какую ей избрать линию поведения. Она может послать за ним и ознакомить со своим решением. Очень соблазнительно — поскорее покончить с этим вопросом. Но в то же время она понимала, что гораздо мудрее потерпеть еще немного и последить за его действиями. А вдруг это позволит ей заключить брачный контракт на более выгодных условиях?

Ее отвлек шум во дворе. Оказывается, это солдаты Фицроджера вернулись в замок. Они ехали верхом и гнали перед собой толпу ее людей, как будто это было стадо овец. Правда, ее подданные не выглядели избитыми или хотя бы испуганными. Она затаилась в ожидании: что будет дальше?

Фицроджер вышел и подождал, пока замковые слуги войдут во внутренний двор. Их построили перед ним в шеренгу. Он опросил каждого, сверяясь со списком, который держал в руке.

От волнения ей стало трудно дышать. Ведь это же список ее челяди! Какое он имеет право пользоваться им без разрешения?

Фицроджер что-то давал слугам и отправлял их на работу. Случайный луч солнца сверкнул на мелкой монете, и Имоджин догадалась, что каждый из ее подданных получил из его рук по серебряному фартингу. Похоже, Фицроджер выбрал самый верный способ расположить к себе людей и возместить им убытки, но Имоджин сочла себя преданной. Ведь это выглядело так, будто он лично нанял всех ее слуг!

И теперь уже все в замке станут звать его хозяином.

Имоджин почувствовала, что у нее болят зубы. Оказывается, все это время она что было сил стискивала челюсти. С ее губ сорвалось несколько нелестных эпитетов в адрес этого лорда. Она даже представила, что держит в руках лук и целится в него.

И вот уже стрела со свистом рассекает воздух, чтобы ударить…

Внезапно он оглянулся и посмотрел прямо на нее. Она чуть не спряталась под подоконником, как будто и правда выстрелила. А он поднял руку в молчаливом приветствии и продолжил разговор со слугами.

Они, однако, успели проследить его взгляд и теперь всячески выражали свою радость.

— Слава леди Имоджин! Слава Кэррисфорду!

Она улыбнулась и помахала в ответ.

Вот тебе, Бастард Фицроджер! Они еще не забыли, кто их хозяйка!

Эта простодушная радость немного подбодрила ее, но все еще вызывала раздражение та самоуверенность, с какой он возложил на себя полномочия ее доверенного лица. Чего доброго, люди станут думать о нем как об их лорде, пока она валяется в постели, проклиная свои кровоточащие ноги.

Она откинулась на постель и закрыла глаза. «Отец, отец! — мысленно обратилась она к своему земному отцу, а не к тому, что правит на небесах. — Правильно ли я поступаю? Почему ты так плохо меня подготовил? Я всегда думала, что выберу мужа по твоему совету, а потом буду жить долго и счастливо, зная, что ты по-прежнему заботишься обо мне!

Посмотри на меня, отец! Наставь меня на правильный путь…»

Она услышала, как открылась дверь, и распахнула глаза. На пороге стоял Фицроджер.

— Ты заснула? — спросил он. — Прости, если разбудил. — Он успел снять кафтан и остался в одних лосинах и тонкой белой тунике, перехваченной тонким ремешком. В распахнутом вороте видна была мускулистая шея, блестевшая от пота.

Имоджин торопливо села в постели.

— Я думала об отце, — призналась она.

Он присел на край кровати. Это выглядело ужасно неприлично, и она уже хотела возмутиться, но потом решила, что ей предстоит разговор об очень важных делах и поэтому сейчас не стоит обращать внимание на такие мелочи.

— Ты ведь едва успела его оплакать, правда? — спросил он. — Судя по рассказам, лорд Бернард в тебе души не чаял, и ты должна сильно по нему тосковать.

— Конечно, я тоскую. Но нельзя сказать, что он не чаял во мне души. Он просто меня любил. — У нее перехватило дыхание, и ей пришлось замолчать, чтобы совладать со слезами, просившимися наружу.

— Между прочим, нет ничего стыдного в том, чтобы плакать от горя, если недавно умер близкий человек.

Но Имоджин уже выдержала битву с собственной слабостью и отчеканила:

— Я никогда не буду плакать перед тобой, Фицроджер! В этом я тебе клянусь!

По тому, как окаменело его лицо, она догадалась, что он старается совладать с душившим его гневом.

— Позволю себе надеяться хотя бы на то, что ты не будешь плакать из-за меня, — сдержанно проговорил он. — Однако боюсь, что этого не избежать. — Он встал. — Если ты сейчас не в настроении, думаю, мне лучше уйти.

Он был уже на полпути к двери, когда Имоджин крикнула:

— Стой!

Он обернулся, слегка удивленный, но гораздо больше удивилась она сама. Имоджин не могла бы сказать, почему это так важно: удержать его здесь. Совершенно очевидно, сейчас не самый подходящий момент для разговора о браке.

— Нам надо кое-что обсудить, — заявила она.

— Вот как?

— Ты похоронил без меня мою тетку, — напомнила она ему самую свежую обиду.

— Это было необходимо.

— Ты мог бы подождать один день. Я хотела с ней попрощаться. Она была мне очень дорога.

— Прости. — Имоджин не могла понять, что написано на его лице, но по крайней мере там не было угрозы. — Но получилось так, что откладывать было нельзя.

Ведь не станет же она требовать, чтобы тетю Констанс выкопали лишь ради того, чтобы она могла с ней проститься?

— А как насчет тех бедолаг, которых ты отлавливал в лесу и гнал сюда, словно стало овец?

— У них был такой вид, будто они заблудились, — усмехнулся Фицроджер. — Вот я и показал им дорогу домой.

— Я не желаю, чтобы их наказывали, — проговорила она.

— Никого и ни за что? И не важно, что они натворили?

Он снова издевался над ней и даже не пытался это скрывать!

— Я не желаю, чтобы в Кэррисфорде кого-то пороли кнутом. Я помню, что видела в Кливе.

— Ага. — Ему сразу стало не до веселья. — Ты извелась от жалости к той паре бездельников? Вот пример истинно христианского милосердия!

Имоджин не могла отделаться от чувства, что говорит что-то не то, хотя не могла понять, в чем она ошиблась.

— Пьянство не заслуживает поощрения, но и такого жестокого избиения — тоже.

Он больше не смеялся.

— Имоджин, иногда я могу быть суров, но никогда не бываю жесток. Моим солдатам на посту не разрешается пить ничего крепче разбавленного эля, и все отлично об этом знают. Эти двое не только напились в стельку, но еще и взялись насильничать. Одной из их жертв была маленькая девочка, которая вскоре скончалась. Я имел полное право вздернуть их, чтобы другим неповадно было, но решил, что порку они запомнят надолго.

Имоджин не знала, что и сказать. Они изнасиловали девочку? Сколько ей было лет?

Он пожал плечами, по-своему истолковав ее молчание.

— Ты не видела их жертву, и наказание вполне могло показаться тебе чересчур жестоким. Но поверь, у меня и в мыслях не было наказывать тех людей, что вернулись сегодня в замок. Это наверняка отпугнуло бы остальных.

— Они бы сами вернулись, как только услышали, что Уорбрик ушел, — возразила она. — Просто новости распространяются слишком медленно.

— В этих краях новости разносятся быстрее пожара, леди Имоджин. Вам даже нет нужды посылать гонца к королю. Он уже наверняка прослышал о вашем несчастье. Вы и глазом моргнуть не успеете, как новые толпы поклонников станут обивать ваш порог, включая и милого вашему сердцу Ланкастера. Прикажете мне их принять?

Это снова возвращало разговор к самой опасной теме.

— А разве есть другой вариант? — спросила она, чувствуя, как у нее пересохло во рту. А вдруг он сам сделает первый шаг?

Она увидела, каким пламенем вспыхнули изумрудные глаза, и чуть не потеряла сознание.

— Я, — негромко промолвил он. — Лучше иметь дело с тем дьяволом, которого уже знаешь…

Он оставался совершенно спокоен, но по едва заметным признакам — выражению глаз, слегка участившемуся дыханию — она поняла, что он хочет ее — вернее, Кэррисфорд — больше всего на свете.

И это давало ей определенное преимущество.

Она не спеша перевела дух.

— Я хочу Кэррисфорд, — сказала она, из последних сил стараясь не уступить ему в умении держать удар.

— Что это значит? — Он в три шага преодолел расстояние до ее кровати.

— Я буду править в Кэррисфорде после того, как мы поженимся.

Он не спускал с Имоджин напряженного взгляда.

— Ты наберешь собственное войско? — На сей раз Фицроджер не шутил и не издевался. Он вел с ней деловой разговор. И даже воспринимал ее всерьез.

— Нет, — сухо ответила она. — Как мой муж, ты сделаешь это сам и сам будешь командовать солдатами. Но они будут получать денежное вознаграждение из казны Кэррисфорда. Подати с моих земель по-прежнему станут поступать в замок. Все хозяйство останется раздельным, и здесь я буду полной хозяйкой.

Он подумал и коротко кивнул.

— Жить мы будем вместе?

Она услышала «спать вместе» и покраснела.

— Конечно. Наши замки не так далеко друг от друга. Я думаю, мы сможем переезжать из одного в другой. И в случае необходимости нам легко будет оказаться там, где надо.

Ее сердце билось часто и гулко, но не от страха, а от возбуждения. Он слушал ее, он действительно ее слушал! Он не злился, слушая ее условия. Имоджин пьянил вкус внезапно обретенной власти.

— И я хочу, чтобы ты отомстил, — отчеканила она. — Отомстил Уорбрику.

— Принести тебе его голову на блюде? — мрачно улыбнулся он и пожал плечами. — Можешь не сомневаться, Имоджин, я убью его ради тебя.

— Убьешь? — потрясенно переспросила она.

— Разве ты не желаешь ему смерти? — изумился Фицроджер. — Да ты у нас просто образец всепрощения в таком случае!

— Нет, — возразила Имоджин, не зная, какие подобрать слова, чтобы выразить охвативший ее страх.

Она готова была поклясться, что заметила на его губах мимолетную улыбку, но он быстро овладел собой.

— Ты испугалась за мою жизнь? — удивился Фицроджер. — Вот так новость! Я не помню, чтобы кому-нибудь было дело до моей жизни!

— А какой мне толк от твоего трупа? — рассердилась Имоджин. Ее действительно ужаснула мысль, что Фицроджеру придется драться с великаном Уорбриком. Однако ее страх был ему приятен, и это не могло оставить Имоджин равнодушной.

Но чтобы никому не было до него дела?..

— Верно подмечено, — без малейшей обиды подхватил он. — Значит, таковы твои условия? Ты распоряжаешься в Кэррисфорде, а я убиваю Уорбрика.

Это прозвучало слишком сухо, по-деловому.

— Да, — подтвердила Имоджин. — Но я не требую, чтобы ты немедленно убил его. Я готова положиться на твое слово.

— Вот и хорошо, потому что в данный момент я не знаю, где его искать.

— А ты уже искал?

— По-твоему, я могу забыть о таком опасном враге? Он не вернулся в свой замок, но и в окрестностях его не видно. Не исключено, что он ушел в Эрандель. Там вот-вот начнется война между королем и Беллемом. И я обязан предупредить тебя, что в этом случае у меня будет мало шансов собственноручно убить его. Кроме того, Беллем и Уорбрик могут сбежать из страны, и я вряд ли смогу их догнать.

— Ты на редкость честен, — заметила Имоджин. Столь необычная откровенность только усилила ее страхи и подозрения.

— Я же говорил тебе, что всегда стараюсь быть честным. И с тобой я тоже буду честен, если позволишь.

Это немного ее успокоило.

— Тогда я не буду настаивать, чтобы ты сдержал слово, если обстоятельства сделают месть невозможной. — Теперь, когда решение было принято, на душе у нее заметно полегчало. — Итак, — неуверенно продолжила она, — раз мы решили пожениться, нам предстоит решить множество неотложных задач. Мы должны выяснить, каким образом захватчики проникли в Кэррисфорд, и покарать предателя. Кстати, тебе не удалось узнать ничего нового? И конечно, потайной ход следует заложить наглухо…

— Не торопись, Имоджин. Что конкретно ты имела в виду, говоря, что будешь распоряжаться в Кэррисфорде?

Имоджин растерялась. Он ни за что не откажется от приза, который сам идет к нему в руки! Но тогда к чему он придирается?

— Управление всем хозяйством, — начала перечислять она, — сбор податей, управление работниками и казной. — Это была самая легкая часть. И она закончила с таким видом, словно бросала ему вызов: — А еще судебная власть.

И снова с его стороны не последовало ни гнева, ни возражений.

— А если арендаторы откажутся вовремя платить ренту? Или на них нападут разбойники или другой лорд? Если придется карать злоумышленников?

— Тогда твои люди будут выполнять мои приказы и мою волю, — заявила она, твердо ответив на его ироничный взгляд. — Ведь это возможно, разве не так, лорд Фицроджер?

Он улыбнулся. Он не скрывал, что одобряет ее попытку настоять на своем, и Имоджин заметно приободрилась.

— Безусловно, это возможно, — заверил он. И добавил: — Но с моего ведома.

На нее словно вылили ушат ледяной воды.

— Что?!

— Ты вольна будешь распоряжаться в Кэррисфорде по своему усмотрению, Имоджин, но исключительно с моего ведома. Мои люди будут подчиняться тебе, но они все равно останутся моими людьми. Если ты скажешь «Идите!», а я скажу «Стойте!», они останутся на месте.

— Это нечестно! — От возмущения она забыла о кровоточащих ногах и встала на колени.

— Это — жизнь. — Он поймал ее за плечи прежде, чем она успела отшатнуться. — И ты выторговала себе совсем не плохие условия. Так мы поженимся или нет?

— Нет!

Он покачал головой и улыбнулся. У Имоджин губы сводило судорогой от желания кинуть ему в лицо, чтобы он убирался ко всем чертям вместе со своими людьми. Она по-прежнему останется хозяйкой Кэррисфорда, а это намного больше, чем может дать ей любой мужчина в Англии, будь это даже сам Ланкастер.

— Да, — тихо сказала она.

Его глаза победно сверкнули, а пальцы еще сильнее стиснули ее плечи. Имоджин хотела отодвинуться, но он привлек ее к себе. Она оказалась притиснута к его сильному телу и почувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкую тунику. Она почувствовала запах трав, которыми были переложены в сундуке его вещи, но за день, проведенный в седле, он успел пропитаться запахом конского пота и свежего ветра. У Имоджин почему-то подогнулись колени, и теперь ему приходилось поддерживать ее, не давая упасть.

— Что ты делаешь? — возмутилась она.

— Я не собираюсь тащить тебя в постель, Рыжик, — заверил он с ласковой улыбкой. — Но как ты отнесешься к поцелую?

— Нет, — ответила она, но прозвучало это неубедительно. — Это всего лишь династическое соглашение!

— Всего лишь? — лукаво переспросил Фицроджер, поднимая ее лицо за подбородок и не спуская с нее смеющихся глаз.

— Я никогда бы не выбрала тебя, — проворчала она, — если бы ты не был соседом с обученным войском!

— Значит, мы просто созданы друг для друга! — Он и не думал обижаться. — Я тоже не выбрал бы тебя, не владей ты изрядным куском Англии!

Прежде чем она успела возмутиться, их губы соприкоснулись. Он держал ладонь у нее на затылке, и у Имоджин не оставалось иного выхода, как покориться.

Она решила, что поцелуи — весьма странное занятие. Нет никакого смысла сливаться губами. Но почему тогда все ее тело стало податливым, как горячий воск? Это было похоже на то, как если бы она опустилась в горячую ванну или выпила чересчур крепкого вина. А близость его тела, отделенного от нее лишь тонкой туникой и ее платьем, действовала на нее возбуждающе.

Хорошо хоть, что это не считалось грехом…

Ее руки сами легли на его плечи. Ведь надо же ей за что-то держаться, чтобы не упасть с кровати?

Твердые, выпуклые мышцы у него на плечах заметно расслабились под ее ладонями. Она ощутила излучаемую ими огромную мощь и почувствовала себя защищенной. Она задрожала в его объятиях.

Он отодвинулся и легонько чмокнул ее в нос. Он был совсем не похож на себя. Моложе. Ласковее. Даже его голос смягчился, когда он шепнул:

— Поверь, Имоджин, мы просто созданы друг для друга!

Она мигом отодвинулась от него и гордо вздернула подбородок:

— Ну разумеется! Ты силен, а я богата!

Он рассмеялся и отпустил ее, снова превратившись в сурового тирана.

— Между прочим, свою силу я уже доказал, Рыжик! А ты не хочешь показать мне свое богатство?

Ну вот, так она и знала! Ему не дает покоя сокровищница! Она постаралась скрыть свою ярость. Она не позволит ему совать нос, куда не следует, пока не будет подписан брачный контракт, утверждающий ее права на Кэррисфорд.

Он понял, что таится за ее упрямым молчанием, и грустно покачал головой:

— Эх, Рыжик! Не вздумай сцепиться со мной из-за чего-то действительно ценного. Опять проиграешь!

— Не проиграю! — Она выпрямилась, словно проглотила палку. — Потому что я — Имоджин из Кэррисфорда, а ты — никто!

На его лице появилась такая гримаса, что у нее душа ушла в пятки, хотя она не подала и виду.

— Если дойдет до драки, — вкрадчиво проговорил он, — то выиграю я, потому что ты — всего лишь Имоджин из Кэррисфорда, а я — вплоть до последнего времени — был никем. Я знаю такие способы драться, о которых ты и понятия не имеешь. Ты до сих пор не знаешь, Рыжик, что такое жизнь, и если будешь хорошей девочкой, я позабочусь, чтобы тебе никогда не пришлось этого узнать.

Он вышел, не дожидаясь ответа, и его стремительные шаги раздались на винтовой лестнице.

— Я ненавижу тебя, Бастард Фицроджер! — закричала она ему вслед.

Шаги затихли.

Имоджин замерла, едва дыша. Она впервые разозлилась до такой степени, что у нее хватило дерзости напомнить ему, что он бастард.

Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем звук шагов возобновился. Он спустился вниз. Имоджин без сил рухнула на постель. Он не стал вымещать на ней свою ярость.

И это почему-то разочаровало ее.

Вскоре раздался стук в дверь и в комнату вошел Реналд де Лайл с пергаментом, пером и чернилами.

— Это еще для чего? — подозрительно осведомилась Имоджин.

— Ваш брачный контракт. Тай полагает, что раз вы являетесь стороной, выдвигающей условия, лучше вам изложить их на бумаге.

Она ошалело захлопала ресницами.

— Фицроджер позволит мне написать все, что я хочу?

— Как видите, — ответил де Лайл с галантной улыбкой. — Ах, хотел бы я иметь золотистые кудри и огромные голубые глаза! Он бы и охнуть не успел, как я увел бы у него из-под носа этот замок!

— Только если бы вы на нем женились! — отпарировала она.

— Верно. И только если бы у меня самого был такой же прекрасный замок. — Он протянул ей пергамент. — Изложите ваши пожелания, милый цветочек!

Как только он ушел, Имоджин прикинула, что ей следует написать. Но в конце концов написала в точности то, о чем они договорились — исключая пункт о мести Уорбрику, — и даже упомянула о том, что будет править Кэррисфордом с его ведома. В конце концов, чудес на свете не бывает, а без этого условия он не подпишет контракт.

Глава 8

— Леди Имоджин! Вы слыхали? Сюда едет король! — Круглое лицо Марты раскраснелось от возбуждения.

— Что?!

— Король прослышал о том, что здесь творится, и едет вас спасать! Он уже прислал гонца, а с ним целый отряд вооруженных рыцарей!

— И никто ничего мне не сказал? Позовите Фицроджера!

От испуга глаза у Марты стали как блюдца, но она послушно побежала выполнять приказ.

Имоджин от гнева готова была рвать и метать.

День уже подходил к концу. Составив брачный контракт, она сидела у себя в спальне и томилась от безделья и сомнений, хотя в глубине души понимала, что сделала правильный выбор.

И без толку тратила время.

Она составляла язвительные, остроумные речи, с помощью которых поставит на место выскочку Фицроджера. И без толку тратила время.

Она вспоминала их поцелуй и пыталась угадать, поцелует ли он ее еще раз.

И без толку тратила время.

Если бы ей хватило ума выглянуть во двор, она давно увидела бы гонцов короля.

Явился Фицроджер — живое воплощение рыцарской учтивости.

— Вам что-то угодно от меня, миледи? Не желаете ли спуститься в зал, чтобы перекусить?

— Нет… Да… Может быть. Но прежде я хочу, — произнесла Имоджин, кое-как собравшись с мыслями, — поговорить о королевском гонце!

— Почему? — Он не был ни смущен, ни пристыжен.

— Потому что это мой замок, Фицроджер, — процедила она сквозь зубы, — а значит, он привез послание для меня!

— Нет, не для тебя. Он привез послание для меня, с просьбой, прийти на помощь бедной девочке, попавшей в ужасное положение. Он вообще-то направлялся в замок Клив, но по дороге услышал, что я в Кэррисфорде, и потому повернул сюда.

— Ох! — Из Имоджин словно выпустили воздух. Но она не уронит себя в его глазах. В конце концов, это ее замок! — И тем не менее я бы хотела с ним поговорить.

— Боюсь, что он уже уехал вместе с охраной. Они ищут Уорбрика, чтобы призвать его на королевский суд.

— Так он и явится! — фыркнула Имоджин.

— Мы тоже в это не верим, — ответил Фицроджер. — Но следует соблюдать порядок.

Имоджин пригвоздила его к месту пылающим взором. Ее откровенно игнорировали, с ней не желали считаться, а она не знала, как положить конец этим издевательствам. Уж не лучше ли ей было выйти за графа Ланкастера? Он, конечно, ни рыба ни мясо, но зато к нему она сумела бы найти подход.

— Значит, король едет сюда, — задумчиво проговорила она.

— Да. Он приедет завтра утром. И сможет присутствовать на нашей свадьбе.

— Я не желаю такого скоропалительного замужества! — рассердилась Имоджин. Она совсем не была готова к тому, чтобы стать чьей-то женой.

— Но какой смысл откладывать бракосочетание? Зачем вызывать у кого-то соблазн? А вдруг этот «кто-то» захочет тобой овладеть?

— Уж не сомневаешься ли ты в своей способности защитить меня от любых незаконных посягательств, лорд Фицроджер? — поинтересовалась Имоджин со слащавой улыбкой.

Он шагнул к кровати. И навис над ней, как грозовая туча.

— Можешь не опасаться, леди Имоджин, тебя никто у меня не отнимет! Но как только все узнают, что ты носишь моего ребенка, приз станет гораздо менее привлекательным. Ты и сама сыграла на этом обстоятельстве, когда пыталась обеспечить себе безопасность, помнишь?

— Да, — призналась Имоджин и прокляла себя за то, что покраснела.

— Значит, как только мы поженимся, мне не нужно будет дежурить при тебе неотступно и беречь как зеницу ока. Ты не находишь, что это облегчило бы жизнь нам обоим?

— Да, — кивнула Имоджин. А что еще она могла сказать?

— А если наш брак будет заключен в присутствии самого короля и его первых вельмож, вряд ли кому-нибудь захочется доказать, что он незаконный, не правда ли?

— Да. — Она потупилась, не в силах выдержать его насмешливый взгляд.

— И по всему выходит, что лучше всего нам пожениться завтра. Теперь ты согласна?

— Да, — выдавила из себя Имоджин, хотя все в ней протестовало против этого брака. Ее опять выставили круглой дурой.

Она подняла на него растерянный взгляд.

Он улыбнулся почти дружески и поймал прядь ее волос. Она ударила его по руке, но он не разжал пальцы, и рывок оказался весьма болезненным.

— Ой! Отпусти меня! Я еще не твоя и не обязана потакать твоим прихотям!

— Уж не хочешь ли ты сказать, — проворковал он, перебирая пушистую прядь длинными пальцами, — что к завтрашней ночи превратишься в милое и покорное создание?

Меньше всего Имоджин хотелось думать сейчас о завтрашней ночи… И особенно о том, что се ждет.

— Если я стану твоей женой, — медленно произнесла она, — то постараюсь выполнить свой долг.

— Если?.. — Это прозвучало, как удар бича.

Она заставила себя ответить на его ледяной взгляд, но в горле у нее совсем пересохло, а сердце билось, как птица в клетке.

— Мы заключили договор, Рыжик, — напомнил он ей с угрозой в голосе.

— Тогда перестань издеваться надо мной, Фицроджер, пока я не передумала!

Он отпустил ее волосы и отодвинулся. Имоджин сама не могла понять, что заставляет ее так вести себя. В этом не было смысла, а потому усугубляло ее недовольство собой. А ей и так приходилось несладко. Казалось, на сердце лежит огромный камень, из-за которого ей трудно дышать.

Его суровое лицо вдруг осветила улыбка.

— А знаешь, тебе станет гораздо легче, когда ты сможешь спорить со мной, стоя на ногах!

— Но я же все равно проиграю… ты сам так сказал!

— На войне никогда нельзя быть ни в чем уверенным. И ты, моя драгоценная невеста, обладаешь весьма опасным оружием. Но, будь я сейчас на твоем месте, я не пытался бы вставать и дал покой ногам, чтобы самой пройти к алтарю и склониться в реверансе перед королем.

— Пресвятая Дева! — испуганно воскликнула она. — Да как же мы будем принимать короля в таком разгроме?

— Не тревожься. Я уже послал в Клив за дополнительными припасами и вином и позвал на помощь слугам людей из деревни.

Не тревожься, не тревожься… Да за кого он ее принимает? За беспомощного младенца?

— Это должна была сделать я!

— И не надоело тебе спорить из-за всякой ерунды, Имоджин? — воскликнул он с досадой. — У меня нет ни малейшего желания занять место эконома в Кэррисфорде. Больше того, если тебе захочется, можешь заправлять всем хозяйством не только здесь, но и в Кливе. Я буду только рад. Но сейчас ты прикована к постели. И потому перестань пререкаться.

— Ты мог хотя бы посоветоваться со мной, — пробормотала она, чувствуя, что снова попала впросак.

— Я просто позволил распоряжаться всеми делами твоему сенешалю. Он показался мне толковым малым.

— Как, Сивард вернулся? — Имоджин сначала обрадовалась, а потом помрачнела. Никто не потрудился сказать ей об этом, да и сам Сивард не счел нужным с ней поздороваться.

— Он был слишком занят, — пояснил Фицроджер. В ответ на ее ошарашенный взгляд он добавил: — Все твои мысли написаны у тебя на лице, Рыжик.

Имоджин запустила в него подушкой.

Он ловко поймал ее на лету.

— Стало быть, ты не хочешь, чтобы я отнес тебя в зал?

— Совершенно верно! — выпалила она. — А еще я подумываю, не стоит ли мне носить маску!

— Очень мудро. Я, например, никогда не расстаюсь со своей. — Он кинул подушку на кровать и вышел.

А Имоджин задумалась над его словами.

«Не расстаюсь с маской». Что он хотел этим сказать? А вдруг под маской кроется тот молодой, добрый человек, в которого он превратился во время их поцелуя? Она крепко прижала подушку к груди. Если она выйдет за графа Ланкастера, то никогда этого не узнает. Впрочем, она уже смирилась с тем, что никогда не станет женой графа.

Она станет женой Бастарда Фицроджера, хотя от одного его вида ее мороз по коже подирает. А может, именно поэтому она и хочет выйти за него?

Сколько ему лет? Поначалу Фицроджер показался ей человеком без возраста, но теперь она решила, что он старше лет на десять.

Вернулась Марта и с каким-то пришибленным видом поставила перед ней поднос с едой.

— Хозяин сказал, что вы будете обедать здесь.

— Он прав, — кивнула она. — Завтра мне понадобятся все силы, чтобы предстать перед королем.

— И перед алтарем, — подхватила служанка с лукавой усмешкой. — А я-то боялась, что вы выйдете за одного из этих полоумных старых олухов, с которыми вечно носился ваш батюшка. А вы положили глаз на самого молодого да пригожего. Уж он-то знает, что такое настоящая страсть, помяните мое слово.

— Марта, не забывай, с кем говоришь! — прикрикнула на нее Имоджин, чувствуя, как пылает ее лицо.

Служанка надулась и замолчала. Имоджин пришлось напомнить себе, что перед ней не вышколенная камеристка, а всего лишь простая ткачиха, возвысившаяся до положения личной служанки леди Кэррисфорд. И пройдет немало времени, прежде чем она обзаведется настоящими слугами. Кстати, стоит подумать о том, кто мог бы занять место Дженин — конечно, после соответствующей выучки.

А что до ее дорогой тети Констанс — ее не заменит никто…

Пригожий?.. Она не спеша жевала говядину, приправленную розмарином, и обдумывала слова Марты.

Можно ли назвать страстью то странное возбуждение, которое она испытывала, когда он ее целовал? Всю жизнь отец Вулфган предостерегал ее от греховных страстей и похоти. И когда она вспомнила Дженин, его предостережения обрели зловещий, глубокий смысл, хотя капеллан вел речь всего лишь о необходимости избегать соблазнов. Но что же соблазнительного могло быть в этом жестоком насилии?

Отец Вулфган говорил, что похоть — прямая дорога в ад. Наверное, соблазн испытывают мужчины, а женщины вынуждены терпеть и страдать. Но Имоджин вовсе не страдала, когда ее целовал Фицроджер.

По крайней мере в тот раз.

— Марта, — проговорила она, — отец Вулфган не вернулся в Кэррисфорд?

— Только этого старого ворона тут и не хватает, — проворчала Марта себе под нос, но осеклась под надменным взглядом молодой хозяйки. — Нет, леди. Хозяин… лорд Фицроджер вытолкал его взашей.

— А я приказала его вернуть. Ведь должен хоть кто-то помолиться на могилах моей тетки и остальных погибших?

— Так за их души уже помолился брат Патрик.

Имоджин внезапно поняла, что в руках у нее оказалось сильнейшее оружие, и произнесла со злорадной улыбкой:

— Марта, ступай к лорду Фицроджеру и скажи, что нас должен повенчать только сам отец Вулфган!

— Леди… — От ужаса глаза у Марты полезли на лоб.

— Ступай! — велела Имоджин.

Марта нехотя поплелась к двери. Ее недовольное ворчание еще долго доносилось с лестницы.

Имоджин ждала, что с минуты на минуту сюда явится сам Фицроджер с новым запасом ехидных шуток и издевательств, и от волнения у нее пропал аппетит. Она едва заставила себя доесть обед, но Фицроджер так и не появился. Уже вечером, в сумерках, к ней приковылял отец Вулфган.

— Дщерь моя! — провозгласил он. — Ты оказалась в когтях диавола!

— Но зато я больше не боюсь Уорбрика, — возразила Имоджин. В присутствии этого человека она всегда казалась себе маленькой, беспомощной девочкой.

— Ты спаслась от одного диавола только для того, чтобы угодить в когти к другому! Отбрось же его, отринь немедленно, дитя мое!

— Это вы о лорде Фицроджере?

— Он несет смерть и разрушение на нашу землю! — загремел священник. — Он не колеблясь льет чужую кровь. Он — коготь на руке диаволовой, он — семя его, отравившее землю, на которую упало!

Имоджин про себя недоумевала; с чего это ей так приспичило добиваться возвращения ее старого капеллана? Право слово, с этим Фицроджером совсем с ума сойдешь!

Отец Вулфган не был глубоким стариком, но он жил в Кэррисфорде с тех пор, как Имоджин себя помнила. Он был невысок и тщедушен — кожа да кости, — что было неудивительно при столь строгом соблюдении им постов и регулярном самобичевании и умерщвлении плоти. На его морщинистом, изможденном лице особенно выделялись своим фанатичным блеском ярко-синие глаза.

Имоджин судорожно сглотнула.

— Вы считаете, что я совершаю ошибку, выходя за Фицроджера, святой отец?

— Не лучше ли было стать одной из святых сестер в Хиллсборо?

Опять он ее искушает. Принять постриг и избавиться от необходимости делать выбор? И от ужасов брачной ночи? Может, это выход из положения?

— Но отец желал видеть меня замужем, — возразила она, надеясь и в то же время боясь того, что он примется ее уговаривать.

Священник раздвинул губы в кривой улыбке:

— Дщерь моя, твой отец прочил тебя в жены лорду Джеральду либо подобному ему достойному мужу. А не этому бесстыжему охотнику за приданым!

— Но ведь эту войну начал не Фицроджер! — заметила Имоджин. — И я сама пришла к нему за помощью.

— Он сам несет в себе войну! — брызжа слюной, вскричал отец Вулфган. — Он служил наемником — проклятая, пропащая душа! Он накопил сокровища, отнимая их у малых сих во время своих грабительских набегов! И сюда он явился с огнем и мечом! И он, и Уорбрик! Между ними нет разницы!

— Уорбрик намного хуже!

— Все они живут тем, что добудут разбоем! — провозгласил отец Вулфган. — И все они одного племени — вместе с их королем-братоубийцей! Они убивают ради собственной выгоды и не ищут прощения за кровь, пролитую по их вине!

Имоджин пришла к выводу, что с отцом Вулфганом лучше не спорить. Он был слишком фанатичен и непримирим, но об этом у них еще будет время поговорить.

— Но ведь я должна выйти замуж за сильного человека, святой отец, — заметила она. — Вы же не хотите, чтобы я оказалась во власти таких людей, как Уорбрик или Беллем?

— Владыка Небесный да послужит тебе защитой, дитя мое! — прогундосил капеллан, сжимая клешневатой рукой тяжелое распятие, болтавшееся у него на шее на простом шнурке.

— Что же он не послужил мне защитой два дня назад? — сердито спросила Имоджин. До сих пор она не замечала за отцом Вулфганом столь откровенной демагогии.

— Дерзкое дитя! — Глаза капеллана засверкали праведным гневом. — Разве ты не в безопасности, не в своем замке? Разве над тобой не простерлась длань Господня?

— Тогда, по-вашему, выходит, что лорд Фицроджер и есть Его длань! — выпалила Имоджин.

— Почему ты продолжаешь цепляться за это имя? — Отец Вулфган отшатнулся от нее в неподдельном ужасе. — Чем он околдовал тебя, дитя?

Имоджин снова превратилась в растерянную грешницу, кающуюся в своих поступках. Ей стоило немалого труда не рассказать капеллану о двух поцелуях.

— Он… он мой защитник, святой отец. Он самый настоящий защитник.

— Дщерь моя во Христе, — капеллан резко подался вперед, — настоящий защитник действует по велению сердца, а не выгоды ради! Можешь ли ты сказать так об этом человеке?

Имоджин не нашлась, что ответить.

— Нет! — провозгласил священник. — Он наемник, он убивает за плату!

— Но он не просил у меня никакой награды, святой отец! — запротестовала Имоджин, невольно отшатнувшись.

— Если не считать тебя самой! — проскрипел отец Вулфган, брезгливо кривя слюнявые губы.

— Нет, — возразила Имоджин. — Это была моя идея.

Теперь настала очередь отца Вулфгана попятиться от ужаса.

— Что?!.

— Он достаточно силен, — торопливо пояснила Имоджин, — и его земли соседствуют с моими, так что я смогу присматривать за Кэррисфордом.

— И в сердце твоем нет греховной похоти? — подозрительно осведомился отец Вулфган.

Ну вот, так она и знала, что дойдет до этого!

— Не знаю… — еле слышно пролепетала Имоджин.

Внизу, в зале, Реналд играл с Фицроджером в шахматы. Гнусавый голос священника, выкрикивавшего свои обвинения, был слышен даже здесь.

— И ты позволишь ему распинаться перед ней всю ночь напролет? — спросил Реналд.

— Она потребовала его вернуть, — пожал плечами Фицроджер, делая ход ладьей. — Может, хоть теперь ей станет ясно, что это была ошибка.

— Очень разумно. Но он ляжет костьми, чтобы отговорить ее от брака, а у вас до сих пор все еще под вопросом.

— Твой ход.

Реналд передвинул пешку, и Фицроджер тут же ее «съел».

— Я бы ни за что не оставил ее во власти этого фанатика, — не унимался Реналд.

— Святоше не удастся отговорить ее от брака, — проворчал Фицроджер, машинально вертя в пальцах серебряную пешку. — Цветок Запада привыкла получать все, что пожелает. Включая и меня.

— Так ты уже успел ее охмурить? — расхохотался Реналд. — Теперь понятно, почему ты пообещал ей самостоятельность. Иначе она до сих пор продолжала бы упираться.

— Нет, дружище. — Фицроджер кинул пешку в шкатулку. — Я не успел ее охмурить. И все говорит за то, что она будет биться до последнего за каждую букву в брачном контракте. Тебе надоела игра?

Реналд хорошо знал этот тон и оставил в покое опасную тему. Он снова сосредоточился на доске и с досадой поморщился, обнаружив, что у его короля практически нет шансов спастись.

Наверху, в спальне Имоджин, отец Вулфган прочно устроился на ее постели, так что она оказалась припертой к стене, и они сидели нос к носу. От него чем-то воняло — но этого и следовало ожидать. Святой отец не только постился и лупцевал себя кнутом, но и умерщвлял плоть грязью и вшами.

— Это хорошо, что ты не способна распознать похоть, дитя мое.

Но ее мучило вовсе не это. Имоджин подмывало рассказать отцу Вулфгану, что она видела похоть в самом низменном ее проявлении. Она надеялась, что это поможет ей избавиться от жутких воспоминаний, подобно тому как покаяние очищает душу от чувства вины. Но у нее не поворачивался язык. Она боялась, что снова испытает пережитый ужас, если заговорит об этом вслух.

— Но… но как же мне избежать ее, святой отец, — прошептала она, — если я не знаю, что это такое?

— Самый простой способ, дщерь моя, — соблюдение непорочности, — сообщил он, положив изувеченную руку ей на плечо.

— Но я должна выйти замуж.

— И женатые люди могут вести чистую жизнь. Святой Эдуард, наш король, правивший этой землей всего пятьдесят лет назад, взял себе в жены женщину и все же удержался от греховной связи.

Имоджин позавидовала этой счастливице, представив себе чистую и безмятежную жизнь, где объятия и поцелуи никогда не переходят в греховную связь.

Но тут ей на память пришли ехидные замечания отца по поводу семейной жизни короля Эдуарда. Благодаря целомудрию их короля Англия осталась без наследника престола, что ввергло ее в междоусобицу и сделало беззащитной перед жестоким Нормандцем.

И вдобавок что-то говорило ей, что Фицроджер вряд ли согласится променять их брачную ночь на «святую» жизнь.

— Я… я думаю, что лорд Фицроджер захочет иметь детей, святой отец!

— Вот и пусть обзаводится ими там, где привык! — взревел Вулфган. — У женщин, уже стоящих на пути к адскому пламени!

Сия идея породила в душе у Имоджин вспышку отнюдь не праведного гнева, и она опустила ресницы, стараясь сохранить невозмутимую мину. Если Фицроджер читает по ее лицу, как по книге, то отец Вулфган и подавно все поймет.

— Я считаю, что мой супружеский долг состоит именно в том, чтобы родить мужу здоровых детей. — И она действительно хотела детей, пусть даже ценой страданий и боли. Стоило ей представить, как она подарит Фицроджеру их первенца, — и на душе становилось теплее.

— Не многим дана сила для безгрешного брака, — сообщил святой отец, сокрушенно вздыхая.

Имоджин отважилась посмотреть на него и спросила:

— Но как же я выполню свой долг, рожая детей и в то же время избегая похоти?

Вулфган скривился так, будто откусил от незрелого яблока.

— Это очень просто. Ты не должна позволять себе испытывать удовольствие на супружеском ложе, дитя мое, в те моменты, что могут показаться тебе приятными. Никогда не забывай, что плоть слаба, что она — извечный враг твоей бессмертной души. Отринь ее нужды. Умерщвляй ее. Как только твоя плоть получит удовольствие, знай, что это смертный грех.

— Удовольствие? — растерянно переспросила Имоджин. Одно дело — животная страсть и похоть. Но что плохого в простом удовольствии? Наверняка он имел в виду поцелуи. Как же все это сложно!

— Сама твоя растерянность говорит о чистоте души, дитя мое. — Отец Вулфган снисходительно потрепал ее по щеке своей скрюченной лапой. — Я уже описывал тебе некоторые вещи, которых ты должна избегать под страхом вечного проклятия. Язык во рту, рука на груди…

Имоджин потупилась, желая изо всех сил, чтобы ее не выдал яркий румянец.

— Я отравил твою невинность описанием этих жутких деталей, — вздохнул Вулфган, — но боюсь, это только начало. Я искренне желал бы оградить тебя от этого, но ты права, помня о своем долге стать чьей-то женой. Исполняя свой долг, нам часто приходится сталкиваться с искушениями самого разного рода. Позволь же поведать тебе о прочих уловках, на которые может пойти злокозненный враг рода человеческого…

В ту ночь Имоджин так и не сомкнула глаз, вспоминая все то, о чем говорил отец Вулфган. Многое из услышанного превосходило даже самые смелые девичьи фантазии. Кое-что вызывало у нее омерзение, и она не могла себе представить, чтобы Фицроджер захотел заниматься чем-то подобным. Но некоторые приемы, описанные капелланом, разбудили в ней такое возбуждение, что его наверняка можно было счесть за пресловутую похоть.

А ведь если она согрешит, если не устоит перед соблазном, то обречет на адские муки не только себя, но и свое потомство. И тем самым навек очернит доброе имя своей семьи. Согласно отцу Вулфгану, мужчины особенно подвержены дьявольской похоти. И на женщинах лежит нелегкая обязанность помочь им от нее избавиться.

Имоджин так и не поняла, как именно должна это делать. Разве что не выставлять напоказ перед мужем свою наготу и еще не ласкать его возмутительными способами, заботливо описанными строгим священником.

Можно подумать, она только об этом и мечтает!

Имоджин извелась настолько, что с радостью встретила восход солнца, означавший начало долгого дня, посвященного празднеству и молитвам. Правда, Марта пыталась отговорить ее от молитвы, ссылаясь на то, что сегодня ей будет на что потратить свои силы, но сальный блеск в глазах простодушной женщины только укрепил Имоджин в принятом решении. Ей требовалась не физическая, а духовная поддержка.

Марта вышла, недовольно ворча что-то себе под нос.

А Имоджин никак не удавалось сосредоточиться на чистых и возвышенных помыслах, как она ни старалась. Напротив, перед ее мысленным взором возникали картины одна необычнее другой.

Длинные и сильные пальцы Фицроджера, ласкавшие ее грудь.

Вкус его губ, прикасавшихся к ее губам.

Жаркая истома, прокатившаяся по телу, когда он сжимал ее в своих объятиях.

Тепло, осветившее его суровые черты всего один или два раза за время их знакомства.

Следует ли ей считать это признаком того, что она обрекла себя на вечное проклятие?

Она утроила усердие.

К полудню во дворе поднялся шум. Это приехал король. Имоджин испытала огромное облегчение.

Ведь это знаменовало начало конца.

Глава 9

Прибежала Марта. Она не находила себе места от нетерпения и была рада наконец-то заняться делом — приводить в порядок туалет Имоджин. Неожиданно в ее спальню явился сам король в сопровождении Фицроджера и своего личного врача. Доктор обследовал ее ноги и сообщил, что их состояние настолько хорошее, насколько это возможно. То есть она может ходить, но при этом пусть бережет себя. Он наложил целебный бальзам, составленный по его личному рецепту, и удалился.

Пока врач возился с ее ногами, Имоджин исподтишка разглядывала короля, дивясь про себя, по какой странной прихоти судьбы ее жизнь оказалась в руках этого незнакомца.

Красавчик Генрих был довольно молод и, хотя не мог похвастаться особо запоминающейся внешностью, вел себя с настоящим королевским достоинством. Он был крепко сбит и силен. Густые темные локоны слегка завивались по последней моде и спускались до самых плеч, а взгляд карих глаз был живым и ясным. Жесткие черные волосы густо росли у него на руках и покрывали даже короткопалые широкие кисти.

Хотя он явно питал слабость к роскошным одеждам, его наряд выглядел не намного дороже, чем наряд любого другого дворянина. Имоджин даже решила, что запросто превзошла бы его в роскоши, имей она возможность добраться до сокровищницы. Но тут же вспомнила предупреждение отца, что умный человек не станет демонстрировать свое богатство перед принцами.

Возможно, именно поэтому на Фицроджере сейчас была простая туника в красную и черную полоску, а из украшений, кроме привычного кольца, он надел только недорогой браслет.

Король явно пребывал в отличном расположении духа, и в его взгляде светилось настоящее веселье, когда он подшучивал над Фицроджером в связи с предстоящей свадьбой.

Однако, стоило зайти разговору об Уорбрике, выражение его глаз стало холодным и грозным, как клинок. Красавчик Генрих, четвертый сын в семье, оставшийся безземельным, с юности боролся за свое место в королевстве и только благодаря этому сумел завладеть английским престолом. Такому человеку не стоило переходить дорогу.

Затем Имоджин заметила еще кое-что.

Несмотря на разницу в возрасте, король и Фицроджер демонстрировали поистине братскую близость. Генрих то и дело облокачивался на плечо Фицроджера, поддразнивал его и получал в ответ весьма соленые шуточки. Они обращались друг с другом, как самые лучшие друзья.

И тут ее словно поразило громом небесным: она вспомнила, что когда король отправил гонца с приказом своему слуге прийти ей на помощь, этим человеком оказался именно Фицроджер!

Это можно было понимать как открытое заявление о том, что Фицроджеру предстоит стать ее мужем.

И она с горечью подумала, что он мог бы и не утруждать себя, завоевывая ее доверие. И что все пункты столь тщательно составленного брачного контракта — это пустые слова, круги на воде, потому что король не станет обижать своего драгоценного Тая. Кстати, она до сих пор не знает полного имени ее будущего мужа. Было очень смешно и глупо, что из всех присутствующих она одна не знает, как его зовут.

Она снова оказалась круглой дурой, как верно назвал ее Фицроджер. Она позволила заморочить себе голову воображаемой властью. Ни дать ни взять ребенок, обманутый соской-пустышкой.

Она сердито посмотрела на двух веселившихся мужчин. Похоже, ей все-таки стоило отнестись серьезно к аскетизму отца Вулфгана и препоручить свое тело и свои богатства заботам святой обители в Хиллсборо. Даже у короля не хватило бы власти препятствовать такому выбору.

Возможно, Фицроджер и в самом деле читал по ее лицу, как по книге, потому что, когда король вышел, он задержался и внимательно посмотрел на нее. Холод в его зеленых глазах заставил Имоджин скрипнуть зубами от обиды.

И она ринулась в бой:

— Зачем ты притворялся, будто я имею право выбора? Ведь король уже приготовил меня вместо печеного гуся, чтобы преподнести тебе в подарок к Михайлову дню!

— Ты могла бы выбрать Ланкастера, — ответил Фицроджер, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он не пытался оправдываться или делать вид, что не понимает, о чем речь. — Ты совершила бы ошибку, но он настолько богат и влиятелен, что стал бы для нас настоящей костью в горле. Генрих не рискнул бы ссориться с таким сильным бароном, пока под ним качается трон.

— Я все еще могу выбрать Ланкастера. Ведь мы не оглашали нашего договора.

— Граф прислал гонца, чтобы напомнить о своих притязаниях. Я ответил, что ты уже обещана мне.

— И ни слова мне не сказал? — ахнула Имоджин.

— Мне не было нужды с тобой советоваться. Ведь ты уже пообещала выйти за меня. И ты выйдешь за меня, Имоджин. Будь благоразумна. Уверяю, это вовсе не так уж противно, если ты не станешь напрашиваться на неприятности и будешь хорошо себя вести.

Она в который уже раз готова была лопнуть от ярости. А он стоял слишком далеко, чтобы можно было как следует его ударить. Имоджин что было сил стукнула кулаком по матрасу.

— Неужели тебя совершенно не волнует, что твоя жена будет тебя ненавидеть?

Он ничего не ответил, но на какое-то предательское мгновение закрыл глаза.

— Что сможет уберечь тебя от кинжала в спину или от яда в вине, Фицроджер? — злорадно продолжала она, чувствуя, что угодила в цель.

— Может быть, пламя костра, на котором сожгут женщину, убившую своего мужа?

— Мне наверняка хватит ума отвести от себя любые подозрения.

— Наверняка хватит. Но дело в том, что ты представляешь для меня не более серьезную угрозу, чем я для тебя.

— Это угроза? — спросила Имоджин, невольно содрогнувшись.

— Это факт. Сегодня я разделю с тобой ложе, Имоджин. И если тебе непременно захочется меня прирезать, вряд ли я смогу этому помешать. — Он вынул из ножен свой кинжал и швырнул на кровать, так что полированное лезвие зловеще блеснуло. — Вот, на тот случай, если твой затупился. Новички обычно метят в грудь, но это не всегда позволяет убить человека с одного удара. Если ты действительно хочешь прикончить меня, Рыжик, лучше выпусти мне кишки или перережь глотку. Но бей со всей силы, чтобы убить с первого удара. На второй у тебя не будет шанса.

И с этим он вышел.

Неловкими от волнения пальцами Имоджин осторожно взяла с постели длинный клинок и потрогала лезвие. Она трогала его очень осторожно, но все равно поранилась. Кинжал оказался острым, как бритва. Конечно, ведь им пользовались на охоте, а не за столом. И она представила, как холодный клинок рассекает кожу и мускулы…

Она сунула в рот пораненный палец и задумалась. Как же быть? Что она могла бы предпринять на самом деле? Единственным вариантом оставался монастырь, но Имоджин честно призналась себе, что это не для нее.

Если бы только не сегодняшняя свадьба! Если бы ее отец был жив и сам позаботился о ее будущем! Если бы Фицроджер хотя бы для виду постарался быть ласковым!

Ну да, от такого дождешься ласки! Но по крайней мере он не пускал ей пыль в глаза. Можно даже сказать, что по-своему он был с ней честен, да и она приняла решение выйти за него, поразмыслив на досуге, по весьма серьезным причинам. И с тех пор эти причины не изменились.

И его первым подарком стал кинжал, чтобы его убить.

Имоджин со всеми предосторожностями положила кинжал на сундук возле кровати. Пусть только попробует ее обидеть: уж тогда-то ей хватит решимости применить на деле этот клинок!

Остаток дня у нее ушел на то, чтобы починить выбранное для церемонии платье и не думать о том, что будет ночью. Однако даже самые черные страхи не заглушили ее досаду на вынужденную скудость подвенечного наряда. Простое старое платье и совсем никаких украшений.

Забавно, но под конец Имоджин чуть не расплакалась. Она расстроилась настолько, что готова была проявить непростительную слабость и рассказать Фицроджеру о сокровищнице.

Но в эту минуту в комнату влетела Марта. Она сжимала в руках резную шкатулку, а глаза ее светились от восторга.

— Вот, леди, это вам! — Она поставила шкатулку на постель. — От хозяина!

Имоджин посмотрела на шкатулку с подозрением. Она отлично помнила о том, как удалось завоевать неприступную Трою.

Однако этот подарок вряд ли смог бы погубить целую армию. Шкатулка была совсем маленькая, окована серебром и украшена изящной резьбой, изображавшей сцены охоты. Она запиралась на замок, но ключик торчал в скважине. Имоджин повернула ключик и подняла крышку. В шкатулке лежало несколько замшевых мешочков. Она развязала один, и оттуда выпал золотой пояс.

Во втором мешочке оказались браслеты, в третьем — кольца. Вскоре вся кровать оказалась усыпана сверкающими серьгами, брошками, заколками, ожерельями. Здесь можно было найти любой драгоценный металл и любой способ его обработки: филигрань, плетение из нитей, цепи, ограненные самоцветы.

Имоджин не смогла остаться равнодушной к этим украшениям. Подарок не только поражал своей щедростью — он говорил о том, что Фицроджер не забыл о ее затруднениях. Возможно, она не зря вспомнила древнюю историю и в этой шкатулке действительно скрывалась армия завоевателей, готовых покорить ее сердце.

Впервые за этот день Имоджин решилась встать с постели, и оказалось, что Фицроджер, как всегда, был прав. Когда стоишь на своих двоих, окружающее не кажется таким беспросветно мрачным.

С помощью Марты она надела длинное шелковое платье кремового цвета и алую легкую накидку. Из шкатулки с драгоценностями она выбрала золотой филигранный пояс с инкрустациями из слоновой кости и гранатовое ожерелье. Еще ей приглянулись узкие браслеты с таинственным древним орнаментом. Пожалуй, хватит. Во всем нужно знать меру, и к тому же нельзя забывать, как это опасно: хвастаться перед королем своим богатством.

Она собрала остальные украшения в шкатулку, заперла ее на ключ, а ключ подвесила к поясу. У нее не было более надежного места для этого.

— Ох, какая красота! — приговаривала Марта, расчесывая ее роскошные волосы. — А длинные какие! Настоящее чудо, право слово! Даже не знаю, как называется такой цвет, леди! Золотой? Медный?

— Лорд Фицроджер считает его рыжим.

— Да не может быть! — Служанка громко хмыкнула. — Ну уж сегодня-то он заговорит по-другому, вот увидите, леди!

— О чем это ты? — насторожилась Имоджин.

— Мужчины много чего говорят, когда пускают нам пыль в глаза, леди. Их хлебом не корми — дай только над нами подшутить. Но если припрет по-настоящему, они обязательно выложат всю правду.

— Припрет по-настоящему? — Имоджин повернулась и посмотрела служанке в лицо. — Ты имеешь в виду похоть?

— Как вам угодно, миледи. Повернитесь-ка, чтобы я могла уложить ваши волосы.

Имоджин послушно повернулась, прикидывая про себя, можно ли задать Марте деликатный вопрос. Ведь она давно замужем.

— Э-э… Марта, а это очень трудно — хорошо вести себя в супружеской постели?

— То есть как это, леди?

— Ну, чтобы делать все правильно. — Имоджин нервно облизнула спекшиеся губы. Ей никогда не приходилось говорить вслух о том, что рассказывал отец Вулфган. — Чтобы он не обиделся на меня… Что тут непонятного?

— Не печалься, ягненочек! — Она почувствовала, как натруженная рука служанки ласково коснулась ее волос. — Он и не ждет от тебя большого умения. Вот увидишь, все сладится!

Умения? Имоджин совсем упала духом. О каком умении идет речь? У нее пропала охота расспрашивать дальше. Она понимала, что всю жизнь прожила как на облаке, а отец Вулфган описал ей лишь то, чего ей не следовало делать. Но теперь получалось, что есть еще кое-что такое, что она должна знать и о чем не имеет ни малейшего представления.

Не хватало только снова дать Фицроджеру повод обозвать ее глупым ребенком!

Когда подоспело время спускаться в главный зал, ее нервы были на пределе, а ноги дрожали и подкашивались. Даже самые мягкие туфли разбередили едва зажившие раны по бокам ступней. При мысли, что ей придется идти босиком, Имоджин стало совсем тошно, как будто она должна была предстать перед всеми полуголой.

Однако отступать было поздно. Она напомнила себе, что она — Имоджин из Кэррисфорда, самая богатая наследница на западе Англии, и сегодня — день ее свадьбы.

В полном одиночестве, ибо в замке больше не было леди достаточно знатной, чтобы проводить ее к жениху, она вышла из комнаты и медленно стала спускаться по широкой лестнице, ведущей в главный зал. Все вокруг казалось расплывчатым и туманным. Наверное, это от боли в ступнях. Или от голода.

А может, от страха.

Каково же было ее удивление, когда оказалось, что зал готов и к приему короля, и к свадьбе. На стенах откуда-то взялись гобелены. Конечно, им было далеко до тех, которые варварски уничтожил Уорбрик, но все же это лучше, чем ничего. Длинные столы, расставленные для праздничного пира, покрывали белоснежные скатерти. Даже солома на полу выглядела свежей и, насколько она могла судить, была полита душистыми настойками розмарина и лаванды.

Большой дубовый господский стол был пока не накрыт, потому что на нем разложили бумаги с брачным контрактом. Но собравшиеся вокруг него вельможи угощались вином из золотых и серебряных кубков. Опустевшие после штурма посудные полки были уставлены дорогими блюдами и бесценными стеклянными бокалами.

Все это могло попасть сюда только из Клива.

Внезапно мужчины все как по команде замолчали и уставились на нее.

Имоджин невольно споткнулась под множеством чужих взглядов. Холодных, оценивающих взглядов наемных рубак. Для них она была лишь ходячим мешком с деньгами и властью.

В эту минуту ей захотелось поблагодарить Фицроджера за его побрякушки, благодаря которым она хоть немного походила на знатную леди. С другой стороны, Имоджин пожалела, что из гордости отказалась от предложения быть доставленной в главный зал на руках. У нее все плыло перед глазами. Ей даже пришлось опереться рукой о стену, чтобы не упасть.

Но каким-то чудом она все же сумела пересилить свой страх. У нее действительно был сильный характер, и теперь представился случай это доказать. Господь свидетель, что такому мужчине, как Бастард Фицроджер, нужна сильная духом жена.

Она увидела его.

Он выглядел изящным и в то же время грозным в драгоценных одеяниях золотых и зеленых тонов. Луч солнца засверкал на золотом обруче, надетом на темноволосую голову. Такое украшение достойно самого короля. Несмотря на присутствие Генриха, он казался самым главным в этом зале. Вот тебе и мудрая предусмотрительность, не позволявшая щеголять своим богатством перед королем! Однако из этого следовал лишь один вывод: Фицроджер настолько дружен с Генрихом, что даже такая дерзость сойдет ему с рук. Любой другой на его месте поплатился бы головой за подобную наглость.

И этого человека она обозвала ничтожеством?

Она уже немного научилась угадывать, что у него на уме. Например, в эту минуту он тревожится, что ее упрямство может дорого ей обойтись и она не сумеет спуститься в зал самостоятельно.

Имоджин понимала, что это всего лишь тревога рачительного хозяина, заботящегося о своем имуществе. Точно так же он заботился о том, чтобы его армия всегда была боеспособной, животные — здоровыми и сытыми, а оружие — начищенным и остро заточенным. Все, что принадлежало Фицроджеру, должно было отвечать самым высоким требованиям.

Она выходит за Бастарда только ради его силы и умения воевать и не ожидает от него понимания или любви. Им предстоит суровая, затяжная война.

Но даже самым закаленным ветеранам не приходится вести войну в одиночку. Имоджин медленно спускалась по крутой лестнице, горюя, что осталась одна-одинешенька на этом свете и некому поддержать ее в трудную минуту. Ее отец и тетка погибли. Даже Дженин умерла в этом зале не далее как пять дней назад.

Зря она об этом подумала.

Воспоминание было настолько жутким, что у Имоджин подкосились ноги. Но она заставила себя спускаться дальше, стараясь отогнать кровавые видения, терзавшие ее израненное сердце. Нет, не дождетесь! Она не подаст виду, что ей страшно!

Однако вместо празднично убранного зала она снова увидела кровь, капавшую с острых мечей, и слышала предсмертные вопли и крики Дженин, и видела Уорбрика, насилующего ее…

Боже правый, она лежала на этом самом столе!

Обмирая от ужаса, она уставилась на толстые дубовые доски с разложенными на них документами. Почудилось ей или там все еще видны следы крови?

Ее руку сжала чья-то чужая рука, казавшаяся раскаленной по сравнению с ее ледяной ладонью. Она подняла голову и наткнулась на сочувственный взгляд темных глубоких глаз друга Фицроджера — Реналда де Лайла.

— Зря вы спустились сами, леди Имоджин, — произнес француз с ласковым упреком. — Позвольте, я помогу вам присесть. — Он проводил ее к большому креслу возле стола.

Она смущенно взглянула на короля, но тот лишь отмахнулся.

— Нет, нет, леди Имоджин. Сидите, пожалуйста. Тай рассказал мне все о вашей упрямой гордыне. Я понимаю вас, но было бы слишком глупо требовать от вас невозможного.

Упрямая гордыня? Она оглянулась на Фицроджера. Неужели это единственное, что он сумел разглядеть в ее характере? Как странно. Ведь все эти дни она мучилась от сознания собственной беспомощности, неспособности постоять за себя. В конце концов, даже эту свадьбу можно было считать доказательством того, что она не может обойтись без мужской опеки. Впрочем, она была рада возможности присесть. По крайней мере это давало хоть какую-то надежду, что она не упадет в обморок.

Реналд налил ей вина, но не успела она пригубить его, как сильная загорелая рука решительно отняла у нее кубок и заменила вино водой.

— Нам следует соблюдать осторожность, — заявил Фицроджер. — Вы не забыли? Если мы предадимся разгулу, то все пойдет прахом, и вы дадите жизнь жутким уродцам.

— Что?.. — опешила Имоджин.

— Разве не об этом предупреждал вас отец Вулфган? — холодно улыбнулся ее жених. — Тот самый священник, что столь дорог вашему сердцу?

Имоджин нашла глазами отца Вулфгана. Он скорчился над своей засаленной Псалтирью и старался сделать вид, будто все происходящее его не касается. Не это ли вызвало гнев Фицроджера?

Она отпила немного воды.

Король выступил вперед и прервал затянувшуюся тишину.

— Леди Имоджин, поскольку ваш отец отдал вас под мое попечительство, я имею честь защищать ваши интересы во время заключения брака. Позвольте же мне пояснить вам некоторые пункты этого контракта.

— Она отлично знакома с ними, сир, — вмешался Фицроджер. — Ведь она сама их написала.

— Ах вот как! — Король посмотрел на нее с явным уважением. — Тебе повезло с невестой, Тай. Она не только хороша собой, но и наделена множеством талантов. Но способна ли она понять то, что написала?

Они обсуждали ее словно вещь!

— А как, по-вашему? — взорвалась Имоджин, но тут же смешалась под удивленным взором короля. — Простите, сир!

— Не важно, — снова отмахнулся он. — Вам пришлось через многое пройти, леди Имоджин, а у нас у всех есть свои слабости. Вы сами пожелали найти защиту у лорда Клива. Так соблаговолите объяснить мне, в чем состоят условия вашего контракта, чтобы мы могли засвидетельствовать его подлинность.

То есть лишить ее возможности впоследствии заявить, будто контракт поддельный или был подписан ею по принуждению.

— Я даю согласие выйти замуж за лорда Фицроджера из Клива, — громко произнесла Имоджин, оперевшись руками о стол. — Я оставляю за собой право владения Кэррисфордом, которое перейдет к моим детям, за исключением первого ребенка мужского пола, наследующего замок Клив и все прочие земли, которые может получить мой… мой муж. — Она подняла глаза и увидела, что Фицроджер не сводит с нее напряженного взгляда. Это было неприятно, но полезно. Его холодный, презрительный взгляд заставлял ее злиться и помогал найти новые силы, тогда как сочувствие приводило к слезам. Имоджин вовсе не собиралась раскисать перед этим бессердечным типом.

— Мой муж, — продолжала она, обращаясь только к нему, — по моему поручению будет защищать Кэррисфорд и выполнять свою вассальную присягу перед вами, сир, то есть по сути станет моим вассалом. Тогда как я, — чеканила слова Имоджин, — с помощью своих офицеров буду отвечать за порядок в Кэррисфорде и принадлежащих мне землях.

— С ведома вашего мужа, — вставил король.

— Простите, сир?

— Вот здесь написано, — он подвинул к ней исписанный пергамент и ткнул в нужную строчку пальцем, унизанным дорогими перстнями, — что вы отвечаете за Кэррисфорд и все прочее «с ведома лорда Фицроджера, моего мужа». Нужно было написать: «Тайрона Фицроджера». Где мой писарь?

К столу подошел монах, выскоблил слово «лорд» и вписал имя «Тайрон». Ну вот, теперь она знает его полное имя.

— Вы согласны с этим пунктом, леди Имоджин? — продолжал король. — Девице шестнадцати лет вообще не пристало управлять таким огромным поместьем, но мы должны убедиться, что вы все понимаете правильно. Эти слова некоторым образом ограничивают вашу самостоятельность.

— Я знаю. — Имоджин подняла глаза на Фицроджера.

— И вы согласны? — настаивал король.

— Я согласна.

— А какие земли определены в качестве вдовьей доли? — поинтересовался кто-то из свиты. — Мы до сих пор о них ничего не услышали.

Фицроджер ответил так:

— Поскольку невеста на момент заключения брака обеспечена намного лучше меня, выделение ей вдовьей доли представляется мне излишним. Она и так сохраняет за собой свои земли вместе с титулом, тогда как я всего лишь отвоевал их для нее у Уорбрика.

Довольно грубо, зато четко и ясно.

— Я согласна, — решительно повторила Имоджин.

— Хорошо. — Король был очень доволен. — Тогда я больше не вижу препятствий, и мы спокойно можем засвидетельствовать ваш контракт.

Имоджин взяла перо и поставила свою подпись, отдававшую ее во власть другого человека. К подписи она пририсовала крест в знак святости брачного обета. Она молча смотрела, как Фицроджер подписался и поставил крест после нее, а следом за ним и все свидетели. В каком-то смысле это было облегчением — сознавать, что больше выбирать не придется. У нее сильно кружилась голова, и возбужденные голоса гостей доносились как будто издалека.

Фицроджер вывел ее из обморочного состояния, взяв за руку.

— Теперь ты должна принести вассальную клятву Генриху.

Король сел в кресло, а она опустилась на одно колено и вложила в его руки свои, как и полагается вассалу перед сюзереном. Это был торжественный момент, и Имоджин почувствовала прилив гордости: она отвоевала эту честь, хотя для этого потребовались недюжинная воля и отвага.

Когда с вассальной клятвой было покончено, настала пора для других обетов. Брачных.

Фицроджер следил за ней все с тем же холодным сочувствием.

— Не стоит разгуливать по двору с открытыми ранами на ногах. Это кресло вполне можно перенести.

Имоджин в замешательстве оглянулась. К простому креслу с прямой спинкой были приколочены два прочных шеста. Дюжие слуги стояли наготове, чтобы нести ее в часовню. Имоджин испытала огромное облегчение: ее страшила необходимость идти через двор к церкви по грязи.

— Спасибо. — Кажется, она впервые почувствовала к Фицроджеру простую человеческую благодарность, не отравленную подозрениями.

— Это Реналд постарался, — признался он.

Ей следовало самой догадаться, что Фицроджер не станет тратить время на ее проблемы, если всегда можно приказать кому-то отволочь ее в охапке или же сделать это самому. Имоджин готова была его убить. Но вместо этого мило улыбнулась сэру Реналду и села в кресло.

Слуги рывком подняли кресло, и от неожиданности она изо всех сил вцепилась в подлокотники. Процессия выглядела довольно необычно. Впереди ковылял отец Вулфган с распятием в руках. Он не скрывал, что участвует в этой церемонии против воли.

Ах, как Имоджин его понимала!

Ее носильщикам каким-то чудом удалось спуститься с высокого крыльца, не выронив свою госпожу прямо в грязь. Здесь уже давно собрались обитатели Кэррисфорда, желавшие посмотреть на свадьбу их леди и их освободителя.

При виде процессии они издали дружный приветственный клич. Имоджин различила свое имя, имя короля и Фицроджера, но вскоре заметила, как мало в этой толпе ее прежних подданных. Конечно, кое-кто занят подготовкой к трапезе, но слишком многие ее люди по-прежнему скитаются неизвестно где. В основном здесь собрались солдаты из небольшого войска Фицроджера и королевские наемники.

Это еще раз напомнило ей, каким иллюзорным оказался ее пресловутый «выбор».

Носильщики опустили кресло на полотно, заранее расстеленное для Имоджин перед дверями часовни. Король подошел и встал возле нее, а Фицроджер занял место по другую руку от Генриха.

В дверях часовни возник Вулфган. Все его приготовления свелись к тому, что он накинул стихарь поверх грязной черной рясы. При взгляде на угрюмую физиономию святого отца можно было решить, что он собирается служить не на свадьбе, а на похоронах. Оглашая пункты брачного контракта, Вулфган придал своему гнусавому голосу такие зловещие ноты, как будто читал обвинительный приговор закоренелым преступникам, заслужившим самую суровую кару.

— Тайрон Фицроджер из замка Клив, — загундосил он, — согласен ли ты с этими условиями и подтверждаешь ли подлинность твоей подписи?

— Да.

— Имоджин из Кэррисфорда! Согласна ли ты с этими условиями и подтверждаешь ли подлинность твоей подписи?

— Да, — еле слышно прошептала Имоджин.

— И все присутствующие здесь благородные господа готовы засвидетельствовать, что этот брак заключается по доброй воле и обоюдному согласию?

Раздался согласный гомон.

— Значит, так тому и быть, — брезгливо процедил отец Вулфган, грубо нарушая брачную церемонию. — Если ты не можешь иначе, поступай как знаешь.

Имоджин украдкой оглянулась и обнаружила, что король с трудом сдерживает смех — так развеселили его зловещие ужимки святого отца. Она закусила губу, чтобы не хихикнуть, и посмотрела на жениха. Он устремил на отца Вулфгана свой знаменитый ледяной взгляд, не предвещавший ничего хорошего. Ей сразу стало не до смеха.

Король взял Имоджин за ледяную правую руку, легонько ее пожал, стараясь подбодрить, и вложил в правую руку Фицроджера. Прикосновение его руки было уверенным и горячим. Тогда она положила поверх их правых рук свою левую руку — так, чтобы три руки образовали крест. Крест оказался полным, когда его левая рука легла сверху, чтобы надеть ей на палец обручальное кольцо.

— Этим кольцом я скрепляю наш союз, — торжественно произнес он. — Этим золотом я воздаю тебе честь, и с этим приданым беру тебя в жены.

«И спасибо тебе, лорд Фицроджер, за то, что вернул мне мой замок!» Имоджин с великой радостью пропустила бы следующую часть церемонии, но заставила себя неловко опуститься на колени и поцеловала его руку.

— Отдаю себя в твою полную власть, господин мой супруг.

Только теперь она осознала, как больно ей будет подниматься на свои израненные ноги. Она подняла глаза, инстинктивно пытаясь найти опору.

Он положил руки ей на талию и легко поднял с земли. Он не спешил ее отпускать и удерживал возле себя. Она чувствовала каждое движение их тел, вот-вот готовых соприкоснуться, слышала, как шуршит его жесткая борода на тонком шелке ее накидки. Имоджин подняла глаза, желая понять, что он задумал.

Фицроджер наклонился и запечатлел на ее губах формальный поцелуй — легкое, едва заметное прикосновение.

— Как по-твоему, этот старый ворон все-таки благословит нас или нет? — прошептал он ей в самые губы. В зеленых глазах мелькнула циничная издевка.

С каких это пор Бастард Фицроджер получил право потешаться над Божьим человеком?!

— Разве можно так говорить о святом отце?

— Об этом можно! — ответил он и сделал шаг в сторону.

Судя по всему, отец Вулфган уже готов был благословить их брак. Во всяком случае, он стоял, высоко воздев правую руку. Молодожены повернулись к нему лицом. У священника была такая физиономия, будто он глотнул уксуса.

— Лучше быть женатым, чем сожженным! — загундосил он. — Ибо брак — неизбежная участь тех, кто не нашел пути к Господу через святой монастырь. Но и здесь вам открыт путь к спасению. Если вы сумеете сделать ваш союз чистым и непорочным, он тоже послужит во славу Господу. Подумайте над этим, дети мои.

Имоджин услышала, как у нее за спиной перешептываются мужчины, и испуганно оглянулась. Король побагровел от натуги, но стало ли это следствием ярости или подавляемого смеха, понять было трудно. Посмотреть на Фицроджера она так и не осмелилась.

Вулфган наградил их угрюмым взглядом, на сей раз выражавшим скорее сочувствие, нежели гнев, изобразил знак креста и затянул:

— Господь Авраама, Исаака и Якова, благослови этих молодых людей и зарони в их сердцах тягу к вечной жизни!

На этом он вернулся в часовню, с грохотом захлопнув за собой дверь.

— Провалиться мне на месте! — вскричал король. — Если бы архиепископ Кентерберийский отколол что-нибудь подобное на моей свадьбе, я всерьез начал бы опасаться за будущее этой страны. Мне бы страшно было подойти к Матильде, а не то что делать с ней детей!

— В свое время такие, как он, заморочили голову Эдуарду, уговорив его блюсти их хваленую непорочность, — сухо заметил Фицроджер. — Но вы, сир, слишком давно упустили свой шанс пробраться в святые!

— С моей дорогой Молд я готов упускать его хоть каждую ночь! — Он наградил Имоджин смачным поцелуем, от которого ей едва не стало дурно, а Фицроджера так хлопнул по плечу, что тот покачнулся. — Вот как это делается, дружище! Глядя на тебя, можно подумать, будто этот злоязычный святоша лишил тебя мозгов, а то и чего другого, столь нужного в первую брачную ночь! Этак ты и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься чистым и непорочным, как агнец Божий!

— Ничего подобного, — возразил Фицроджер, потирая плечо. — Но греховное совокупление можно отложить до поры в угоду пустому желудку. — Он поднял Имоджин и усадил в кресло. — Приглашаю всех за стол!

Процессия не спеша обошла весь двор, прежде чем вернуться в зал. Люди весело кричали, кидали в воздух шапки и осыпали новобрачных зерном, чтобы брак оказался счастливым. В толпе метались ошалевшие от шума животные и дети. Музыканты наяривали какую-то дикую мелодию на своих свистульках и барабанах.

К Имоджин протолкалась незнакомая женщина и надела ей на голову венок из чистотела и незабудок.

— Будьте благословенны вы и ваш лорд в этот счастливый день!

У Имоджин полегчало на сердце, а тревоги и страхи немного улеглись. Не важно, какие трудности ждут ее впереди. Главное — она выполнила свой долг перед своими подданными, и они искренне довольны ее решением. Ведь гибель отца оставила беззащитной не только ее — все эти люди разделили с Имоджин ее участь. Все они прошли через лишения и смерть близких. Зато теперь благодаря ее браку в замке появился новый лорд, сильный лорд, способный обеспечить им безопасность.

За последние три дня люди в Кэррисфорде могли убедиться на деле, насколько хорош ее выбор. Фицроджер проявил себя не только хорошим воином, но и рачительным хозяином, и это не могло не радовать простых людей.

Она даже отважилась робко улыбнуться своему лорду и получила в ответ холодную улыбку.

На ступеньках крыльца, ведущего в главный зал, сгрудились люди Фицроджера. Они дружно обнажили мечи и отсалютовали своему лорду. Он отвязал с пояса увесистый кошель, полный серебряных монет, и вложил ей в руку.

— Вот, возьми, — сказал Фицроджер, — пока не доберешься до своих денег.

Она зачерпнула пригоршню монет из кошеля и кинула их в толпу. Фицроджер сделал то же самое. В ответ послышался восторженный рев.

— Детей вам, сильных да здоровых! — выкрикнула какая-то женщина, потрясая зажатой в кулаке блестящей монетой.

— Благослови вас Господь! — вторили ей остальные.

— Мальчика через девять месяцев!

— Ага! — отозвались мужчины. — Потрудитесь нынче на славу, хозяин! Заделайте ей сыночка с первого раза!

За этим последовали еще более откровенные советы и пожелания.

Толпа бушевала все сильнее, подогревая себя непристойными выкриками. Имоджин стало казаться, что она вот-вот утонет в этом мутном море. Радостные физиономии внезапно превратились в оскаленные рожи разбойников, захвативших замок. Она снова увидела подручных Уорбрика, весело хохотавших над «проделками» своего хозяина и нетерпеливо переминавшихся в ожидании своей очереди…

Она заставила себя выкинуть из головы кошмарный бред и снова увидела свои пальцы, побелевшие от напряжения на подлокотниках кресла. Фицроджер решительно поднял ее на руки:

— Хватит здесь торчать. Я сам отнесу тебя в замок.

Но все ее мысли поглотили страх и желание уберечься от неизбежного, от ужасов брачной постели…

— Я не могу… — пролепетала она дрожа.

— Неправда, ты все сможешь, — возразил он. И в ответ на ее попытку вырваться сурово произнес: — Хватит дергаться! Если я тебя уроню, ты отшибешь себе зад!

Она покорилась. Он не виноват, что Господь проклял женщин, возложив на них обязанности продолжения рода. У нее не укладывалось в голове, что здесь может быть хорошего и отчего все кругом так веселятся при одном упоминании о первой брачной ночи. По ее понятиям, в данный момент гораздо уместнее было бы лить слезы и причитать, как на похоронах.

— Да не трясись ты, Имоджин, — проворчал он, не скрывая досады. — Это судьба всех женщин — пережить боль и потерять немного крови в первую брачную ночь. Другие выжили — выживешь и ты. А если ты перестанешь смотреть на меня как на врага, наш брак может оказаться вполне сносным.

— Я не маленькая, Фицроджер! — выпалила она, сверля его яростным взглядом. — И незачем уговаривать меня, как ребенка!

— Я всегда буду обращаться с тобой так, как ты того заслуживаешь, — заявил он, и Имоджин надолго умолкла. Она действительно ведет себя по-детски, но слишком уж велик ее страх перед этим человеком. И не только перед ним. Она боялась всего, и особенно брачного ложа. Оказавшись в прохладном зале, она опять задрожала.

— Ты дрожишь как осиновый лист, — заметил Тайрон с искренним сожалением, опуская невесту в кресло во главе стола. — Мне казалось, у тебя хватит сил держать себя в руках.

— Меня терзают ужасные воспоминания, милорд, — ответила она, не в силах оторвать взгляд от дубового стола, уже застланного чистой скатертью. — Разве это непонятно? Надеюсь, со временем они развеются. — И тем не менее ее убивала необходимость вкушать праздничную трапезу именно за тем столом, на котором так жестоко изнасиловали ее любимую служанку.

Кажется, он легко погладил ее по плечу — но скорее всего ей показалось. Когда Имоджин подняла взгляд, Фицроджер уже сел на скамью по левую руку от нее, тогда как почетное кресло по правую руку занял король.

Имоджин придирчиво осмотрела зал и была вынуждена признать, что к празднику подготовились на совесть. На всех столах было вдоволь свежего хлеба и разных закусок. При желании можно было даже вообразить, что Уорбрик не захватывал ее замок, но вид незнакомой посуды заставлял сердце сжиматься от неясной тревоги.

Ее дом, ее счастливое детство — все, все теперь в прошлом.

Впрочем, кое-что все же осталось по-прежнему. Седовласый Сивард торжественно выступил вперед и согнулся в глубоком поклоне. Имоджин с улыбкой подала ему руку.

— Ты хорошо выглядишь, Сивард! Я очень рада видеть тебя снова!

— Со мной и правда все хорошо, леди. — Он улыбнулся. — А еще я рад видеть, что возле вас теперь есть сильный мужчина!

— Спасибо, почтенный! — ответил король с лукавой улыбкой.

Сенешаль побагровел от смущения и быстро скрылся в толпе.

Имоджин посмотрела на Фицроджера, сильного мужчину, сидящего возле нее. Ее люди искренне считают, что она должна быть довольна своей судьбой и радоваться своему счастью. Ах, как ей хотелось вскочить и закричать во весь голос, что она жертвует собой ради их благополучия, что эта жертва кажется ей еще страшнее ее ужасного бегства в Клив, потому что будет продолжаться всю жизнь.

Но она одернула себя и постаралась успокоиться. Поздно сожалеть о содеянном и гадать, что могло быть, а чего не могло. Она сама устроила себе это ложе и теперь должна на него возлечь.

При мысли о ложе ей снова стало тошно.

Она схватила бокал с рубиновым вином и выпила его до дна.

— По обычаю нам полагается разделить этот бокал, — сухо сообщил ее супруг и велел слуге снова налить вина. Затем повернул драгоценный сосуд так, чтобы выпить вино в том же месте, где к бокалу прикасались ее губы. — Раз не удалось разделить, хотя бы выпьем по очереди, как равные, — добавил он.

— Разве мы равны?

— А разве нет? Ну что ж, тогда ты будешь развлекать короля, а я унылого сэра Уильяма. Чем не доказательство нашего неравенства?

Имоджин была поражена до глубины души. Неужели он подумал, будто она намекает на то, что он ее недостоин? Она вспомнила, как называла его ничтожеством. Неужели он и правда стесняется своего происхождения? Хорошо бы… Хотя какой в этом прок? Это имело значение только до свадьбы, а теперь он все равно владеет Кэррисфордом — с титулом или без него.

— Кстати, я кое-что вспомнила. — Она отцепила от пояса ключ. — Лучше вам держать его у себя, милорд. Мне некуда его спрятать.

— И ни слова благодарности за мои подарки? — обиженно проговорил он, машинально играя ключом.

— Ко… конечно, — пролепетала Имоджин, краснея от стыда. — С твоей стороны было очень мило позаботиться об украшениях.

— Но они все равно не удовлетворяют изысканных запросов леди Кэррисфорд? Придется мириться с тем, что есть. Видишь ли, я не собирался жениться так скоро. И непременно постараюсь приобрести для тебя что-то более подходящее.

— Не надо, — отмахнулась она, — у меня достаточно своих…

— …когда ты наконец соизволишь распечатать свою сокровищницу, — сухо заключил он. — Но ты могла бы позволить мне преподнести тебе утренний подарок… — он многозначительно посмотрел ей в глаза и закончил: — утром после первой брачной ночи.

Утренний подарок было принято дарить, но в то же время он как бы являлся подтверждением тому, что жених остался доволен своей невестой и не жалеет о проведенной с ней ночи. Она честно намеревалась ему не перечить, но вовсе не была уверена, что сможет его удовлетворить.

И Имоджин отвернулась к королю, чтобы прекратить этот неприятный разговор.

— Я хочу поблагодарить вас, сир, за столь своевременную помощь.

Король вымыл руки в ароматной воде и подставил их придворному, чтобы тот вытер их полотенцем.

— Я приехал сюда, как только до меня дошли вести о вашем несчастье, леди Имоджин. Но боюсь, я мог бы опоздать, не позаботься вы о себе сами.

Подали первое блюдо, и король выбрал самый соблазнительный кусок дичи, чтобы лично угостить невесту. Имоджин с тоской уставилась на свою тарелку. Несмотря на то что за весь день она не проглотила ни крошки, ей не хотелось даже думать о еде.

— Вы очень высоко цените лорда Фицроджера, сир.

— Он надежный друг, — просто ответил король, наслаждаясь дичью, — а в наши дни это большая редкость. Он сумеет позаботиться о вас. Как вкусно приготовлена эта птица!

Нужна ей эта забота! Тем не менее Имоджин ответила:

— Он очень умелый человек. — При этом она имела в виду не только праздничную трапезу, но и все остальное.

— Да, лучше и не скажешь! — рассмеялся король. — Он очень умелый. Он даже убивает с отменным умением!

Это окончательно отбило у Имоджин аппетит. Она видела своими глазами, как умело убивает Фицроджер, и поняла, что имеет в виду король. Простую и незатейливую резню, без намека на рыцарские честь и милосердие.

— Сир, я не могу не удивляться тому, что лорд Фицроджер до сих пор не был обручен с другой дамой, — заметила она и с трудом проглотила кусочек дичи.

— Чему же тут удивляться? Еще совсем недавно он был безземельным рыцарем, и вдобавок его считали бастардом. Он и тогда был моим другом, но я ведь тоже не имел земли. Можно считать, нам с ним повезло, леди Имоджин. И с землей, и с женами. — Он приветственно поднял свой бокал, и Имоджин заставила себя вежливо улыбнуться.

Час от часу не легче. Значит, она была не так уж далека от истины, считая Фицроджера ничтожеством. Осторожно покосившись в его сторону, Имоджин убедилась, что он занят оживленной беседой с соседями. Ах, как бы ей хотелось узнать побольше о его прошлом!

— Для безземельного рыцаря он добился весьма значительных успехов, — вполголоса сказала она королю.

— Для безземельного бастарда, леди, он добился более чем значительных успехов, причем исключительно благодаря своему мечу. Он получил рыцарские шпоры в награду за проявленную доблесть, а потом много лет служил наемным солдатом и участвовал в великом множестве турниров. Вам в мужья достался самый отважный воин нашей эпохи.

Имоджин снова украдкой посмотрела на своего мужа. Ее не удивила эта похвала. Она не сомневалась, что Тайрон Фицроджер с блеском выполнит все, за что ни возьмется.

— Вот почему я хотел укрепить его положение в этой части страны, — продолжал Генрих. — Он явился сюда с приказом навести порядок в Кливе и заключить союз с вашим отцом. Но все вышло еще удачнее.

Имоджин возмутило столь небрежное отношение к гибели ее отца и всему, что за этим последовало, но она понимала, что король смотрит на происшедшие события исключительно с точки зрения своей выгоды.

Успел ли Фицроджер встретиться с ее отцом до его смерти? Вполне возможно, и отец вовсе не был обязан ставить ее об этом в известность.

— Если моему мужу придется сойтись в поединке с Уорбриком, — осторожно спросила она, — есть ли надежда, что он победит?

— Вы имеете в виду схватку один на один? Это всегда в руках Господа, леди Имоджин, но над Таем еще никому не удалось взять верх с тех пор, как он стал мужчиной.

— А сколько ему лет? — Ей совершенно необходимо было это знать.

— Двадцать шесть. — Короля явно позабавил этот вопрос, и он добродушно улыбнулся: — Наверное, мне следовало выразиться более точно. Его никто не побеждал с восемнадцати лет.

— А кто же тогда победил его, сир?

— Я, — ответил король. — Тогда-то мы и познакомились.

Имоджин возила кусок дичи по тарелке, обдумывая то, что услышала о своем муже.

Двадцать шесть лет — и он уже самый отважный воин эпохи.

Непобедимый в поединках, умелый и опытный командир.

Она назвала его ничтожеством. Она бросила ему вызов.

Она вынуждена будет сделать это вновь, если он попытается нарушить условия их договора.

Она содрогнулась от страха, и он тут же обернулся, как будто почувствовал его.

— Ты совсем ничего не ешь, Имоджин. Тебе нужно подкрепиться.

Опасаясь насильной кормежки, она поспешно засунула в рот кусок цыпленка с шафраном, прожевала и проглотила его, несмотря на бешеное сопротивление упрямого желудка.

Он слегка нахмурился и положил свою теплую руку поверх ее — холодной, как лед. Это не подействовало — она показалась себе плененной рабыней и поспешила отдернуть руку. Он налил вина в бокал и подал его Имоджин.

— Выпей хотя бы.

Имоджин повиновалась. Ее смятение вырвалось наружу и привлекло его внимание — нежеланное, опасное внимание. Она постаралась сделать вид, что успокоилась и слушает менестрелей. Оказывается, двое из них были ее старыми знакомыми. Это была та самая пара, что встретилась ей по дороге в Клив.

От фальшивой улыбки у нее скоро заболели щеки. Она мечтала, чтобы этот мучительный фарс поскорее закончился — если забыть о том, что должно произойти ночью.

Похоже, среди сидящих в этом зале она одна не могла похвастаться хорошим настроением.

Остальные были только рады воздать должное доброй еде и отличному вину. Хорошо бы Фицроджер напился в стельку! Она стала следить за их общим бокалом, но он почти не прикасался к нему.

Наконец с едой было покончено, и на столах осталось только вино. Наверное, оно никогда не иссякнет.

И все это изобилие было доставлено сюда из Клива.

Фицроджер тронул ее за руку, чтобы привлечь внимание.

— По-моему, с этим пора кончать, — произнес он таким тоном, как будто мог предложить ей взамен сотню более интересных занятий. — Король милостиво предоставил нам хозяйскую спальню — ту, что когда-то принадлежала твоему отцу. Твоя служанка уже ждет тебя там. Не бойся. Свидетелей будет немного — только король и его приближенные. — Он скупо улыбнулся. — Полагаю, ты не испытываешь желания призвать отца Вулфгана, чтобы он благословил наше брачное ложе?

— Не смей над ним издеваться! — выпалила она, стараясь спрятать под гневной маской охватившую ее панику. — Он во всем прав! Похоть — это происки дьявола! По словам святого отца, новобрачным следует воздержаться от близости по меньшей мере трое суток: они должны убедиться, что полностью овладели своей слабой плотью.

К ее удивлению, он наклонился и поцеловал ей руку.

— Имоджин, все будет не так плохо, как тебе кажется. Я обещаю.

— Мне не будет больно? — прошептала она, по-детски надеясь, что случится чудо и он пообещает ей это.

— Тс-с… — Он прижал палец к ее губам. — Мы поговорим об этом позже. А теперь ступай наверх.

Глава 10

Имоджин осторожно встала. Ноги ее почти не болели. Скорее всего потому, что в эту минуту ее страшило совсем другое. Стоило ей направиться к лестнице, как за спиной послышались свист и глумливые выкрики, прервавшиеся как по команде. Она оглянулась, но Тайрон Фицроджер сидел на своем месте как ни в чем не бывало. Однако она не сомневалась, что ему было достаточно одного взгляда, чтобы заставить замолчать не только своих солдат, но и людей короля.

Просторная комната наверху больше не походила на отцовскую спальню. Имоджин знала, что Фицроджер занял ее в первый же день, но все равно не была готова к таким переменам. На месте привычных отцовских сундуков и гобеленов оказались вещи ее мужа. И хотя можно было не сомневаться, что это Уорбрик, а не Фицроджер разорил хозяйскую спальню, столь резкая смена обстановки подействовала на нее угнетающе.

Однако массивная кровать, принадлежавшая ее отцу, сохранилась в первозданном виде, только теперь она была усыпана лепестками роз. Марта уже ждала ее со счастливой улыбкой, как будто это был самый прекрасный день в ее жизни.

— Милости просим, миледи, и давайте готовиться! — пропела служанка.

Похоже, она не отставала от прочей челяди и успела вдоволь угоститься хозяйским вином. Имоджин и охнуть не успела, как ее раздели догола, а волосы расчесали так, что они легли на спину шелковистой волной. Несмотря на теплый вечер, ее била дрожь.

— Ай-ай-ай! — всполошилась Марта. — Упаси вас Бог простудиться! — Она заботливо укутала невесту в теплый халат из синей шерсти. — Вы пока подождите здесь, а я дам знать, когда все будет готово. Жаль, конечно, что нет никого из вашей родни на этой свадьбе, но вы не печальтесь, миледи. Вам достался хороший человек, и будете вы с ним жить — не тужить!

Имоджин задрожала еще сильнее.

Быстро, слишком быстро в комнате появились Фицроджер, король, Реналд и незнакомый ей рыцарь из королевской свиты.

— Лорд Джарролд, — представил его король, пока Фицроджер раздевался.

Несколько коротких минут — и вот он стоит перед Имоджин обнаженный. Она вовсе не собиралась на него смотреть, но ее глаза перестали ей подчиняться и уставились на его загорелое поджарое тело.

Она невольно удивилась тому, какое оно красивое, хотя вообще-то этого не должно было быть из-за множества глубоких шрамов. Однако они вовсе не уродовали Фицроджера, а придавали его облику дополнительную привлекательность. Широкий в плечах и узкий в бедрах, он весь состоял из тугих огромных мускулов, от которых невозможно было оторвать взгляд. Теперь было понятно, откуда бралась его невероятная сила при столь легкой фигуре.

Она встретилась с ним глазами и поняла, что он нарочно медлит, давая ей время разглядеть его и немного привыкнуть.

Она скромно потупилась, повторяя про себя, что вовсе не собиралась любоваться его достоинствами, а хотела оценить его стать как нанятого ею воина и защитника. В конце концов, разве не это заставило ее выйти замуж?

Послышался грубый хохот, и она испуганно вскинула взгляд. И неожиданно увидела, как безобидная мягкая плоть у него между ног ожила и начала наливаться кровью.

— Черт побери, твое тело своего не упустит! — благодушно заметил Генрих. — Оно и неудивительно, когда для него приготовили столь лакомый кусочек!

Марта одним движением сдернула с Имоджин халат. Невеста инстинктивно попыталась прикрыться руками.

— Совершенство! — восхитился король. — Ступайте в постель вы оба, и за дело! Мне нужно много солдат, чтобы защищать Англию!

Несмотря на то, что на кровати можно было спрятаться под одеялом, Марте пришлось силой уложить туда свою оцепеневшую хозяйку. Фицроджер мигом скользнул в постель с другого краю, накинул на них обоих одеяло и железной рукой пригвоздил Имоджин к матрасу.

Отпустив еще несколько скабрезных шуток, король, лорды и Марта наконец удалились.

Как только за ними закрылась дверь, Фицроджер убрал руку с ее талии.

Она не пыталась бежать. Ей некуда было деться, да и терзавшие ее страхи скорее всего были надуманными. Изо всех сил стараясь совладать с ними и не устраивать безобразную сцену, Имоджин затаилась, лежа на спине с широко разведенными ногами и крепко зажмурив глаза.

Ничего не произошло. Не выдержав ожидания, она чуть-чуть приоткрыла глаза и обнаружила, что он неподвижно лежит на боку, подперев голову ладонью, и смотрит на нее.

— Я что-то делаю неправильно? — испуганно спросила она. — Что я должна делать?

— А что, собственно, ты собираешься делать? — спросил он.

— Сам знаешь! — выпалила она, залившись краской.

Он наклонился и легонько поцеловал ее в губы.

— Если я знаю, милая, то почему бы не позволить мне быть главным?

— Да ты и так всегда главный! — вырвалось у нее с отчаянием.

— Только в тех случаях, когда знаю, что делаю, — рассмеявшись, ответил он.

— Ну раз ты такой умный и все знаешь, то делай это скорее! И я очень надеюсь, что сразу забеременею, чтобы не заниматься этим по крайней мере еще год!

— Для того, чтобы убедиться, что мое семя пустило корни, нам потребуется не меньше двух месяцев, — возразил Фицроджер, осторожно обнимая ее и привлекая к себе. — И нам придется заниматься этим все время, пока мы не получим доказательств.

Имоджин оказалась прижатой к горячему мужскому телу, а твердая штука уперлась ей в бедро. Она в страхе оттолкнула его что было сил:

— Нет! Я не буду! Я не могу!

Он отпустил ее, и от собственного толчка она едва не свалилась с кровати.

— Чего ты боишься? — хмуро спросил он. — Или почему ты так боишься? Этим занимаются все, и многие находят это приятным.

Приятным!

— Но только не я! — закричала она, скорчившись на самом краю кровати.

— Имоджин, — произнес он со вздохом, — неужели ты совсем мне не веришь?

— Нет! — отрезала она.

— Если ты и правда цветок, Имоджин из Кэррисфорда, — процедил он, сурово поджав губы, — то тебя можно сравнить разве что с чертополохом. Могу я хотя бы надеяться на то, что ты будешь делать, что тебе велят?

— После того, как ты меня запугал чуть не до смерти, — язвительно процедила она, — разве я осмелюсь ослушаться своего господина?

— Хорошо. — Он подтащил ее за руку к середине кровати и прижался к ней горячим телом. Она попыталась оттолкнуть его, но Фицроджер ей этого не позволил.

Цепенея под его непроницаемым взглядом, она застыла, раздвинув ноги.

— Сведи ноги вместе, — велел он. — Мне тошно смотреть, как ты изображаешь из себя великомученицу. Постарайся расслабиться.

— Расслабиться?! — возмутилась она, но не дождалась ответа.

Его шершавая от мозолей ладонь легла ей на бедро и начала двигаться. Это было уверенное и сильное прикосновение. Горячая ладонь прошлась по ее животу и коснулась плеча. Она понятия не имела, зачем Фицроджер этим занимается, но не могла не признать, что это довольно приятно.

— Ты не чертополох, — прошептал он. — Твоя кожа нежнее лепестков розы…

— Что ты делаешь? — Она поежилась, как от щекотки.

— Ласкаю тебя.

— Ласкаешь меня? — удивилась Имоджин.

— Как пугливую кобылку! — хмыкнул он.

— Я не кобыла! — фыркнула она и вдруг почувствовала, как оживает ее кожа под горячей шершавой ладонью.

— Вот и хорошо. — Он провел рукой по ее груди. — Иначе отец Вулфган обязательно бы меня проклял.

— Перестань! — Она обеими руками перехватила его руку. — Он сказал, что это один из самых страшных грехов: позволять тебе здесь меня трогать!

Одним неуловимым движением он умудрился вырваться и поймал ее руки, а потом завел их ей за голову.

— Он и насчет этого тебя предупредил? — Фицроджер наклонился и взял в рот ее сосок.

Имоджин завизжала, как резаная. Ему пришлось отпустить ее руки, чтобы зажать рот.

— Черт бы тебя побрал!

Она посмотрела на него и увидела, что он ухмыляется. Жуткий, несносный тип! Она укусила ненавистную ладонь, лежащую на ее губах.

Фицроджер выскочил из постели.

— Не могу в это поверить, — пробурчал он, тряся укушенной рукой, — но похоже, в конце концов нам придется сделать по-твоему!

Имоджин застыла, не в силах отвести взгляд от копья, вызывающе торчавшего у него между ног. В точности как у Уорбрика!

— Все, — проговорила она, забившись в самый дальний угол кровати, — я ухожу в монастырь!

— Какая же ты трусиха! — Он смерил ее холодным взглядом.

— Наш брак не завершен, — выпалила она в отчаянии. — Его еще можно расторгнуть! И у тебя нет права препятствовать мне стать Христовой невестой. Отец Вулфган сказал…

— Еще одно слово об этом святоше, и он — покойник! — рявкнул Фицроджер, тыча пальцем ей в лицо.

Она охнула от ужаса.

Он вернулся в кровать, накинул одеяло и решительно привлек ее к себе. Она извивалась всем телом, стараясь вырваться, но с таким же успехом можно вырываться из железных тисков. А эта штука впилась ей в бедро, как дубовая палка. Имоджин толкала его что было сил, но ничего не добилась.

Потеряв надежду вырваться, она затихла.

— Твое тело — творение Господа. — Его голос был ласков, как и рука. — И несомненно, одно из самых лучших.

— Мы должны умерщвлять плоть, — слабо простонала она.

— Я высеку тебя, если ты будешь на этом настаивать.

— И не подумаю!

— Вот и хорошо. Я бы не хотел портить этот чудесный атлас… — Его рука медленно скользила по тугим ягодицам.

Имоджин поежилась. Ей почему-то стало трудно дышать.

Через несколько мгновений он отстранился.

— Раздвинь ноги.

Она молча мотнула головой.

— Кажется, мы договорились, что ты будешь делать то, что тебе велят, — напомнил он.

— Ах ты… — Его губы снова приникли к ее губам и оказались такими мягкими и нежными, что у нее пропала охота сопротивляться. Ей нравилось целоваться, и вряд ли поцелуи могли считаться таким уж страшным грехом.

И Имоджин покорилась волшебному ощущению. В конце концов, отец Вулфган вполне мог ошибаться. Как сказал Фицроджер, откуда святому человеку знать подобные вещи?

Она почувствовала, как он расслабился в ответ на ее покорность, и потому не сразу до нее дошло, что он делает такие движения бедрами, будто хочет ею овладеть. Но ведь рано или поздно это все равно случится, разве нет? И как бы ей ни нравилось с ним целоваться, это не отменит всего остального. Он старался сделать ей приятное, как врач добавляет меда в горькое лекарство. И он сам признал, что это должно случиться нынче ночью.

Ей пришлось напомнить себе, что это его долг. Как иначе она сможет родить ему сыновей? Она никогда не могла понять, почему Господь так несправедливо обошелся с Евой и се дочерьми. Но что поделаешь, на то он и Господь.

Не пора ли ей раздвинуть ноги?

Поцелуй завершился, и Имоджин уже приготовилась к самому худшему, но он медленно лизнул ее грудь.

Ох, только не это! Страшно даже подумать, какую епитимью на нее наложат за это! Она схватила его за волосы.

— Отпусти, — проворчал он.

Нужно было обладать железными нервами, чтобы не подчиниться этому голосу. Ее руки безвольно упали на его плечи.

— Господь, ты видишь, что в этом нет моей вины! — простонала она.

Он обвел языком ее сосок. Ощущение было очень странным. Тогда он лизнул самый кончик, и Имоджин содрогнулась.

— Это смертный грех! — вырвалось у нее.

— Нет, это не грех, — возразил он с такой уверенностью, что у нее не хватило духа ему возразить.

По ее телу прокатилась волна возбуждения. Он взял в рот другой ее сосок и стал сосать, как младенец. Она снова затрепетала и схватила его за волосы, но не для того, чтобы оторвать от себя.

Он не прекращал сосать и в то же время ласкал ее свободной рукой, заставляя дрожать и покрываться потом.

— Меня терзают демоны! — выкрикнула она.

Он поднял голову, и его глаза хищно сверкнули в сумраке спальни.

— Но ты ведь знаешь, как прогнать их, не так ли, милая? — Он положил руки ей на бедра, и ноги сами раздвинулись перед ним.

Имоджин поспешно свела их вместе, но его рука уже пробралась между ног.

— Я знаю? — охнула она, ловя в его лице хотя бы малейший намек на спасение.

— Они не оставят тебя в покое, если мы не доведем дело до конца.

Он потрогал пальцами нежные складки ее кожи, отчего у нее вырвался сдавленный писк.

— Тебе больно?

— Да, — выпалила она, хотя сама не знала, как называется то, что она почувствовала. Но с каждой секундой это чувство становилось все сильнее.

Имоджин посмотрела на него. Его глаза затуманились и потемнели, а на щеках проступил румянец. Теперь он снова стал ласковым и нежным, и при виде такой перемены демоны набросились на нее с новой силой.

Его пальцы продолжали свою игру, пробираясь все глубже и глубже.

— А здесь? — прошептал он.

Имоджин зажмурилась — у нее возникло ощущение, будто она видит ненасытных демонов, мечущихся в бешеной круговерти и кусающих ее своими раскаленными клыками. Под его пальцами что-то судорожно сжалось.

— Нет, — ответила она.

— Мне непременно нужно попасть еще глубже, Имоджин. Только так я смогу избавить тебя от демонов.

Ну наконец-то она стала понимать, в чем тут дело! И она доверчиво подалась вперед, прижимаясь к его руке. Он продолжал ласкать ее, но непонятное ощущение, которое она назвала болью, только усилилось. Инстинкт, а вовсе не сознание супружеского долга побудило ее распахнуться ему навстречу.

— Ну так что же ты медлишь? — выдохнула она. — Я сейчас умру!

— Ты не умрешь, — хрипло возразил он. — Я спасу тебя.

Он устроился у нее между ног, и Имоджин снова почувствовала, какое твердое у него копье.

— Да, — простонала она. — О да!

— Да. — Он тоже задыхался. — Ты сильная женщина, способная сразиться с демонами, Имоджин из Кэррисфорда!

— Скорее! — вскрикнула она, отчаянно вцепившись в его плечи и чувствуя, как дьявольская пляска становится все неистовее. — Скорее! — Она почувствовала, как он медленно входит в нее. Внутри у нее все сжалось, как от боли, в предвкушении чего-то неизвестного, такого, что наконец-то избавит ее от этой странной пытки. — Как хорошо… — стонала она. — Ах, как хорошо…

— Да, — откликнулся он и поцеловал ее. Его горячие губы шевелились совсем близко, когда он прошептал: — Мой цветок, мое сокровище, мое несказанное наслаждение…

От шока она широко распахнула глаза.

— Наслаждение!!! — Это было подобно тому, как если бы сам Вулфган навис в эту секунду над их кроватью. — Нет! — закричала она, отпихивая его от себя. — Нет, подумай о наших детях!

Он стиснул зубы так, что на щеках заиграли желваки, и угрюмо пообещал:

— Вулфган — покойник! — С этими словами он сделал первый рывок.

Боль, жестокая боль пронзила ее тело! Вот она, кара Господня!

— Ты хуже дьявола! — закричала Имоджин, отбиваясь от него руками и ногами. — Святой Спаситель, помоги мне!

Теперь она знала, отчего так кричала Дженин.

— Хватит! — продолжала вырываться она. — Пожалуйста, перестань! — Это было все равно что стараться сдвинуть каменную глыбу. Она попыталась выцарапать ему глаза. Он больно сжал ее руки.

— Имоджин, успокойся.

Но его голос доносился издалека, приглушенный кровавым туманом, окутавшим ее сознание. Она видела перед собой не Фицроджера, а Уорбрика и не чувствовала ничего, кроме грубой, безжалостной силы, готовой без конца терзать ее и причинять ужасную, смертельную боль. Беспомощная перед немереной силой этого человека, Имоджин, подобно Дженин, с отчаянием взмолилась:

— Помоги, Святая Мария!

И вдруг все закончилось.

Имоджин кубарем скатилась с кровати и рухнула на пол, сотрясаемая такой крупной дрожью, от которой впору было покачнуться стенам замка. Она не смела поднять глаза, чтобы узнать, не последовал ли за ней этот безжалостный монстр.

Внезапно до нее донесся стук щеколды. Он сработал подобно взрыву, вернувшему ясность ее ослепленному рассудку. Скорчившись под кроватью, она робко осмотрелась.

Комната было пуста.

Он ушел. Фицроджер ушел.

Имоджин забилась в судорожных рыданиях. Она была охвачена странной смесью облегчения и обиды. Но сильнее всего ее терзало необъяснимое чувство утраты.

Когда наконец Реналд де Лайл отыскал путь к отведенной ему каморке на втором этаже — а после обильных возлияний сделать это было не так-то просто, — он обнаружил на своей узкой койке жениха. Фицроджер, закинув руки за голову, рассеянно смотрел в потолок. В узкое оконце почти не проникало света, и трудно было что-то прочесть на его лице.

Реналд честно напряг свои мозги, но так и не нашел, что сказать.

— Я говорил, что не причиняю вреда цветам. — Это Тай заговорил первым. — Я врал.

Реналд опустил взгляд на прихваченную из зала фляжку с вином. Там оставалось совсем немного. Он выплеснул остатки в деревянный кубок и поставил возле кровати.

— Худо тебе пришлось? — с сочувствием спросил он, все еще не веря, что такое возможно. Тай был опытным любовником, а девчонка в последние дни уже практически ела у него с рук.

Тай не шелохнулся в ответ. Это был весьма зловещий признак. Реналд надеялся, что его друг справится с желанием придушить упрямую малютку. Иначе ему придется защищать невесту — а значит, самому рисковать жизнью.

— Ты был прав насчет священника, — почти равнодушно проговорил Тай. — А я слишком самонадеян. — Последовала долгая, тяжелая пауза, прежде чем он попросил: — Убери его с глаз долой.

Стало быть, вот кого он хотел прикончить. Реналд не брался гадать о том, что могло приключиться на брачном ложе, но со священником он разберется в два счета.

— 3-завтра утром он уберется восвояси.

Молчание.

— Ну а теперь-то что? — не выдержал Реналд.

— Он останется до тех пор, пока на этом будет настаивать Имоджин.

Реналд окончательно потерял надежду хоть что-то понять. Желая дать отдых неверным от вина ногам, он плюхнулся прямо на пол и прислонился плечом к кровати.

— У тебя в изголовье есть вино. А внизу еще целый бочонок. Напейся пьяным. Я уже пьян.

— Оно и видно. — В поле зрения Реналда появились две сильные руки. Они подняли его на кровать, и в комнате простучали тяжелые шаги.

Реналду не удалось приподнять набрякшие веки, да и все равно в глазах двоилось. Посему он предпочел напрячь мозги. Он понимал, что его другу требуется помощь, и проклинал себя за то, что так бездарно напился.

Но ему казалось, что с этой чертовой свадьбой все в порядке!

— Ч-чё случилось? — промычал он.

— Ничего особенного. — В голосе его друга не прозвучало никаких определенных чувств. — Спи, Реналд. Возможно, в некоторых вещах я не слишком хорош, но мне хватит ума поднять тревогу, если на нас нападут.

Реналд услышал, как зашелестела занавеска, отделявшая его каморку от коридора, и его друг ушел.

И дернул его черт так напиться! Тем не менее выпитое вино быстро взяло над ним верх.

Имоджин не могла сказать, что было с ней после того, как ее муж ушел. Удалось ли ей забыться сном? Или она просто потеряла сознание?

Вместо кровавых красок заката в окно хозяйской спальни лился серебристый лунный свет. Эта комната принадлежала ее отцу и всегда казалась ей самым безопасным местом на свете. Здесь она любила играть в детстве, сюда приходила, когда выросла и хотела о чем-то спросить отца или посоветоваться.

Однако теперь ни о какой безопасности не было даже и речи. Сам воздух этой спальни пропитался чужим запахом и порождал тревожные воспоминания.

Жестокость. Смерть. Трупы…

В мозгу как будто что-то щелкнуло.

Бастард Фицроджер. Ее муж.

Она содрогнулась, стоило ей вспомнить, что происходило здесь совсем недавно. Она вспомнила все: и наслаждение, и боль.

Наслаждение? Да, наслаждение. А потом она вспомнила и то, как изменилось лицо ее мужа в ту минуту, когда между ними возникло согласие. Он расстался со своей маской, и перед ней возник обычный человек, человек с душой и сердцем.

Всего на несколько кратких чудесных мгновений.

А потом она стала сопротивляться и кричать. Она увидела на его месте Уорбрика, жестокого и ужасного.

Он бросил ее.

Она могла не сомневаться, что суровая маска опять прочно сидит на своем месте.

Она спрятала лицо в ладонях, не в силах перенести такой позор.

Что она натворила!

Она могла бы попытаться свалить на Фицроджера вину в этой неудаче. Она могла бы сказать, что он поспешил, не дал ей свыкнуться с его присутствием, но ведь он был чуток и нежен. Она помнила, как сама умоляла его довести до конца то, что он начал.

Пока не почувствовала боль.

Так с чем она боролась: с болью или с наслаждением? Боль оказалась намного хуже всего, что она могла вообразить, но и наслаждение страшило ее не меньше. Оно внушало ей ужас, и он был сильнее любого кошмара.

Отец Вулфган был прав. Через наслаждение пролегает прямая дорога в ад.

Фицроджер искренне верит, что для супругов нет ничего зазорного в том, чтобы испытывать наслаждение в объятиях друг друга. Но ведь ему не довелось побывать в Святой земле и пострадать на распятии за свою веру. Он не постится почти никогда и не умерщвляет плоть толстым бичом с железными шипами.

А теперь она получила доказательство того, что испытанные ею боль и ужас были не чем иным, как Божьей карой за необузданную похоть. Если бы он просто овладел ею, это наверняка причинило ей меньше страданий.

Имоджин прислонилась лбом к кровати. Ах, как ей не хватало близкой души, чтобы посоветоваться, пожаловаться на свою горькую участь или хотя бы просто получить утешение и поддержку!

— Отец, отец… — стонала она. — Почему ты умер? Это было… это было так нелепо! Мне нужно поговорить с тобой!

У нее вырвался горький смех. Она почти наяву услышала, как ее рассудительный и практичный отец говорит ей, что она бы вообще не оказалась в подобной ситуации, если бы он не скончался столь нелепо. «А к тому же, Имоджин, моя дорогая, тебе давно пора повзрослеть, и чем скорее, тем лучше!»

Имоджин резко выпрямилась. У нее возникло ощущение, будто последнюю фразу кто-то произнес вслух! Словно отец вернулся в эту комнату, где они любили поговорить на самые серьезные темы.

«На тебя разом навалились тяжелые невзгоды и опасности, от которых я всегда старался тебя уберечь. Но ты нашла путь к спасению, причем не самый плохой путь, и должна пройти его до конца».

Неужели она сходит с ума? Имоджин не понимала, что с ней происходит, но эти удивительные минуты общения с самым близким ей человеком были слишком драгоценны, чтобы отказаться от них ради здравомыслия и скептицизма. Она крепко зажмурилась и задала самый главный вопрос: «Он нравится тебе, отец?»

«Он не похож на человека, которого я бы выбрал для тебя, дитя мое. Отцы не любят отдавать дочерей во власть ненасытных молодых жеребцов. Но он послужит тебе на славу, если ты не будешь ему мешать. И помни: отныне ты тоже должна ему служить».

«На супружеском ложе?»

«И не только там. Пожалуй, это вообще должно беспокоить тебя в последнюю очередь. Но даже самый сильный мужчина нуждается в поддержке. Постарайся понять, что ему от тебя нужно».

Нужно? Имоджин не могла себе представить, что может потребоваться от нее Фицроджеру, кроме покорности в постели и множества здоровых наследников. Правда, в замке Клив нет хозяйки, и Фицроджер, наверное, рассчитывает, что его молодая жена возьмет на себя эти обязанности.

Скорее всего отец имел в виду именно это, но при чем тут ее личная проблема? Ведь в данный момент все зашло в тупик из-за ее неспособности лежать смирно на брачном ложе.

«А как же отец Вулфган? — спросила она. — Прав ли он, предостерегая нас против похоти?»

Она могла поклясться, что услышала сухой смешок. Бернард из Кэррисфорда не зря славился чувством юмора.

«Святые люди ниспосланы нам не для того, чтобы усыплять нашу совесть, а для того, чтобы напоминать о наших слабостях и прегрешениях и помогать с ними бороться. Отец Вулфган очень хорошо умеет это делать, дитя мое. Но даже святым не всегда известна вся правда, доченька. Или ты забыла наши уроки? С почтением выслушай всех, кто достаточно мудр, чтобы давать советы, но поступай так, как велит тебе сердце. И будь готова принять последствия своего поступка».

Принять последствия.

«Боже милостивый! — перепугалась она. — Последствия!»

А каковы будут последствия того, что она натворила нынче ночью?

Она должна немедленно что-то делать!

Она вскочила и торопливо оделась, хотя пока не представляла, что именно она собирается делать. Впрочем, для начала ей следует найти мужа.

Где он сейчас?

Она подкралась к двери и осторожно выглянула в щелку: а вдруг он стоит в коридоре? Но его там не было. Она слышала, как шумят самые стойкие из гостей, засидевшиеся допоздна за праздничным столом. Она услышала доносившийся из зала визгливый женский хохот, но ее это не удивило. Скорее всего это смеются женщины из Кэррисфорда, веселившиеся на свадьбе их хозяйки.

Куда он мог уйти? Только бы он не вернулся к той компании, что гуляет в зале! Это станет для нее несмываемым позором.

Она нашла своего мужа у парапета. Он стоял неподвижно, не спуская глаз с подступов к замку, как будто сам назначил себя часовым, обозревавшим залитые лунным светом окрестности.

Но Фицроджер вовсе не стоял на страже. Недалеко от него на сторожевой башне всматривался в даль настоящий часовой. Он мог в любую минуту поднять тревогу с помощью трубы или колокола.

Фицроджер казался спокойным, но что-то в его неподвижной фигуре заставило ее сердце болезненно сжаться от смутного чувства, весьма похожего на вину.

Меньше всего ей хотелось испытывать вину перед этим человеком. Ей хотелось скрыться отсюда, и пусть кто-то другой налаживает ее отношения с Бастардом Фицроджером. Но Имоджин поклялась себе раз и навсегда покончить с детскими капризами и слабостями. Вознеся короткую молитву, она подошла к мужу.

Он почувствовал ее приближение в самый последний момент и резко обернулся. Холодное острие ножа сверкнуло в опасной близости от ее груди.

Он шумно вздохнул и прошептал:

— Никогда больше не подкрадывайся ко мне, Имоджин!

— Прости, — пролепетала она дрожащим голосом. — Я не подумала…

Она готова была поклясться, что он тоже не ожидал от себя подобной выходки. Но услышала лишь сердитое:

— Так начинай думать!

Имоджин закусила губу. Она не хотела откладывать этот разговор. Чем раньше они выяснят отношения, тем лучше. Но не сейчас, когда его трясет от гнева, а часовой на сторожевом посту отлично слышит каждое слово.

Похоже, он заметил взгляд, каким Имоджин наградила неподвижно застывшего часового, потому что отошел от парапета и направился к лестнице. Наверное, решил вернуться в спальню.

Имоджин схватила его за руку — ей не хватило бы отваги так сразу вернуться в их комнату, — но тут же отдернула ее, как будто обожглась.

Он остановился и посмотрел на нее. В холодном лунном свете он казался высеченным из камня, из холодного равнодушного камня. Но вот он пошевелился. Осторожно, едва ли не робко, Фицроджер обнял ее за талию, и рука его показалась ей очень горячей. Но Имоджин не стала отстраняться, и тогда он привлек ее к себе.

Содрогаясь от облегчения, она опустила голову ему на грудь. Она только теперь поняла, как ей не хватало простого человеческого участия.

В глазах ее стояли слезы, и она знала, что ей полегчает, если она выплачется у него на груди, греясь в кольце этих сильных и нежных рук. Но ее слезы причинят Фицроджеру новую боль, а она и так заставила его страдать. Ей удалось совладать со слезами.

Ее утешало уже то, что он просто обнял ее и прижал к себе. Она надеялась, что его это тоже утешит.

И только когда он сказал: «Внизу у тебя есть отличная постель», — до нее дошло, что она задремала на его груди.

Она пошевелилась и обнаружила, что прошло уже немало времени, судя по тому, как изменилось положение луны.

— Тебе тоже нужно поспать, — ответила Имоджин и тут же сообразила, что эта фраза может быть истолкована как своего рода приглашение. Только бы это опять не кончилось позором!

Она не могла понять, что у него на уме. Он выглядел спокойным, но в то же время чувствовалось, что он напряжен, как тетива лука. Не говоря ни слова, он повел ее вниз, придерживая за талию.

В замке их встретила глухая тишина. Похоже, угомонились даже самые стойкие выпивохи.

Хозяйская спальня выглядела на удивление обыденно, когда они вошли в эту просторную комнату, залитую призрачным лунным светом. Она ожидала, что непременно заметит какие-то следы того, что случилось здесь совсем недавно.

Поскольку он хранил молчание, Имоджин заставила себя заговорить первой.

— Прости, — прошептала она. — Я вела себя неправильно.

— Что ж тут поделаешь? — Он замер неподвижно посреди комнаты. — Я тоже должен извиниться, что не смог облегчить тебе этот момент.

Его равнодушный тон ранил ее в самое сердце. Она искренне желала рассказать ему про демонов, которых он так и не сумел прогнать, но слова не шли с языка.

— Я уверена, что в следующий раз все будет по-другому. — Теперь она уже специально добивалась того, чтобы ее слова звучали как приглашение. Но в ответ она услышала тяжелый вздох.

— Ложись в постель. — И он направился к двери.

— Куда ты? — в тревоге воскликнула она.

— Не бойся. — Он остановился и повернулся к ней. — Ты ничего не ела за ужином, а я совсем забыл, как серьезно ты относишься ко всем этим постам перед первой брачной ночью. Тебе полегчает, когда ты утолишь голод.

— Так ты не постился? — Она не в силах была скрыть ужас.

— Нет. — Он подошел к ней и легко погладил по щеке. Она могла бы поклясться, что на суровом лице промелькнула улыбка.

— Самым большим моим преступлением оказалось то, что я забыл о твоей юности и наивности. Твоя отвага и сила духа могут кого угодно ввести в заблуждение. Ложись. Я скоро вернусь.

Глава 11

Юность и наивность. Это было обидно, хотя он опять оказался прав. А ведь она старалась быть покорной женой. Неужели ее усилия пропали даром? Но, с другой стороны, он признал за ней отвагу и силу духа, и это ее утешило.

Она застыла, стиснув руки и не спуская глаз с постели. Он считал, что им мешает любить друг друга ее фанатичная религиозность, но Имоджин знала, что это не так. Между ними стоял темный и жуткий страх, а вмешательство отца Вулфгана лишь укрепило его и превратило в непреодолимый барьер.

Однако временами ей казалось, что этот страх сильнее, чем страх перед крысами. Она на дух не выносила крыс, несмотря на все уговоры и насмешки. Никто и ничто не могло бы заставить ее прикоснуться к крысе по собственной воле. И она была уверена, что именно этот неоправданный страх породил ужасную боль. Неужели она так и не научится отдаваться ему без страха и не бояться боли?

Имоджин спрятала лицо в ладонях. Если она с этим не справится, ее замужество превратится в настоящий ад.

Она обязана побороть свой страх!

Имоджин собрала в кулак всю свою волю, разделась и легла в холодную постель, повторяя про себя, что ей ничто не грозит и она будет вести себя как положено.

Она вспомнила свой путь до Клива. Тогда ей тоже было больно и страшно, но она преодолела и то и другое, потому что выполняла свой долг перед подданными. А теперь она должна помнить о своем долге перед мужем.

Фицроджер вернулся с полным подносом, кувшином и двумя кубками. Голод моментально выветрил из ее головы всю философию и патетику. Имоджин села в постели и с удовольствием принялась уплетать еду за обе щеки. Фицроджер только успевал подкладывать ей новые кусочки. Он снисходительно улыбнулся при виде того, с каким аппетитом его невеста поглощает жареного цыпленка, приправленного шафраном.

Разделавшись с цыпленком, Имоджин принялась за медовый кекс с миндалем. Вскоре ей осталось лишь облизать пальцы. Внезапно она устыдилась своей жадности и подняла на него виноватый взгляд. Он не спускал с нее глаз, как кот, следящий за мышью, но выглядел вполне довольным. И предложил ей выпить вина.

— Спасибо, милорд, — пробормотала она с натянутой улыбкой.

Он придержал серебряный кубок и поправил:

— Тайрон. Или Тай. Или даже Бастард — если пожелаешь.

— Бастард! — выдавила она, робея от собственной дерзости, но не в силах устоять перед соблазном пошутить.

Он едва заметно улыбнулся и отдал ей кубок.

— Ты не обиделся? — виновато спросила она, глядя на него поверх кубка.

— Так меня звали на протяжении почти всей жизни, но ни один из тех, кто сказал мне это в лицо, не остался в живых.

Ну вот скажите, как вести себя с этим человеком? Он старался быть вежливым, но равнодушная маска прочно сидела на его лице. И вряд ли он снова захочет открыть перед Имоджин свою душу.

— А что ты сделаешь со мной, если я так тебя назову?

— Я же сам тебе разрешил, разве не так? А если тебе требуется чья-то помощь в умерщвлении плоти, то можешь не сомневаться: отец Вулфган будет только рад оказать тебе эту услугу. — Она увидела, как его передернуло от отвращения, стоило ему лишь вспомнить о священнике. Однако его голос звучал все так же ровно и даже беспечно: — Однако, дорогая жена, если ты назовешь меня Бастардом при других, тебе придется в суде доказывать незаконность отношений между моей матерью и Роджером из Клива.

У Имоджин возникло ощущение, будто она идет по лезвию ножа, однако ее немного подбодрила уверенность, с какой Фицроджер назвал ее женой. Значит, он не собирается с ней расстаться?

— А разве их брак был незаконным?

Он прилег на кровать, прислонившись спиной к столбику балдахина и не спуская с Имоджин внимательного взгляда.

— Моя мать была замужем за Роджером из Клива, и у меня есть документы, доказывающие законность их брака, хотя отец считал, что они давно уничтожены. Когда ему захотелось избавиться от своей жены, он расторг этот брак под предлогом того, что я не его ребенок. Я родился недоношенным, восьмимесячным, а он смог доказать, что за девять месяцев до моего рождения находился далеко от дома. А потому епископ быстро расторг их брак, чтобы пополнить свои сундуки.

— Но теперь твое происхождение не вызывает сомнений?

— Да. Деньги и власть склонили чашу весов в мою сторону.

Имоджин готова была возразить, что это не меняет сути дела, но сочла за благо промолчать.

— Конечно, мое положение намного облегчил тот факт, что не было других наследников, — продолжал он.

— Твой сводный брат Хью скончался очень кстати. — Вот сейчас ей действительно стоило бы промолчать! По официальной версии, Хью задохнулся, подавившись костью за обедом, но ходили разные слухи…

Она увидела, каким взглядом Фицроджер смотрит на нее, и мигом забыла обо всех разговорах. Увлекшись поздним ужином и беседой с ним, она не отдавала себе отчета в том, что сидит перед ним в постели обнаженная. Испуганно ойкнув, Имоджин схватилась за простыню, но не тут-то было.

Пришлось напомнить себе о добром намерении вести себя как положено. Имоджин замерла, ожидая его действий. Ее сердце билось частыми неровными толчками, и даже ее тело наверняка покраснело от стыда. Тем не менее она больше не делала попыток укрыться.

— Ты прекрасна, — выдохнул он. — И тебе вовсе незачем от меня прятаться.

— Это неприлично! — выпалила она, прикусив губу.

Лишь едва заметное дрожание век выдало то раздражение, которое вызвали ее слова.

— Нет ничего неприличного в том, чтобы сидеть голой перед собственным мужем, — произнес он уверенным, спокойным тоном, каким разговаривал с ней до сих пор. А Имоджин ничего не могла с собой поделать: страх и жалость к себе овладели ею с новой силой, и зубы начали выбивать громкую дробь.

Он рывком накинул на нее простыню и соскочил с кровати. Имоджин поняла, что снова потерпела поражение. Но как, скажите на милость, избавиться от этого ужасного страха? Она по-прежнему боялась, что любая попытка Фицроджера завершить их брак закончится так же плачевно, как и первая.

Но без этого их брак не может считаться законным!

Он стоял возле узкого окна, глядя во двор и опираясь одной рукой о стену. Это был самый темный угол комнаты, но отблески лунного света обрисовали контуры его неподвижной фигуры, и сейчас он казался гораздо суровее, чем всегда.

Но сегодня ночью она видела, что под холодной маской скрывается совсем другой человек.

— Я бы хотела, чтобы ты лег, — прошептала она, обращаясь к смутному силуэту. — Пожалуйста. — Она понимала, что это может быть воспринято как предложение повторить попытку, хотя она и не хотела этого. Но ведь будет гораздо хуже, если он так и проторчит возле окна всю ночь напролет.

Она не надеялась, что Фицроджер прислушается к ее просьбе, но он разделся и лег. Играя длинным локоном ее волос, он задумчиво произнес:

— Интересно, что ты будешь делать, если я попробую еще раз?

— Я покорюсь, — отважно заявила Имоджин.

— Так я и думал. Спи, Рыжик. Нам обоим нужен отдых.

Когда Имоджин проснулась, солнце светило вовсю, а она лежала в постели одна. Она приподнялась и осмотрелась — в комнате было пусто. Ей стало страшно. Брачная ночь не стала завершением их брака. Что же теперь с ней будет?

Она услышала стук конских копыт за окном. Войско Фицроджера уходит!

Имоджин вскочила. Но не успела она сделать и шагу, как дверь распахнулась и вошел Фицроджер. Имоджин привычно потянулась за простыней, но быстро отдернула руку, делая вид, что вовсе не стесняется своей наготы, и стараясь найти опору в том облегчении, какое испытала, когда поняла, что Фицроджер ее не бросил.

Если только он не явился сюда, чтобы сообщить ей о расторжении брака.

Он поднял с пола простыню и накинул ей на плечи. Как только Имоджин закуталась в нее, он открыл дверь, чтобы впустить двух лакеев с подносом, наполненным едой.

Когда лакеи вышли, он произнес:

— Доброе утро. Сон пошел тебе на пользу.

— Да. — Она тут же спохватилась: так ли следовало ему отвечать? А вдруг он ожидал, что раскаяние не даст ей сомкнуть глаз? Ожидал или нет? Впрочем, стоило взглянуть на это безмятежное, равнодушное лицо, и сама идея показалась Имоджин смешной и нелепой.

Он жестом пригласил ее за стол, и она с удовольствием присоединилась к нему. Отщипывая кусочки от свежей булки, Имоджин старалась найти какую-нибудь легкую тему для разговора. Теплая, ароматная булка напомнила о том ломте хлеба, что ей вручил помощник пекаря, когда она добрела до Клива. Как бы сложилась ее жизнь, не дойди она тогда до замка Фицроджера?

Скорее всего она досталась бы Уорбрику. А значит, уже рассталась бы с жизнью, ибо не смогла жить после такого позора. И в это чудесное свежее утро, полное солнечного света, ароматов теплой земли и птичьих трелей, она снова радовалась тому, что осталась жива.

Однако, ускользнув от Уорбрика, она могла бы искать защиты у короля. И тогда досталась бы Фицроджеру даром, и ни о каких условиях в брачном контракте не могло быть и речи.

Она задумалась, уставившись в одну точку.

— Что с тобой? — тревожно спросил Фицроджер.

— Ничего.

Она видела, что он ей не верит. Ее угнетало внимание этого сурового, а подчас и жестокого человека. Она стала для него проблемой, которую следовало разрешить как можно скорее.

— Люди уже встали? — спросила она.

Он налил ей эля, и Имоджин жадно осушила кубок.

— Кроме тех слуг, которые вчера перебрали, — сухо ответил он.

«И кроме меня», — подумала Имоджин, принимаясь за еду.

— Наверное, мне следует спуститься и заняться делами…

— Не советую. Нам тоже не мешает отдохнуть. Во всяком случае, тебе уж точно. Король уже встал и рвется на охоту. — Он отрезал себе кусок жаркого.

Имоджин сердито вскинулась: из нее снова делают избалованную игрушку!

— Я обожаю охоту! — дерзко заявила она.

— В любое другое время, но не сегодня.

— Значит, в наказание ты посадишь меня под замок?

Он дернулся всем телом, но тут же овладел собой.

— Имоджин, Кэррисфорд — твой замок. Ступай куда угодно. Делай что хочешь. Отправляйся на охоту, если тебе приспичило. Я уверен, что моя репутация выдержит любые нападки, тогда как ты, судя по всему, совершенно равнодушна к своей.

Только теперь она все поняла — и покраснела. Если она как ни в чем не бывало проведет в седле весь день, люди либо догадаются, что ночью у них с мужем ничего не вышло, либо удивятся ее поведению.

— Я не поеду на охоту, — заявила Имоджин.

— Как угодно.

Она сидела с несчастным видом. У нее становилось тепло на сердце, когда она вспоминала о его поцелуях и нежности, с какой он ее обнимал. Она не могла об этом забыть и хотела вернуть его доверие. Она хотела спокойно все обсудить именно сейчас, когда чувствовала себя в безопасности при ясном свете дня. Она хотела рассказать ему о своих демонах и извиниться за детские страхи. Нужно было только найти такие слова, которые не заставят ее провалиться от стыда сквозь землю.

— Чего тебе не хватает, — задумчиво проговорил он, — так это преданной компаньонки. Никто из твоих родственниц не захотел бы переехать в Кэррисфорд?

Она покачала головой. Наконец-то он отвел взгляд, и Имоджин сумела выдавить из себя:

— Нет. Здесь жила… жила моя тетя. У моего отца были… были родные во Фландрии, но мы с ними совсем чужие…

— Я что-нибудь придумаю. А на первое время придется пригласить какую-нибудь монахиню из Хиллсборо. Наверняка тебе станет легче в ее обществе.

— Очень хорошо. — По правде говоря, Имоджин гораздо больше волновала ледяная скорлупа, в которую снова спрятался от нее Фицроджер, нежели какие-то там компаньонки.

Если бы он снова стал таким же добродушным человеком, готовым шутить и смеяться, каким был в эту ночь, ей вообще не потребовались бы компаньонки. Желание снова увидеть его без маски так захватило ее, что у нее заболело сердце. Она знала: этого не будет. Ни один уважающий себя мужчина не рискнет снова обречь себя на такое унижение.

И тем не менее она должна попытаться.

Только бы он не отказался от своих добрых намерений и не взял ее силой.

— Не смотри на меня так! — рассердился он. — Я не собираюсь приставать к тебе снова. — Он встал из-за стола, открыл сундук и достал оттуда хлыст и рукавицы для соколиной охоты. У дверей он сказал на прощание: — Отдыхай.

Из своего окна Имоджин следила за их отъездом. Похоже, у короля была на зависть крепкая голова, так как из всего отряда только он да Фицроджер по-настоящему радовались предстоящей охоте. Остальные карабкались в седла с таким видом, будто настал их последний час. Имоджин не удержалась от смеха, когда один из рыцарей промахнулся и свалился с лошади.

Как будто почувствовав ее взгляд, Фицроджер поднял голову. На его лице была веселая улыбка, и он послал жене воздушный поцелуй. Имоджин не пришлось делать над собой усилие, чтобы улыбнуться в ответ и помахать ему рукой.

Король дал знак, и кавалькада вихрем вылетела за ворота.

Заточенная в четырех стенах из-за ран на ногах, в полной зависимости от воли Фицроджера, она практически не имела возможности заняться своими обязанностями хозяйки замка. Довольно рассиживаться и страдать от неизвестности! К тому же ей давно следует добраться до сокровищницы и перестать жить на подачки Фицроджера. Ее уже не столько волновало, можно ли ему доверять, сколько хотелось доказать, что она тоже чего-то стоит.

И уж во всяком случае, стоит его.

Но, с другой стороны, она все еще не могла решиться открыть ему тайну фамильной сокровищницы.

Разве так бывает: чтобы доверять и в то же время не доверять одному и тому же человеку?

Да. Она доверяла ему в личных делах, но не доверяла там, где ее интересы могли противоречить интересам короля. И Фицроджер, и король были выскочками, волей случая и благодаря своему уму дорвавшимися до власти. Ее муж мечтал превратить Клив в неприступную твердыню, которая перейдет по наследству его потомкам, а королю нужно было укрепить свое влияние в этой части страны. Имоджин не имела ничего против этих честолюбивых стремлений, но для нее на первом месте были и останутся нужды Кэррисфорда.

Кстати, куда подевалась Марта? Правда, горничная из нее вышла весьма посредственная, но пока Имоджин не на кого было больше рассчитывать. Наверняка она отсыпается после праздничного застолья.

Имоджин решила, что вполне справится и без Марты. И хотя ей ни разу в жизни не приходилось делать это самой, она довольно быстро оделась. Натянуть на себя простое платье с накидкой было не так уж трудно, но ей пришлось повозиться, приводя в порядок застежки и тесемки и не имея возможности посмотреться в зеркало.

Она расчесала волосы, но заплести их в косы толком не смогла: они были слишком густыми и длинными. Несмотря на все старания, косы получались такими неряшливыми, что она решила оставить волосы распущенными.

В конце концов она оставила все попытки придать себе достойный вид и отправилась вниз босая, с непокрытой головой и распущенными волосами, свисавшими до бедер. Пусть только кто-нибудь попробует сказать ей хоть слово в упрек! Она не сомневалась, что ни у одного из обитателей замка не повернется язык обсуждать вслух жену Бастарда Фицроджера. И это внушало ей непривычную гордость.

Когда Имоджин добралась до зала, ей пришлось закусить губу, чтобы не расхохотаться во все горло. Здесь как будто состоялось настоящее побоище. Кажется, схватка была нешуточной. Реналд де Лайл спал за столом, опустив голову на руки.

— Доброе утро, сэр Реналд! — промолвила Имоджин, подойдя к нему сзади.

Хотя она говорила вполголоса, рыцарь вскочил, как будто услышал громкий крик, но тут же овладел собой и даже помог даме сесть в ее кресло с высокой спинкой.

— Доброе утро, милый цветочек! — Он присмотрелся к ней повнимательнее. — На вид вы ничуть не изменились. — Рыцарь поморщился, досадуя на свой глупый язык.

— Да, ничуть, благодарю вас, — улыбнулась она и покраснела, подумав, какой смысл он извлек из ее слов. Ну откуда ему знать, что у нее на уме? И она поспешно добавила: — Я имела в виду лишь то, что не страдаю от похмелья в отличие от всех остальных. Вы отказались ехать на охоту?

— Меня оставили, чтобы командовать гарнизоном. Я пока еще не понял, считать это актом милосердия или наказанием. Мне делается дурно при одной мысли о прогулке верхом, но все наши рыцари вернутся в замок посвежевшими после охоты, тогда как я по-прежнему буду страдать от головной боли.

В зал вошла женщина, на ходу поправлявшая чересчур низкий вырез у своего поношенного платья, едва прикрывавшего пышную грудь. Она по-хозяйски налила себе эля и не спеша осушила целую кружку, небрежно похлопав по плечу кого-то из солдат. В ответ часовой не возмутился, а так же по-хозяйски обнял ее и притянул к себе.

— Кто это? — удивленно спросила Имоджин. — Эта женщина никогда не жила в Кэррисфорде!

Реналд вскинулся было, услышав ее сердитый голос, но тут же со стоном схватился за голову.

— Гостья, — пробурчал он. — Я сейчас ее отошлю.

— Но кто?.. — Тут Имоджин заметила, что по залу слоняется не одна такая особа, причем никто из них не был занят делом. — Продажные шлюхи! — Она хотела вскочить, чтобы выставить их вон из своего замка, но Реналд успел поймать ее за подол.

— Тише! Незачем поднимать из-за них столько шума! — Судя по всему, его это происшествие нисколько не смутило. — Это всего лишь шлюхи из Хирфорда!

— В моем замке?! — Имоджин чуть не поперхнулась от гнева. — Это тоже устроил Фицроджер?

— Да тише вы! — Реналд поморщился. — Да, он. Но вы не знаете нашего Красавчика. Он большой охотник до юбок, и все в его свите стараются не отставать от своего господина. Нам пришлось доставить их сюда — иначе сегодня в вашем Кэррисфорде не осталось бы ни одной служанки, способной делать свою работу!

Имоджин растерянно поморгала.

— Очень мило. Но я не потерплю их присутствия здесь — нужны они королю или нет.

— Конечно, они отсюда уберутся. Я сам за этим присмотрю, но прошу вас не устраивать скандала. Таю и так сегодня… — Он искоса глянул на нее и закончил: — Он сегодня сам не свой.

Имоджин не подала и виду, как заинтересовал ее этот факт. Стало быть, его хваленое умение владеть собой все же дало трещину. Она была рада это слышать, а потому опустила глаза с самым невинным видом.

— Это наверняка не очень легко — свыкнуться с тем, что ты теперь женатый человек.

— Безусловно. А как вы чувствуете себя в роли замужней дамы?

Она подняла взгляд, стараясь разгадать, что кроется за его учтивым тоном. Но даже между такими друзьями, как ее муж и Реналд, наверняка есть кое-какие тайны.

— Разве у меня был выбор? — проговорила она, поднимаясь и поправляя платье. — Кроме того, в данный момент меня больше волнуют обязанности хозяйки замка. Соблаговолите удалить этих женщин из моего зала, сэр Реналд. И поставьте в известность всех слуг, что если в течение часа они не примутся за работу, то отведают моего кнута!

— Слушаюсь, миледи! — В налитых кровью глазах мелькнуло восхищение.

Имоджин собралась было выйти во двор и даже доковыляла до крыльца, но дальше идти не отважилась. О том, чтобы спуститься в эту грязь босиком, не могло быть и речи.

Досадуя на свои истерзанные ноги, она отправилась по деревянной галерее в маслобойню и кладовые. Здесь было не так грязно, но даже столь короткое путешествие отозвалось болью в израненных ступнях.

Внизу ее ожидало горестное зрелище пустых полок, разбитых ларей и бочек, разбросанных по полу продуктов и невообразимой вони от пролитого вина и эля. Хотя ее предупреждали об этом, действительность превзошла все самые мрачные ожидания.

Фицроджер не поленился доставить в замок припасы для свадебного пира. Мог бы заодно навести порядок и в кладовых!

Нет, она больше не будет капризной и избалованной девчонкой. Отец холил ее и лелеял, но теперь все заботы о замке легли на ее плечи. И она с этим справится.

Но чтобы навести здесь чистоту и порядок, потребуется немало времени и сил. А значит, ей нужны люди и деньги.

Денег у нее более чем достаточно, но она не может до них добраться. В потайном коридоре, ведущем к сокровищнице, слишком грязный и неровный пол, а кое-где он даже затоплен водой. Когда-то он был частью потайного выхода из замка, но со временем этот коридор был заброшен. Было бы настоящим безумием соваться туда без обуви.

Имоджин со вздохом призналась себе, что ей не следует и мечтать о своих сокровищах, пока она не раздобудет подходящей обуви. По узкой витой лестнице она поднялась в свою комнату.

Едва переступив порог и увидев, как здесь пусто, она решила, что больше не будет считать эту комнату своей. Разве что Фицроджер захочет, чтобы у них были отдельные спальни. Она и сама не знала, что испытывает по этому поводу. Пока что ей было страшно даже подумать о том, чтобы повторить попытку сблизиться с мужем.

Она в отчаянии заломила руки. Это придется пережить. Без их близости брак не будет считаться действительным. А значит, его можно будет расторгнуть.

Внезапно до нее дошло, что сохраненная девственность дает ей надежду на спасение. Конечно, сейчас, когда она полностью зависит от милости Фицроджера и короля, о побеге нечего и думать, но если эта ситуация продлится какое-то время и если расстановка сил изменится…

Имоджин подошла к зияющему пролому в стене, где когда-то красовалось ее чудесное окно с цветным витражом, и с высоты каменной башни оглядела свои земли.

Хочет ли она сбежать от мужа?

Ее муж был суров и скор на расправу да вдобавок не внушал ей особого доверия. Его власть все еще оставалась под вопросом, поскольку спор между Красавчиком Генрихом и его братом не был разрешен. Если Генрих проиграет, с ним вместе погибнет и Фицроджер, и не исключено, что Кэррисфорд вновь захватит Уорбрик.

Мудрая женщина наверняка постаралась бы избавиться от Бастарда Фицроджера, но почему-то Имоджин при этой мысли испытывала глухую неясную тоску. Каким-то необъяснимым образом он успел стать частью ее жизни, и с потерей этого человека в ее душе образуется зияющая пустота.

Прежде чем Имоджин успела развить эту мысль, в комнату вошла Марта.

— Вот вы где, миледи! И что вы здесь делаете? Я с ног сбилась, пока вас искала! Тут к вам пришел один человек. Сейчас я его приведу.

Она выбежала в коридор, и Имоджин не успела спросить, кто ее ищет.

Через пару секунд незнакомый человек склонился перед ней в низком поклоне.

— Леди Имоджин из Кэррисфорда?

Имоджин подтвердила, что это она.

— Седрик из Росса, башмачник, — с гордостью представился он. — Ваш супруг заказал для вас обувь. — Он раскрыл свой мешок и выложил перед Имоджин несколько пар недошитых башмаков и туфелек. Впрочем, уместнее было назвать эту обувь сандалиями.

Имоджин стало любопытно. Она наугад выбрала один башмак и обнаружила, что даже подметка на нем держится на честном слове.

— Разве он не свалится с ноги, мастер Седрик?

— Это только заготовки, миледи. Лорд Фицроджер прислал мне ваши башмаки для образца и подробно описал ваши… затруднения. Я подготовился, как мог, и пришел сюда. Теперь мы можем примерить их на ноге, и я закреплю завязки так, чтобы они не причиняли вам боли.

Имоджин чуть не разрыдалась от благодарности. Посреди всего этого хаоса и неразберихи Фицроджер не забыл о ее ногах! Нет, она больше не хотела убегать от такого мужа.

Мастер Седрик примерил несколько видов обуви, подгоняя их по ноге. Наконец он выложил перед Имоджин пару сандалий: легкие подметки на шнурках.

— Эти лучше всего подойдут для замка, миледи. Они защитят ссадины на ступнях. Я сейчас же подгоню их вам по ноге.

Имоджин кивнула и напомнила:

— Мне потребуется что-то более прочное, чтобы выйти во двор.

Башмачник задумался, надув губы, и выбрал еще одну пару.

— Вот эти, леди. Я подошью по бокам мягкую кожу, чтобы она защитила ноги, но не давила на раны. Благодаря этой коже и толстой высокой подметке вам будет не страшна любая грязь.

— Сколько времени это займет?

— Сандалии вы получите прямо сейчас, миледи, а с башмаками придется потерпеть до завтра.

Имоджин с досадой вздохнула, но деваться было некуда.

— Очень жаль, что вы не явились сюда на несколько дней раньше, мастер Седрик!

— Но мне велено было не торопиться, — простодушно сообщил башмачник. — Ваши ноги были в очень плохом состоянии, миледи.

Имоджин чуть не лопнула от злости. Фицроджер верен себе и предусмотрел все. Он хотел, чтобы она имела свободу передвижения — ведь иначе Имоджин не сможет присматривать за замком, — но при этом в его планы не входило давать ей эту свободу, пока он не привязал ее к себе навсегда.

Это было так на него похоже! Доброта, но доброта с расчетом.

Но конечно, даже ее расчетливый муж не мог предположить, что их брак останется незавершенным на второй день после свадьбы.

И впервые за все это время она попыталась понять, что остановило Фицроджера.

Она помнила, как подумала о том, что Ланкастер на его месте не стал бы обращать внимания на ее крики и слезы. Мужчины испокон веков брали женщин силой — так почему же этого не сделал Фицроджер?

Хотя, конечно, он всегда руководствовался собственными интересами. Он достиг главной цели: брак заключен по всем правилам, и свидетелем был сам король. И он наверняка знает, что гордость не позволит Имоджин объявить во всеуслышание о неудавшейся брачной ночи. Значит, он надеялся добиться от нее покорности, действуя лаской, нежели вынуждая ее к сожительству силой. Вряд ли она уступит ради жестокого насильника.

Она тяжело вздохнула. Как же это утомительно — постоянно иметь дело с жестокой реальностью!

Как только сандалии были готовы и оказались у нее на ногах, Имоджин поблагодарила мастера Седрика за хорошую работу и отпустила его, приказав Марте найти место, где он мог бы заняться своим делом. Она не спеша прошлась по комнате, наслаждаясь чувством безопасности благодаря толстой подметке, защищавшей ее ноги от неровностей пола.

Ей не терпелось испытать новую обувь на деле. Ведь теперь она могла свободно передвигаться по всему замку — правда, в некоторых местах ей придется идти вдоль стен.

Весь остаток дня Имоджин посвятила обходу замка и составлению планов на ближайшее будущее.

Учитывая бедственную ситуацию и недостаток челяди, она нашла состояние Кэррисфорда на удивление сносным. В наспех отремонтированном курятнике уже сидели несколько несушек. В хлеву стояли дойные коровы, и маслобойня работала вовсю. Имоджин проверила все сама и отдала кое-какие распоряжения, но в общем и целом хозяйство уже налаживалось.

Поскольку конюшня сгорела дотла, лошадей приходилось держать под временным навесом, но летом его было вполне достаточно. Даже сейчас, когда большой отряд всадников отправился на охоту, в замке осталось много лошадей, но Имоджин, как ни всматривалась, не смогла найти хотя бы одно животное из отцовских конюшен. Она не рискнула спуститься к лошадям сама и вызвала конюха. Тот подтвердил, что после набега Уорбрика все их лошади бесследно исчезли.

— Не могу точно вам сказать, леди, то ли их перебили, то ли просто угнали, — сокрушался старый слуга. — Я убежал из замка, а когда вернулся, все было примерно так, как вы видите.

— А что с соколами и собаками? — спросила Имоджин.

— То же самое, леди. — Но хмурый вид конюха говорил, что на самом деле все еще хуже. Этот человек щадил ее так же, как и все слуги в замке, но Имоджин не стала его упрекать. Это не вернуло бы ей любимых гончих, Герду и Гельду, и ручного ловчего сокола.

Зато Уорбрик теперь заслуживал не простой смерти. Его как минимум следовало поджарить живьем.

Она медленно вернулась в зал. Ей не было нужды ломать голову над тем, где взять новых собак и птиц, поскольку у Фицроджера хватает и своих. Ну что ж, по крайней мере хоть на это не придется тратить деньги. Кэррисфорд обладал немалыми богатствами, но пока восстановительные работы подойдут к концу, опустеет не один сундук с деньгами.

А что, если король подарит ей в качестве компенсации часть владений Уорбрика и Беллема? Кусок от земель Уорбрика пришелся бы как нельзя кстати к объединенным владениям Клива и Кэррисфорда.

Клива и Кэррисфорда.

Она снова и снова смаковала про себя это сочетание, являвшееся символом богатства и власти, а также королевского расположения к Фицроджеру, получившему в свое распоряжение столько земли. Одним махом ее муж превратился в самого могущественного землевладельца в этой провинции. И не исключено, что король задумал это уже давно.

Имоджин знала, что в июле, когда Роберт Нормандский высадился на берегах Англии, чтобы отвоевать корону у своего брата, к мятежу присоединилось немало дворян, лишь недавно перебравшихся в Англию из Нормандии. Однако Роберту не хватило решимости довести до конца свой план, и он удовлетворился отступным в размере трех тысяч серебряных марок. А Генрих с тех пор неустанно преследует предателей. С большинством из них удалось договориться, но таким отъявленным разбойникам, как Роберт Мале, Айво из Грандмеснила, Роберт из Понтфракта и Роберт Беллем, пощады ждать не приходилось.

И снова она принялась гадать, каким способом Уорбрику удалось проникнуть в Кэррисфорд. Фицроджер подозревает бродячих монахов, но Имоджин думала иначе. В последний раз им не удалось толком обсудить это из-за свадьбы. Однако при первой же возможности она снова поднимет этот вопрос.

Кэррисфорд больше не станет легкой добычей для налетчиков.

Имоджин вернулась в зал, но на пороге опять задержалась — она не могла привыкнуть к тому убожеству, что лишь отдаленно напоминало богатство и роскошь прежних дней. Замок следовало восстановить хотя бы для того, чтобы продемонстрировать всем могущество ее супруга. Некоторые гобелены были доставлены сюда из Италии и других стран. Сколько потребуется времени, чтобы раздобыть им замену? Золотую и серебряную посуду смогут изготовить местные ювелиры, а вот стекло — нет.

У нее вырвался тяжкий вздох. Наверное, на это уйдет не один год.

В это время дня в зале было пусто — у всех хватало работы. Она отметила, что шлюхи тоже куда-то испарились, хотя наверняка скрываются где-то в замке.

Она вспомнила слова Реналда о том, что Красавчик Генрих — охотник до юбок и что его свита во всем подражает своему хозяину. Это вызвало у нее недовольную гримасу. Наверное, и Фицроджер не брезговал шлюхами, пока оставался возле короля?

Конечно, а почему бы и нет? С какой стати требовать от него воздержания?

Но, как это ни смешно, Имоджин было обидно.

Станет ли он путаться с проститутками, если не найдет удовлетворения в постели у жены? А вдруг он уже сейчас развлекается с ними на охоте?

Эта мысль уязвила ее до глубины души.

Она никак не могла этому воспрепятствовать, но если только он попробует опозорить ее в ее собственном замке, Имоджин не задумываясь пустит в ход подаренный им кинжал.

Она постаралась на время выбросить это из головы и отправилась в поварню, чтобы проверить, хватит ли продуктов на ближайшие дни. Хорошо, если король со свитой скоро уедут. Пожалуй, ей следует радоваться тому, что Генрих приехал в Кэррисфорд с небольшим отрядом, оставив большую часть армии кормиться на землях Уорбрика. Это можно было считать началом возмездия за совершенные им преступления.

Она искренне надеялась, что Генрих сотрет в порошок обоих братьев, но в глубине души таила гораздо более кровожадные планы. Ей хотелось, чтобы Уорбрик был не просто казнен, но и унижен и чтобы это обязательно происходило в ее присутствии.

Имоджин находилась в буфетной и пересчитывала свечи, когда ее посетила неприятная мысль. Когда король пойдет войной на Беллема, Фицроджер отправится с ним. Они будут воевать, в том числе и с Уорбриком. И Фицроджеру будет грозить смертельная опасность.

Она тут же постаралась успокоить себя тем, что этот тип всю жизнь только и делает, что воюет. Так чего же она боится?

Однако она боялась. Она боялась за своего мужа.

— Ах вот вы где, леди Имоджин, — услышала она голос Сиварда. — Там, во дворе, собрались ваши старые слуги. Они вернулись в замок.

Его глаза сердито блеснули, но Имоджин улыбнулась в ответ:

— Неужели они только сейчас услышали о том, что Уорбрик сбежал?

— Думаю, они только сейчас услышали, что в замке праздник. Если пожелаете, мы можем отослать их назад и приказать вернуться через неделю.

— Нет. Мы слишком нуждаемся в рабочих руках. — Имоджин вспомнила, как Фицроджер принимал вернувшихся работников, и снова улыбнулась: — Я выйду к ним на крыльцо, Сивард.

Нужно было раздобыть хоть немного денег. Она поспешила наверх и принялась шарить в вещах своего мужа. Конечно, все сундуки с деньгами были заперты, но ей повезло найти кошель с серебряными фартингами, висевший на ремне куртки.

Потом она заглянула в кабинет, где замковый писарь брат Катберт вручил ей полный список слуг. Наконец она вышла на крыльцо, где подобно Фицроджеру сверяла имя каждого из пришедших со списком и выдавала ему по серебряному фартингу.

Вот так. Пусть знают, кому они служат!

Почти все женщины немедленно отправились в ткацкую, где сразу же закипела работа. Имоджин показалось, что кое-кто из них не удержался от недовольной гримасы. И она пошла с ними в ткацкую: во-первых, для того, чтобы помочь им освоиться, а во-вторых, ей хотелось убедиться, что они не будут бездельничать.

В комнатах уже успели навести чистоту, и самые умелые швеи сидели за работой, восстанавливая то, что еще можно было пустить в дело. Другие перебирали обрывки тканей, вырезая из них неповрежденные куски, чтобы превратить их в полотенца или женское белье.

Как всегда, во время работы женщины болтали и сплетничали. Имоджин сидела среди них со своим шитьем и невольно прислушивалась к разговорам. Прежде служанки никогда не отваживались вести в ее присутствии столь откровенные беседы. Видимо, теперь к ней относились как к опытной замужней даме, а потому перестали стесняться. Или здесь сыграл свою роль тот факт, что ее отец, всесильный хозяин замка, уже мертв и можно не считаться с его упрямым желанием охранить свою дочь от реальной жизни.

— …Ты не поверишь, какой у него огромный, — шептала одна женщина, Дора, своей соседке. — Я аж обмерла: чего, думаю, с таким делать? Ну, да тот парень, у которого грудь, как бочонок, знает все как есть!

— Мне тоже нравятся большие мужики!

— Это в котором же месте большие, а?

— В любом!

По комнате прокатился дружный смех.

— Нет, ты послушай меня, Ида, — продолжала Дора. — Главное не то, что у них промеж ног, а то, что в башке! Никто не приголубил меня так, как один плюгавый старикашка, а я тогда была еще совсем девчонкой! Уж он показал мне, что к чему! А потом мне самой пришлось учить всем этим штучкам Джонни. Иначе у нас с ним ни за что бы не сладилось!

Имоджин от всей души пожелала, чтобы и ее кто-нибудь научил что к чему. Но, с другой стороны, она боялась, что знает теперь это слишком хорошо. Ведь Дора готова отдаться любому мужчине. Такие, как она, наверняка не брезгуют брать в рот эту штуку. Интересно, хватит ли отцу Вулфгану способности объяснить этой женщине, как глубоко она пала?

Но тут Дора заявила:

— Но коли уж говорить начистоту, мне никогда не нужен был никто, кроме Джонни. Не прибери его тогда лихорадка, ни один мужик бы меня не отведал, будь он хоть трижды король!

— Да ладно тебе, Дора, не ври!

— Да когда ж это я вам врала? — Дора кокетливо захлопала ресницами.

— Ух ты! Ну и как он тебе показался?

Дора гордо оглянулась, наслаждаясь всеобщим вниманием, и только теперь, по-видимому, заметила, что в комнате находится их госпожа. Щеки ее тут же стали пунцовыми.

— Не след мне об этом рассказывать!

Теперь все дружно уставились на хозяйку замка. Имоджин проговорила с натянутой улыбкой:

— Ничего страшного. Я ведь теперь тоже замужем!

— Да, леди, — согласились швеи, но разговор угас.

Через некоторое время Имоджин отложила работу и вышла. Не успела она закрыть за собой дверь, как возбужденное жужжание возобновилось.

Ее так и подмывало вернуться и послушать под дверью, но она была Имоджин из Кэррисфорда, а значит, выше таких вещей. А все эти женщины — невежественные простолюдинки, погрязшие в грехе и разврате.

Тут ей в голову пришла новая мысль: Фицроджер должен знать, «что к чему», и скорее всего предпочитает именно таких невежественных, погрязших в грехе женщин.

Имоджин так задумалась, что не заметила, как ноги сами привели ее в прежнюю комнату на самом верху башни. Там ее поджидал отец Вулфган, лицо которого было мрачным.

— Нам предстоит помолиться сегодня вместе, дочь моя!

— Разве это так необходимо именно сегодня? — слабо удивилась она.

— Именно сегодня, дочь моя! Ради очищения, ради новых сил или же ради прощения. — Он сверлил ее взглядом, как будто старался проникнуть в ее душу.

Имоджин постаралась напустить на себя безмятежный вид, но греховные речи Доры еще не исчезли из памяти и лишили ее душевного покоя.

Вулфган со стуком опустился на колени.

Под его пронзительным взором Имоджин пришлось сделать то же самое.

— Вот так, дочь моя! — зашептал он. — А теперь поговори через меня с Господом нашим Иисусом Христом, подвергавшимся искушению и денно, и нощно, но не согрешившим ни делом, ни помыслом! Что было этой ночью?

Имоджин от неожиданности онемела. Даже если бы все прошло так, как полагается, она не считала приличным обсуждать такие дела с посторонними, пусть это даже ее личный духовник.

— Неужели такое возможно? — в экстазе возопил Вулфган. — Неужели ты все еще девственна?!

— Нет! — инстинктивно солгала Имоджин и сжалась в ожидании Господней кары.

Но ничего не случилось, а Вулфган, судя по всему, поверил ее словам.

— Но тебе удалось устоять перед похотью? — осведомился он.

— Да, — угрюмо ответила Имоджин, опустив взгляд на свои руки, сложенные в молитвенном жесте.

— Благословенное дитя! А своему мужу ты помогла устоять перед похотью?

— Да, мне кажется, что помогла.

— Дважды, трижды благословенна! — Он стиснул ее руки скрюченными грязными лапами. — Ты уже встала на святой путь очищения и скоро сможешь повести его за собой к вечной жизни! А теперь помолись со мной о ниспослании тебе новых сил! — Он затянул знакомую литанию.

Имоджин со вздохом послушно вторила ему в нужных местах. Она помнила, что эта литания бесконечна. Пока Вулфган дойдет до последней строки, ее колени будут болеть сильнее, чем ступни.

Фицроджер единым духом преодолел лестницу, ведущую в башню. Кое-кто мог даже вообразить, будто им движет нетерпение. Абсолютно неуместное нетерпение, если учитывать его отношения с супругой. Его сердце сдавило ледяными тисками, когда он обнаружил, что их спальня пуста. Здесь не было ни Имоджин, ни даже следов ее пребывания. Ни забытой ленты, ни расчески, ни хотя бы женского волоса на подушке. Кровать застелили свежим бельем, как будто на ней никогда не спали.

Куда же она пропала? Он не позволит ей уйти!

Тайрон выскочил из пустой спальни и поспешил по коридору и винтовой лестнице к той светелке на самом верху башни, где раньше обитало Сокровище Кэррисфорда и где они устроили памятный поединок характеров, обсуждая брачный контракт. Даже после погрома, устроенного Уорбриком, лишенная дорогих гобеленов и чудесного витража на окне, эта комната все еще служила достойной оправой для хранившегося в ней самоцвета и напоминала о былой роскоши старого замка. Может быть, Имоджин просто соскучилась по своей старой спальне?

Он упрямо выпятил подбородок. Если ей так необходима золоченая клетка, она ее получит — но только вместе с ним, ее супругом.

Он остановился у двери, услышав два заунывных голоса, тянувших литанию на латинском языке.

На каждую реплику гнусавого голоса отца Вулфгана Имоджин послушно подавала ответ.

— Укрепи наш дух и охрани нас на святом пути…

— Молим тебя, услышь нас!

— Научи нас взалкать жизни вечной…

— Молим тебя, услышь нас!

Фицроджер, изо всех сил врезав кулаком по толстой каменной стене, резко повернулся и отправился к себе.

Этого гнусного святошу, спекулировавшего на ложном чувстве вины и греха, он обязательно размажет по стенке.

Глава 12

По дороге в свою комнату Фицроджер оглядел себя и грустно вздохнул. Может, оно и к лучшему, что ему не удалось прямо сейчас предстать перед Имоджин. Охота сегодня удалась на славу, и теперь от него пахло кровью, потом и внутренностями убитых зверей. Такое сочетание наверняка оскорбит деликатные чувства его молодой жены.

Во внутреннем дворе в Кэррисфорде была устроена баня с котлом горячей воды и большими ваннами. Лорд Бернард непременно заглядывал туда всякий раз, возвращаясь с охоты, чтобы войти в замок чистым и свежим. Генрих со своей свитой не преминули воспользоваться баней, чтобы отскрести кровь и грязь, а заодно позабавиться с приглашенными шлюхами. Фицроджер был не в том настроении, чтобы присоединиться к ним, а значит, снова стать объектом двусмысленных шуток. Он отправился в замок, не задумываясь о том, в каком виде предстанет перед Имоджин.

Теперь его коробило от собственной беспечности.

Он позвал слуг, чтобы ему приготовили ванну в его комнате, и начал раздеваться. Пока слуги возились с ванной и ведрами с горячей водой, Фицроджер, скинув заскорузлую от грязи одежду, глубоко задумался.

Что ему делать со своей женой? Он не сомневался, что совершит доброе дело, избавив Кэррисфорд от присутствия настырного священника, но он дал Имоджин обещание, что она сама будет распоряжаться в своем замке, и не хотел нарушать данное слово из-за таких пустяков. Слишком много чести для какого-то строптивого капеллана. Пусть бесится — лишь бы не совал нос в его дела.

Гораздо важнее было решить, стоит ли сегодня же ночью овладеть ею, не обращая внимания на мольбы и протесты. Ему до сих пор делалось тошно, стоило вспомнить, как каменело под ним ее тело. Наверное, он мог бы взять ее силой — но чего бы он этим добился? Ему претило насилие над несчастной запуганной девчонкой, но ситуация складывалась слишком опасная. Генрих спит и видит, что не кто иной, как Фицроджер, будет управлять этой частью Англии. А значит, друг и союзник короля обязан добиться поставленной перед ним цели любой ценой.

Он отпустил слуг нетерпеливым взмахом руки и с довольным вздохом опустился в горячую воду. Не спеша орудуя мочалкой и мылом, Фицроджер продолжал обдумывать ситуацию.

Пожалуй, они могут позволить себе роскошь завести отдельные спальни. Это будет выглядеть странным, но его вовсе не волновало мнение окружающих. Он много лет провел в свите Генриха, участвуя в сомнительных развлечениях своего покровителя, и по праву считался самым искусным солдатом в его войске. Никому и в голову не придет подвергать сомнению его мужественность.

Он откинул голову на бортик ванны и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на приятных воспоминаниях о том, как Имоджин загоралась под его ласками. Что может быть чудеснее, чем ощущать свою власть над этим дивным, неискушенным созданием?

Дверь в спальню распахнулась, и он в ту же секунду открыл глаза.

Имоджин моментально залилась краской, увидев, что он в ванне. Она принесла целую стопку чистого белья.

— Ох, простите, милорд! — пролепетала она, пятясь к двери. Но ей загородила путь девочка, тащившая небольшой сундучок.

— Войди, — приказал он. — Или ты забыла, что мы женаты? — Ему стоило большого труда не подать виду, как он рад. Имоджин переносила сюда свои вещи. Значит, у нее и в мыслях не было возвращаться в свою комнату.

Не смея поднять глаза, она вошла и положила на кровать белье, а девочке приказала поставить сундук у стены. Ее нежные щеки все еще покрывал милый румянец, а светлые волосы были свободно распущены по плечам. Живое олицетворение юности и непорочности — кем, собственно говоря, она и была. Его тело ответило совершенно недвусмысленным образом, готовое покончить с этой непорочностью прямо сейчас, но до сих пор Фицроджер умел справляться со своими эмоциями и не собирался идти у них на поводу и впредь.

— Я вернусь через… — пробормотала она, желая исчезнуть как можно скорее.

— Постой. — Против его воли это слишком напоминало приказ, но Имоджин остановилась на полпути к двери.

— Девочка, — обратился Фицроджер к служанке, — ты можешь идти.

Девочка вышла, неслышно притворив за собой дверь. Имоджин застыла на месте, не смея пошевелиться.

И что теперь?

— Ты могла бы потереть мне спину, — произнес он.

Она с опаской приблизилась к ванне. При наличии бани и специально обученного слуги можно было не сомневаться, что Сокровищу Кэррисфорда ни разу в жизни не пришлось мыть кого-то из гостей.

— И королю тоже? — робко спросила она.

Она задала правильный вопрос. Согласно обычаям того времени, хозяйка дома прежде всего должна была удовлетворять потребности самого знатного гостя.

— Не бойся, он не ждет твоей помощи. В бане и без тебя хватает женщин.

— Шлюх, — уточнила она с брезгливой гримасой.

— Да. Лучше иметь дело с женщинами, которые служат тебе с удовольствием, чем с теми, кто делает это против воли. — При виде несчастного выражения у нее на лице Фицроджер пожалел о своих словах. Но тут же с досадой подумал, что немного вины и ревности пойдут на пользу этой норовистой девице.

Она застыла посреди комнаты, не зная, что делать дальше. Он наклонился, подставляя спину.

Имоджин подошла к нему и стала намыливать мочалку.

Она осторожно провела мочалкой по его спине. На ощупь он был таким же твердым, как и на вид. И почему судьбе было угодно связать ее с таким жестким типом?

Потому, что ей требовался именно такой. И он вовсе не всегда такой жесткий и холодный. Однажды он был добр с ней и очень нежен, а ее женский инстинкт подсказывал, что Фицроджер может сделать ее счастливой, только надо найти способ заставить его снять маску.

Она окунула мочалку в воду, взбила побольше пены и еще раз провела ею по его спине, следя за его реакцией. Он опустил голову на колени, но при этом весь его вид говорил о том, что ему это доставляет удовольствие. Она смелела с каждой минутой, стараясь не пропустить ни одного дюйма его широкой спины и плеч. При этом она и сама испытывала странный восторг, словно это ее гладили теплой мочалкой.

Она не сразу сообразила, что от напряжения у нее сводит поясницу.

Она выпрямилась и будто нечаянно коснулась его влажных волос. А потом занервничала: что он ей скажет?

— Спасибо. — Его голос был мягким, даже сонным. — Ты вымыла меня на славу.

Она улыбнулась. Вернее, усмехнулась с весьма довольным видом. Она была очень горда тем, что нашлось хотя бы одно дело, с которым ей удалось хорошо справиться.

— Хочешь, я смою мыло? — предложила она.

— Да.

Она набрала в кувшин чистой воды и стала лить ее на спину мужа, смывая густую мыльную пену.

Под струями теплой воды он лениво потянулся всем телом, играя мускулами, а потом встал, расплескав воду из ванны. Имоджин не удержалась и попятилась в испуге, прижав к груди кувшин.

Он бросил на нее один только взгляд, и если и был до этого хоть немного расслаблен, то теперь на его лице снова утвердилась холодная маска.

— Полотенце! — отрывисто бросил он.

Она поспешно отставила кувшин и подала ему большое полотенце, стараясь не натыкаться взглядом на его тело. Какая же она глупая! Она заметила, что его тело совсем не загорело ниже пояса и его мужской орган не торчит от возбуждения.

Она с облегчением перевела дыхание.

— Подай мне чистую одежду.

Имоджин была рада поводу отвернуться и с готовностью полезла в его сундук.

— Простую или нарядную? — уточнила она.

— На твой выбор, — ответил он с легкой усмешкой.

Имоджин добросовестно перерыла все три сундука с одеждой и обнаружила, что сделать выбор не так-то легко. Здесь имелось все, что угодно: от кожи и замши до тонкого шелка. При желании он снова мог перещеголять самого короля, а мог вырядиться простым крестьянином. Впрочем, Фицроджеру не требовалось никаких уловок, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание.

Она повернулась, собираясь подать ему одежду.

Он сидел на скамье, скинув с себя мокрое полотенце. Она могла бы уже свыкнуться с видом его обнаженного тела, но это было не так-то просто. И она опять залилась краской.

— Ничего, вот заштопаешь меня разок-другой и совсем перестанешь обращать на меня внимание.

— Заштопаю тебя?..

— Разве ты не умеешь выхаживать раненых? — сурово прищурился он. — Что за новости?

— Я ум-мею… — пролепетала она испуганно. — Но не совсем… мне не приходилось зашивать раны. Хотя я знаю, как это делают… кажется.

— «Кажется»! — передразнил он. — Наверняка твой папочка оградил тебя даже от этого! Хотел бы я знать, от чего он тебя ограждал: от ран или от мужчин?

— Не смей так говорить о моем отце!

— Я буду говорить так, как мне угодно, Имоджин! Возможно, твоему отцу было по средствам держать в доме женщину для украшения. А мне — нет.

— Тогда зачем ты силой вынудил меня стать твоей женой? — выпалила она, швырнув в него одеждой.

Он встал и начал натягивать лосины.

— Я не вынуждал тебя силой, Имоджин, — терпеливо напомнил он. — Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Имоджин лишь сердито закусила губу.

— И любой нормальный мужчина, даже благородный граф Ланкастер, вправе ожидать от своей жены самого нежного ухода в том случае, если его ранят, — продолжал он, возясь с одеждой. — Хотя, конечно, прежде всего это предполагает, что благородный граф вообще снизойдет до того, чтобы угодить в ситуацию, грозящую ранением.

Имоджин пожалела, что под рукой не нашлось ничего подходящего, чтобы швырнуть в его нахальную физиономию.

— Почему ты издеваешься над всеми подряд? Тебе не надоело упиваться своим превосходством? И разве Ланкастер виноват, что ему не пришлось когтями и зубами прокладывать себе дорогу наверх?

Его руки даже не дрогнули, но подбородок сурово выпятился вперед:

— Имоджин, думай, что говоришь.

— С какой стати? — взорвалась она, доведенная до бешенства этими бесконечными издевательствами и словесными поединками. — Что еще ты со мной сделаешь? Будешь бить? За то, что сказала правду?

Он выпрямился. В его глазах был арктический холод.

— Подойди сюда.

От страха у нее душа ушла в пятки. И кто тянул ее за язык? Разве можно дразнить этого дракона?

— Подойди сюда, — повторил он.

Имоджин готова была пуститься наутек, но гордость не позволила ей спастись бегством. Она двинулась к нему на непослушных ногах.

— Сядь. — Он показал на скамейку.

Имоджин рухнула на скамью — ноги ее не держали. Она не смела оторвать глаз от своих судорожно стиснутых рук.

— Имоджин, — миролюбиво заговорил он, взяв в руки рубашку. — Я искренне хочу быть с тобой добрым, но временами ты сама напрашиваешься на ссору. Я не…

Он умолк, не найдя нужных слов, и Имоджин от удивления забыла о своем страхе. Она и думать не смела, что когда-нибудь сподобится увидеть, как Фицроджер пришел в замешательство. Он не смотрел на нее, делая вид, что целиком занят своей одеждой.

— Я не очень-то привык к доброте, — продолжал он, — потому что пропитался жестокостью до самых костей, прокладывая себе путь наверх зубами и когтями.

— Прости, — смутилась она. — Я не хотела тебя обидеть…

Его глаза холодно сверкнули.

— Ты не обидела меня. Но ты задела мое больное место. А это очень опасно. Мудрая жена ради собственной пользы во время ссор и стычек не станет упоминать о моем прошлом и о моем происхождении.

— Но я не хотела ссориться! — возразила она.

— Тогда можно лишь подивиться тому, что ты только и делаешь, что затеваешь ссоры, — проговорил он, натянув наконец рубашку.

А потом внезапно повернулся.

Одной рукой он схватил Имоджин за руки, другой — за волосы. Он даже успел обхватить ее ногами, не позволяя двинуться с места. Она оказалась совершенно беспомощна в этой ловушке из твердого, сильного мужского тела. Ее сердце колотилось, как бешеное, а с губ слетел слабый испуганный писк.

— Вот видишь, — ухмыльнулся он, — с кем ты связалась.

Ее страх немного утих, когда до нее дошло, что он не собирается причинять ей боль.

— Я никогда не сомневалась, что ты превосходишь меня в силе, Фицроджер!

— И во всем остальном тоже, Рыжик.

— Я хочу быть равной тебе! — обиженно сказала она и затихла: вот сейчас он рассмеется!

Но он не поднял ее на смех.

— Тогда добивайся поставленной цели. — Он равнодушно отпустил ее и поднял с пола тунику. Имоджин, содрогаясь от пережитого страха, осторожно потерла побелевшие запястья. Белые отметины на нежной коже — свидетельство его власти над ней — приводили ее в отчаяние.

— Предлагаешь мне научиться владеть мечом? — горько спросила она. — И постараться обзавестись такими же мускулами, как у тебя?

— Иди к цели так, как считаешь нужным. В конце концов, я тоже был когда-то хилым, недоношенным ребенком, да вдобавок еще и бастардом. — Фицроджер завязал тесемки на вороте туники и накинул сверху куртку. — Но дело не в физическом превосходстве. Я сильнее короля и могу убить его в поединке. Но делает ли это меня выше его — или хотя бы равным? Нет. Я выполняю его приказы. И я буду сражаться на его стороне.

Имоджин окинула взглядом его мощное, поджарое тело, и ее осенила новая мысль:

— А за меня ты будешь сражаться?

— По-моему, я уже это делал, — напомнил он ей.

— Да, верно… — смутилась Имоджин. — А почему ты служишь королю?

— Он помог мне стать тем, кем я стал, и я в долгу перед ним и считаю себя его союзником. А кроме того, он может меня наградить.

— А почему ты готов служить мне?

— Возможно, по тем же причинам. — Он бросил на нее из-под ресниц загадочный взгляд.

Награда! Это слово разбудило в ней тревогу и недоверие.

— Я понимаю, ты думаешь, что я помогу тебе карабкаться вверх, но какая награда у тебя на уме, Фицроджер?

Он отвернулся, чтобы взять расшитый золотом пояс, лежавший на сундуке. Его голос снова стал бесстрастным и невыразительным:

— Я не сомневаюсь, что у Сокровища Кэррисфорда найдется что предложить грязному бастарду. — Когда он снова посмотрел на нее, от восхищения у Имоджин перехватило дыхание. В черной тонкой тунике, подпоясанной золотым поясом, Фицроджер выглядел так внушительно, что его слова казались нелепой шуткой.

— Как бы ты ни начинал, лорд Фицроджер, сейчас вряд ли кому-то придет в голову тебя жалеть!

— Меньше всего я нуждаюсь в чьей-то жалости, Рыжик! — Он с издевкой указал на ее залатанное платье. — Или ты уже утратила желание перещеголять меня хотя бы в нарядах?

— У меня почти ничего не осталось! — ответила Имоджин, злясь на его жестокость. Снова и снова, едва между ними забрезжит хотя бы намек на понимание, на что-то близкое и душевное, чего ей так не хватает, как он тут же натягивает на себя пресловутую маску. И Имоджин остается лишь гадать, была ли на самом деле эта искра нежности или она снова забивает себе голову глупыми иллюзиями?

Он принялся перебирать принесенную ей стопку одежды и, разумеется, как все мужчины, за одну минуту превратил ее в бесформенную кучу. Он выбрал лиловое платье и накидку из золотистого шелка. Все было безнадежно изорвано, и Имоджин не выбросила эти вещи только из-за хорошей ткани.

— Надень это.

— На накидке такая дыра, что ее уже не заштопаешь. Посмотри, какие это лохмотья!

— Все равно надень! — Он кинул ей платье. — Если на тебе будет достаточно украшений, никто не обратит внимания на дыры. Я хочу, чтобы сегодня люди видели Сокровище Кэррисфорда во всей его красе.

— То есть полюбовались на твою добычу?

— Совершенно верно. — Он надел на руки тяжелые золотые браслеты. Затем извлек из сундука кошель и протянул Имоджин. — Твой утренний подарок.

— Но… — Она покраснела от стыда.

— Я не считаю себя недовольным, жена.

Она посмотрела ему в глаза и поверила.

Она раскрыла кошель и вынула оттуда драгоценный пояс, инкрустированный аметистами и слоновой костью. Он был выполнен с изумительным мастерством и не уступал в красоте ни одному из ее прежних украшений. Она догадывалась, что это очередное проявление его доброты: по обычаю молодожен преподносит невесте утренний дар или объясняет, чем он недоволен, — и на глазах у нее выступили слезы.

— Спасибо.

— Одевайся, — приказал он. — Король вот-вот войдет в зал.

Он опустился на скамью и вытянул ноги.

Он собирается смотреть, как она одевается? Имоджин застыла.

— Вид твоего обнаженного тела не распалит во мне греховную похоть, Рыжик. Одевайся.

Имоджин начала стаскивать с себя тунику, но вдруг опустила руки и, повернувшись к Фицроджеру, гордо вздернула подбородок, хотя от страха пересохло во рту.

— Нет!

— Почему нет? — На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Это может быть правильно по закону, это может быть правильно даже перед Господом, но это неправильно для меня!

Он встал и двинулся к ней, излучая угрозу каждой клеточкой своего огромного тела.

Имоджин испуганно моргнула. Наверное, она перегнула палку. С мужеством отчаяния она осталась на месте и даже постаралась выдержать его взгляд.

Но вот он расслабился, и в его зеленых глазах мелькнула усмешка.

— Хорошая попытка. — С этими словами Фицроджер оставил ее одну.

Ноги ее подкосились, и она рухнула на пол, содрогаясь от ужаса. Как ей это удалось? Она никогда в жизни не посмела бы перечить своему отцу, не говоря уже о Фицроджере!

Похоже, у нее просто не было иного пути, как постоянно сражаться за свои права, даже не зная толком, остались ли у нее эти права или уже нет… Единственным человеком, советовавшим ей не уступать ни в чем, был отец Вулфган. Все прочие наверняка в один голос уговаривали бы ее покориться своему супругу и быть ему хорошей женой.

Особенно в постели.

Вот только супругу, судя по всему, доставляло удовольствие провоцировать ее на ежедневный, ежечасный бунт.

Когда Имоджин спустилась в зал, она была одета в выбранное Фицроджером платье и подаренный им роскошный пояс. Она приказала служанке заплести волосы в две косы, демонстрируя свое положение замужней дамы, но не покрыла голову вуалью, потому что у нее не было подходящего обруча.

В заполненном мужчинами зале мгновенно наступила тишина. Она по взглядам поняла, что все эти люди завидуют ее мужу, и получила от этого немалое удовольствие. Фицроджер поднялся ей навстречу, чтобы проводить к почетному месту рядом с королем.

— Вы ослепительны! — заявил Генрих с веселой улыбкой. — Похоже, Тай отлично справился со своим делом!

Имоджин потупилась, чувствуя, что неудержимо краснеет.

— Ах, какая очаровательная невинность! Жаль, что она не остается на всю жизнь! Готов поспорить, что этой ночью вы уже гораздо охотнее отправитесь в постель, не так ли? И вас не придется подталкивать! — Имоджин готова была провалиться от стыда сквозь землю. — Между прочим, близость с женщиной всегда вызывает у нас волчий аппетит! — благодушно продолжал король. — А где же… — Он замолк на полуслове, и Имоджин готова была поклясться, что Фицроджер подал королю какой-то знак.

Шлюх не было видно, и Имоджин поняла, что Генрих снизошел до ее требований. Какой он необычный человек! Ведь он был повелителем Англии, но в то же время не обижался, когда над ним подшучивали, и даже позволил удалить из зала шлюх! Значит, он веселый и добрый монарх, охотно награждающий тех, кто хорошо ему служит. И карает тех, кто выступает против него.

Можно ли сказать то же о Фицроджере? Что ему нужно от нее? Безусловно, прежде всего ему нужны сыновья — если только она не наберется духу объявить во всеуслышание, что их брак не состоялся.

Наверняка он тоже будет с ней добр и наградит ее, если она выполнит его волю, и накажет, если она не покорится.

И она смирилась с этим. Такова жизнь.

Она вспомнила, из-за чего началась их последняя ссора. Он решил, что Имоджин ничего не умеет делать. Она убедит его в обратном.

Она действительно была неплохо подготовлена, но ей никогда не позволяли самой зашивать глубокие раны или выхаживать заразных больных. Возможно, отец оказал ей этим медвежью услугу, хотя старался сделать как лучше.

Она знала наверняка, что захочет сама выхаживать Фицроджера, если его доставят домой израненного. Вот только хватит ли ей умения и опыта?

Кстати, а где сейчас находятся те, кто был ранен во время штурма Кэррисфорда? Скорее всего их отправили в монастырь Гримстед. Среди них должен быть и Берт, пострадавший из-за ее упрямства. Завтра же она отправится в лазарет при монастыре и начнет учиться!

Подали ужин, и присутствующие, накинувшись на еду, начали возбужденно обсуждать сегодняшнюю охоту. Удалось загнать и убить двух молодых оленей, а также много мелкой дичи. Пока музыканты негромко выводили какую-то медленную мелодию, король и его придворные с упоением вспоминали прелести погони, мастерство охотников, отвагу ловчих соколов и поразительное чутье гончих.

Неожиданно Фицроджер резко встал со своего места, и Имоджин подняла на него испуганный взгляд. Поначалу ей показалось, что сейчас он отведет ее в спальню, чтобы овладеть ею, но он направился к музыкантам. Позаимствовав у одного из них арфу, Фицроджер устроился на табурете посреди зала.

Разговоры затихли: все ждали, что будет дальше.

Он сидел как ни в чем не бывало, не спеша пробуя инструмент. А затем обвел зал веселым взглядом.

— Милорды, вы наверняка ждете от меня старых куплетов, но сегодня я буду петь для своей жены!

Он не был наделен сильным голосом, но обладал на удивление хорошим слухом. Еще более удивительным оказалось то, что песня была как будто специально сложена в ее честь.

Красой бесподобной славна моя леди,

Ей розы кивают, ей птицы поют.

Вспоенная сладкой медвяной росой,

Весь Запад собой озаряет она.

Легка ее поступь, светлы ее очи,

А голос божественной флейты нежней.

Пусть будет она безмятежной и кроткой —

Сокровище Запада, дивный цветок!

Песня пришлась мужчинам по вкусу, несмотря на некоторую сентиментальность. Имоджин не могла прийти в себя от изумления: она и не подозревала за Фицроджером подобных талантов! А может, он просто заплатил какому-нибудь менестрелю, чтобы тот сложил в ее честь эти строки? Тем не менее последняя строчка заставила ее насторожиться.

Сокровище. Всегда только сокровище!

Он встал и поклонился.

Она улыбнулась и, поднявшись со своего места, забрала у Фицроджера арфу.

— Ты будешь петь? — спросил он, скрывая тревогу.

— Я буду петь для вас, милорд! — тихо сказала она.

Он с неохотой отдал ей инструмент, но, прежде чем вернуться за стол, поцеловал ей руку, чем очень ее смутил.

Имоджин села и постаралась собраться с мыслями. Они с отцом любили посидеть в компании настоящих музыкантов, развлекаясь импровизациями. Иногда у них получались довольно неплохие стихи. Особенно удачными они выходили у Имоджин.

Она взяла на пробу один аккорд и объявила на весь зал:

— Я буду петь для моего супруга.

Сокровище, доблестно освобожденное, —

Я снова вернулась в родное гнездо.

Я снова с моими людьми, как и прежде,

Чтоб быть им хозяйкой, чтоб их защитить.

Ты смел и отважен, о Тайрон Фицроджер!

Ты честен и слово умеешь держать.

Я буду с тобой покорной и кроткой —

Сокровище Запада стало твоим!

Она могла поклясться, что в его глазах промелькнула искренняя радость, когда он услышал последние строчки.

— Очень мило! — похвалил ее Генрих. — И голос у вас чудесный. Не стесняйтесь, леди Имоджин, спойте нам еще что-нибудь, по собственному выбору! Мы с удовольствием вас послушаем!

Имоджин спела балладу о рыцарях Карла Великого. Это был скорее образец изящной поэзии, нежели застольная песня. Она повествовала о приключениях двенадцати рыцарей великого короля, пришедших на выручку прекрасной принцессе Анжелике. Имоджин сама не могла бы сказать, почему ей вспомнилась именно эта баллада. И она украдкой взглянула на своего рыцаря, погруженного в мрачные мысли.

Почему у него такой угрюмый вид? Все остальные наслаждались ее пением, и ее муж мог хотя бы из вежливости сделать вид, что ему тоже нравится эта баллада.

Она вернулась на свое место рядом с ним.

— Ты прекрасно поешь, — произнес он. — Наверняка тебя этому долго учили…

Она не успела ответить, потому что внезапно в тишине летнего вечера раздалось пронзительное пение рожка часового. Фицроджер переглянулся с Реналдом, и тот выбежал из зала.

Француз вскоре вернулся, пошептался с Фицроджером, и тот объявил:

— Сир, это граф Ланкастер. Вы не возражаете, если мы примем его в этом замке?

— Отвергнутый жених? — ехидно ухмыльнулся король. — Мы непременно его примем!

Последовали обычные в таких случаях распоряжения, но Имоджин почувствовала, как накаляется атмосфера в зале. Присутствующие здесь мужчины не боялись незваного гостя, но каждый проверил оружие, как будто готовясь к сражению. Почему бы это? Конечно, Ланкастера вряд ли обрадует эта свадьба, но ведь что сделано, то сделано.

И тут она обмерла от ужасной мысли: нет, не сделано!

Она притворилась, что чистит яблоко, пока Фицроджер через ее голову шептался с королем. Граф был слишком влиятелен, чтобы взять и отправить его домой несолоно хлебавши, поскольку Ланкастер мог в любой момент переметнуться на сторону врагов Красавчика Генриха. Уже давно до короля дошли слухи, что Ланкастер поддерживает связь с Беллемом.

И теперь Имоджин наконец поняла, почему король так обрадовался, узнав, что она выходит замуж за Фицроджера, и торопил их со свадьбой.

Он не доверял Ланкастеру!

Скорее всего графу уже известно, что она стала женой Фицроджера, и тем не менее он все же явился в Кэррисфорд, чтобы самому в этом убедиться. Для короля и ее мужа это не было неожиданностью: они были уверены, что Ланкастер приедет.

— Хорошо, что все уже закончилось, — заметил Генрих, подтверждая ее догадки. — Где там простыня с брачного ложа? Нам не помешало бы помахать ею у него перед носом.

Имоджин застыла ни жива ни мертва, не смея поднять глаза и надеясь от всей души, что ничем не выдает своего смятения.

— На ней не осталось никаких следов, — невозмутимо ответил Фицроджер.

— Что?!

Имоджин не выдержала и посмотрела на короля, готовая к тому, что сейчас ее опозорят на весь свет.

— Это целиком заслуга леди Имоджин, — пояснил Фицроджер. — Нужно было принять удобную позу и быть предельно осторожным.

— Черт бы тебя побрал, Тай! — Король побагровел от ярости. — Что за глупые шутки? Кто просил тебя устраивать подобные игры в первую брачную ночь?

Имоджин совсем растерялась и в замешательстве переводила взгляд с одного на другого. Какие еще игры?

— По-вашему, Ланкастер потребует свидетельство того, что моя жена уже не девственна? — Фицроджер сжал рукоять кинжала. — Хотел бы я это услышать!

— И не надейся! — вполголоса проговорил король, увидев, что граф Ланкастер уже входит в зал. — Я не могу позволить вам устраивать поединок!

Ланкастер был высоким тучным мужчиной, казавшимся особенно массивным из-за роскошной, пышной одежды. Но сегодня он был в простом дорожном костюме, облепленном грязью. Стало быть, хоть однажды в жизни ему пришлось поторопиться.

Он не спеша осмотрел зал, оценивая ситуацию, и только после этого поклонился королю.

— Сир! Я изо всех сил поспешил явиться на выручку леди Имоджин, моей нареченной невесты!

Фицроджер встал и усадил Ланкастера на почетное место возле короля.

— Боюсь, вы что-то путаете, милорд, — вежливо возразил он. — Эта леди — моя жена.

— Но… — Ланкастер от изумления онемел.

— Мы поженились еще вчера.

— Леди Имоджин, — проговорил Ланкастер с кривой улыбкой, не в силах скрыть свое потрясение, — как такое могло случиться? Ведь вы были обещаны мне!

Имоджин постаралась ответить спокойно:

— Между нами не было договоренности, милорд.

— Но ведь ваш отец ясно выразил свою волю, и вы не могли его ослушаться!

Имоджин перепугалась до смерти, но не подала и виду.

— Отец предоставил выбор мне, — слетело с непослушных уст. — А я выбрала Фицроджера.

— Будет вам, Ланкастер, — вмешался король, чувствуя, что графу вот-вот изменит выдержка. — Это вполне подходящий союз, и я сам его благословил! Теперь уж ничего не поделаешь. В нашей стране хватает богатых невест, и я обещаю, что одна из них непременно достанется вам. Похоже, вы целый день не вылезали из седла. Отдохните вместе с нами. Подкрепитесь. Выпейте вина. Вы явились очень кстати. Мы как раз собираемся призвать к ответу Уорбрика и Беллема. Вы со своими людьми могли бы присоединиться к моему отряду.

Имоджин заметила, что предложение короля подействовало на Ланкастера, как ушат холодной воды. Граф исправно выполнял свой долг, отсылая рекрутов в королевское войско, но всеми правдами и неправдами уклонялся отличного участия в битвах. Не такой это был человек, чтобы рисковать собственной шкурой.

Она повернулась к мужу и обнаружила, что он следит за ней, как кот за мышью. Отвратительная привычка. Наверняка Фицроджер ждет, не выдаст ли она своего положения, и готовится нанести ответный удар. Интересно, что он скажет в ответ на ее признание… Ей даже захотелось спровоцировать его — просто так, чтобы посмотреть, что из этого выйдет…

Он взял ее за руку и встал:

— Вы извините нас, сир? Милорд Ланкастер, — поклонился он графу.

— Конечно, конечно! — произнес Генрих с демонстративным благодушием. — Ступайте наверх!

Судя по тому, как Ланкастер дернулся, он хотел что-то сказать, но, посмотрев на угрюмую физиономию Фицроджера, промолчал.

Имоджин тоже готова была возмутиться, но вряд ли ее возмущение было бы встречено с сочувствием. Напротив, никто бы не удивился, если бы они с Фицроджером не вылезали из супружеской спальни хоть целую неделю. Тем не менее столь откровенная демонстрация его власти уязвила ее гордость.

— Мы уже женаты! — воскликнула она, как только за ними закрылась дверь. — Ты добился, чего хотел. И зачем устраивать демонстрации? — В гневе она отошла к окну, стараясь держаться от мужа подальше.

— И откуда в тебе такая подозрительность? Мне наплевать, что подумает о нас Ланкастер, но терпение Генриха имеет свои пределы!

— Что это значит? — удивилась Имоджин.

— Ему не терпится снова позвать к себе шлюх!

— Что?! Но я же сказала: им нечего делать в моем замке! Когда был жив отец…

— Твой отец волен был развлекаться по-своему, но не следует ждать, что король потащится за шлюхами в деревню или отправится среди ночи в баню!

— Мой отец не развлекался подобным образом! — Имоджин от гнева буквально выплевывала слова. — Он очень любил мою мать!

— Имоджин, когда же ты повзрослеешь? Твоя мать умерла два года назад, а до этого тяжелый недуг приковал ее на долгие годы к постели. В Глочестере давно подрастают два твоих сводных брата и сводная сестра. Когда ты наконец приступишь к своим обязанностям и займешься счетами, ты сама убедишься, что твой отец не жалел денег на их содержание.

— Брат… — только и смогла выдавить из себя Имоджин, едва соображая, что говорит. — Но как ты об этом узнал?

— С его смертью выплаты прекратились, но лишь на время. Кое-кому пришлось позаботиться об этих детях.

У нее есть братья и сестра? И она только теперь об этом узнала?

Она хотела упрекнуть его в том, что он слишком много на себя берет. Но, с другой стороны, кто, кроме нее, виноват в том, что все дела оказались запущены?

— Завтра же, — отчеканила Имоджин, — я все возьму в свои руки!

— Превосходно. Заодно тебе не помешает посчитать, сколько ты мне задолжала. — И, прежде чем она нашлась с ответом, он продолжил: — Меня весьма удивляет, что лорд Бернард не женился во второй раз, тем более что у него не было наследника.

— Есть люди, милорд Бастард, которые относятся к браку гораздо серьезнее!

— Можешь поверить мне на слово, — процедил он, сурово прищурившись, — что никто не относится к браку серьезнее бастардов! Если ты скончаешься до того, как родишь мне по меньшей мере двоих сыновей, я женюсь снова при первой же возможности.

— Ты ужасный человек! — выпалила Имоджин, плюхнувшись на кровать.

— Конечно, ужасный. Ведь это моя главная ставка в игре. — Он подошел и прислонился плечом к столбику, подпиравшему балдахин кровати. Его массивная фигура излучала угрозу. — Уж не хочешь ли ты сказать, что желаешь, чтобы я до конца своих дней носился с твоей девственностью? Не ожидал от тебя подобной глупости!

— Приобретенный мной опыт, милорд, напрочь отбил у меня охоту становиться чьей-то женой — даже в том случае, если мне повезет, и я избавлюсь от вас навсегда! — заявила она.

— К несчастью, я чрезвычайно живуч!

— Вот уж действительно — к несчастью! — Имоджин вовсе не хотелось быть жестокой, но ее словно кто-то тянул за язык, и она выпалила это на одном дыхании.

— Как раз на этот случай я и подарил тебе кинжал, — учтиво напомнил он. Он взял кинжал с сундука и положил возле ее руки.

Она наградила его убийственным взглядом и постаралась вспомнить, с чего начался их спор.

— Эти шлюхи…

— …в данный момент служат нашему королю.

— Тогда остается лишь удивляться, что вы сами не спустились в зал, чтобы воспользоваться их услугами! — процедила она с ядовитой улыбкой.

— Однако я здесь, хотя нахожу в этом мало приятного. — Он ответил ей не менее язвительной улыбкой. — Весьма прискорбное обстоятельство, особенно после той трогательной сцены с пением и игрой на арфе…

Имоджин почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Она решила, что Фицроджер готов овладеть ею прямо сейчас, когда в Кэррисфорд явился Ланкастер, чтобы совать нос во все дыры в надежде найти повод для расторжения их брака. По правде говоря, ее несдержанность и вспыльчивость объяснялись страхом и растерянностью.

— Что ты имеешь в виду?

— Не соблаговолишь ли ты удовлетворить мои супружеские потребности? — поинтересовался он с презрительной усмешкой.

— Я знаю, в чем состоит мой долг! — пролепетала она, чувствуя, как снова покрывается краской.

— Неужели? Наверняка ты изучила его в переложении святого отца Вулфгана. Боюсь, что я слишком невежествен, чтобы подняться до таких возвышенных материй. — Он отвернулся от нее и подошел к окну.

Он долго смотрел на нее, о чем-то задумавшись. Потом подошел, сел рядом и налил в кубки вина.

— Позволь сказать тебе кое-что, Имоджин, — помолчав, заговорил он. — Я не сомневаюсь, что рано или поздно ты смиришься с моим присутствием. И я готов подождать, если будет время.

— Если будет время? — переспросила она.

— Я буду ждать. — Он медленно покачал головой. — Но ты должна сделать все, чтобы преодолеть свои страхи. И вряд ли тебе поможет привычка постоянно бегать к священнику, который только рад укрепить твои опасения.

— Я… Я вовсе не… И почему я должна верить тебе, а не ему?

— Я не могу назвать тебе ни одной причины. Но не все священники думают так же, как он. Когда у нас будет возможность, мы отправимся в монастырь Гримстед, чтобы посоветоваться с тамошним аббатом. Я знаком с ним, и он показался мне мудрым и честным человеком.

Имоджин облегченно вздохнула, услышав его предложение.

— Я буду рада с ним встретиться.

— Хорошо. Уверяю тебя, что меньше всего мне бы хотелось принуждать тебя к чему-то силой, но и подобная ситуация не может длиться вечно.

— Особенно когда здесь крутится Ланкастер.

— Верно. — Его острый взгляд пригвоздил ее к месту.

— А что ты имел в виду, когда говорил королю об осторожности? — Она напряглась в ожидании ответа, стиснув в руке кубок. Фицроджер не сразу ответил. Он сидел, откинувшись в кресле, и пил вино.

— Для некоторых женщин первая брачная ночь обходится малой кровью и болью — в том случае, если мужчина будет действовать осторожно и заботливо. А если женщина ляжет не на спину, а, к примеру, на бок, то кровь может вообще не попасть на простыню.

Имоджин то открывала, то закрывала рот, не зная, что ответить. На языке вертелось множество вопросов, но разве ей хватит храбрости задать их Фицроджеру? Тем не менее ей было приятно, что он ответил просто и прямо, не пытаясь увиливать. Раньше она получала ответы, сводившиеся к тому, что ей не стоит забивать свою прелестную головку столь неприличными вещами.

Она даже готова была рассказать ему про Уорбрика и Дженин. Но стоило открыть рот, как ее вновь охватила дикая, животная паника.

Она решила сменить тему.

— Я готова исполнить свой долг, милорд. Уверена, что если вы просто сделаете то, что положено, то все закончится очень быстро.

На самом деле она вовсе не испытывала подобной уверенности, но если он и правда поторопится, то все будет кончено еще до того, как ею овладеют злые демоны.

— Может, ты и права, Имоджин, но этот способ не по мне. Я все еще не теряю надежды на лучшее. — Он задумчиво повертел в пальцах кубок, а потом взглянул на нее. — Может, тебе и невдомек, но прошлой ночью мне было не так-то просто довести дело до конца. То ли из-за твоего отчаянного сопротивления, то ли еще почему, но мне потребовалось бы сделать усилие над собой, чтобы тобой овладеть.

Она понятия не имела о таких вещах.

— Прости.

— Я не знаю, способна ли ты совладать со своими страхами, но мне было бы намного легче, если бы ты перестала бояться. Даже если в первый раз ты почувствуешь боль, в конце концов, это вполне естественно. — Как всегда, он караулил каждое ее движение, стараясь уловить малейшие признаки слабости. — Иди сюда.

Нервы ее напряглись до предела и дрожали, как натянутые струны, однако она встала и приблизилась к нему.

Когда Имоджин оказалась совсем близко, он взял ее за руку. И стал осторожно перебирать пальцы.

— Расскажи мне о своих страхах. Чего ты боишься: боли или потери девственности? Даже если тебе будет больно, это скоро пройдет.

— Я не боюсь боли. — Имоджин хотела рассказать ему все, но не смогла найти нужных слов. Разве он сам смог бы внятно объяснить, почему боится замкнутых помещений?

— Только не пытайся уверить меня, будто тебе неприятны мужские ласки.

— Нет, — покраснела она, — мне они очень нравятся. Особенно с тобой.

— Наконец-то хоть одна похвала! — воскликнул он. — Какой заметный прогресс! Но тогда возникает вопрос: кто еще ласкал и целовал тебя, кроме меня?

Странная нотка в его голосе заставила ее сжаться от страха, однако она храбро ответила:

— Мой жених иногда целовал меня в губы, а однажды это сделал Ланкастер. Но у него воняет изо рта.

Он продолжал перебирать ее пальцы медленными, завораживающими движениями.

— Но тогда чего же ты боишься, Рыжик? Я не кусаюсь. Ну разве что, — добавил он, поднося ее руку ко рту и теребя зубами кончики пальцев, — совсем чуть-чуть.

— Вот! — Она резко отдернула руку. — Вот чего я боюсь! Твоих извращенных уловок! — Это был жалкий и лживый довод, и она отлично это понимала.

Он медленно покачал головой, глядя на нее. Молчание тянулось и тянулось без конца, пока ей не захотелось кричать. Что он замыслил?

— Даю тебе слово, что сегодня ночью, — произнес он как ни в чем не бывало, — я буду выполнять все твои желания. Если ты попросишь остановиться — я остановлюсь.

Он протянул ей руку. Имоджин робко положила сверху свою. Он усадил ее к себе на колени.

— Но что, собственно говоря, ты собираешься делать?

— Целовать тебя, — сказал он и подтвердил свои слова действием.

Его губы были теплыми и мягкими, а ловкие пальцы нежно ласкали шею. Имоджин выкинула из головы все предостережения отца Вулфгана и расслабилась. Она обняла своего мужа за шею и с готовностью покорилась его ласке.

Даже когда его рука подобралась к ее груди, Имоджин не отшатнулась. Ей уже начинало казаться, что, если удастся целиком сосредоточиться только на поцелуе, страхи ее не проснутся и не выползут из своего логова, спрятанного в тайниках души…

Достаточно было о них вспомнить — и вот они, тут как тут, заклубились вокруг нее, как грозовое облако. Они опять хотят ее напугать. Нет, она не поддастся этому безумию! Не случилось ничего такого, чего действительно стоило бы бояться. Уорбрик и не думал ласкать грудь Дженин. Здесь нет и не может быть никакой связи.

Имоджин горячо отвечала на поцелуи, стараясь отвлечься от страшных мыслей. Она чувствовала, как просыпается ее тело, желая получить то, что предлагает ей молодой муж. Ее охватила жаркая истома, сосредоточившаяся где-то внизу живота.

Он говорил, что она была напряженной и жесткой. Вряд ли он назвал бы ее жесткой теперь.

Он прошептал какую-то невнятную похвалу и, расстегнув ее драгоценный пояс, бросил его на пол. Он так громко стукнулся о толстые доски, что Имоджин невольно вздрогнула. Тем временем он снял с нее накидку. Теперь между ними было на один слой одежды меньше.

Ее тело содрогалось от возбуждения. А рассудок утверждал, что так и должно быть.

Однако страхи не унимались.

Она мысленно захлопнула перед ними дверь и прошептала:

— Да… — Сердце ее трепетало от страха.

Он не спускал с нее внимательного взгляда, и она постаралась почерпнуть в этом взгляде силу. Он поймал ее руку и прижал к груди.

— Да? — переспросил он.

Она лишь кивнула в ответ, потому что все ее силы уходили на неистовую борьбу с бушевавшими в ней демонами.

В конце концов, кто хозяин над ее телом и разумом — она или демоны?

Она может это сделать! Может!

— У тебя испуганный вид, — прошептал он, слегка задыхаясь, — но мы не будем спешить, и я остановлюсь, если ты захочешь.

— Я бы предпочла поспешить, — возразила она. — Я знаю, это можно сделать очень быстро. Я слышала…

— Тебе же будет легче, если мы будем делать это медленно. — Он ласково прижал пальцы к ее губам, прекращая спор. — Положись на меня, жена…

Он взял ее руку и медленно поднес к своему твердому телу, пока она не коснулась того, что было сейчас самым твердым. Она поморщилась, а он ласково, но настойчиво удержал ее руку на месте.

— Не надо его бояться, — шепнул Фицроджер. — Я не сделаю тебе больно — разве что в самую первую минуту. Ты создана для любви, Имоджин. Так смирись с этим.

Да-да, она сама хотела смириться. Женщины созданы именно для этого. Она вспомнила, как сплетничали швеи и какое возбуждение охватило се от их сплетен.

«Нет! — визжали ее страхи. — Вспомни свою боль! Вспомни грубость и жестокость! Кровь! И крики!»

«Марта! — яростно отвечала им Имоджин. — Дора! Все те шлюхи, с которыми проведут эту ночь мужчины в зале! Ее отец и мать!»

«Дженин!»

«Женщины обречены на страдания с начала времен. Так устроен мир! Я выдержу боль и позволю ему исполнить свой долг! Я могу! Я могу! Я могу!»

Ее сердце бешено колотилось.

Сосредоточившись на внутренней борьбе, она невольно сжала пальцы. В ответ он вздрогнул и набух. Она посмотрела мужу в глаза и увидела, как сильно его желание.

Это было слишком. Она оттолкнула его с дикой силой. Поскольку он едва держал ее, Имоджин свалилась на пол.

И попятилась от него на четвереньках, увидев, каким белым стало его лицо.

— Прости, прости, — невнятно бормотала она, обливаясь слезами. — Я старалась…

Он спрятал лицо в ладонях.

— Значит, плохо старалась. — С этими словами Фицроджер встал, собираясь выйти из комнаты.

— Пожалуйста, не бросай меня! — вскричала Имоджин, в отчаянии тряхнув головой. — Ох, прости! Ступай, если хочешь! Ступай к шлюхам! Я не обижусь! Это целиком моя вина!

Он был похож на статую из эбонита — только белело застывшее от напряжения лицо.

— Я никогда не прикоснусь к шлюхе в твоем доме, Имоджин. Я хочу лишь ненадолго выйти. Пожалуйста, ложись в постель, только непременно надень ночную рубашку.

Имоджин со стесненным сердцем смотрела, как за ним захлопнулась дверь. Как получилось, что она не может получить то, чего так страстно желает?

Тем не менее она сделала все, как он велел. Вздрагивая от холода, она умылась, натянула ночную рубашку и легла в постель.

Она осознала, что это похоже на ее страх перед крысами. Никакая сила в мире не заставит ее взять в руки крысу, даже дохлую.

Разве она может это преодолеть?

Но тот же Фицроджер отправился в подземелье ради спасения своих друзей.

Вот только ей это не поможет. Она честно пыталась быть сегодня храброй, но все закончилось очередным поражением.

Его долго тошнило после того, как он вышел из подземелья. Стошнит ли ее, если он все же овладеет ею? И как он к этому отнесется? А может, ей лучше уйти в монастырь?

Она не хотела в монастырь. Она хотела остаться с мужем.

«Отец! — взмолилась она. — Что мне делать?»

Но не получила ответа.

Фицроджер скинул все, кроме нижнего белья, и забрался в постель. Он не прикасался к ней, а просто лежал на боку и смотрел на нее. Она встретила его взгляд. Она чувствовала себя обязанной это сделать.

— Имоджин, — заговорил он, — мне кажется, тебе будет легче, если ты выставишь из Кэррисфорда отца Вулфгана. Гримстедские монахи наверняка будут рады принять его к себе. Там найдутся близкие ему по духу люди, способные оценить его святость.

Имоджин знала, что главная проблема заключается не в отце Вулфгане. Капеллан был лишь маской, помогавшей ей отгородиться от адской тьмы. Впрочем, она ничего не потеряет, если выполнит столь незначительную просьбу и отошлет его в Гримстед.

— Очень хорошо, — сказала Имоджин.

Он кивнул и продолжил:

— А еще я бы хотел взять с тебя обещание.

— Какое?

— Что ты никогда не станешь просто терпеть меня в постели. Если тебе что-то не нравится, сразу говори мне об этом. Для меня это… очень важно.

— Но я не уверена, что смогу…

— Хотя бы попытайся.

— Хорошо, я обещаю.

— Прекрасно. А теперь давай спать. — Он замолчал и отвернулся.

Имоджин ничего не оставалось, как повернуться на другой бок и продолжать ломать голову над тем, как им распутать этот узел.

Глава 13

На следующий день Имоджин опять проснулась в одиночестве, но на этот раз она не думала о том, что Фицроджер бросил ее. Какими бы трудностями и неприятностями ни был чреват их брак, он ни за что не откажется от дармового источника богатства и власти. Гораздо более вероятным казалось то, что однажды он не выдержит, свяжет ее и возьмет силой.

Имоджин горела желанием заняться делами Кэррисфорда, но когда ей доложили, что граф Ланкастер сослался на усталость после своего путешествия и не поехал с королем на охоту, ей стало не до хозяйственных хлопот. Она даже поспешила вернуться в свою комнату, чтобы избежать с ним случайных встреч. Ей не хотелось сталкиваться с этим человеком, хотя бы потому, что это было опасно.

Что предпримет Ланкастер, если заподозрит, что их брак запечатлен лишь на бумаге? Он наверняка не будет молчать, и король, разумеется, не захочет открыто пойти против влиятельного и богатого аристократа. Генриху предстояло укрепить свое право на трон, и он не мог ссориться с английской знатью.

Обдумывая создавшуюся ситуацию и возможные выходы из нее, Имоджин от всей души пожелала, чтобы их брак с Фицроджером наконец пришел к логическому завершению. Тогда все значительно упростится — как для нее лично, так и для всего королевства. Сидя в одиночестве в тишине и уюте их общей спальни, она понимала, что сделать это не так-то просто. Ее нетерпение было столь велико, что, окажись Фицроджер сейчас в замке, она обязательно затащила бы его в постель для новой попытки.

Эти мысли развеселили ее.

А как ей следовало найти себе занятие, чтобы не сидеть без дела? Пусть ей не удалось стать хорошей женой, но научиться управлять хозяйством она наверняка сможет. Сегодня она займется счетами, чтобы знать, как велики ее долги.

Башмачник прислал новую пару обуви, и она убедилась, что имеет дело с настоящим мастером. Башмаки совсем не натирали пораненные места и идеально сидели на ноге. А толстые пробковые подошвы могли защитить от любой сырости и грязи.

Ее вовсе не радовала необходимость соваться в тайный проход: он был темный, сырой и тесный. В некоторых местах коридора жутко воняло, и она еще ни разу не бродила там в одиночестве. Однако этот страх был ей знаком, и Имоджин не сомневалась, что сумеет с ним справиться — в отличие от других страхов. Больше всего ее смущало то, что в подземелье могут водиться крысы, хотя до сих пор она ни разу не натыкалась в проходе на этих тварей. Зато она знала, что крысы боятся яркого света.

По винтовой лестнице, ведущей в маслобойню, Имоджин спустилась вниз, краем глаза следя за тем, не покажется ли где-нибудь поблизости Ланкастер. Убедившись, что в коридоре, где стены были отделаны панелями, нет ни единой живой души, Имоджин нажала на одну панель и проскользнула в каменный альков, а потом аккуратно вернула ее на место. Для невнимательного наблюдателя альков не представлял собой ничего особенного, только она одна знала, на какое место следует нажать, чтобы кусок стены повернулся и открыл вход в подземелье.

Невольно Имоджин напрягла слух, ожидая, что вот-вот рядом раздадутся тихое шуршание и шорох крохотных лапок, но благословенную тишину нарушал лишь ритмичный стук капель где-то в глубине коридора. Она облегченно вздохнула.

Пол был сухим и гладким, и она уверенно двинулась туда, где хранилась масляная лампа. Она ловко высекла искру и зажгла фитиль. Тонкий язычок пламени показался ей необычно ярким, но выхватил из тьмы лишь сырые каменные стены, покрытые зеленой плесенью, да густую паутину. Но даже этот жалкий свет помог Имоджин почувствовать себя увереннее.

Она быстро пошла по коридору, поворачивая в нужных местах и ни разу не усомнившись, что идет правильно. Наконец она остановилась и, вынув из кладки камень, достала из тайника ключ от сокровищницы.

Она отправилась дальше, чувствуя, как коридор спускается все глубже под землю. Влаги на стенах прибавилось, а пол стал скользким.

Теперь она добралась до развилки, и один из открывшихся ей проходов выглядел на редкость заброшенным. Судя по многим слоям паутины, в этот коридор никто не совался на протяжении многих лет. Она увидела, что пол здесь покрыт водой. Имоджин наклонилась как можно ниже, чтобы пролезть под паутиной, и пошлепала прямо по маслянисто блестевшей луже, оказавшейся ей всего лишь по щиколотку. Темная жижа противно чавкала под пробковыми подошвами, и один раз Имоджин поскользнулась на какой-то выбоине и чуть не упала, но успела схватиться за выступ стены.

Если бы случайно попавший сюда человек посмотрел с этого места вперед, он наверняка бы решил, что коридор заканчивается тупиком, но Имоджин знала, что это не так. Сбоку от скалы, запиравшей проход, имелась узкая щель. Она вела в небольшую пещеру, запертую дубовой дверью, окованной железом.

Облегченно переведя дыхание, Имоджин вставила ключ в заботливо смазанный замок. Дверь распахнулась, открывая ей доступ к сокровищам Кэррисфорда.

Здесь было тесно от сундуков, мешков, ящиков и расставленных по полкам золотых блюд и кубков.

Она была бы рада взять кое-что из этой посуды наверх, чтобы вернуть главному залу хоть какую-то роскошь, но посчитала недальновидным хвастаться перед королем своим богатством. Ей нужны деньги, чтобы расплатиться с долгами, и немного украшений. Пока этого достаточно. Она подошла к сундуку и вынула оттуда два кошеля с деньгами.

Из другого сундука она достала кое-какие украшения, не забыв прихватить и пару обручей. И тут она вспомнила, что Фицроджер до сих пор не получил от нее подарка в честь свадьбы. Она хотела подарить ему что-нибудь особенное.

Она открыла сундук с драгоценностями ее отца. В сундуке хранились все его вещи, вплоть до последнего кольца, доставленные сюда после его смерти. Она сама принесла их в сокровищницу вместе с Сивардом и сэром Гилбертом — единственными людьми, которым она доверяла.

Со слезами на глазах она разглядывала до боли знакомые предметы, которые носил когда-то лорд Бернард. Она выбрала огромный рубин размером с перепелиное яйцо на золотой цепи и вспомнила, как любила в детстве ловить лучи солнца в этот прозрачный камень. А тетя Констанс уверяла, что однажды она захотела откусить кусочек рубина и сломала молочный зуб.

Она разжала пальцы, и рубин упал в сундук. Это не подойдет ее мужу.

Она перебирала мягкие замшевые мешочки, уже зная, что ищет. Наконец она нашла. Это была массивная золотая цепь, украшенная изумрудами, — одно из самых роскошных украшений, и к тому же его почти не носили: лорд Бернард его не любил. Зато на Фицроджере цепь будет смотреться великолепно.

Она заколебалась. Если она подарит ему эту цепь, ее муж сразу поймет, что ей удалось добраться до сокровищницы.

Значит, так тому и быть. В любом случае он все узнает, ведь Имоджин должна расплатиться с долгами.

Она увязала выбранные вещи в подол платья и старательно заперла за собой тяжелую дверь. Не задерживаясь больше, она пошла обратно по коридору и снова низко нагнулась, чтобы не потревожить паутину у входа.

Слегка задыхаясь, Имоджин поспешила дальше и спрятала ключ на старое место за камнем в стене. Затем она направилась туда, где всегда хранилась лампа. Однако с этого места она выбрала для возвращения другой путь, так как не хотела рисковать, выйдя из потайного хода возле маслобойни. Это было людное место, и ее могли заметить в самый неподходящий момент.

Она пошла по проходу, ведущему в гардеробную рядом с залом. Осторожно выскользнув из комнаты, она заторопилась наверх, к себе. К той комнате, что делила отныне с Фицроджером.

Но возле лестницы, ведущей в башню, ее окликнул знакомый голос. Ланкастер! Покарай Господь этого человека! Она сделала вид, будто не слышит, и бегом припустила в спальню. Бросила драгоценности в свой сундук, захлопнула крышку и едва успела стряхнуть с себя пыль и паутину, как в комнату без стука ввалился отец Вулфган.

— Дочь моя, где ты была?

Имоджин хотела ответить, что его это не касается, но ужаснулась собственной дерзости. А потом она вспомнила о данном Фицроджеру обещании избавиться от капеллана, и у нее подогнулись колени.

Когда рядом с ней был Фицроджер, ей казалось, что она легко справится с любыми трудностями. Но теперь, нос к носу с отцом Вулфганом, она оробела.

— Я проверяла наши кладовые, святой отец, — ответила она.

— Тебя искали повсюду и не могли найти. Милорду Ланкастеру угодно было с тобой поговорить. Ты не имеешь права отказать ему в этой просьбе.

— Не имею? — Что за новости? С каких это пор Вулфган оказался на побегушках у Ланкастера?

— Он — богобоязненный человек, — заявил отец Вулфган. — Он не алчет крови и братоубийственной войны. Он щедрой рукой жертвует на святые дела. Если бы он стал твоим покровителем, то непременно нашел бы место на своей земле для нового монастыря, где святые люди вели бы чистую жизнь, угодную Господу!

У Имоджин вырвался тяжелый вздох. Вот, значит, как. Даже святой отец Вулфган имел в этом деле свою корысть. Уж не рассчитывал ли он стать аббатом в новом монастыре? Впрочем, это давало кое-какую надежду на решение ее проблем.

— Возможно, лорд Фицроджер тоже сумеет найти для вас такое место, — сказала она.

— Он извращает все, к чему прикасается! Я сам был свидетелем того, как он уволок тебя в свое логово, когда еще не село солнце и тьма не покрыла все грехи этого мира!

— Мы играли в шахматы! — выпалила Имоджин, готовая на все, лишь бы прекратить этот отвратительный разговор.

— Шахматы? — Он недоверчиво впился в нее взглядом.

— Да! — Имоджин знала, что не выдержит нового покаяния и литании. Уж лучше встретиться с графом. — Я побеседую с лордом Ланкастером в саду, — отчеканила она. — Пожалуйста, передайте ему это.

Вулфган сердито прищурился: он не привык получать от нее приказы. Но наконец молча благословил ее и вышел.

Господи, ну как прикажете ей объявить Вулфгану, что ему отказано от дома, если в его присутствии Имоджин всякий раз чувствует себя беспомощным ребенком? Было бы гораздо легче поручить это Фицроджеру, но она понимала, что должна все сделать сама. Только сначала ей предстояло выдержать сражение с Ланкастером.

Это было любопытно и в то же время опасно: граф явно не собирался признавать свое поражение. Могло ли быть так, что он заподозрил правду? Не проболталась ли она отцу Вулфгану? Не дала ли ему повод догадаться, что их брак не завершен?

Она была уверена, что не говорила об этом.

Значит, теперь нужно убедить в этом Ланкастера.

Имоджин вытерла вспотевшие ладони о платье и позвала Элсвит. Девочка явилась бегом, и она приказала ей проверить, не осталось ли пятен грязи и пыли у нее на щеках или на одежде. Еще утром Элсвит расчесала ей волосы и заплела в две тугие косы с шелковыми лентами, но теперь Имоджин получила возможность одеваться, как замужняя дама, и покрыла голову вуалью, закрепив ее тяжелым золотым обручем.

Затем медленно и величаво, как и полагается хозяйке замка, она спустилась в сад.

Этот сад был заложен еще матерью Имоджин на небольшом квадратном клочке двора, примыкавшем к самой цитадели. Лорд Бернард не жалел денег на его содержание в память о дорогой усопшей супруге, и тетя Констанс тоже любила ухаживать за ним. Имоджин нравилось гулять в саду, но и только. Она не очень разбиралась в растениях и не любила пачкать руки.

Но сад этот был своего рода символом будущего. Кэррисфорд выживет, несмотря на невзгоды и трудности, а вместе с ним выживет и она. Ведь не напрасно ее называют Цветком Запада! А горе и опасности научат ее быть сильной…

— Ага, вот вы где!

Имоджин обернулась, едва успев скрыть недовольную гримасу, и увидела Ланкастера. Он неторопливо шагал по дорожке, и вид его был солидным и внушительным. Редкие волосы тонкими колечками обрамляли одутловатое лицо. Имоджин отошла подальше от садовников, так как не ожидала от предстоящей встречи ничего хорошего.

Граф удивил ее. Высокомерный гнев, прозвучавший в первой его фразе, пропал без следа, когда он произнес:

— Имоджин, дорогое мое дитя! Как тяжко тебе пришлось в эти дни! — Он простер ей навстречу свои мясистые руки, и Имоджин по старой привычке покорно упала в его объятия.

Он прижал ее к груди. Его руки были мягкими, горячими и липкими от пота, совсем не похожими на другие руки…

— Я был поражен до глубины души, когда услышал о безвременной кончине лорда Бернарда, моя дорогая! Я был уверен, что это лишь незначительное недомогание и что мой врач без труда поставит его на ноги… — Он даже потер глаза, хотя Имоджин отлично видела, что в них нет ни слезинки. — Но как только мастер Корнелиус сообщил мне, что здесь случилось, я помчался сюда, не медля ни секунды!

— Это было потрясением для всех нас, — промолвила она, направляясь к мраморной скамье. Отец утверждал, что эта скамья сохранилась в Кэррисфорде еще со времен римского владычества.

Это было его любимое место.

Она села, и Ланкастер устроился рядом, так широко расставив ноги, что их колени соприкоснулись. Прежде они много раз сидели точно так же, однако Имоджин не тревожила эта близость. Сейчас она с трудом подавила желание отодвинуться на самый край скамьи.

— Ужасным потрясением, — подхватил он, фамильярно похлопав ее по колену. — И еще больше меня потрясла новость, что на тебя напали. Детка, как им удалось заставить тебя выйти замуж за этого ужасного человека?

— На меня напали не они, а лорд Уорбрик. — Имоджин гневным жестом обвела свой сад. — Он разорил Кэррисфорд.

Лишь легкий прищур выдавал снедавшее его нетерпение, и Имоджин напомнила себе, что должна быть чрезвычайно осторожна. Ланкастер очень умен, и его не обведешь вокруг пальца.

— Но ведь Кэррисфорд неприступен, Имоджин! Как же Уорбрику удалось сюда проникнуть?

— По-вашему, это мы его впустили? Что за безумная мысль! Думаю, здесь не обошлось без предательства! — Она не видела причин делиться с ним своими подозрениями. — Мы предполагаем, что кто-то из монахов, попросивших у нас убежища, оказался самозванцем и оглушил часовых у ворот.

— Но лорд Бернард писал мне, что на время своей болезни приказал запереть Кэррисфорд наглухо, — задумчиво произнес Ланкастер.

— Так оно и было. Но монахи уже обосновались в замке, когда мой отец заболел. Они прожили у нас несколько дней. Они шли в Вестминстер, но один из них захворал в пути. Каждое движение причиняло бедняге ужасную боль, и святой отец выпросил у лорда Бернарда позволение оставить его здесь, а не переносить в Гримстед. Мой отец всегда… всегда проявлял великодушие к святым отцам.

— Совершенно верно, — машинально процедил Ланкастер, думая о чем-то своем. — Но, девочка моя, тогда становится ясно, что эта трагедия была заранее кем-то спланирована!

— Спланирована? — возмущенно вскинулась Имоджин. — Но как можно спланировать заранее резню в замке и убийство невинных людей?

— Это значит, что даже смерть твоего отца не была случайной. — Ланкастер упорно не отрывал взгляда от поникшей лилии.

— Не была случайной? Но ведь он умер от какой-то жалкой царапины! Даже если его ранили специально, то как можно было быть уверенным в том, что произойдет заражение крови и начнется лихорадка?

— Мастера Корнелиуса поразила скорость, с какой началось заражение. — Он наконец-то поднял на Имоджин тяжелый взгляд. — Он предположил, что острие стрелы было заранее обмазано ядом. Вы установили, чья это стрела?

Ее отца убили? Эта мысль сбила Имоджин с толку.

— Мы не смогли выяснить это сразу, а потом стало не до поисков. Возможно, это был браконьер, но егеря не нашли никаких следов.

— Значит, негодяй успел скрыться. Интересно, кто заплатил ему за этот выстрел?

— Уорбрик! — уверенно произнесла Имоджин. Наконец-то все встало на свои места. — Только он собирался взять приступом Кэррисфорд. Гореть ему вечно в аду за его черные дела!

— Или Фицроджер, — вкрадчиво добавил Ланкастер. — В итоге ведь именно он получил приз!

— Нет! — уверенно выпалила она, но сразу сообразила, что Ланкастеру надо еще доказать свою правоту. — Это не похоже на него, милорд. Если бы лорд Клив убил моего отца, он не задумываясь в тот же день захватил бы наш замок. Уверяю вас, в таких делах мой муж чрезвычайно ловок.

— Так я и понял… — многозначительно протянул Ланкастер. — Но он мог попросту не подумать, что должен спешить, если был уверен, что ты никуда не денешься. Может, он надеялся применить к тебе осаду иного рода, нежели Уорбрик? Тебе известно, что твой отец отклонил его предложение стать твоим кавалером?

— Отклонил? — Имоджин готова была зажать уши руками и убежать от этого липкого, противного голоса, но она успела повзрослеть за последние дни. Она не обратилась в бегство.

— Да. Разве лорд Бернард согласился бы доверить твою судьбу человеку со столь сомнительным прошлым? Во всем этом я вижу черную руку Красавчика! Когда герцог Роберт представляет постоянную угрозу, а Беллем баламутит воду в западных провинциях, Генриху, как воздух, необходима надежная опора в этой части страны. Он послал Фицроджера с заданием избавиться от своего золотушного братца и захватить Клив. Следующим шагом должен был стать захват Кэррисфорда. Я уверен, что они были бы не прочь добиться своего более цивилизованным способом, но поскольку твой отец отверг предложение Фицроджера, он был обречен. Забавное совпадение, правда? Брат Генриха, король Уильям, скончался от случайной стрелы, попавшей в него на охоте, и вот мы снова сталкиваемся с чем-то подобным… — Он вперил в Имоджин пронзительный взор. — Боюсь, дорогая, что твой отец был бы ужасно разочарован, если бы узнал обо всем.

Имоджин стало тошно. Как ни пыталась она сопротивляться, его рассуждения выглядели вполне логичными. Хью из Клива скончался на редкость вовремя, а внезапная смерть короля Уильяма Руфуса породила множество разных слухов по всей стране… И все же она не могла заподозрить своего мужа в причастности к гибели ее отца. Тогда ей остается только наложить на себя руки.

Она так глубоко погрузилась в мрачные мысли, что Ланкастеру не составило труда догадаться о той буре, что бушевала в ее груди. Он воспользовался моментом и взял ее руку якобы для того, чтобы утешить.

— Дорогая, еще не все потеряно! Поверь, я могу помочь тебе расторгнуть этот брак! Тебе стоит только объявить, что тебя вынудили к нему силой. Или похитили и запугали.

— Слишком много людей видели, что я давала обеты по собственной воле, и никто меня не принуждал, — возразила Имоджин, качая головой.

Она успела заметить, как его лицо исказилось от ярости, но тут же снова обрело обманчивую безмятежность. Это напомнило ей, что, кем бы ни был на самом деле Фицроджер, граф Ланкастер печется прежде всего о своих интересах. И она попыталась посмотреть на все, что он сказал, с этой точки зрения.

Он не спускал с нее настороженного взгляда.

— Женщины шепчутся, что на простынях не осталось следов крови.

У Имоджин пересохло во рту. Ей следовало ответить так же, как отвечал всем Фицроджер: все зависит от позы и осторожности. А что, если Ланкастер потребует описать детали?

— Ну, Имоджин? Стала ли ты его настоящей женой, или Фицроджер дал маху?..

— Он никогда и ни в чем не дает маху, — как можно тверже проговорила она, смело ответив на его взгляд. Хорошо, если ее маска окажется достаточно надежной.

— Это правда?

— Да.

Похоже, ответ Имоджин показался Ланкастеру неубедительным, потому что он спросил:

— И ты готова поклясться, что ваш брак завершился, как и положено?

— А как еще следует понимать мои слова? — Святая Мария, помоги и спаси ее грешную душу! Никогда в жизни Имоджин не давала лживых клятв!

— Имоджин, тебе не следует бояться этого человека. Если бы не расположение короля, он так бы и остался полным ничтожеством, а у меня есть возможность защитить тебя от Генриха. До сих пор никто не может уверенно сказать, сумеет ли наш Красавчик усидеть на троне!

— Это речи предателя! — возмутилась Имоджин в надежде отвлечь его от своей персоны.

— Это речи мудрого мужа. Отец Вулфган уверен, что тебе пока еще удается избежать соблазнов и не поддаться похоти.

Только теперь до Имоджин дошло, насколько превратно Ланкастер истолковал туманные речи святого отца. Ошибка была столь нелепа, что она едва удержалась от смеха.

Если бы здесь оказался Фицроджер! Уж он-то сумел бы поставить на место этого спесивого старика!

А Ланкастер, не поняв ее настроения, вытащил из-за пазухи золотой крест, инкрустированный мелкими самоцветами.

— Дай мне торжественную клятву на этом святом кресте, Имоджин из Кэррисфорда, что ты стала настоящей женой Бастарду Фицроджеру!

Она попыталась отодвинуться, но он цепко держал ее за локоть. Несмотря на кажущуюся мягкость, граф был достаточно сильным человеком.

— У вас нет никакого права требовать от меня подобной клятвы, милорд! Я достаточно ясно сказала вам…

— Поклянись, — процедил он, — а не то я доведу дело до суда, и не светского, а церковного, и тебя заточат в монастырь, пока суд не примет решение. Достаточно простого осмотра, чтобы проверить твои слова!

Имоджин побледнела. Она могла бы закричать, позвать на помощь, и сюда мигом явилась бы вооруженная стража, но это не помешает Ланкастеру выполнить свою угрозу. Скажи она сейчас правду, и ей уже не отвертеться от графа, даже Генрих не сможет ее защитить. Единственным приемлемым выходом для нее оставалась еще одна попытка отдаться Фицроджеру — при условии, что он попросту возьмет ее силой.

А сейчас она готова была на любое кощунство — лишь бы спасти их брак.

Она попросила Господа о прощении, а затем положила руку на святой крест.

— Даю клятву на кресте, что являюсь настоящей женой Тайрону Фицроджеру, лорду Кливу. — Она поспешила отодвинуться, и на сей раз Ланкастер не пытался ее удержать.

Небеса не разразились громом и молнией, чтобы покарать несчастную грешницу, однако она почувствовала себя опустошенной.

Имоджин поднялась со скамьи и дрожащими руками расправила платье.

— С вашей стороны это был дурной поступок, милорд. Вы знаете, как меня воспитывали, и подобные грубые приемы до сих пор меня смущают. Сожалею, что вашему желанию взять меня в жены не суждено сбыться, но я не сомневаюсь, что за верную службу король найдет вам достойную невесту.

— Во всей Англии не найдется невесты более достойной, чем ты, Имоджин из Кэррисфорда! — вскричал Ланкастер, прожигая ее гневным взглядом. — Стоит мне подумать, сколько хлопот ты доставила мне в последние месяцы… Я боготворил тебя, как саму Пречистую Деву! Жаль, что я не догадался завалить тебя и изнасиловать, как простую крестьянку!

— Мой отец убил бы вас! — воскликнула она, отступая перед этой яростной вспышкой.

— Твой драгоценный папуля всегда был практичным человеком, а я не уступал ему ни в богатстве, ни в могуществе, — злобно процедил Ланкастер. — И он никуда бы не делся — благословил бы наш брак, как миленький! — Он встал и навис над ней огромной тушей. — Так или иначе, Имоджин из Кэррисфорда, но ты станешь моей!

Он развернулся и зашагал прочь.

Имоджин была в шоке — ведь угроза Ланкастера относилась не только к ней, но и к Фицроджеру. А она убедилась на собственном опыте, что даже здоровый и полный сил человек может в любой момент умереть, и вдобавок умереть внезапно, как ее отец.

Ее отца убили.

И она только что дала лживую клятву.

Она хотела скрыться в часовне, чтобы на коленях молить Господа о прощении и попросить совета, но слишком велика была вероятность того, что Ланкастер продолжает следить за ней в надежде получить именно такие доказательства своей правоты.

Можно покаяться перед отцом Вулфганом, но это было бы еще большей глупостью.

Но что будет с ее грешной душой, если она умрет без покаяния?

Она металась по саду, не зная, как теперь быть. Она должна узнать, кто повинен в смерти ее отца. Она не могла, не хотела верить, что к этому приложил руку Фицроджер, но не исключала возможности участия в этом самого короля.

Но в первую очередь такой подлости можно было ждать от Уорбрика.

Она ухватилась за эту мысль. Да, если кто-то действительно убил ее отца, то это мог быть только Уорбрик. В конце концов, если бы в деле был замешан король, Фицроджер непременно бы об этом знал.

А теперь Ланкастер стал врагом и Фицроджера. Не станет ли ее муж следующим, кто пострадает от случайной стрелы? Вот и сейчас он на охоте…

Она заставила себя не думать об этом, пока не сошла с ума от страха. Он и вчера был на охоте — и ведь ничего не случилось!

Но ведь и Ланкастера вчера не было в замке!

А теперь получается, что она подозревает Ланкастера в предательском убийстве ее отца! Если бы он и правда был виновен, то зачем бы ему было посылать своего врача или так долго выжидать, чтобы явиться сюда по ее душу…

Она отмахнулась от этих мыслей и отправилась проверять счета.

Поначалу цифры совсем не желали слушаться, и ей пришлось прибегнуть к помощи Сиварда и брата Катберта, чтобы хоть в чем-то разобраться.

Но ее мысли то и дело возвращались к ложной клятве.

— Думаю, для первого раза вы достаточно потрудились, леди Имоджин! — благодушно заметил брат Катберт.

Имоджин заставила себя сосредоточиться на цифрах. Она вымолит прощение, но не при посредничестве отца Вулфгана. Она обнаружила, что перестала ему доверять, как только узнала о его сговоре с Ланкастером. Этот сговор, усугубленный стойкой ненавистью капеллана к Фицроджеру, мог оказаться смертельно опасным.

Она похолодела при мысли, что в любом случае не сможет покаяться в своем грехе, пока их брак не будет логически завершен. Ведь чтобы покаяться, ей придется выложить всю правду! Нет, только не это!

Святая Мария, помоги ей!

— Леди Имоджин, — спросил Сивард, — вы не возражаете против покупки новых занавесей?

— Что? — Имоджин заставила себя вспомнить о деле. — Ах да… конечно. И пошлите кого-нибудь в Лондон посмотреть, нельзя ли купить гобелены, похожие на те, что мы привезли когда-то из Италии.

— Это обойдется нам очень дорого, леди.

— Ничего, мы не обеднеем. Я хочу вернуть Кэррисфорду былую славу.

— Возможно, следует для начала посоветоваться с лордом Фицроджером…

— Нет, — запальчиво отрезала Имоджин. — Я — хозяйка в Кэррисфорде, и я буду решать, на что тратить свои деньги!

Она заметила, как переглянулись мужчины, и догадалась, что еще не раз столкнется со скрытым неповиновением своим приказам. Вздохнув, она вернулась к колонкам цифр.

К счастью, Сиварду удалось спрятать от Уорбрика книгу со счетами Кэррисфорда, а также сундучок с расписками и другими документами. Имоджин не зря учили разбираться в деловых бумагах, и как только ей удалось сосредоточиться, она легко разобралась во всем, что было сделано после смерти ее отца.

Ничего непоправимого. Нигде не было признаков того, что Фицроджер прикарманил деньги от ее поместий, зато накопилась целая пачка счетов за продукты, оплаченных из казны Клива. Имоджин дотошно подсчитала все до последнего фартинга. К этой сумме она прибавила деньги, потраченные Сивардом на восстановление хозяйства и жалованье старшим офицерам.

С учетом всех мелочей сумма ее долга оказалась почти равной тем деньгам, что она вынесла недавно из сокровищницы.

Но Имоджин не жалела об этом: наконец-то она начинает чувствовать себя хозяйкой. Она даже проверила, сколько денег потрачено на содержание ее сводных братьев и сестры, хотя Сивард сделал попытку утаить от нее эти счета. Она была рада узнать, что дети живут в семье преуспевающего торговца и голод им не грозит. Будущее покажет, что еще она сможет для них сделать.

Наконец со счетами было покончено, и Имоджин спустилась в зал перекусить. Поскольку большинство мужчин уехали на охоту, за столом собралось совсем мало людей. Однако Ланкастер, разумеется, явился, чтобы следить за ней, как хищный ястреб. Даже отец Вулфган отвлекся от своих молитв, и так пялился на нее, будто хотел заглянуть в ее душу. Ей становилось тошно при мысли о том, чтобы снова встать с ним на молитву, но пока Имоджин не хватало храбрости открыто приказать ему покинуть Кэррисфорд.

С облегчением она вспомнила, что еще вчера решила навестить Гримстед, проведать раненых, а заодно и поучиться искусству врачевания. Может быть, ей удастся поговорить с тамошним аббатом — и о похоти, и о лживых клятвах? А вдруг он посоветует ей, как можно покаяться, не раскрывая всей правды?

Ей потребуется охрана. Сегодня Реналд отправился на охоту вместе с остальными, а командовать охраной замка остался этот мрачный верзила, сэр Уильям.

— Охрану, леди Имоджин? — подозрительно спросил он. — Но почему вам захотелось немедленно отправиться в монастырь?

Имоджин была уверена, что этот тупица решил, будто она ищет предлог для побега. И куда, интересно, она могла бы убежать?

— Я хочу проведать раненых, — заявила она. — Это мой долг — позаботиться, чтобы они ни в чем не нуждались.

— За ними и так хорошо смотрят, миледи, и я не думаю, что это разумно — покидать замок в столь неспокойное время.

— Сэр Уильям, от замка до монастыря меньше лиги! Его колокольню можно разглядеть со сторожевой башни! С надежной охраной что может со мной случиться?

— Мне это не нравится.

— Сэр Уильям, — процедила сквозь зубы Имоджин, теряя терпение, — если вы не обеспечите мне охрану, я поеду одна! И, если только вы не осмелитесь применить силу, меня ничто не остановит!

Судя по всему, он был бы не прочь для надежности посадить ее под замок, но не имел на это права, а потому с явной неохотой выбрал шесть человек для ее охраны.

Имоджин порадовалась, что одержала над ним победу. Было приятно проехаться верхом и самой править своей лошадью. Конечно, этой костлявой кобыле мышастой масти было далеко до ее милой Изольды. Но лошадь хорошо чувствовала седока, и прогулка доставила Имоджин немалое удовольствие.

Монастырский привратник был счастлив приветствовать дочь их покровителя, заменившую своего отца. Однако Имоджин огорчила весть, что аббат Франциск отправился в Уэльс по делам церкви и посоветоваться с ним не удастся. Но ничто не мешало осуществить ей вторую часть плана.

Брат Майлс, смотритель лазарета, привел ее в комнату, где стояли десять кроватей, на которых лежали те, кто получил ранения во время освобождения Кэррисфорда. Один солдат потерял ногу, раздавленную тяжелой бочкой.

Он побледнел и исхудал, но жизнерадостно улыбался:

— Не печальтесь обо мне, леди! Это моя вина, а не ваша! Нечего было хлопать ушами!

— Тем не менее, — возразила Имоджин, — ты пострадал на моей службе, и я постараюсь обеспечить тебя в будущем.

— Вы очень добры, леди, да только лорд Фицроджер сам обо мне позаботится. Он так и сказал, что меня не оставит.

— Он уже был здесь? — обратилась она к монаху.

— А как же, миледи, — ответил брат Майлс. — Он бывает здесь каждый день.

— Еще бы! — Раненый солдат улыбнулся, показав сломанный зуб. — Хозяин, конечно, выругал меня за ротозейство, да только все равно он меня не оставит.

Она и представить себе не могла, как ее муж умудрялся выкраивать время еще и для этих людей. Имоджин почувствовала себя совершенно никчемной личностью.

Ее подвели к самому тяжелому больному: его рана осложнилась лихорадкой. Солдат метался в бреду, и послушник не отходил от него, то и дело вытирая ему пот со лба.

— Он выживет? — вполголоса спросила Имоджин, вспомнив отца. Ее не пускали к лорду Бернарду почти до самого конца…

— Все мы в руках Божиих, но надежда еще есть.

— И все, что вы можете сделать, — это вытирать ему пот?

— Мы даем ему травяные отвары, чтобы не сгустилась кровь, и отгоняем демонов.

— Валериана и буквица?

— Да, леди. — Монах посмотрел на нее с уважением. — А еще отвар из цветков ромашки.

Они подошли к выздоравливающему солдату. Он чувствовал себя неплохо, хотя ослеп на один глаз.

Она повернулась к смотрителю.

— Я надеялась найти здесь солдата по имени Берт. — Его не было в этой палате. Неужели он умер от раны? Раны, полученной из-за ее упрямства?

— Мы отвели ему отдельную келью, миледи. Вы желаете его видеть? Боюсь, это не доставит вам удовольствия.

Бедный Берт!

— Да, — твердо ответила Имоджин. — Я желаю его видеть.

Ее проводили в небольшую прохладную келью с выбеленными стенами и распятием над изголовьем кровати. Старый монах стоял на коленях и истово молился. Берт исхудал так, что был не похож на себя, а кожа его приняла оттенок слоновой кости. С каждым вдохом в его груди что-то жутко клокотало и булькало.

— Пробито легкое, — пояснил брат Майлс. — Слишком глубокая рана. Такие не выживают. Но он упорно цепляется за жизнь. Иногда я даже думаю, что было бы милосерднее… Но всегда остается надежда на чудо. А его страдания здесь сократят время его пребывания в чистилище. Все в руках Божиих.

Берт вдруг заворочался в кровати и пробормотал что-то невнятное. Старый монах громче забубнил молитву. Имоджин инстинктивно подошла и положила руку больному на плечо. Он горел в лихорадке.

— Лежи спокойно, Берт, — ласково промолвила она. — Тебе нельзя двигаться. Хочешь пить?

Он ничего не ответил, но посмотрел на нее, и она поняла, что раненый узнал свою госпожу и что ему очень больно. Из-за нее. Если бы она не приказала Берту отвезти ее в Кэррисфорд во время штурма, Берт и сейчас бы сидел в замке и бражничал и тискал шлюх вместе с остальными солдатами Фицроджера.

Имоджин не дождалась ответа на свой вопрос. Она просто налила воды из кувшина в деревянную кружку. Осторожно приподняла голову раненого и влила несколько капель ему в рот. Большая часть воды стекла по подбородку, но немного ему удалось проглотить.

Имоджин посмотрела на брата Майлса:

— Я побуду возле него какое-то время. — Она имела в виду — пока он не скончается.

— Это может продлиться до самой ночи, миледи, — неохотно ответил монах.

— Значит, я проведу здесь ночь. Отошлите мою охрану в замок. Пусть передадут моему мужу, что я остаюсь.

Монахи пошептались, и тот, что был постарше, вышел, оставив Имоджин свой табурет. Брат Майлс на минуту вызвал ее из комнаты.

— Вы ничем не поможете ему, разве что иногда вытирайте пот со лба. Это принесет ему некоторое облегчение. — Он все еще не решил, следовало ли допускать Имоджин к умирающему.

— Мне не приходилось зашивать раны, святой брат, но за больными ухаживать я умею.

— Да, леди, но я уже сказал, что это может затянуться. И временами такие больные испытывают самые жуткие страдания именно перед концом.

— Тогда я позову на помощь. Это по моей вине он так страдает, и я должна помочь ему всем, что в моих силах.

Монах пожал плечами и ушел. Имоджин села у постели умирающего солдата. Никакие душистые травы не могли заглушить смрад разложения и смерти, но Имоджин не замечала этого жуткого запаха. Она выполнит свой долг до конца, как должна была выполнить его у ложа умирающего отца.

Имоджин намочила тряпицу и протерла больному лоб и шею.

— Если бы мы повернули время вспять, Берт, — заговорила она, — я бы снова не усидела на месте, хотя и знала, что должна оставаться в лесу до приказа Фицроджера. — Она опустила тряпицу в тазик с водой и осторожно взяла в руки тяжелую, мозолистую руку Берта. Каким-то шестым чувством она ощутила, что несчастный слышит ее слова.

— Ты знаешь, что все кончилось хорошо? Уорбрика прогнали, а замок весь разгромлен, но лорд Фицроджер мигом взял дело в свои руки, а теперь я и сама занялась хозяйством. Мне следовало сделать это в самый первый день, но я еще не привыкла к такой жизни, и в этом-то все и дело…

Она замолчала, задумавшись над своими бедами, но тут вялая рука у нее в ладонях еле заметно дрогнула, что могло означать пожатие. Она посмотрела Берту в лицо, но оно выражало лишь бесконечную муку и близкую смерть, и несчастный солдат корчился от боли при каждом тяжелом вздохе.

Она решила продолжить свой рассказ.

— Тебе не говорили, что мы теперь женаты и что на свадьбу приехал даже король…

Глава 14

Ближе к вечеру того же дня Фицроджер стремительными шагами пересекал монастырский двор, направляясь к лазарету и на ходу стаскивая с рук охотничьи рукавицы. Этот день вряд ли можно было назвать одним из лучших в его жизни.

Сначала ему пришлось утихомиривать Генриха, возмущенного тем, что на простынях не осталось следов крови, которые можно было бы сунуть под нос Ланкастеру. Да вдобавок он каждую минуту ждал подвоха от своей непредсказуемой жены. Ведь достаточно было одного неосторожного слова или жеста, чтобы выдать истинное положение дел. Именно поэтому ему не следовало ехать на охоту, бросив ее на съедение ненасытному графу. Как ему казалось, она не скрывала своего расположения к этому коварному, скользкому старикашке. Наверняка он не постесняется пустить в ход любые уловки и будет играть на ее любви к дорогому усопшему отцу.

У самого Фицроджера слово «отец» никогда не вызывало теплых чувств.

Хуже всего было то, что он так и не нашел способа выйти из этого дурацкого тупика. Почему бы ему и правда не взять девчонку силой, положив конец всем проблемам? Не она первая и не она последняя будет оплакивать свою женскую долю, чтобы со временем забыть о боли, испытанной в первую брачную ночь. Не исключено, что почти все они так напрягаются от страха, а потому взять их можно только силой.

Он знал, что при необходимости тоже поступит так.

Это не давало ему покоя.

Слава Богу, Генрих пока ничего не заподозрил, иначе Бастарду пришлось бы доказывать свою мужскую состоятельность при помощи меча, к тому же король мог вспомнить о праве первой ночи и лично лишить Имоджин невинности. Фицроджер не сомневался, что Генрих готов на все, лишь бы добиться своей цели.

Однако короля можно понять. Ему было бы гораздо проще разговаривать с Ланкастером, имея столь веское доказательство на руках, как окровавленная простыня. Это тревожило Фицроджера с каждым днем все сильнее. Имоджин забрала над ним слишком большую власть.

И какого черта ее вдруг понесло в этот монастырь?

Они с Генрихом вернулись в замок, недовольные сегодняшней охотой, и узнали, что Имоджин осталась ночевать в монастыре. Генрих высказался по этому поводу грубо и однозначно. Брак заключен, расторгать его он не собирается, а Имоджин следует немедленно вернуться домой, чтобы исполнять обязанности гостеприимной хозяйки и любящей супруги.

Ее поступки могли поставить в тупик кого угодно. Если она решила сбежать, то мужской монастырь меньше всего подходил ей в качестве убежища, ведь никто ее здесь не оставит, будь она хоть трижды его покровительницей. У монахов свои правила, и они не потерпят в своих стенах женщину в ночные часы.

Привратник сказал, что Имоджин все еще здесь, и заверил его, что она цела и невредима. Фицроджер немедленно отправился за ней, полный решимости вернуть беглянку в замок — пусть даже придется тащить ее на руках. Ему очень хотелось отвесить ей пару оплеух. Прямо руки чесались!

На полпути к лазарету его остановили звуки музыки.

Это была вечерня, и умиротворяющие голоса святых братьев легко лились над травой и деревьями. Их пение чудесно гармонировало с жужжанием насекомых и птичьими трелями в монастырском саду. Застигнутый врасплох на этом островке мира и покоя, Фицроджер особенно остро почувствовал, как неуместен здесь запах крови, исходивший от его охотничьего костюма.

Пожалуй, ему не мешало бы вымыться, прежде чем спешить сюда.

Братья пели о своих страхах перед ночной тьмой и о страхе перед смертным грехом — символом тьмы вечной. Они молили Господа защитить их от мрачных теней.

Фицроджеру довелось в детстве пожить и в монастыре. Родные его матери отослали его в дальний монастырь, о чем немедленно пронюхал Роджер из Клива. Он вынудил монахов выгнать мальчишку за ворота.

Ему некуда было податься, и он добрел до Клива. В тот момент и началась его взрослая жизнь — к добру или к худу, он и сам тогда не знал этого.

Роджер из Клива приказал бросить своего нежеланного сына в подземную темницу, не скрывая твердого намерения забыть о его существовании навсегда. В ужасной норе дрожащий от ужаса мальчик пытался молитвами отогнать чудовищ, притаившихся во тьме.

Это ему не помогло.

Воспоминания об испытанном тогда ужасе стали причиной единственной слабости, с которой ему так и не удалось совладать, — это был страх перед темным, замкнутым пространством.

Зубами и ногтями он проложил себе дорогу к новой жизни, но теперь над ним снова нависла угроза в лице испуганной девчонки. Он мог сломать ее, но не мог приручить. Она боялась его, но не уступала.

И это напомнило ему, зачем он приехал сюда. Фицроджер двинулся дальше.

Брат Майлс не участвовал в вечерне, он как раз направлялся в лазарет.

— Добрый вечер, милорд.

— Добрый вечер, святой брат. Надеюсь, моя жена здесь?

На лице монаха проступила озабоченность: его насторожил раздраженный тон нового лорда.

— Конечно, лорд Клив. Она сидит с Бертом Твитчемом, потому что считает себя в ответе за его рану.

— Клянусь распятием, если бы я сидел у одра каждого солдата, которого мне пришлось отправить на смерть, то отсидел бы весь зад до мозолей!

— Тем не менее вы каждый день навещаете нас, милорд.

Взгляды двух мужчин встретились: один был силен телом и искушен в военной науке, другой был крепок духом и давно изучил все человеческие слабости и недостатки.

Фицроджер заговорил первым:

— Глядя на вас, можно подумать, что вы охраняете этот коридор от меня, брат Майлс.

— Не думаю, что мне удастся остановить вас, если вы захотите пройти, но если вы собираетесь наказать свою жену, лорд Клив, я прошу вас заняться этим в другом месте.

— Почему я должен ее наказывать?

— Мне тоже непонятно — почему, и тем не менее это желание написано у вас на лице.

— Я всего лишь хотел проводить ее домой. — Фицроджер заставил себя говорить более спокойно. — Она не может пренебрегать своими обязанностями, когда в замке гостит король.

Брат Майлс не двинулся с места.

Фицроджер шагнул вперед и услышал приглушенный голос своей жены. Он показался ему слегка охрипшим. Черт побери, что она там делает?

Имоджин очень устала за этот день, но стоило ей замолчать, как легкое подрагивание руки Берта заставляло ее продолжить рассказ. Ему стало совсем худо, и жар лихорадки сменился обильным потом. То и дело к ним заходил брат Майлс и старался влить больному в рот хоть немного травяного отвара. Походя он заметил, что присутствие Имоджин и разговоры могут облегчить несчастному его последние часы.

Берт дышал все реже, и пару раз Имоджин показалось, что он затих навсегда, но потом его грудь опять вздымалась с хрипением и бульканьем, и она снова начинала говорить. Теперь уже было ясно, что хрипит и булькает у него не в горле, а в груди, где зияла ужасная рана. Она помолилась про себя, чтобы Господь ниспослал ему быструю смерть — ради него, а не ради себя.

Что-то отвлекло ее внимание, и она оглянулась. На пороге стоял, прислонившись к косяку, Фицроджер и следил за ней. Солнце било ему в спину, и трудно было разглядеть его черты. Однако вся его фигура излучала угрозу, отчего Имоджин невольно вздрогнула. Тем не менее ей хватило отваги предостерегающе прижать палец к губам.

Он кивнул, приказывая ей выйти в коридор, но едва она попыталась отнять руку, Берт сжал ее с удивительной силой. Она беспомощно оглянулась на Фицроджера, но тот лишь упрямо вздернул подбородок.

— Берт, — сказала она, — мне надо на минуту выйти. Но я обещаю скоро вернуться.

Он с неохотой отпустил ее руку, и она вышла в коридор с бешено бьющимся сердцем. Она ждала, пока муж заговорит первым.

— Что ты здесь делаешь? — Его голос звучал глухо, но Имоджин ясно слышала, как в нем клокотала ярость. До сих пор ей еще не доводилось становиться причиной такой жгучей ярости.

— Я навещала раненых. — Имоджин не могла понять, чем недоволен ее муж.

— Ты никогда не делала этого прежде.

— Мой отец не одобрял этого, и я просто не думала…

— Пожалуй, мне тоже не следует этого одобрять.

— Почему?

Только теперь она заметила, что Фицроджер не успел сменить охотничий костюм и был весь испачкан кровью и грязью. Она не удержалась и брезгливо поморщилась.

— Мой вид оскорбляет тебя? — сухо поинтересовался он. Угрозы в его голосе больше не было слышно.

— Тебе не помешало бы помыться.

— Что я и собирался сделать в надежде, что моя жена уже приготовила для меня горячую ванну!

— Прости. — Имоджин покраснела, вспомнив, как мыла ему спину. — Если бы не Берт, я успела бы вернуться в замок раньше тебя.

— Ты не собиралась здесь оставаться? — Он впился в нее взглядом.

— Не думаю, что они позволили бы мне остаться, да и зачем?.. Ты решил, будто я сбежала от тебя?

— Не буду скрывать — такая мысль приходила мне в голову. Гонец сообщил лишь о том, что ты осталась, и не сказал ни слова о твоем возвращении.

— Ох, прости. Я не думала, что так получится. — Ее неприятно поразила легкость, с какой он решил, будто она сбежала.

Повисло молчание, нарушаемое лишь отдаленным пением монахов да хриплым дыханием умирающего солдата.

— Я должна вернуться к нему, — произнесла она.

Но Фицроджер поймал ее за руку, не давая двинуться с места.

— Я не могу позволить тебе уйти к Ланкастеру, Имоджин!

Имоджин и сама думала об этом, все еще не решив, правильно ли она поступает, последовательно разрушая планы Ланкастера. Завершен их брак или нет — он все равно ставит Фицроджера под удар.

— Король обещал графу другую невесту, не менее богатую, чем я, — пояснила она. — Что мешает ему найти такую же для тебя?

— Но тогда ее земли не будут граничить с моими.

Имоджин честно пыталась найти в его словах хоть немного нежности — и не нашла. Ну что ж, они уже обсудили все условия их контракта. Он делится своей силой, она — богатством.

— Он найдет тебе такую, которая не станет драться в постели, — прошептала она.

Он отпустил ее руку и провел пальцами по нежной шее.

— Я не боюсь драки. Меня останавливает твой страх.

— Очень жаль. — Имоджин даже зажмурилась от стыда.

— Мне тоже. — Он осторожно приподнял ее лицо за подбородок. — Посмотри на меня.

Имоджин повиновалась и была захвачена врасплох тревогой, читавшейся в его глазах.

— Мне придется взять свое слово назад, Имоджин. Я не хочу тебя торопить, но Ланкастер может что-то заподозрить. Я не могу позволить ему опротестовать наш брак.

— Надеюсь, этого не случится, — прошептала Имоджин, хотя понимала, что скорее всего ему придется взять ее силой, и заранее трепетала от страха. — Я… я… — Слова не шли у нее с языка, стоило ей подумать о том, чтобы признаться Фицроджеру в совершенном грехе.

— Что ты натворила? — Он больно сжал ее плечи, мигом забыв о тревоге и страхах.

Имоджин, чувствуя себя абсолютно беспомощной перед этими холодными зелеными глазами, с трудом выдавила из себя:

— Я поклялась на кресте, что это… что это уже случилось!

— Тс-с! — Он прижал руку к ее губам. Его глаза загадочно сверкнули в сумерках, и впервые за весь день он улыбнулся: — Это правда?

— И нечего усмехаться, Фицроджер! — резко отстранилась она. — По-моему, Ланкастер не заслуживает доверия, и я не собираюсь отдавать Кэррисфорд в руки предателя. Если хочешь, можешь передать Красавчику, что граф наверняка состоит в сговоре с герцогом Робертом.

— Мы и так это знаем. — Он привлек ее к себе, и она не сопротивлялась, хотя и не попыталась его обнять.

— Монахи вышвырнут нас за разврат, — тихо засмеялась она.

— Нам все равно придется уехать. — Он легонько коснулся ее губ.

— Нет, ни за что! — Вот теперь она ожила и начала вырываться. — Я обещала Берту!

— Имоджин, будь благоразумна! Он все равно без сознания! Король желает видеть тебя в Кэррисфорде. Он с нетерпением ждет, когда ты станешь его угощать и развлекать.

— Вот и развлекай его сам! А я дала слово Берту!

Тогда он просто перекинул ее через плечо и понес к выходу.

Имоджин дернулась, но решила не тратить силы понапрасну: она все равно не сможет вырваться из его железных рук. Когда они оказались в конюшне, Фицроджер опустил ее на пол и окинул внимательным взглядом.

— До тебя дошло, что я прав? — Он все еще ей не верил.

— С твоей точки зрения иначе и быть не может, — сердито проговорила она, поправляя платье. — Я не стала бороться с тобой, господин мой супруг, потому что знаю: ты гораздо сильнее меня. Но я все равно при первой же возможности вернусь к Берту. — Она направилась прочь.

Он схватил ее за руку и повернул к себе.

Они стояли неподвижно, скованные душившим их гневом. Тем временем вечерня закончилась, и монахи вышли из часовни.

— Надо полагать, что, если я доставлю тебя в Кэррисфорд, ты сбежишь, как только я отвернусь?

— Да. — Она обмирала от страха, но не собиралась сдаваться.

— Я мог бы привязать тебя к кровати.

— Да.

— Он не доживет до рассвета! — Фицроджер с трудом сдерживал гнев.

— Тем более я должна быть с ним.

— Имоджин! — Он вдруг отпустил ее руку. — Я могу сломить тебя, если ты не покоришься!

— В последнее время я только и делаю, что покоряюсь тебе, господин мой супруг! Не пора ли и тебе научиться покорности?

Его глаза как-то странно сверкнули. Имоджин не могла сказать, был ли это гнев или другое чувство, но твердо знала: ее покорность может быть оправдана исключительно интересами Кэррисфорда и зависящих от нее людей. А в этом случае она не имеет права покоряться. Там, в больнице, умирает человек, пострадавший из-за нее, и ее присутствие и ее голос облегчают ему последние часы.

— Я сейчас же возвращаюсь к Берту, — отчеканила она. — Если ты хочешь остановить меня, тебе придется прибегнуть к силе. А если за это время он умрет, едва ли я смогу когда-нибудь тебя простить.

Фицроджер так сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев, и Имоджин болезненно поморщилась.

— Ты совсем его не знаешь! Он вовсе не святой! Он был выпивохой и бабником.

— По-твоему, это сейчас важно? — Она храбро встретила его взгляд.

Он поднял руку, как будто собираясь ее ударить, но передумал.

— Очень хорошо. Оставайся. Я вернусь, как только смогу. Не смей покидать монастырь без меня. Я не хочу, чтобы ты возвращалась ночью под охраной жалкой горстки людей. Свою охрану я тоже оставлю здесь. Это место слишком легко взять штурмом.

Имоджин и в голову не могло прийти, что по соседству с Кэррисфордом ей может угрожать опасность.

— Но кто…

— Уорбрик! — воскликнул он, развернулся и выбежал из конюшни.

Имоджин застыла на пороге, глядя ему вслед и стараясь прийти в себя. Еще вчера она не поверила бы, что посмеет не только спорить с Фицроджером на равных, но даже одержать над ним победу.

А теперь, хотя она по-прежнему не сомневалась в своем праве провести эту ночь возле Берта, ее поступок уже не казался ей очень разумным. Она совсем забыла, что ей по-прежнему следует опасаться Уорбрика. Фицроджер обеспечил ей безопасность, и у нее как-то вылетело из головы, что она все еще остается наградой, за которой идет охота. Хуже того, она все еще девственна, а значит, может принадлежать любому, кто первым до нее доберется.

Вернувшись к Берту, она застала там брата Майлса. Похоже, он удивился, вновь увидев ее здесь. Берт метался в бреду.

— Кажется, ему действительно не хватало вас, леди Имоджин. Но он совсем плох.

Имоджин вернулась на свое место и взяла Берта за руку, а другой рукой погладила его по лбу.

— Я вернулась, — произнесла она. — Это был лорд Фицроджер, но ему пришлось вернуться в Кэррисфорд, чтобы не оскорблять короля. Вообще от этих королей одно беспокойство. Я уже говорила тебе, что этот король не постеснялся навезти в замок целую толпу развратных женщин? Я бы никогда в жизни не…

Берт затих, и Имоджин показалось, будто брат Майлс едва заметно улыбнулся, прежде чем отправиться к другим больным.

Раненому с каждой минутой становилось все хуже. Лицо его заметно отекло, и когда брат Майлс снова зашел к ним в келью, он сказал, что это жидкость разливается под кожей. Они ничем не могли этому помешать. Страдалец снова стал метаться, и голос Имоджин больше не действовал на него успокаивающе, хотя Берт упрямо не выпускал ее руки. Будь у него достаточно сил, он запросто сломал бы ей пальцы.

Он истекал холодным потом, а его сердце билось слабо и неровно.

Имоджин больше не пыталась отвлекать его разговором, она опустилась на колени возле кровати и стала молиться об избавлении его от мук. Только когда на его отечную руку упали прозрачные капли, до нее дошло, что она плачет. Она плакала и не могла остановиться.

Брат Майлс вошел в комнату и задержался, вполголоса молясь вместе с ней.

Конец наступил внезапно. Берт сделал последний судорожный вздох и перенесся в мир иной.

— Слава тебе, святой Иисус! — выдохнула Имоджин, опустив голову на холодную руку Берта.

Кто-то поднял ее и повлек прочь от его кровати. Она не сразу поняла, что это Фицроджер.

— Куда?.. — машинально спросила она.

— Я уже давно здесь и тоже отдавал свой долг. В конце концов, в этом есть и моя вина. Я должен был догадаться, что в твоих руках Берт станет мягче воска.

Имоджин разразилась горькими рыданиями. Ее подняли сильные руки и куда-то понесли. Она считала, что ее несут к лошадям. Хотя Имоджин не верилось, что она сумеет удержаться в седле, уроки последних дней свидетельствовали, что в определенных условиях человек может творить чудеса.

Но вместо этого ее уложили в постель.

Она рассеянно обвела взглядом тесную келью, освещенную свечами.

— Где это мы?

— В комнате для гостей. Обычно женщинам приходится ночевать в специальном доме за стенами монастыря. Но мне удалось убедить добрых братьев, что ради твоей безопасности тебя нельзя выпускать за ворота. Столь серьезное нарушение правил можно объяснить только тем, что за все здесь заплачено из твоего кармана. Однако нам поставили условие. Мы не вступим в греховный плотский союз на святой земле. По-моему, нас не очень затруднит это условие, не так ли?

Имоджин села в постели и почувствовала, что все тело ее болит от усталости.

— Да, я не думаю, что нас это затруднит. Скажи, как там король? Он сильно разозлился?

— Как только я его заверил, что ты и не думала бежать, он тут же выставил тебя образцом женской добродетели и сострадания. А вообще ему сейчас не до тебя. Он снова планирует войну. Пришел ответ от Уорбрика, причем весьма дерзкий.

— Король пойдет против него?

— Он уже отдал приказ своим войскам двигаться к его замку. Как только с ним будет покончено, настанет очередь Беллема.

— Ты тоже поедешь с ним?

— Конечно. Думаю, тебе от этого будет только легче.

— А как же Ланкастер? — Имоджин постаралась не думать, что он опять прав. — Я не хочу с ним оставаться!

— Не беспокойся. Когда я буду уезжать, то сделаю так, что граф со своей свитой уедет вместе со мной.

— Надеюсь, он больше не представляет опасности, после того как я ему солгала?

— Не уверен. Он уступил, но не смирился. Кажется, он о чем-то совещался с отцом Вулфганом, и это придало ему новых сил.

— Я не говорила отцу Вулфгану, что все еще девственна, — ответила Имоджин на его невысказанный вопрос.

— Так я и думал. Но не мог ли он сам догадаться?

Имоджин знала, что раньше так бы и случилось, однако она надеялась, что сумела скрыть от капеллана правду.

— Не знаю.

— Должен ли я напомнить, — холодно проговорил он, — что ты собиралась от него избавиться?

— Я хотела ему все сказать, — Имоджин невольно потупилась, — но потом поехала сюда. — В глубине души она понимала, что просто трусливо сбежала, чтобы не объясняться со священником.

Фицроджер развалился на жесткой скамье, попивая вино и глядя на жену. Ей стало неловко под его взглядом.

— Я не шутил, когда говорил с тобой час назад.

— Знаю. Я тоже не шучу. Если будет нужно, возьми меня силой. Я не хочу оказаться в лапах у Ланкастера. Конечно, не исключено, что в Англии есть жених, которого я предпочла бы тебе, но вряд ли я сумею его отыскать.

Он лишь презрительно поднял брови, и она подумала, что ее речь выглядит грубой и циничной, но не менее грубыми были и его слова. В ответ он лишь проговорил:

— Значит, пока ты его не найдешь, я могу спать спокойно?

— Я умею держать слово, милорд. — Имоджин посмотрела ему в глаза. — Лишь один раз в жизни я дала ложную клятву, но это было в первый и последний раз.

— Стало быть, мне тоже ничего не остается, как стараться держать слово, — процедил Фицроджер с язвительной улыбкой. — Уверяю тебя, я делаю все, что могу.

— Знаю, — ответила Имоджин. — И поэтому я тебе верю.

— Вот как? — Его взор был холоден и непроницаем. — Тогда отправляйся в постель. Кроме ночного горшка в коридоре, здесь больше нет никаких удобств.

Имоджин вышла на минуту в коридор и вернулась, скептически разглядывая узкую кровать.

— На такой вряд ли мы поместимся вдвоем.

— Я лягу на полу. Меня это не смущает, зато мы наверняка избежим соблазна вступить в греховный союз. — Издевательские нотки в голосе мужа говорили Имоджин, что он готов сорваться в любую минуту.

Она сняла украшения и тунику и легла в кровать в нижней сорочке. Она смотрела, как аккуратно он положил свой меч: так, чтобы он был под рукой. Только теперь она заметила, что его латы, шлем и щит лежат тут же, рядом. Это было второй раз в жизни, когда она видела Фицроджера в полном боевом облачении.

— Ты боишься, что здесь на нас могут напасть? — спросила она.

— Времена такие, что напасть могут где угодно. И это одна из многих причин, по которой я служу Генриху. Англия нуждается в твердой руке, чтобы люди могли спать спокойно в своих кроватях.

— А ты уверен, что он может стать этой рукой?

— О да! Что-что, а хватка у Генриха железная.

— Иногда ты говоришь так, будто он тебе совсем не нравится.

— Иногда я сам себе не нравлюсь, — проговорил Фицроджер. — Генрих, как и я, обладает способностью выполнять то, что должно быть выполнено, и если у него есть выбор, он находит правильное решение. Умение и решительность — вот что приносит ему победу.

— Очень хочется, чтобы в стране воцарился мир.

— Так и будет.

— А как же Уорбрик?

— От него скоро останутся одни воспоминания.

— Но зачем я ему нужна?

— В основном из ненависти. Никто из этой семейки не любит терпеть поражение. Но гораздо больше, чем твое дивное тело, их с Беллемом привлекают богатства Кэррисфорда. Они хотят захватить тебя и потребовать выкуп.

— Завидная у меня участь, — проворчала Имоджин, — быть ходячей казной. И ты будешь им платить?

Невольное дрожание его рук сказало ей о многом.

— Этой семейке придется потрудиться, чтобы отнять у меня кого бы то ни было.

Кого бы то ни было. То есть не только его жену. Она — всего лишь способ достижения цели для всех этих людей. Старательно прокашлявшись, она храбро заявила:

— Сейчас я бы не возражала.

— Быть схваченной Уорбриком? — изумился он.

— Нет. — Она знала, что краснеет. — Вступить в греховный союз.

— Это тебе только кажется, — фыркнул Фицроджер.

— Я хочу попытаться.

— Я дал слово, что мы не сделаем этого, а я никогда не нарушаю обещаний без серьезных причин. Лучше спи.

— Я знаю, что тебе тошно на меня смотреть, но я бы хотела… — У Имоджин было такое чувство, будто ее оплевали.

Он негромко выругался, встал и подошел к кровати.

Имоджин смотрела на него снизу вверх, и от этого он казался особенно грозным. Но она знала, что трепещет не от страха, а от желания. И у нее появилась надежда, что сейчас у них все могло бы быть по-другому.

— С чего вдруг такая поспешность? — удивился он. — Я же сказал, что не собираюсь тебя позорить.

— Конечно, не собираешься! — ехидно ответила она. — Как-никак я — Сокровище Кэррисфорда!

— Вот именно. И что с того?

Она опустила взгляд и обнаружила, что ее пальцы нервно комкают простыню. Ничего удивительного, что ее предложение показалось ему глупостью.

— Моя клятва, — напомнила она. — Я не могла покаяться в грехе, потому что тогда пришлось бы выложить всю правду. Я не могу… Я надеялась, что аббат даст мне дельный совет, но он уехал…

Он наклонился, осторожно отнял у нее простыню и расправил складки. Имоджин всматривалась в его лицо, погруженное в тень, тщетно пытаясь угадать, что на уме у этого человека и как отреагирует ее тело, если он все же примет ее предложение.

— Возможно, небольшая любовная игра, лишенная страха, пойдет тебе на пользу, — предположил он.

— Что это значит? — Его рот оказался совсем близко, и се губы раскрылись ему навстречу.

— Я обещал, что не буду вступать в греховный союз на земле монастыря, и не собираюсь нарушать обещание. Но есть много других удовольствий, о которых ты даже не догадываешься.

— Вот как? — Она ощутила, как тело ее окатила волна возбуждения. Он будет целовать ее, и это не разбудит в ней темные страхи.

Его губы двигались осторожно, почти лениво. Он не спешил целовать ее в полную силу, пока она сама не прижала к себе его голову и не впилась в его губы. Ей показалось, что она всю жизнь знала этот чудесный запах и что они удивительно подходят друг другу. В эти минуты она не могла представить, что когда-то сопротивлялась ему. Возможно, ей все-таки удастся уговорить его нарушить данное слово…

— Помни, — ласково промолвил он, на минуту отстранившись, — чтобы закрепить наш брак в постели, сегодня не может быть и речи!

— А я… я думала наоборот.

— Все равно этого не случится. Не забывай об этом.

А в следующий миг он уже лежал рядом с ней под одеялом, тесно прижавшись к ней на узкой кровати. Он обнял ее и поцеловал. Он гладил ее по спине, и она отвечала тем же. Одной рукой он ласкал ей затылок, и Имоджин в точности повторяла его действия. Сейчас она впервые узнала, какие мягкие у него волосы, хотя на вид они казались гораздо грубее. Ей доставляло удовольствие просто перебирать их пальцами.

Он успел принять ванну, и от него больше не пахло кровью, а только ароматными травами и свежей водой. Сквозь эти запахи пробивался некий особый запах, который Имоджин уже привыкла узнавать, — это был запах, принадлежавший только ему. Одного этого запаха было достаточно, чтобы заставить ее трепетать от возбуждения.

Он покрывал поцелуями ее лицо и шею, постепенно спускаясь к вороту сорочки, и в какой-то момент она задрожала, охваченная нетерпением.

Рука, гладившая ее бедро, лениво легла ей на грудь, и Имоджин снова вздрогнула. Она честно заглянула в самые потаенные уголки своей души, но не обнаружила там страха. Смелея с каждой минутой, она мысленно обшарила закоулки своего рассудка в поисках затаившихся там черных демонов, но не нашла ни одного. Они исчезли без следа, не оставив даже самого маленького темного облачка.

Он распустил ворот ее рубашки и потеребил губами сосок.

— Ох, почему это так приятно? — пролепетала она.

— Может, всеблагой Господь специально это придумал?

— Не смей так говорить! — Но она вовсе не хотела, чтобы он прекратил свои ласки.

— Пора нам обсудить предостережения отца Вулфгана, — прошептал он, щекоча ее пылавшую кожу. — Давай выкладывай все по порядку. Что он считает опасным?

— Я не хочу…

— Расскажи мне, Имоджин. — Он осторожно лизнул ее сосок.

— То, что ты делаешь! — выдохнула она. — Это опасно. И поцелуи, когда играют языками. — Она уже не могла остановиться, словно где-то внутри прорвало плотину. — И руки почти во всех местах. Все, кроме… ну, ты знаешь. Воткнуть его в меня. Но и это не запрещено лишь потому, что Господу угодны новые невинные души.

— Знаешь, этот человек просто рехнулся, — со вздохом проговорил он.

Имоджин тоже приходило это в голову.

— Похоже на то, — робко призналась она, чувствуя себя законченной еретичкой. — Вчера, когда он меня допрашивал, мне показалось, что он готов силой выпытать у меня все, чем мы занимались. Он как будто… Это звучит глупо, но он как будто сам… возбудился. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да. — Он оставил ее грудь, чтобы посмотреть на нее. — Я давно подозревал его в чем-то подобном. Итак, жена моя, позволишь ли ты мне поцелуи, когда играют языком, и руки почти во всех местах, и станешь ли ты наслаждаться моими ласками?

Годы послушания не так-то легко забыть, и Имоджин согласно кивнула.

— Помни, — повторил он, — никаких греховных союзов, но если ты позволишь, я сумею сделать тебе приятное. Это не имеет отношения к супружескому долгу или покаянию. Если тебе не понравится или ты снова почувствуешь страх — скажи мне. Да?

— Да, — ответила Имоджин, хотя твердо решила не останавливать его ни в коем случае. — Но что ты собираешься делать, если мы не будем…

— Вот это, — ответил он, снова приникнув к ее правой груди. Он немного отодвинулся, чтобы его пальцы могли одновременно играть с ее левой грудью.

Имоджин задрожала от наслаждения.

— Что я должна делать? — прошептала она.

— Ничего. Только скажи, если тебе будет больно или неприятно. — Он осторожно потеребил сосок зубами, отчего ее тело выгнулось ему навстречу, как тугой лук.

— Хорошо, — подбодрил он ее. — Мне нравится, когда ты отзываешься на мои ласки.

Имоджин зажмурилась, но, почувствовав, что он смотрит на нее, открыла глаза. Он наклонился и поцеловал ее. Она послушно раздвинула губы. Его рубашка щекотала напряженные от возбуждения соски, и Имоджин покрепче прижалась к нему, чтобы усилить это ощущение.

Он ласково рассмеялся ей в губы и отстранился.

— Ох, моя милая распутница, с тобой не захочешь, да согрешишь!

— Прости. — Она почувствовала себя виноватой.

— Тебе не за что извиняться. — Он снова ее поцеловал. — Я сам этого хочу. Я хочу, чтобы ты обезумела от наслаждения и чтобы я мог это видеть.

— Но разве это не нарушит данного тобой слова?

— Речь шла только о плотском союзе.

Имоджин заметила, что успела раздвинуть ноги, только когда он прижался к ней, к тому самому месту, что больше всего страдало от жгучей истомы. Она инстинктивно обхватила его ногами и тут же смутилась от собственной дерзости. Фицроджер понял ее чувства и заверил:

— Имоджин, мы не делаем ничего плохого. Ты не делаешь ничего глупого и неправильного. Только не стесняйся показать мне, что ты испытываешь.

Она сжала его ногами еще сильнее и подставила губы для поцелуя. Она не была уверена, но, кажется, он глухо застонал в ответ. Его руки скользили по ее телу. Она вздрогнула, когда он провел рукой по ее бедру и коснулся ягодицы, а потом прижал ладонь к самому интимному месту.

Она застыла на миг, скованная нерешительностью, и он ждал, пока она привыкнет. Имоджин чувствовала, как жадно пульсирует ее плоть под его горячей ладонью, моля о новых ласках, но ей казалось, что это место слишком чувствительно для любых прикосновений.

— Я не знаю, — пожаловалась она.

— Я хочу просто погладить тебя, очень осторожно. Я остановлюсь, как только ты скажешь.

— Как-то странно позволять кому-то себя там гладить. — Однако она подчинилась.

Его пальцы двигались легко и плавно, играя с самым чутким местечком.

— А может, и нет, — подумав, произнесла она, постепенно преодолевая скованность.

Она закрыла глаза, целиком сосредоточившись на обжигающих ощущениях, порожденных его лаской. И когда его губы снова сомкнулись на ее соске, Имоджин охнула от восторга.

— Ангелы небесные, направьте меня! — прошептала она. — Это так необычно! — И через минуту добавила: — Не останавливайся!

— Не буду.

У нее не было сил даже обнять его в ответ. Она широко раскинула руки и так вцепилась в края тюфяка, как будто от этого зависела ее жизнь.

— Можно мне тебя обнять? — задыхаясь, спросила она.

— Конечно.

Его рука действовала все более уверенно, и она приподнялась ей навстречу. Словно сквозь туман, до нее донесся его одобрительный шепот, побуждавший ее двигаться, отвечая на его ласки.

Зубы. Однажды он говорил что-то о том, что кусается… Она почувствовала его зубы на своем соске!

— Ты меня укусил!

Он поднял голову.

— Это… Я не против!

Он рассмеялся, и она снова почувствовала его зубы.

— Я не поверила бы в это ни за что в жизни, — пробормотала она. — Я не знаю, что мне делать. — От гулкого биения сердца у нее заложило уши, и все же она сумела расслышать его голос:

— Все хорошо, Рыжик. Позволь этому свершиться. Так и должно быть.

— Что? Скажи, что мне делать? — Ее возражения перешли в низкий стон, и ему пришлось заглушить его поцелуем. Она жарко целовала его в ответ, с трудом веря, что сумеет пережить эту бурю наслаждения, и глухо моля о пощаде.

И наконец это свершилось.

Очень удачно, что Фицроджер не прервал поцелуя, потому что она закричала, а тело ее забилось в судорогах. Он налег на нее всем своим весом, не позволяя вырваться, а его пальцы продолжали ласкать ее между ног. Ее тело сопротивлялось, оно словно обрело собственную жизнь, пока напряжение не разрешилось бурным экстазом.

Он не спешил убирать руку, но теперь касался ее едва-едва. Он по-прежнему лежал на ней, и его вес не казался ей больше огромным и удушающим. Медленно, осторожно он дал свободу ее губам, и Имоджин судорожно вздохнула, хватая ртом воздух.

— Боже милостивый… — вырвалось у нее.

— Иначе и не скажешь! — Его лицо снова стало непроницаемым, но она думала, она надеялась, что в глубине его зеленых глаз все же таится хотя бы капля душевного тепла.

Некоторая часть его тела упиралась ей в бедро, и она поняла, что он давно готов к соитию. Ее восторг был отравлен чувством вины.

— Но разве я не могу сделать что-то подобное тебе?

— Иногда. Но не каждый раз. Не думай, я не считаю себя обделенным. Ну, — подумав, уточнил он, — по крайней мере не слишком сильно. — Он медленно повернулся и привлек ее к груди.

Она ощутила под собой его твердое, горячее копье и шевельнулась — едва заметно. Такая твердая, переполненная кровью штука наверняка очень уязвима, и она боялась сделать ему больно. Он глухо охнул и сжал ее бедра.

— Нет, Имоджин!

Она внимательно посмотрела ему в лицо и пришла к выводу, что оно выражает не боль, а что-то другое. Несмотря на его железную хватку, ей удалось снова чуть шевельнуться.

Он наградил ее весьма увесистым шлепком, уложил на матрас, а сам выскочил из постели.

Имоджин села, довольно улыбаясь и совершенно не волнуясь из-за того, что ночная рубашка сползла и обнажила грудь.

— Разве ты не ляжешь со мной?

— Я говорил тебе, что буду спать на полу. Я дал слово монахам защищать их от вспышек твоей необузданной похоти, и, похоже, мне предстоит нешуточный бой!

На его лице не было и тени улыбки, когда он наклонился, чтобы задуть свечу, но Имоджин тихонько рассмеялась и скользнула под одеяло. Она ощутила вкус женской власти, когда ее не подавляли вина и страх, и это было самое восхитительное чувство на свете.

Наступила тишина, и она украдкой принялась ощупывать свое тело. Оно казалось таким же — а как же иначе? Ведь она все еще не утратила девственности. Но все же оно стало другим. Оно проснулось. И почувствовало голод. Она была абсолютно уверена, что на этот раз ничто не помешает им стать мужем и женой на деле, а не на словах.

Это чудо, этот восторг не имели ничего общего с жестоким насилием, которое она видела.

— Жаль, что ты не сделал этого раньше, — проговорила она во тьму.

— Насколько я припоминаю, я пытался это сделать.

— Если бы только ты не завел речь о демонах…

— Тогда мне это казалось глупой шуткой. Я недооценил влияние на тебя отца Вулфгана.

— Меня приучили поклоняться этому человеку, как святому. Не очень-то он приятная личность. Он несговорчивый, но честный. — Она все еще не справилась со своими сомнениями, и это прозвучало в ее голосе.

— И все же это не помешало твоему отцу зачать трех внебрачных детей. Вряд ли отец Вулфган одобрил бы такой поступок.

Имоджин вздохнула, снова проведя руками по ожившему телу.

— Ни за что бы не одобрил!

— Имоджин, — проговорил Фицроджер в темноте, — мне кажется, твоему отцу, как и многим другим отцам, было страшно представить тебя в постели с другим мужчиной. Отец Вулфган стал в какой-то мере его защитой, вместе с теми мужчинами, которые были допущены к тебе в качестве женихов. Он знал, что мужчины постарше могут и подождать.

— Ты ведь тоже готов был ждать, — мягко напомнила она.

— Но не так долго. Ты же не прочь заполучить меня прямо сейчас, разве не так?

Ее рука наткнулась на влажное местечко, которое только что ласкал ее муж, и она беспокойно дернулась.

— Да.

— Значит, завтра мы положим конец тому, что начали сегодня.

Имоджин готова была умолять его сделать это сейчас же, не откладывая, когда она забыла о страхах, а ее тело изнывает от голода, но он дал слово монахам.

Завтра она будет принадлежать ему целиком.

Глава 15

Впервые в жизни Имоджин была разбужена поцелуем, но, открыв глаза, увидела Фицроджера в полном боевом облачении. Он снова стал военачальником, а не любовником.

Имоджин поглядывала на него, пока одевалась. То, что было ночью, теперь казалось сном. Но воспоминания были слишком свежи, и они многое изменили. Ужас, внушенный расправой Уорбрика над Дженин, был похоронен на дне души. Он не был забыт, но остался там, где хранились ее воспоминания о смерти, болезнях и войне.

Близость мужского тела, близость тела Фицроджера больше не несла в себе угрозу, она стала для ее губ и рассудка даже слаще меда. Больше она не видела в этой близости ничего дьявольского или греховного. Она могла вызвать отвращение лишь у того, кто говорил о ней как о чем-то низменном и постыдном. Но близость, осененная доверием и нежностью, была ангельски чиста.

То возвышенное, приподнятое состояние, в котором пребывала Имоджин, не могло быть грехом.

Фицроджер даровал ей — со всей чуткостью и щедростью — невероятное блаженство. Ее тело и разум еще не остыли после этого чуда, их не остудила даже ледяная вода, которой она умылась, и холодное прикосновение одежды.

И она по-другому стала относиться к нему.

Даже теперь, после нескольких часов крепкого сна, легчайшее прикосновение будило в ней целую бурю эмоций. Запах, принадлежавший только ему, еще держался на простынях, и она не могла остаться к нему равнодушной. Теперь она понимала, отчего новобрачные ведут себя так странно и постоянно ищут повода уединиться. Они целиком захвачены этой новообретенной чувственностью и не в состоянии сосредоточиться на обычных делах.

Захвачен ли этим и он?

Имоджин наклонилась, чтобы надеть чулки, и исподтишка кинула взгляд на Фицроджера.

Она грустно вздохнула. Конечно, нет.

Он выглядел спокойным, и можно было не сомневаться, что его ум поглощен насущными проблемами. Словно желая доказать ей правоту этой догадки, он с нетерпением посмотрел на жену. Но тут его взгляд на какой-то обжигающий миг остановился на ее голой ноге.

У Имоджин перехватило дыхание, и она поспешила спрятать торжествующую улыбку. Она постаралась как можно дольше возиться со своими чулками.

Она хорошо помнила сделанное прошлой ночью открытие. Фицроджеру не так-то просто доставлять наслаждение ей и ничего не получать взамен. Возможно, он тоже переживает настоящую бурю чувств. Ее ноги почему-то дрожали и подгибались, когда она встала, чтобы выйти из комнаты.

Он отступил в сторону, пропуская ее вперед.

А потом сделал одно-единственное движение.

Его рука в латной рукавице легла Имоджин на шею и прижала к дверному косяку — совсем не больно, но решительно и властно.

Он поцеловал ее, и снова ему не удалось сдержаться: поцелуй вышел жадным и страстным.

Имоджин задрожала от неутоленной страсти, и страсть эта исходила от него. Он отшатнулся, зажмурился, как будто сам удивился своей несдержанности. Его неподвижная, напряженная фигура лучше всяких слов говорила о диком, чудовищном голоде.

Хотел ли он ее? Или ему просто нужна была женщина? Насколько она могла судить, он уже довольно давно умерщвлял свою плоть воздержанием.

Он поднял тяжелые веки. Взгляд зеленых глаз потемнел и затуманился. Он убрал руку, как будто только сейчас увидел, что делает, и с недоумением уставился на ее шею. Имоджин провела по ней рукой, хотя знала, что там не могло остаться отметин.

Зато ее губы горели, как от удара.

Она ждала его слов, но он лишь погладил ее по плечу и повел во двор.

Хватит ли им терпения дождаться ночи, чтобы утолить эту страсть? Как только они окажутся в Кэррисфорде, никто не помешает им удалиться в спальню. И вовсе незачем мучиться до самого вечера!

Имоджин едва сдерживала нервную дрожь. Она сгорала от нетерпения, но его жадный поцелуй ее напугал. Он казался ей драконом, посаженным на цепь. Он мог обогреть ее своим дыханием и унести высоко в небо на огромных крыльях, но мог и спалить, как пылинку, даже не заметив этого.

Они покинули монастырь в сопровождении вооруженного отряда из двадцати человек — в точности, как он говорил. Имоджин тронула такая забота о ее безопасности, хотя она считала ее излишней. Дорога от монастыря до Кэррисфорда всегда содержалась в отменном порядке и извивалась перед ними широкой лентой, как будто приглашая в путь. Солнце едва успело разогнать последние клочья утреннего тумана, обнажая серебристую от росы паутину, мерцающую между травинок. В зеленых кронах деревьев беспечно распевали какие-то пичуги.

Мирная, безмятежная картина обещала скорое возвращение домой.

Она услышала стон и оглянулась.

Поначалу не было заметно ничего подозрительного, но вскоре она увидела, что один из охранников побледнел, как полотно, и с трудом удерживается в седле. Вот он покачнулся и схватился за луку седла, чтобы не свалиться на землю. Фицроджер тоже это увидел. Он подъехал к солдату:

— Тебе плохо? — спросил он.

— Что-то живот прихватило, милорд, ничего страшного… — Он попытался придать себе бравый вид, но вдруг согнулся пополам, и его вырвало.

Через пять минут большинство солдат стонали от желудочных колик. Многих рвало. Здоровыми остались только шестеро, и Имоджин сразу бросилось в глаза, что на них цвета Фицроджера. Остальные были из отряда Ланкастера.

Значит, все это время опасность шла за ними по пятам.

— Гарет, — обратился Фицроджер к одному из тех, что были здоровы, — они ели что-то отдельно от вас?

— Не то чтобы ели, — смущенно пробормотал солдат. — Они пили, милорд. Люди Ланкастера прихватили с собой мех с вином.

— Но вы из него не пили?

— Нет, милорд.

— Теперь тебе ясно, почему я высек солдата за пьянство на посту? — спросил Фицроджер у Имоджин.

— Но почему ты взял с собой людей Ланкастера? — Страх, зашевелившийся в ее душе, грозил перерасти в панику. Все было спланировано заранее, причем с единственной целью — добраться до нее. Она снова посмотрела на дорогу. Сейчас она напоминала тропу в логово хищника.

— Я должен был оставить в Кэррисфорде свой гарнизон, — бесстрастно ответил он, — но мне хотелось усилить твою охрану, и я взял кое-кого из отряда графа. Теперь я вижу, что это было ошибкой.

— Лучше нам остаться здесь… — Она двинулась было обратно.

Он остановил ее, положив руку на плечо. Его взгляд мигом окинул всю картину: солдат, больных и здоровых, стены монастыря не более десяти футов высотой и дорогу на Кэррисфорд.

Имоджин немного успокоилась. Что бы ни случилось, Фицроджер найдет способ ее защитить. Ведь он — ее рыцарь, и притом лучший солдат в королевском войске.

— Монастырь не предоставит серьезной защиты тем, кто равнодушен к Божьему гневу, и это играет им на руку, — рассуждал он вслух. — Если мы поспешим, то можем их опередить. Ты умеешь ездить верхом?

— Конечно.

— Я имею в виду — мчаться во весь опор?

— Да. — Ее сердце забилось гулко и часто, но не от страха, а от готовности бросить вызов неведомым врагам. — Я ведь люблю охотиться, помнишь?

Это была довольно жалкая попытка пошутить, но он оценил ее по достоинству и улыбнулся.

— Отлично. — Он сорвал с седла одного из самых худосочных солдат Ланкастера и без церемоний вытряхнул его из толстой кожаной рубахи и круглого остроконечного шлема. — Надень это.

Имоджин проглотила возражения и выполнила приказ. Рубаха болталась на ней, как на вешалке, но грубая кожа могла послужить защитой от стрел. Ей стало не по себе при мысли, что на них могут напасть. При жизни ее отца смешно было даже подумать, что кто-то осмелится угрожать ей оружием. Впрочем, Имоджин была полна решимости выйти с честью из этого испытания. Она без сожаления бросила в траву драгоценный обруч и нахлобучила шлем прямо поверх вуали.

Фицроджер поднял с земли ее обруч:

— Нам не следует разбрасываться такими вещами, жена. — Веселый блеск в его глазах заставил Имоджин покраснеть от гордости.

Он обязательно победит, как бы ни был силен их враг.

Она сунула обруч под тунику, туго перепоясанную ремнем. Потом заметила, что у одного из больных солдат есть лук и стрелы. Она забрала у него лук, проверила тетиву и прикинула на руке. Конечно, он был больше того, к какому она привыкла, но на пару выстрелов ее хватит. Она закинула за плечо колчан со стрелами.

— Ты умеешь стрелять? — спросил Фицроджер.

— Да.

Он ничего не сказал и помог ей подняться в седло.

Вскоре они были готовы в путь: восемь человек против неведомого врага. Но Фицроджер считал, что большая армия не может находиться поблизости и остаться не замеченной его патрулями. Вдобавок злоумышленники вряд ли знакомы с суровыми порядками в отряде Фицроджера, а значит, ожидают, что вся его стража страдает от боли в желудке.

Ее муж подъехал ближе и протянул ей щит.

— Накинь ремень на плечо, а левую руку просунь в петлю.

Она сделала, как было велено. Это был небольшой круглый щит, гораздо легче его огромного щита в форме крыла, но для нее он все равно оказался слишком массивным.

Она почувствовала себя довольно глупо. Они не успеют доехать до Кэррисфорда, а ее рука уже онемеет от такой тяжести, и вообще вряд ли ей удастся орудовать щитом так же умело, как делают это солдаты. Не говоря уж о том, что щит помешает ей стрелять из лука.

— Они не станут в меня стрелять, — проговорила она.

— Кто знает, что им нужно? — Он пристально всматривался в даль. — Моя задача защитить тебя, Имоджин, и я делаю это, как могу. Держись рядом со мной и будь начеку. И не задумываясь выполняй любой мой приказ.

— Или что? — спросила она, снова пытаясь найти утешение в юморе.

— Или я поколочу тебя — если мы останемся живы.

На этот раз она поняла, что ему не до шуток.

Он взял меч на изготовку, еще раз окинул взглядом свой малочисленный отряд и отдал тихую команду. Они взяли с места в карьер: два человека скакали впереди, остальные сзади.

Имоджин не преувеличивала, когда сказала, что умеет ездить верхом, но шлем был слишком велик и все время сползал на глаза, а тяжелый щит болтался на скаку, молотя по чем попало. Ее нога вскоре покрылась синяками, а лошадь стала шарахаться от неожиданных ударов по бокам. Имоджин начала отставать. Фицроджер придержал коня, наклонился и схватил ее лошадь под уздцы. Имоджин вцепилась в гриву и сосредоточилась на том, чтобы не потерять щит и не вывалиться из седла.

Они уже давно въехали в лес, однако врагов не было видно.

А потом в воздухе засвистели стрелы. Один из передовых всадников рухнул вместе с лошадью. Они покатились по земле, пока не перегородили собой дорогу.

Фицроджер приказал остановиться. Не дожидаясь команды, его солдаты заняли круговую оборону, прикрывая собой Имоджин.

Она в шоке следила за тем, как выпущенная из леса стрела вонзилась в ее щит. А ведь это могло быть ее тело!

Она видела, как Фицроджер выдрал стрелу, угодившую ему в грудь. Едва справившись с испугом, Имоджин сообразила, что стрела не могла войти глубоко. Даже если она пробила латы, ее наверняка остановила кольчуга.

Воздух прошили новые стрелы. Теперь они шли низом, в надежде поразить лошадей. По счастью, почти все стрелы прошли совсем низко, и лошади не пострадали. Правда, одно животное заржало от боли, но всаднику удалось его успокоить. Имоджин видела, как набухает кровью пятно у нее на брюхе. Ничего страшного, простая царапина.

Святой Спаситель, неужели им суждено здесь погибнуть?

Солдат, упавший первым, так и не поднялся с земли. Это был Гарет. Тот, что рассказал им про вино.

Но Уорбрику совсем невыгодно ее убивать!

Никому не будет выгоды от ее смерти.

Кроме короля. Если она умрет, Генрих завладеет Кэррисфордом.

Но не мог же он…

Стрел стало меньше. Наступила минута зловещего затишья, растянувшаяся до невероятных пределов.

Затем из чащи выехали десять вооруженных до зубов солдат. С дикими воплями они схватились врукопашную с ее защитниками. Крики дерущихся перекрывали звон и скрежет металла, рвущегося к заветной цели — костям и плоти врагов.

Лошадь под Имоджин испугалась и заплясала, окруженная звоном и блеском стали. Имоджин рванула поводья изо всех сил, стараясь успокоить животное и в то же время выискивая шанс помочь своим. В суматохе она потеряла лук, но сейчас от него было мало проку. В такой свалке невозможно было прицелиться.

Она немного удивилась тому, как вдруг замедлились движения окружающих. Миновала всего минута с тех пор, как Гарет упал на дорогу, а ей казалось, что прошли годы. Все вокруг — и друзья, и враги — едва шевелились, как во сне.

Она видела, как открылся для удара один из врагов, но солдат Фицроджера не воспользовался этим шансом. Будь у нее под рукой хоть какой-то кусок металла, она запросто поразила бы этого человека. Лошадь снова заплясала под ней и повернула к Фицроджеру. Он тоже напоминал ей медлительного старика, хотя действовал гораздо быстрее остальных.

Его меч ударил по незащищенному торсу, и Имоджин могла поклясться, что услышала хруст рассекаемых ребер, прежде чем враг дико завизжал и рухнул с коня. И она нисколько не испугалась! Мало того, она издала воинственный клич, как будто сама свалила этого солдата!

Еще один ее защитник с жалобным воплем рухнул на землю. Их становилось все меньше.

Ее возбуждение сменилось апатией. Противник был слишком силен.

Имоджин пожалела, что у нее нет меча, хотя вряд ли сумела бы им воспользоваться. Но тут вспомнила про стрелы. И выхватила из колчана сразу несколько штук, готовая воткнуть стрелу в любого, кто протянет к ней руки.

Однако нападавшие слишком были заняты дракой, и пока им было не до нее. Кажется, их вообще занимал один Фицроджер, как будто они понимали, что доберутся до Имоджин, только разделавшись с ним. Он без труда бился один против троих, легко, будто играючи, отражая удары.

Ее сердце чуть не выскочило из груди, когда один из разбойников коварно подкрался сзади и занес над Фицроджером тяжелую булаву. Она закричала, предупреждая об опасности, но ее муж уже развернулся и ушел от удара, как если бы у него были глаза на затылке.

Улучив какой-то миг между двумя ударами, он даже улыбнулся ей весело и беспечно, как будто это была просто забавная игра.

Она с удивлением обнаружила, что улыбается ему в ответ. Это была не игра, и тем не менее никогда прежде она так остро не наслаждалась жизнью. Если даже ей суждено умереть на этой дороге — такая смерть будет не хуже, а даже лучше многих.

Но ни за что на свете она не сдастся в плен.

Тяжелый меч грозно просвистел в воздухе совсем близко от головы Фицроджера. Он мощным ударом отбил его и развернул коня, чтобы сразиться с другим нападающим.

Ранило еще одного солдата из их охраны, но враги понесли гораздо больше потерь. Один Фицроджер уложил не меньше троих. Имоджин с нетерпением ждала, когда кто-нибудь окажется достаточно близко и она воткнет в него свои стрелы. Она кричала от восторга, приветствуя каждый удачный удар и радуясь каждому поверженному врагу.

Упал еще один солдат из их отряда.

И тут разбойник наехал прямо на Имоджин. Она подняла лошадь на дыбы, стараясь отпугнуть его, и громко закричала. Фицроджер бился с двумя противниками, но сумел развернуть своего коня, чтобы ее прикрыть.

Он бился не на жизнь, а на смерть и все же умудрялся защищать и ее! Это было просто чудом.

Но тут лошадь одного из нападавших задом уперлась в ногу Имоджин, грозя раздавить ее своей тяжестью. Ах, с каким наслаждением Имоджин воткнула стрелу в конский зад!

Лошадь шарахнулась в сторону. Всадник удержался в седле, но на какую-то секунду открылся для удара.

И снова все замедлилось, как во сне.

Незащищенное место между наплечниками и шлемом их врага было видно Имоджин так же хорошо, как яблочко в центре мишени. И меч Фицроджера безошибочно нашел это место. Разбойник даже не успел понять, что ему конец, а ее муж со смертоносной ловкостью еще раз взмахнул мечом и отсек руку его сообщнику. Тот завыл от ужаса и грянулся оземь.

— Хорошая работа! — похвалил Фицроджер свою жену.

Ее сердце пело от счастья.

На него снова готовились напасть трое противников, но что-то остановило их атаку. Что же?

Ничего удивительного, что они боятся такого рыцаря, как Фицроджер!

И опять засвистели стрелы.

Одна ударила Имоджин по шлему, так что ее голова чуть не отвалилась. Она вскрикнула от испуга. Но гораздо больше стрел попало Фицроджеру в правый бок, не прикрытый щитом.

Кажется, семь штук. Теперь он был похож на ежа.

Он зло выругался, но Имоджин видела, что эти стрелы не могли причинить ему серьезного вреда. Тем не менее они пронзили кожу, лишив правую руку возможности держать меч. Он перекинул клинок в левую.

Последний из их солдат упал бездыханный, и дравшиеся с ним двое бандитов присоединились к трем своим дружкам. Один из них зловеще ухмылялся.

Время как будто остановилось.

Она увидела, как трое разбойников перекрыли дорогу на Кэррисфорд.

Она увидела, как двое других медленно, словно нехотя, приближаются к ним.

Она увидела, как из ран Фицроджера сочится кровь.

Когда он кивнул в сторону леса и почти спокойно сказал: «Туда!» — она бросила на землю бесполезный щит и колчан и направила лошадь в густую чащу.

Они неслись, не разбирая дороги, заставляя лошадей перепрыгивать через поваленные деревья и рискуя в любой момент слететь на землю, зацепившись за сук. Но остановка означала верную смерть для него, и гораздо более ужасную участь для нее.

Он был рядом с ней, однако Имоджин понимала, что во время этой бешеной скачки может полагаться только на себя — иначе она погибнет.

Она слышала, как трещат ветки под копытами лошадей их преследователей, но постепенно этот звук становился все тише.

Ее шлем слетел с головы, сбитый ударом толстой ветки, чуть не свалившей ее с седла. После этого она поехала медленнее.

От ее юбки остались одни лохмотья, но она была благодарна небесам за то, что ткань оказалась ветхой. Иначе ее наверняка сдернуло бы на землю.

Ее муж обнаружил в подлеске оленью тропу и поехал по ней. Имоджин, придержав своего коня, ехала следом.

Тропа вилась и вилась по оврагам, пока не спустилась вниз с косогора — такого крутого, что лошадь могла сорваться в пропасть в любой момент.

А вот и ручей.

— Ты сможешь через него перепрыгнуть? — спросил он, придержав своего взмыленного коня.

Она видела, что он с трудом держится в седле. Почти все стрелы, попавшие в него, обломились в бешеной скачке, но судя по всему, он потерял очень много крови.

— Да. Как ты себя чувствуешь?

— Поехали! — только и ответил он.

Она повернула лошадь к ручью и легко перемахнула через него, а потом остановилась, чтобы подождать Фицроджера. Он прыгнул следом за ней.

Эта мимолетная заминка дала Имоджин время осмыслить ситуацию.

— Там, прямо над нами! — крикнула она. — Там есть пещеры. Мы могли бы в них укрыться. — Но испугавшись, что Фицроджер сочтет ее трусихой, она добавила: — Я знаю, как отсюда попасть в Кэррисфорд.

— Едем туда, — решил он.

Она осторожно вела коня по крутым склонам, сплошь заросшим кустарником. То и дело из-под кустов выглядывали острые скалы. Имоджин вдруг испугалась, что не сумеет найти пещеры — ведь прошел не один год с тех пор, как она была здесь в последний раз. Но тут ей на глаза попался новый утес, и она, вспомнив это место, решительно направилась в ту сторону.

Она под уздцы провела коня через узкий проход в сумеречную прохладу пещеры. Фицроджер не отставал от нее ни на шаг.

— Надеюсь, мы не совершаем глупость? — спросила она, поежившись от холода. — Сначала мне это показалось хорошей идеей, но теперь я подумала, что мы похожи на детей, прячущихся под кроватью. Если они нас выследят, мы окажемся в ловушке. — Ее голосу вторило едва заметное эхо, хотя пещера была совсем небольшая. К добру или к худу ей попалась пещера, не связанная с тем бесконечным лабиринтом, что пронизывал эту гору насквозь.

— Мы давно от них оторвались, — возразил Фицроджер, — и я мог бы защищать это место достаточно долго.

То странное ощущение, из-за которого все окружающие казались Имоджин неуклюжими и заторможенными, все еще не покинуло ее. Оно стало не таким отчетливым, но не пропало совсем. И внушало ей неестественное спокойствие и уверенность. Разве не очевидно, что любой нормальный человек в подобной ситуации должен был бы трястись от ужаса?

— Позволь мне осмотреть твои раны, — предложила она.

— Не бери в голову, — небрежно отмахнулся он, осматривая их убежище и избавляясь от засевших в латах наконечников стрел, как будто это были простые колючки.

Однако одну стрелу он не тронул.

Она заметила, что эта стрела вошла достаточно глубоко. Она пробила латы насквозь и повредила мякоть руки. То ли она обломилась случайно, то ли Фицроджер сломал ее сам, однако он двигался так, словно засевший в руке наконечник причинял ему немалые неудобства.

— Мы не можем оставить ее на месте, — заметила Имоджин, встревоженная тем, что при каждом его движении из раны начинала течь кровь.

— Ничего не поделаешь. Пока она не вынута, я не могу снять латы. И выдернуть ее я тоже не могу — обломок такой короткий, что не ухватишь как следует.

— Дай я попробую. — Имоджин взмолилась про себя, чтобы ей хватило на это сил.

Он посмотрел на нее — один короткий недоверчивый взгляд — и подставил руку.

От стрелы остался кусок длиной не больше мизинца, да и тот был скользким от крови. Она взялась за него как можно крепче и дернула. Никакого толку — разве что он застонал от боли, и кровь полилась ручьем.

— Прости!

— Наконечник зацепился за латы. — Его голос даже не дрогнул. — Давай я их раздвину, а ты тяни изо всех сил.

Имоджин несколько раз глубоко вздохнула. Это необходимо сделать, и она справится с этим! Она очень осторожно ощупала стрелу: а вдруг можно снять латы, не вынимая ее из раны?

— Может, лучше совсем ее обломить? — предложила она.

— По-моему, от этого будет только хуже.

Имоджин с сомнением разглядывала обломок стрелы. Внутренний голос твердил о том, что ей лучше не лезть не в свое дело, что все как-нибудь образуется и без нее, что о Фицроджере позаботится кто-то более умелый и опытный. Но если Фицроджера не избавить от стрелы, он не сможет сражаться этой рукой, не говоря уж о том, сколько потеряет крови.

— Ложись, — вдруг приказала она, сама пораженная столь решительным тоном.

— Зачем? — удивился Фицроджер.

— Если мне и удастся выдернуть эту штуку, то только если ты ляжешь на землю. — Она все еще чувствовала себя неловко, отдавая ему приказы. — Тебе нужно лечь на живот.

Он без возражений улегся на пол пещеры. Теперь обломок стрелы торчал прямо вверх. Имоджин уперлась коленом левой ноги в его предплечье, а правой ногой наступила на плечо.

— Так больно?

— Не очень, — ответил он и добавил с кривой улыбкой: — В некоторых местах так часто развлекаются: заставляют женщин ходить по мужским спинам…

— Это в каких таких местах? Или мне не положено знать?

— Пожалуй, нет.

Имоджин наклонилась и, как могла, вытерла кровь, стараясь не задевать стрелу. При этом она убеждала себя, что в руках ее вполне достаточно сил и что она делает все, как надо.

— Я не возражаю, чтобы ты ходила по мне где угодно… — Его голос был удивительно теплым и дружелюбным.

Она не обратила внимания на эту глупую шутку и обмотала обломок стрелы куском ткани, оторванным от подола.

— Считается, что это помогает снять напряжение в мышцах… Черт!

Она вытащила стрелу! Наконечник, прежде чем выйти из тела, вспорол мышцы и кожу, а потом заскрежетал о металл доспехов. Сила рывка оказалась такой, что Имоджин отбросило назад. Она плюхнулась на землю, стараясь подавить тошноту.

Он перекатился на спину и зажал рану, хрипло дыша.

— Не скажу, что это была самая приятная минута в моей жизни…

— У меня нет практики… — Чуть не плача, она на четвереньках подползла к нему.

— Мне попадались врачи и похуже. — В его глазах все еще стояла боль, но голос снова стал теплым и дружелюбным. — Остальные раны могут и потерпеть до более подходящего момента.

Она ответила ему строгим взглядом:

— Давай попробуем снять латы.

Это тоже было болезненной процедурой, но они сумели снять латы и кольчугу.

Он был весь залит кровью.

В основном это была кровь, сочившаяся из неглубоких ран, оставленных стрелами. Ни одна из них не была опасной, и многие уже не кровоточили, но тем не менее все они были достаточно болезненными.

Самая глубокая рана превратилась в кашу из рассеченной кровоточащей и набухающей плоти, и это была рана, из которой вытаскивали стрелу.

— Боже милостивый! — вырвалось у нее. — Ты можешь остаться без руки!

Он попробовал пошевелить ею, отчего из раны снова хлынула кровь.

— Перестань! — Она схватила его за локоть.

— Все не так уж плохо, и я отлично владею этой рукой.

— Надеюсь, тебе больше не придется драться. В конце концов, в замке должны нас хватиться и послать кого-то на поиски. — Имоджин кромсала свою юбку на полосы, чтобы наложить ему повязку, и проклинала отсутствие воды. Она не могла ни промыть рану, ни приложить компресс из трав. Конечно, можно было поискать возле пещеры, но высовываться сейчас из убежища было слишком опасно.

— Что я буду делать, если ты умрешь? — в ужасе проговорила она, затягивая очередной узел.

— Я не умру от таких пустяков, Рыжик.

— Мой отец тоже не собирался умирать от той раны, — сердито возразила она. — Ланкастер говорил, что стрела могла быть специально заражена.

— Значит, он тоже об этом думал?.. — обернулся к ней Фицроджер.

— Ты думал о том, как умер мой отец? — опешила Имоджин. — Но почему ты ничего не говорил мне об этом?

— А с какой стати? У тебя и так хватает причин ненавидеть Уорбрика.

— С такой, что я имею право знать! — Она грубо дернула за конец бинта. — Сколько еще секретов ты от меня скрываешь?

— У каждого из нас есть свои тайны. — Он предусмотрительно отодвинулся от своей целительницы и привалился спиной к стене.

— Ага, снова сокровище! — От возмущения Имоджин стало трудно дышать. — Ты не успокоишься, пока не наложишь на него свои лапы, Фицроджер? И мне снова придется с тобой спорить?

— В данный момент нам вообще не стоит спорить о чем бы то ни было, — невозмутимо возразил он. — Да, у меня были некоторые соображения по поводу того, как погиб твой отец, но это еще не повод закатывать истерику. Вполне возможно, что стрела была заражена или отравлена. И поскольку Уорбрик хотел захватить замок, подозрения падают именно на него.

Имоджин постаралась взять себя в руки. Он опять был прав. Сейчас не время выяснять отношения.

— Ланкастер готов обвинить либо тебя, либо короля.

— Вот как? А что думаешь ты?

— Что это не мог быть ты, — ответила она, не опуская глаз.

— Почему?

Потому что интуиция подсказывала ей, что это не он. Но она не сказала об этом вслух.

— Ты бы наверняка опередил Уорбрика. Ты самый ловкий солдат в королевском войске.

— Рад, что ты находишь во мне хоть какие-то достоинства. — Он откинулся к стене и сжал раненую руку. По-видимому, она причиняла ему немалые страдания.

— Очень болит? — Имоджин мигом позабыла о своем гневе.

— Не больше, чем положено в подобных случаях. Кровотечение скоро прекратится. Единственная проблема — утрата подвижности. Остается надеяться, что мне не придется драться.

— Почему бы нам не отправиться в Кэррисфорд? Это совсем близко. Там тебе окажут настоящую помощь, — предложила она.

— Нет. — Она перехватила его изучающий взгляд. — Если на нас напали люди Уорбрика — откуда он мог узнать, что мы ночевали в монастыре?

— Если он следил за нами…

— Это не исключено, хотя мои солдаты постоянно патрулировали в лесу и наверняка заметили бы его лазутчиков. Но тогда как ему удалось подсунуть охране отравленное вино?

— Если он кого-то подкупил… Но Гарет говорил, что люди Ланкастера привезли его с собой!

— Я как-то упустил это из виду.

— Никто и не утверждает, что ты должен быть безупречен во всем!

— Это хорошо, потому что от тебя у меня голова идет кругом.

Это было сказано так откровенно и просто, что поначалу Имоджин решила, что ослышалась.

— Ты не шутишь?

— Нет, особенно сейчас. — Он не спускал с нее взгляда, хотя в сумерках трудно было прочесть выражение его лица.

— Сейчас?

— Сейчас, когда я увидел в тебе огонь.

— Ты имеешь в виду прошлую ночь?

— Я имею в виду сегодня. Сядь рядом.

Не понимая, чего он хочет, она подвинулась, и Фицроджер усадил ее к себе на колени, пользуясь здоровой рукой.

— Ты хоть помнишь, как сыпала самыми грязными ругательствами и визжала от восторга после каждого удачного удара?

— Да. — От стыда она даже зажмурилась.

— Ты настоящая амазонка, жена моя. — Он прижал ее к себе. — Ты прирожденная воительница. И если бы не моя рука и не грозящая нам опасность, я взял бы тебя прямо в этой пещере, как полагается брать амазонок: в крови и еще не остывших после боя.

Только теперь Имоджин сообразила, что она с головы до ног измазана кровью, а он так и вовсе залит ею. До сих пор ее это совсем не волновало.

Он поцеловал ее крепко и страстно.

— Я еще никогда не испытывал такого восторга. — Он приложил ее руку к своей шее, чтобы она могла ощутить, какими сильными толчками струится по жилам его кровь.

— Это лихорадка от раны, — произнесла она.

— Нет.

Казалось, каждый удар его сердца отдается в ней, как удар молота по наковальне.

— Мне что-то не по себе. Я вся дрожу, а почему — не знаю. Как будто мне чего-то не хватает. Но я больше не хочу рисковать… — Тут Имоджин вспомнила прошлую ночь и поняла, чего ей не хватает. Она обеими руками повернула его голову к себе.

— Мы не можем, Имоджин. Это слишком беспечно. — Но он не возражал против поцелуя, еще больше разгорячившего их кровь. — Нет. — Осторожно, но решительно он отодвинул ее от себя. — Сядь вот здесь, Рыжик. Нам надо поговорить и иметь при этом ясные головы.

Она ужасно не хотела слезать с его колен, но знала, что лучше не спорить. Она нехотя опустилась на пол пещеры. Неутоленное желание причиняло ей физическую боль. Если бы не его рана, ее ничто бы не остановило.

Отодвинувшись от него на добрых шесть футов, Имоджин сложила руки на коленях и произнесла:

— Итак, говори.

— Я подозреваю, что за этой атакой стоит Ланкастер и его главной задачей было убить меня, а не захватить тебя в плен. Во время стычки ты то и дело оставалась без прикрытия — и тем не менее никто этим не воспользовался. Зато все, кто мог, набросились на меня. Последний обстрел из луков был затеян в надежде прикончить меня или хотя бы ранить, чтобы потом добить в рукопашной. Но, к сожалению, я поздно увидел, чего они добивались.

— Ты увидел? Значит, для тебя тоже все как будто замедлилось?

— А для тебя замедлилось? — Его взгляд стал напряженным и острым.

— Да. Очень странное чувство. Не пойму, что это на меня нашло. Но каждое движение стало таким отчетливым, а люди такими неуклюжими…

— И я тоже?

— Нет, — ответила она. — Ты двигался медленно, но всегда был достаточно ловок, чтобы попасть в цель.

Он запрокинул голову и расхохотался.

— Да ты не просто амазонка — у тебя еще и дар! А я-то не мог понять, как тебе удалось проскочить сквозь лес и не свалиться с лошади! Будем молиться, чтобы этот дар унаследовали наши сыновья!

— Это дар?

— И самый драгоценный из всего, чем может обладать солдат. Чем горячее схватка, тем медленнее она кажется обычному человеку. Он успевает оценить каждый удар и отразить его без обычного вреда для себя.

— Разве такой дар бывает не у всех?

— Хорошо, если у одного на тысячу. Или даже на сто тысяч.

— Но это же нечестно! — с чувством воскликнула она.

— Точно так же, как предательская засада или отравленная стрела.

Это сразу вернуло их разговор к последним событиям.

— Так ты считаешь, что Ланкастер пытался тебя убить и мы подвергнемся опасности, вернувшись в Кэррисфорд?

— Это один из вариантов, и нам надо все как следует обдумать. Генрих со своим отрядом еще на рассвете должен был отправиться на штурм замка Уорбрик. А вот Ланкастер наверняка найдет предлог остаться, чтобы дождаться своих людей, и с ними присоединится к королю. Если где-то поблизости у него был спрятан еще один отряд, ему не составит труда устроить засаду. Устранив меня, он мог бы захватить тебя в любой момент.

— Неужели он вообразил, что я способна менять мужей каждый божий день?

— Не думаю, что твои желания что-то для него значат, — хмыкнул он.

— Но король… Разве король позволил бы ему выйти сухим из воды?

— Без неопровержимых доказательств вины Ланкастера король ничего не смог бы поделать. Граф слишком силен, чтобы король захотел сталкиваться с ним открыто.

— Знал бы ты, как мне все это надоело! — сердито заявила Имоджин, обхватив себя за плечи. — Я не желаю быть наградой, переходящей из рук в руки!

— Могу себе представить. Имоджин, если со мной что-то случится — попытайся пробраться в Роллстон в Восточной Англии или в Нормандию, в замок Гейлард.

— Почему? Ох, но ведь там…

— Да, там правят братья Роджера из Клива, совершенно верно. Это мои дядья.

— Они приняли тебя? — робко поинтересовалась Имоджин.

— Да. — Его губы скривились в едва заметной улыбке. — Самый старший, граф Гай, принял меня давным-давно, но не решался говорить об этом вслух, потому что не смел идти против церкви. Он понимал, что ничего не добьется, бунтуя в открытую, но я в то время был молод и горяч и заявил ему, что сам справлюсь со своими проблемами. Он не оставит тебя, поскольку ты стала членом нашей семьи. Он достаточно силен, чтобы защитить тебя даже от Ланкастера, если потребуется.

— В этом не будет нужды, — упрямо возразила Имоджин, не желая даже думать, что Фицроджер может погибнуть. — Лучше давай решим, что нам делать. Я уверена, что в Кэррисфорде мы сумеем постоять за себя. Там у тебя остался целый гарнизон, а с ними сэр Уильям и сэр Реналд. Вот только как туда попасть?

— Уильям наверняка отправился вместе с королевским отрядом, но я надеюсь, что Реналду хватит ума противостоять Ланкастеру, если он что-то затеет в замке. Тем не менее ему тоже потребуется время, чтобы понять, что происходит. Не исключено, что Ланкастер повсюду расставил своих людей, и, если мы просто поедем в Кэррисфорд, пристрелить меня не составит труда. Я сейчас слишком легкая мишень.

— А вдруг стрела была отравленной? — пробормотала Имоджин, не спуская глаз с повязки у него на руке.

— Тогда я умру.

— Нет, не умрешь! — Она так разозлилась, что вскочила на ноги. — Нам непременно нужно доставить тебя в Кэррисфорд! Я разбираюсь в травах и в противоядиях!

— Неужели весь этот пыл — ради меня? — спросил он каким-то странным голосом. — Хотел бы я знать почему. Ланкастер был бы вполне сносным мужем, если ему не перечить.

— По-твоему, это странно, что я не желаю тебе смерти?

— Да.

— Ты болван!

Он не стал с ней спорить. Встав на колени, он осторожно пошевелил раненой рукой.

— Думаю, не будет особого вреда, если я снова надену латы. Ты не могла бы мне помочь? А потом мы попытаемся незаметно добраться до Кэррисфорда.

Имоджин подняла с земли окровавленную кольчугу, хотя ее одолевала какая-то смутная тревога. Как будто она не закончила некое важное дело. Но в любом случае самым важным сейчас было вернуться в Кэррисфорд. Остальные дела могли подождать. Она помогла Фицроджеру надеть залитые кровью латы, стараясь не тревожить рану. Она знала, что тяжелое облачение наверняка причинит ему сильную боль.

Наконец он встал, прислушиваясь к собственным ощущениям.

— Тебе очень больно?

— Терпимо. Не беспокойся. Я все еще могу тебе служить.

— Я спросила не об этом, — рассердилась она. — Меня волнует, останемся ли мы живы. Я и ты.

— Тебе не грозит непосредственная опасность — разве что угодишь под случайную стрелу.

— Мне грозит опасность потерять тебя! — Наконец-то она произнесла это вслух.

— Ты придаешь этому слишком большое значение, Имоджин. На свете нет незаменимых людей. Если я умру, ты найдешь другого мужчину, и он вполне удовлетворит тебя, как только ты к нему привыкнешь.

— Ох, да заткнись ты! — не выдержала Имоджин и швырнула в него перевязью от меча.

Он заканчивал сборы в молчании. Имоджин глотала слезы. После всего, что им пришлось пережить, было смешно распускать нюни из-за его откровенной грубости, но она ничего не могла с собой поделать. Всего несколько минут назад он, казалось, готов был признаться, что питает к ней теплые чувства. Наверное, это была минутная слабость, вызванная ранением.

Она сорвала свой гнев на жалких остатках своей одежды. Ее юбка превратилась в лохмотья, и даже на нижней сорочке не хватало изрядного куска в том месте, где она оторвала полоску ткани для бинтов.

— У меня такое чувство, будто я уже целый месяц хожу в рубище! — пожаловалась она.

— Если будет на то Господня воля, ты очень скоро вернешься к прежней жизни.

Честно говоря, ее совсем не волновало, удастся ли ей вернуть свою прежнюю жизнь, отгороженную от невзгод остального мира. По правде говоря, ей вовсе не хотелось возвращаться в свою золоченую клетку.

Она хотела Фицроджера. Она хотела споров и борьбы, она хотела поцелуев и страсти. Она даже не прочь была снова испытать опасность и то острое возбуждение, от которого в жилах играет кровь. Она совсем не переживала ни из-за своих платьев, ни из-за гобеленов, ни из-за сада.

Но сказала она совсем другое:

— Хорошо. Как мы поступим с Ланкастером?

— Надеюсь, все кончится тем, что мы отправим его вдогонку за Генрихом, а сами будем заниматься любовью. — Он покосился на нее и добавил: — Как только станет ясно, что ты беременна, у этого тигра сразу выпадут клыки.

Ну разумеется, он хотел овладеть ею исключительно с одной целью: закрепить над ней свою власть благодаря рождению ребенка.

— Ты знаешь, как отсюда добраться до Кэррисфорда?

— Да.

— Это очень далеко?

— Не больше двух лиг, хотя ехать придется медленно, если мы хотим остаться под прикрытием леса. Конечно, по дороге было бы намного проще, но…

— …но она нас не устраивает. Только через лес, и с оглядкой.

Была середина утра, когда они покинули пещеру. Все вокруг дышало миром и покоем, однако беглецы оставались настороже и внимательно всматривались в каждый куст.

— Что они, по-твоему, делают, после того как потеряли нас? — спросила Имоджин.

— Полагаю, что несколько человек по-прежнему рыщут между монастырем и замком в надежде захватить нас.

— В надежде захватить тебя, — сердито уточнила она.

— Да. — Он задумчиво посмотрел на нее. — Имоджин, я вовсе не ищу смерти, особенно сейчас, но еще много лет назад я понял, что страхи и сомнения не приносят пользы.

— Хотела бы я посмотреть, — язвительно проговорила Имоджин, — как ты чего-то испугаешься!

— Я боюсь, что могу умереть, так и не успев сделать тебя своей женой, — заявил он с легкой ухмылкой.

— Мы могли бы хоть сейчас вернуться в пещеру…

Он расхохотался. Он действительно смеялся от всей души.

— Пожалей меня, женщина! Мне же снова придется стаскивать с себя латы! — Он направил коня вниз по склону. Имоджин спускалась следом, досадуя на себя за то, что никак не может подобрать к нему ключ. Она до сих пор ни разу не видела, чтобы он так беззаботно хохотал.

Этот тип был для нее загадкой, но она готова была разгадывать эту загадку хоть до конца жизни.

Она тут же поправилась: долгой и счастливой жизни. А потом стала молиться.

Она решила, что им не помешает любая помощь, которую им ниспошлют небеса, и едва успела закончить обращение к своим любимым святым, как он остановился.

— Что случилось? — шепотом спросила Имоджин, прервав молитву к святой Аделаиде.

— Ничего, просто нам придется выехать на поляну. И я хочу подождать и посмотреть.

Имоджин с тревогой всматривалась в даль.

— Ну что ж, надеюсь, я сумею спасти наши шкуры. Поехали.

Он осторожно двинулся через поляну. Имоджин ехала за ним, размышляя, станет ли он когда-нибудь для нее мужем, а не просто защитником и воином.

Он не выпускал меча из правой руки, тяжелый щит по-прежнему висел у него на плече, и Имоджин тревожилась из-за его раны и потери крови.

— Если ты не сможешь драться, предупреди меня, — попросила она.

— Почему?

— Потому что я должна знать.

— Имоджин, просто покажи дорогу до Кэррисфорда, а мою работу предоставь мне. Я не подведу.

Имоджин сжала поводья и поскакала вперед.

Эти места всегда были безопасными во время правления ее отца, и она играла здесь в детстве. Ее товарищами по играм были солдаты из гарнизона и дети тех людей, что жили в замке. Лорд Бернард не видел вреда в том, что она общается с простолюдинами.

Однако со временем Имоджин перестала приходить сюда. Ее сверстники повзрослели, и теперь у них было много работы. Молодые солдаты обзавелись женами и детьми. Имоджин коротала дни за книгами и музыкой, а ее вылазки в лес были посвящены не играм, а охоте.

Но она не забыла эти леса.

Она оглянулась. Фицроджер выглядел спокойным, но все время был настороже. Он ни на минуту не выпускал окружавший их лес из поля зрения. Имоджин поехала вперед.

Она выбирала путь между привычной дорогой и оленьими тропами, то уводившими их в сторону, то пролегавшими по слишком густым зарослям или крутому косогору. Однажды они чуть не угодили в болото, и им пришлось возвращаться обратно по своим следам. Имоджин совсем не помнила это болото.

Она снова оглянулась на Фицроджера, но тот ничего не сказал. Она опять взволновалась из-за того, что это странное равнодушие могло быть вызвано слабостью или потерей крови, или действием неведомого яда. Но если она спросит, то наверняка получит отрицательный ответ.

До Кэррисфорда было уже рукой подать. Она видела над деревьями острия его башен. Нетерпение подгоняло Имоджин, и она решила ехать к замку напрямик.

Эта расщелина в утесе появилась совсем недавно и оказалась очень глубокой. Лошадь не заметила ее и, споткнувшись, сломала ногу, а Имоджин кубарем слетела с седла. Земля внезапно встала на дыбы и ударила ее со страшной силой.

Она подняла голову и увидела, что Фицроджер соскочил с коня и перерезал горло несчастному животному. Но лошадь издала предсмертный хрип, и гулкое эхо еще гуляло по лесу, сливаясь с тревожными криками испуганных птиц.

— О Господи, прости! — прошептала она.

— Тут уж ничего не исправишь. — Он подал ей руку. — Вставай, мы уже совсем близко.

Она не успела сесть на его коня, как их окружили. Тридцать вооруженных всадников.

И Уорбрик.

Глава 16

— Зеленоглазый легаш нашего Красавчика! — процедил Уорбрик и с отвращением сплюнул. — А с ним Сокровище Кэррисфорда.

— Что вы делаете на моей земле, лорд Уорбрик? — холодно осведомилась Имоджин, изо всех сил стараясь сбросить с себя цепкие лапы охватившего ее ужаса.

— Пытаюсь заполучить компенсацию. Для себя и для других. Вы такой лакомый кусочек, леди Имоджин! Вас это не радует? Да вы не стесняйтесь, милорд. Покажитесь.

Имоджин не могла понять, к чему он клонит, пока разбойники не выпихнули на дорогу упиравшегося графа Ланкастера. Он был в полном вооружении и латах, в роскошной шелковой накидке — ни дать ни взять могучий витязь, если не считать растерянного и даже затравленного взгляда.

А он-то что здесь делает?

Она в замешательстве переглянулась с Фицроджером. Он был невозмутим.

Она подумала, что все это весьма странно: Уорбрик был без лат, в одном грязном кожаном камзоле, расползавшемся на необъятном брюхе. Он мало походил на человека, отправившегося в военный поход.

Она обернулась к Ланкастеру.

— Милорд, а вы что здесь делаете?

Ланкастер отвел взгляд в сторону и ничего не ответил.

— А он тебя поджидает! — со зловещей ухмылкой сообщил Уорбрик. — После того как он ловко потравил твою охрану, вы стали очень легкой добычей.

— Но вы забыли про Фицроджера! — с презрением процедила она. — Десять против одного — и все же он жив и готов сражаться!

— А ты забыла, что его люди сидят в замке и не очень-то спешат вам на помощь!

— Мерзавец! — Имоджин обожгла Ланкастера убийственным взглядом. — Вот кто за все в ответе! Вы пытались убить Фицроджера! И, по-вашему, после этого я могла бы стать вашей женой?

Уорбрик расхохотался и засунул большие пальцы за свой толстый кожаный ремень.

— Ты, леди Имоджин, сделаешь все, что тебе прикажут! Вот послушай, что мы решили. Ты выходишь за графа, а я приберу к рукам твои денежки. С твоим богатством мы в два счета оставим Красавчика без королевства! — Его свиные глазки жадно шарили по ее фигуре, не пропустив ни единой прорехи в изодранном платье. — Но прежде чем я удалюсь с сокровищами Кэррисфорда, я позабавлюсь и с этим Сокровищем!

Имоджин отступила, едва не налетев на гранитную статую, в которую превратился Фицроджер. Но что мог сделать даже он против столь многочисленного отряда?

— Черта с два ты ее получишь! — возмутился граф. — Мы договорились с тобой, что она моя! Хватит того, что ею уже попользовался этот выскочка!

Имоджин прикинула про себя: не удастся ли ей сыграть на разногласиях между этими странными союзниками?

— Милорд Ланкастер, — звонко проговорила она, — вам следует знать, что Уорбрик собирался жениться на мне, когда захватил Кэррисфорд!

— Что?! — Ланкастер в ярости повернулся к верзиле.

— Жениться на тебе? — Уорбрик расхохотался так, что затрясся его жирный живот. — Ты столько времени провела с Бастардом — и все еще осталась наивной дурой? На кой черт мне на тебе жениться, когда Красавчик приставил мне нож к горлу? Но я не отрицаю, что хотел с тобой развлечься. Нет ничего забавнее писка перепуганной девственницы, когда ты ее щекочешь! А такой лакомый, нежный цветочек, как ты, верещал бы особенно громко… — Он прервал свои разглагольствования на полуслове, и его глазки сузились от ярости: — Но ты проскользнула у меня между пальцев, похотливая сучка! И ты за это заплатишь. Ты сбежала вместе с тайной своих сокровищ прямиком в Клив! Но больше этот номер у тебя не пройдет! — Он сделал два широких шага к Имоджин. — Красавчик сегодня обложил мой замок, и я едва унес оттуда ноги! Теперь мне потребуется все золото, до которого я смогу добраться!

Имоджин отшатнулась, налетев на Фицроджера. Его руки легли ей на плечи, вселяя уверенность.

— Ты получишь золото, — пообещала она. — Все мое золото. Если нас отпустишь.

— Нас? — переспросил Уорбрик с издевательским недоумением.

— Меня и моего супруга.

— Ты предпочла Бастарда Ланкастеру? — Он наградил графа сильным тычком в бок. — Это в твой огород камешек, милорд граф!

— Она не соображает, что говорит! — зарычал Ланкастер.

— Но ведь так оно и есть!

— Я поучу ее уму-разуму! Она давно нуждается в хорошей порке!

Наконец в их спор вмешался Фицроджер:

— Если вам угодно предъявить свои права на леди Имоджин, почему бы не добиться этого в поединке?

— Нет! — в один голос вскричали Имоджин и Ланкастер.

— Бастард, ну ты и шутник! — расхохотался Уорбрик. — Второго такого не сыщешь! Я согласен, но кто бы ни победил, я урву свой кусок от твоего Сокровища!

Имоджин в ужасе зажмурилась. Она понимала, что Уорбрик имеет в виду вовсе не золото.

Сумеет ли она пережить подобный позор? Она могла предположить, что если не погибнет в ходе самого акта, то, значит, выживет и, наверное, не сойдет с ума. Но она сомневалась, что ей удастся выжить. Впрочем, она знала и то, что Фицроджер наверняка не позволит такому случиться. Она чувствовала, какого напряжения стоила ему напускная невозмутимость.

«Нет ничего забавнее писка перепуганной девственницы, когда ты ее щекочешь!»

А она как раз и была той самой перепуганной девственницей.

Она не заметила, что прижалась к Фицроджеру, пока он не отодвинулся. Она открыла глаза и увидела, что он надел на руку щит.

Граф был в полном вооружении — наверняка собирался присоединиться к отряду короля, — но мало походил на человека, готового к бою. Имоджин даже слегка пожалела его — но лишь чуть-чуть. Она еще не разобралась в ситуации до конца, но он предал ее и пытался убить Фицроджера.

Было вполне логично предположить, что и ее отца тоже убил он.

Мог ли отец отвергнуть его притязания?

Если это так, внезапно подумала она, то скорее всего потому, что к тому времени лорд Бернард уже договорился о союзе с Фицроджером. Если эти двое мужчин встретились, они наверняка понравились друг другу.

А кто говорит, что они не встретились?

Впервые за все это время она вспомнила о внезапной смерти Джеральда из Хэнтвича. Слишком много внезапных, но очень своевременных смертей. Неужели Ланкастер и здесь приложил свою руку? И, судя по всему, только ради нее, а не ради денег — если вспомнить о его сговоре с Уорбриком.

Но Имоджин тут же пришла к горькому выводу: скорее всего Ланкастер с самого начала намеревался обвести Уорбрика вокруг пальца и завладеть всей добычей. Точно так же, как сам Уорбрик собирался обмануть графа.

Ланкастер попытался доказать нецелесообразность поединка. Она видела, что в окружившей их банде есть и его люди, но их оказалось слишком мало, и они были слишком напуганы, чтобы вмешаться.

Ланкастер погибнет, если будет драться, — в этом не сомневался никто. Но как это поможет Фицроджеру?

Уорбрику так не терпелось посмотреть на поединок, что он вытащил из ножен меч и ткнул им Ланкастера в спину.

— Дерись, милорд граф, пока я сам не насадил тебя на вертел!

— Только попробуй меня тронуть! — зарычал граф. — Тебе-то какая выгода от этого поединка?

— А какая мне выгода от того, если я сам его прикончу? Ты пригодился мне, Ланкастер тогда, когда твой ученый доктор сумел отравить часовых и открыть мне ворота Кэррисфорда после смерти лорда Бернарда. И это все, что ты смог мне предложить. Твои недоноски даже не сумели захватить наследницу! А ведь она должна была лежать в кроватке тепленькая и ждать меня!

Имоджин ахнула, узнав наконец о чудовищном заговоре, едва не погубившем ее.

— Я никогда не обещал тебе ничего подобного! — высокомерно заявил Ланкастер. — Ты сам позволил ей ускользнуть! Но ведь я и сегодня сделал все, что обещал! Не моя вина, что его люди не выпили это вино…

— Как бы там ни было, теперь она у меня в руках, и я заставлю ее показать, где зарыты денежки! — Уорбрик зловеще улыбнулся Имоджин. — Думаю, она сделает это с большой охотой, чтобы спасти Фицроджера, своего супруга! Правда, моя цыпочка?

— Да. — Она готова была на все ради своего мужа.

— И ты сама ляжешь со мной в постельку, чтобы сохранить ему жизнь?

— Да, — сдерживая рыдание, пообещала Имоджин.

Фицроджер посмотрел на нее. Его лицо оставалось, как всегда, бесстрастным, и все же между ними успела проскочить какая-то искра.

Он через голову Ланкастера взглянул на Уорбрика.

— Забирай деньги, Уорбрик, и убирайся из Англии. Я не буду тебя преследовать. Попробуй ее обидеть — и ты умрешь в страшных мучениях.

— Ишь, раскукарекался петушок! — злорадно ухмыльнулся Уорбрик. — Шпоры-то тебе обломали! — Он с силой ткнул Ланкастера мечом в спину. — Дерись!

Граф с отчаянным воплем выхватил меч из ножен. Глядя прямо перед собой широко распахнутыми от ужаса глазами, он сделал шаг вперед.

Это заняло больше времени, чем можно было ожидать, и Имоджин уже испугалась, что Фицроджер совсем ослабел от ран, но вскоре поняла, что он просто играет с графом, как кошка с мышью, чтобы подольше помучить его. Его гнев оказался гораздо сильнее, чем она думала, и даже сильнее того, что можно было ожидать.

Он на дух не выносил предателей, не говоря уж о тех, кто посягал на благополучие его людей.

И все равно было непонятно: как он надеется драться с Уорбриком — один против целого отряда?

Придет ли к ним помощь?

До Кэррисфорда отсюда рукой подать, и наверняка повсюду снуют его патрули.

Она стала молиться — не за исход поединка, но за исход того, что ей предстояло пережить. Она с легкостью рассталась бы со своими сокровищами — теми самыми, ради которых столько выстрадала, — чтобы спасти Фицроджера.

Но хватит ли ей сил отдаться Уорбрику и не умереть от позора?

Граф был уже сильно измотан и с трудом отбивал удары противника. Но надежда не покидала его. Он с упорством отчаяния караулил удобный момент, чтобы одним взмахом меча избежать собственной гибели.

Имоджин знала, что такой момент не наступит никогда.

Ей показалось, что Фицроджер бился целую вечность, прежде чем расправился со своим противником. Его меч со всей силы ударил Ланкастера по шее, разрубив ее до середины. Граф рухнул на землю, как сломанная кукла.

Фицроджер был очень спокоен, но Имоджин догадалась по едва уловимой неловкости движений его руки, что он измучен болью и наверняка теряет последние силы. А рана скорее всего опять кровоточит.

— Провалиться мне на месте! — восхитился Уорбрик. — Я слышал, что ты хорош на мечах, а теперь вижу, что слухи не врут. Хотел бы я попробовать тебя сам!

— Да хоть сейчас, — с вызовом ответил Фицроджер.

Имоджин видела, как заплывшие жиром глазки Уорбрика сверкнули от искушения. Он был известным драчуном и, безусловно, надеялся, что сумеет подавить Фицроджера грубой силой. Она взмолилась, чтобы негодяй принял вызов. С его смертью у них появлялся шанс на спасение.

Но он заявил:

— Сначала деньги! Пока ты жив, я могу не бояться, что наша маленькая наследница попытается меня надуть! А теперь отдай мне свой меч, Бастард!

Фицроджер даже не шелохнулся.

— И не пытайся меня провоцировать: я все равно не буду сейчас с тобой драться, — рявкнул Уорбрик. — Мои люди обезоружат тебя в считанные секунды. Даже если ты прикончишь кого-то из них, со всеми тебе не справиться, а они разозлятся и намнут тебе бока. Тогда твои шансы сведутся к нулю, если ты все же решишься выйти против меня, чтобы спасти свою шкуру. А может, и свою жену.

Это его заявление давало им пусть маленький, но все же шанс на спасение. Фицроджер молча швырнул меч на землю.

— Хорошо, — кивнул Уорбрик. — Между прочим, люди Ланкастера захватили одного из твоих людей. И ему кое-что известно о тайном проходе в замок. Но теперь, как я полагаю, он нам больше не нужен. Если бы леди Имоджин не показала тебе потайной ход — как ты мог бы проникнуть в Кэррисфорд? — Уорбрик оглянулся на свой отряд. — Нужно решить, что делать с людьми графа.

Имоджин увидела, как побелели шестеро солдат.

— Убейте их, — взмахнул рукой Уорбрик.

Имоджин закричала в бесполезном протесте. Когда началась резня, она спрятала лицо в ладонях и прижалась к Фицроджеру. Однако она слышала вопли, и булькающие стоны, и мольбы о пощаде, и кровожадный хохот. Сейчас смерть подступила к ней вплотную, она окружала ее, и от ее запаха трудно было дышать.

Она услышала, как Уорбрик невозмутимо пробурчал:

— Ну вот, а теперь будем ждать темноты. Фальк! Ты говорил, что где-то рядом есть пещера?

— Да, милорд. Примерно в часе езды.

— Тогда едем туда.

Несмотря на ее сопротивление, Фицроджер заставил Имоджин повернуться, и она поняла: ей опять предстоит выдержать разговор с Уорбриком. Ее рассудок словно затянуло туманом, а руки и ноги почти не слушались. Она подняла на негодяя затравленный взгляд.

— Все никак не привыкнешь к смерти, леди Имоджин? — проговорил он, окинув ее внимательным взором. — А пора бы, ведь все это из-за тебя. От красивых баб одни неприятности. Вот и твой муж наверняка это подтвердит. А ты могла бы улыбнуться мне, неблагодарная девка! Я только что избавил тебя от слишком приставучего жениха. — Все это время он так плотоядно смотрел на свою пленницу, как будто она уже была распята для его насилия.

Она отступила в надежде получить поддержку у Фицроджера, и он, обняв ее за талию, прижал к себе.

— Обожаю смотреть, как бабы трясутся от страха! — Ухмылка Уорбрика не предвещала ничего хорошего. — Погоди, то ли еще будет! — Жирная лапа протянулась к Имоджин, но вдруг повисла в воздухе. — Нет, сейчас не время. Вот видишь, — он с притворной нежностью погладил ее по щеке, — я умею терпеть, когда это нужно!

Свиные глазки злобно сверкнули, когда через ее голову Уорбрик посмотрел на Фицроджера.

— А как насчет тебя, милорд Бастард? Последний в роду, безземельный сын, ты станешь пустым местом без твоего Красавчика — а ему скоро придет конец! На трон взойдет Роберт Нормандский, и он уже обещал моему брату, что сделает его великим лордом на западе. Вся Англия станет нашей, и никто не посмеет встать у нас на пути! Но война — дорогая забава, и нам потребуется целая куча денег!

Он расхохотался, перекатываясь с носка на пятку.

— Я непременно попользуюсь всеми твоими сокровищами, Бастард, и посмотрю, как ты будешь корчиться от бессилия. Может, лучше прикончишь ее сразу? Ты ведь способен на это, верно? А вдруг вас все-таки освободят? Вот будет незадача: у тебя останется труп вместо жены! Или ты будешь тянуть до последнего и слушать, как она молит о смерти?

Имоджин почувствовала, как сжались у нее на талии руки Фицроджера. Она чуть не вскрикнула от боли, но он уже ослабил хватку.

Он действительно ее убьет?

А если не убьет — не пожелает ли она сама умереть?

Уорбрик протянул руку и поймал ее за тунику, рывком дернув к себе. Она почувствовала, как Фицроджер снова сжал руки, а потом отпустил ее. Она вскрикнула, оказавшись притиснутой к брюху Уорбрика. От застарелого запаха пота и грязи ее чуть не стошнило. Но он уже оттолкнул ее к одному из своих солдат.

— Лиг! Посади ее перед собой и держи кинжал у нее перед носом. Режь, как только она попытается выкинуть какой-нибудь фортель. Но не вздумай прикончить ее — иначе я поджарю тебя живьем!

Имоджин застыла в руках тощего мрачного солдата, не сомневаясь, что все угрозы Уорбрика будут выполнены мгновенно. Ее взгляд встретился со взглядом Фицроджера. Не может быть, чтобы они не нашли выхода!

Однако выхода не было.

Он спокойно ответил на ее взгляд. Его глаза не обещали спасения, и все же ей стало легче. Он всего лишь человек, как и она. Они сделают все, что в их силах, и если у него будет возможность, в самый последний момент он подарит ей избавление в виде мгновенной смерти.

Они поскакали к пещерам. Отряд выбрал другую дорогу, и Имоджин старательно запомнила ее, как будто это имело какое-то значение.

Лиг, приставленный к ней солдат, крепко держал ее за пояс одной рукой, а в другой сжимал острый кинжал, нацеленный на ее глаз. Но в остальном он относился к ней достаточно равнодушно. Тем не менее она понимала, что при малейшем признаке опасности он не задумываясь пустит свой кинжал в ход.

При виде знакомых холмов и пещер у нее потеплело на сердце, хотя она пока не знала, чем ей это может помочь. Во всяком случае, оставалась надежда, что Уорбрик не станет насиловать ее прямо здесь. Даже этот негодяй понимал, что в таком случае ничего от нее не добьется. Единственное, на чем он мог играть, — это оставленная им хотя бы призрачная надежда.

Впрочем, у него была масса других возможностей. К примеру, он мог пытать Фицроджера, но не убивать, чтобы было из-за чего торговаться.

Они выкупали и напоили лошадей в ручье, прежде чем подняться на холм к пещерам. У них был с собой овес, и лошади отдыхали под охраной в самой просторной пещере — одной из тех, что были частью огромного лабиринта.

Если бы их тоже отвели в эту пещеру, Имоджин могла бы ускользнуть от преследования в путанице коридоров и выйти на волю. Она отлично знала эти переходы.

Уорбрик сам осмотрел все закоулки и выбрал ту самую пещеру, где они прятались утром.

— Сюда, — приказал он. — Она не связана ни с одной из соседних. Заметь, как я добр! — зловеще процедил он. — Я оставляю вас вместе на несколько часов. Будете наслаждаться друг другом — или от страха тебе не до женщин, Бастард? Пользуйся, я не жадный! Меня не волнует, сколько раз до меня ты ее попробуешь — все равно она достанется мне!

Их впихнули в сумеречную прохладу пещеры.

— У входа стоят четверо часовых, — сообщил Уорбрик, — и каждый чертовски хорошо знает, что я спущу с него семь шкур, если он позволит тебе удрать. Вечером я приду за вами. А пока, — он ухмыльнулся, — желаю вам приятно провести время!

Они остались вдвоем. Имоджин кинулась Фицроджеру на грудь, и он крепко обнял ее.

— Прости, — повинился он, — я тебя не уберег.

— Один против целого отряда? — Она слегка отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. — И что бы ты мог сделать?

— Сотворить чудо, — предположил он с легкой улыбкой.

— Ну… — Имоджин постаралась ответить ему в тон, — если ты на такое способен…

— У меня есть лишь одно чудо — правда, не совсем волшебное, — прошептал он, прижавшись к ее щеке.

— Какое? — Она уже знала ответ.

— Превращение девственницы в мою жену.

— Здесь? — Ее глаза уже немного освоились в темноте, и она обвела взглядом голые камни и земляной пол. Она даже различила силуэт часового у входа в пещеру.

— Конечно, это не лучшее место, но… — Он сжал ее лицо в шершавых ладонях, и она почувствовала, как он напрягся, прежде чем проговорить: — Я не уверен, что у меня поднимется рука убить тебя, Имоджин. Я буду надеяться, что ты выживешь. Но я умру, защищая тебя…

— Я не хочу, чтобы ты умер!

— Разве я смогу выжить?

— А я?

Он спрятал ее лицо у себя на груди.

— Я бы хотел, чтобы ты жила. Уорбрик угадал — в этом я трус. Если уж мне суждено тебя убить, то лучше сделать это прямо сейчас, но я не могу. А к тому времени, как станет ясно, что надеяться не на что, будет слишком поздно.

— Не надо! — Она прижала пальцы к его губам. — Не надо говорить об этом! И ты прав. Если нам суждено умереть, я хочу умереть твоей женой! — Она не добавила еще одну фразу: что если ей суждено стать жертвой Уорбрика, то лучше быть женщиной, а не девушкой. Она все еще надеялась, что Уорбрик начнет торговаться, требуя от нее покорности в обмен на жизнь Фицроджера. И она готова была заплатить любую цену, хотя не представляла, как будет жить с этим грузом дальше.

Его лицо посветлело, как будто не было в помине Уорбрика с его угрозами.

— Тогда мне придется снять латы, хотя это может оказаться глупым поступком.

— Как по-твоему, сколько у нас времени? — нервно спросила она. Она хотела этого не меньше, чем Фицроджер, но все же эта идея казалась ей безумной.

— Вполне достаточно. До вечера еще несколько часов. — Он посмотрел на нее и улыбнулся: — Будем надеяться, что им не придет в голову нас покормить!

Поразительно, но эта простая шутка развеселила ее. От смеха ей стало гораздо легче.

— Мне раздеться? — Она уже начала расстегивать пояс.

— Нет. Не хватало еще оказаться перед ними голыми. — А потом добавил: — Разве что ты могла бы снять тунику.

Она скинула тунику и осталась в платье и нижней рубашке.

— Но…

— Мы справимся, Рыжик. Конечно, я желал бы тебе не этого, но ты можешь не сомневаться, что все получится. Я обещаю. — Он помолчал. — Может быть, однажды я все же смогу любить тебя так, как мне хочется.

Она знала, что он сам не верит в эти слова.

Она посмаковала слово «любить», но для него это было всего лишь слово, обозначающее акт соития, а не чувство. Возможно, в данной ситуации это даже и к лучшему.

Любовь сделала бы его слабым.

Она помогла ему снять латы и убедилась, что рана хотя и кровоточит, но совсем чуть-чуть. Остальные царапины уже подсохли. Он был так здоров и силен, что у нее не укладывалось в голове, как он вообще может погибнуть…

Она положила ладонь ему на грудь, черпая новые силы в его стойкости, чувствуя, как ровно и мощно бьется его сердце. Пока они оба живы, они будут наслаждаться тем, что отпущено им судьбой.

— Что я должна делать?

Он отвел ее к задней стене пещеры — примерно в двадцати футах от входа.

— Я давно понял, что тебе лучше всего быть сверху. — С этими словами он опустился на пол и уложил ее на себя.

— Что? Почему? — Она чувствовала себя ужасно неловко.

— А почему бы и нет? — ласково прошептал он, целуя ее.

И все исчезло: душная влага, сумерки, часовые у входа, смертельная опасность. Осталось лишь твердое тело Фицроджера, распростертое под ней, и его губы — мягкие и податливые под ее губами. Она жадно ответила на его поцелуй, а когда он поцеловал ее в шею, выгнулась всем телом и почувствовала, как его копье упирается ей в ногу.

— Уже? — прошептала она.

— Нет еще, моя ненасытная амазонка!

Под зачарованным взглядом Имоджин он опустил ворот ее платья так, чтобы обнажились розовые бутоны сосков.

— Они прекраснее любого сокровища, — прошептал Фицроджер, привлекая ее к себе. Он взял в рот один сосок, затем другой, и она вскрикнула от наслаждения и вцепилась в его плечи. — Тише, — со смехом прошептал он. — Ты очень горячая партнерша, но если мы будем слишком шуметь, им захочется прийти и посмотреть, чем мы занимаемся!

Она поняла, что это не шутка.

— Чего вы там возитесь? — крикнул один из часовых, заслоняя просвет у входа в пещеру.

— Мы просто беседуем, — ответил Фицроджер с едва заметной запинкой. — Это запрещено?

— Эй ты, баба! — окликнул солдат. — Ты цела?

— Да! — крикнула Имоджин, подавив нервный смешок.

— Тогда не молчи! Не хватало еще, чтобы он перегрыз тебе глотку, когда я на страже!

— Что? — опешила она, но часовой уже отошел в сторону.

— Ты же не глухая, — хмыкнул Фицроджер, и она могла поклясться, что его забавляет этот разговор. — Не молчи, а не то он вернется, чтобы проверить, жива ты или нет.

— Господи прости и помилуй! — вырвалось у нее. Она никак не могла собраться с мыслями: как говорить, о чем?

Все мысли поглотили его губы, его горячее тело. — Я не могу!

— Я верю в твои способности. Ты сможешь. — Он провел языком по ее соску, и она вздрогнула от возбуждения.

— Мне кажется, — в отчаянии заговорила она, — что стены в зале следует покрасить в разные цвета.

Фицроджер тихонько засмеялся.

— К примеру, розовый или желтый очень подойдет. Что-нибудь яркое… Ох, Боже милостивый… Цветы! И в Кливе тоже.

— Только через мой труп, — пробурчал он.

— Гобелены! — выкрикнула Имоджин. — У нас были… О Господи… Да будет тебе известно, у нас были шелковые гобелены из Флоренции!

В ответ она получила новую порцию ласки.

— Они были… Фицроджер! Они… Они были… — Наслаждение было столь велико, что ей стало не до разговоров.

— Шелковые, чудесные, — поддразнил ее Фицроджер. — Они такие красивые — совсем как ты!

— Очень красивые, — еле пролепетала она, всматриваясь в сумерках в его черты. — Совсем как ты!

Его глаза заискрились от смеха.

— Имоджин, если твои флорентийские гобелены были всего лишь такими красивыми, как я, то ты врешь! — Он слегка пошевелил бедрами и осторожно приподнял подол ее платья.

— Ты самый красивый…

Но тут его пальцы проникли во влажные чуткие складки кожи, и она погрузилась в блаженное молчание.

— Не молчи, Рыжик.

— Тебе это нравится! — прошептала она, обжигая его яростным взором.

— Да. А тебе?

— Ты рехнулся… — Имоджин содрогнулась всем телом. — Вино! — громко выкрикнула она. — Нам нужно запасти вино! Много вина!

— Целое море вина. И меда. А теперь приподнимись надо мной, моя милая пчелка.

Она подставила для поцелуев свою грудь, а руки его продолжали ласкать ее в самом интимном месте.

— Чего еще нам не хватает? — спросил он между поцелуями. — Травы, специи? Ты лучше любых специй! Фрукты? К примеру, дыни? И апельсины. Апельсины из Испании. Ты слаще самого спелого апельсина… — Он задыхался от страсти. — Ты стала совсем сочной, Рыжик. Как апельсин. Вот теперь пора.

— Слава Богу!

— И ты сама все сделаешь.

— Что?

— На тот случай, если все-таки тебя что-то испугает. — Он расстегнул лосины. — Пусти меня в себя.

Имоджин уставилась на него широко распахнутыми глазами. Его копье показалось ей гораздо больше, чем в первый раз. И наверняка больше того, что могло бы в ней поместиться.

Но сосущая пустота внутри требовала ее заполнить.

Она обхватила его пальцами, и ее удивило, какой он горячий.

Он дернулся в ответ, и она охнула от неожиданности.

Она заколебалась — у нее возникла очередная неразрешимая проблема.

Сгорая от стыда, она призналась:

— Я не знаю, куда его вставлять!

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Ты не знакома с собственным телом? — Фицроджер взял ее руку и прижал у нее между ног. — Проведи там пальцами. Ты сама найдешь это место.

— Ох, — застонала она, погрузив пальцы во что-то влажное и податливое, как сливочный крем. — Теперь я знаю, где это место.

— Ты получишь большое удовольствие, вот увидишь. Ну же, Рыжик, смелей!

Она слышала, как дрожит от напряжения его голос и как напряглось его тело у нее между ног. Ее желание разгорелось с небывалой силой.

— Возьми меня и направь туда.

Имоджин взяла его в руку. Пальцы были скользкими от ее собственной влаги и нежно прошлись по напряженному мужскому естеству. Она посмотрела на него, и ее поразил его страстный ответ.

Она может сделать ему приятное, и это открытие окрылило ее и придало храбрости. Она осторожно провела рукой вверх-вниз, а потом быстро наклонилась и лизнула его языком.

Его тело потрясла такая судорога, что она чуть не свалилась на землю.

— Имоджин! — выдохнул он. — В другой раз, ладно?

— Но тебе это понравилось? — спросила она с игривой улыбкой.

— Да, понравилось! — Кажется, от напряжения он уже скрипел зубами. — Но впусти меня внутрь, Рыжик! Сделай меня своим мужем!

Она нервно засмеялась и приподнялась на коленях, чтобы впустить его туда, где все давно было готово. Но как только он двинулся вперед, она охнула от страха.

— Ты бы лучше сказала что-нибудь, — прошептал он.

— Я этого хочу, — звонко произнесла она, готовая объявить об этом на весь свет. — Ты понятия не имеешь, как я этого хочу!

— Имею, и еще какое! — возразил он, и Имоджин снова рассмеялась.

— Но все-таки ты очень большой, — заметила она, легко опускаясь вниз. — Разве все мужчины?.. Ох! — Она застыла.

— Ты сама должна это сделать, Имоджин.

Ей было больно. Действительно больно. Она чувствовала, как натянулся барьер, не пускавший его дальше.

Она немного нажала, но боль увеличилась, и она снова остановилась.

— Я не знаю… — растерянно пролепетала она. — Я надеялась, что все будет по-другому…

Он притянул ее к себе и ласково поцеловал.

— Хочешь, чтобы это сделал я?

— Нет. — Она решила, что пусть это будет еще одной проверкой на взрослость. — Я сделаю это сама, но ты зажми мне рот. Боюсь, я опять буду кричать.

— А ты укуси меня, — предложил он, положив пальцы ей в рот.

Имоджин легонько сжала зубами его пальцы и чуть-чуть приподнялась, чтобы вновь опуститься. Боль нарастала, но она не останавливалась. Боль стала острой, но она продолжала опускаться, хотя по щекам ее текли слезы. Она нажимала и нажимала, хотя в какой-то момент боль стала слишком сильной. Но вдруг после острой мучительной вспышки боль прошла, оставив после себя лишь легкое жжение.

Она почувствовала во рту кровь и поняла, что чуть не откусила ему пальцы. Она быстро отстранилась. Он пососал кровь и торжественно произнес:

— Вот, сейчас мне было так же больно, как и тебе. У тебя самое тугое лоно в мире. Ничего удивительного, что ты так боялась.

Имоджин сидела на нем верхом, чувствуя его в себе, но еще не оправившись от боли и страха. Но постепенно на смену этим чувствам пришли торжество и гордость. Она не остановилась на полпути, она справилась, и оказалось, что ей намного легче находиться сверху, чем внизу. Окажись она внизу — наверняка дело кончилось бы истерикой и упреками.

— Разве у всех остальных это не так?

— Не знаю. Тебе очень плохо? — Его голос звучал слишком ровно, и она поняла, как нелегко ему просто лежать под ней, не шевелясь. Прошлая ночь, когда Имоджин изведала наслаждение, избавленное от боли, научила ее многому.

— Я отлично себя чувствую, — отважно соврала она, пытаясь приподняться, чтобы хоть немного уменьшить жжение, оставшееся где-то внутри. — Что дальше?

Он приподнялся и сел, прислонившись спиной к стене пещеры, а ее ноги завел к себе за спину. Ей стало немного легче.

Он снова стал ласкать ей грудь, и целовать ее, и одновременно двигать бедрами. Она чувствовала, как тело его дрожит от напряжения, и готова была умолять его не сдерживаться, выпустить на свободу свою страсть, пока она не взорвала его изнутри.

И все же она боялась. Боялась новой боли.

По ее щекам опять потекли слезы.

— Что с тобой? — удивился Фицроджер, погладив ее по лицу. — Нам в любом случае лучше снова заговорить!

— У меня никогда не получится так, как надо, да?

— У тебя все получается просто чудесно, но нам еще предстоит довести дело до конца. Постарайся двигаться вместе со мной, сердце мое!

Она не понимала, о чем он просит, но Фицроджер показал ей, что нужно делать. Сначала она напряглась еще больше, но вскоре жжение прошло совсем, и она сообразила, что от нее требуется.

Она стала отвечать на его рывки, стараясь не обращать внимание на страх, потому что любила его и хотела воспользоваться последней возможностью принадлежать ему и душой, и телом. Кто знает, доживут ли они до утра?

Он зажмурился и откинул голову, но его рука снова оказалась у нее между ног, и Имоджин стиснула его что было сил.

— Христовы раны! — выдохнул он и вошел в нее еще глубже.

Он схватил ее за плечи и рванулся снова что было сил.

Его глаза широко распахнулись и поглотили ее, утянув в свои зеленые глубины. Она почувствовала, как где-то внутри излилась горячая струя его семени, и задохнулась, кусая пальцы, чтобы не закричать.

Затем он затих, и она опустила голову ему на плечо. Она знала, что он имел в виду прошлой ночью. Она не получила удовлетворения, но наслаждалась тем, что дарила наслаждение ему.

Он вышел из нее и уложил ее на землю. Его губы заглушили ее крики, а руки снова заставили испытать вспышку безумного экстаза. Она билась в судорогах — гораздо более сильных, чем в прошлый раз, — и теперь напоминала женщину, потерявшую над собой контроль. А потом она лежала в его объятиях, обессиленная, дрожащая, не верящая в свое счастье.

— Эй, вы там! Я же велел вам не молчать!

— Ох, да заткнись ты! — взорвалась Имоджин. — Я завизжу, если он попытается меня убить, доволен?

— Ну и нахальная баба! — проворчал часовой, но оставил их в покое.

Фицроджер скорчился возле нее в приступе беззвучного хохота. Она накинулась на него с кулаками:

— Что тут смешного?

— В данный момент — все. — Он обнял ее с такой нежностью, о какой она не смела и мечтать. — По крайней мере теперь я умру счастливым.

— Лучше нам этого не делать. — Она резко высвободилась из его объятий. — Что-то мне кажется, будто ты совсем расклеился, Фицроджер!

— Неужели? — спросил он, поджимая колени к груди. Он был грязный, потный — и очень счастливый. Она с трудом узнавала этого сурового человека.

— Это что, всегда так будет? — поинтересовалась Имоджин.

— Надеюсь, что нет. Я хотел бы заниматься с тобой любовью не спеша, нежно и ласково, в мире и покое. Если при этом мы слегка пожертвуем дикой страстью — я не огорчусь.

— Ты имеешь в виду это? — Имоджин выразительно посмотрела на свою драную юбку. Впервые она задумалась над тем, как ужасно выглядит, но это не казалось ей сейчас важным.

— По-твоему, я хотел бы любить тебя в сырой пещере, зная, что через пару часов мы умрем?

— Ты сказал «любить»? — Она подняла на него вопросительный взгляд.

Он посерьезнел.

— Ох, — выдохнул он. — Имоджин, я и сам не знаю. Если такое чувство существует на самом деле, для меня оно в новинку. Ты мне очень дорога. И я готов защищать тебя ценой жизни.

Имоджин посмотрела ему в глаза и спрятала лицо у него на груди.

— Мне страшно.

— Лучше тебе избавиться от страха. — Он обнял ее, стараясь утешить. — Страх не приносит пользы.

— Нам надо придумать какой-то план. — Она покачала головой, стараясь не показать ему, что плачет.

— У тебя есть идеи?

— Да. — Она отодвинулась, снова загораясь жаждой деятельности. — Мы заберемся в потайной ход… — Тут Имоджин вспомнила, что это означает для него, и смутилась. — Ох…

— Вот тебе и «ох», — ответил он. — Я изо всех сил стараюсь об этом не думать.

— Страх не приносит пользы! — повторила она его слова, отчаянно пытаясь вдохнуть в него уверенность.

— Пожалуй, я бы избавился от страха, если бы отвел душу, как следует тебя выпоров! — Но в его глазах светилось тепло, и он больше не пытался отрицать свою слабость…

— Тогда часовой решит, что ты меня убиваешь!

— Но как только он увидит, что я всего лишь полирую тебе задницу, он начнет давать мне советы. Ты же слышала его слова. Он не одобряет чересчур говорливых женщин.

— Ой, хватит тебе! — Она смеялась и ничего не могла с этим поделать. — Сейчас мне совсем не до смеха!

— А я специально тебя рассмешил. — И со вздохом добавил: — Ладно, продолжай. Каков твой план, моя амазонка?

— Уорбрик пока этого не знает, но ему ни за что не протиснуться в потайной ход!

— Верно. Решится ли он доверить это кому-то из своих людей? Да, потому что иного способа получить сокровища у него нет.

— Итак, у нас появляется хоть какой-то шанс!

— Он оставит меня у себя в качестве гарантии твоей покорности. — Фицроджер грустно покачал головой. — Ну что ж, и на том спасибо.

— Ты не это хотел сказать!

— Страх слишком силен, Имоджин. — Он посмотрел ей в глаза. — По сравнению с ним смерть может стать избавлением.

— Но ты же пошел в подземелье?

— Да, и наверное, это можно считать самым храбрым поступком в моей жизни. По правде говоря, я сделал лишь несколько шагов, а потом полз на четвереньках и кричал, пока они не пришли за мной.

Имоджин не могла в это поверить. Она никогда бы не подумала, что он захочет так открыться перед ней. Она не знала, что сказать, и просто накрыла ладонью его руку.

— Я ничего не соображал и хотел лишь одного — выползти обратно из этой норы, но они побоялись, что я свалюсь с обрыва. Скорее всего так бы и вышло. Реналд совершил милосердный поступок. Он ударил меня изо всех сил. Они не рискнули оставлять меня одного и тащили дальше на себе. У меня до сих пор осталась пара знатных синяков на память. Я очнулся незадолго до того, как коридор закончился, и едва не рехнулся. Мне пришлось зажмуриться и повторять про себя, что мы идем по просторному залу, полному воздуха и света. И как только я вышел из подземелья, меня вывернуло наизнанку.

— Знаю, — негромко подтвердила она. — Тебя видели слуги.

— Надо же! И после этого кто-то еще мне верит? — Как это ни удивительно, он густо покраснел.

— Они просто решили, что ты отравился.

— А ты? — спросил он. — Что подумала ты?

— Разве я должна была думать о тебе плохо?

— Мне очень повезло с женой! — Он привлек ее к себе и крепко поцеловал. — А теперь слушай, что я придумал.

— И что же?

— Хочешь не хочешь, Уорбрику придется разделить свой отряд. Тебе скорее всего прикажут провести ту группу, что отправится в потайной ход за сокровищами, и для этого он наверняка отберет самых опытных и доверенных людей. Если тебе удастся убедить их идти без света или если ты сумеешь погасить свет по пути, ты запросто сможешь ускользнуть от них в этих коридорах. Полагаю, тебе не составит труда сориентироваться там даже во тьме?

— Но… — Имоджин решила, что сейчас не время напоминать о крысах. Уж если он заставил себя войти в подземелье, зная наверняка, что с ним будет, она переживет свидание с крысами. — Да, я смогу. Но ты останешься в когтях у Уорбрика!

— Но по крайней мере один из нас спасется, и ты сумеешь предупредить Реналда.

— А что потом?

— А потом вы с Реналдом придумаете, как меня освободить, — заявил он с поразительной беспечностью. — Я питаю бесконечную веру в мою амазонку. Но могу кое-что предложить и от себя…

Глава 17

Наступили сумерки, и Имоджин затихла в объятиях Фицроджера. Часовые у входа то и дело окликали их, приказывая подавать голос, и они болтали ни о чем, лишь бы усыпить их бдительность. Фицроджер повествовал о своей жизни, а она делилась в ответ своим небогатым опытом. Конечно, это не могло идти ни в какое сравнение с его знанием жизни, но она испытывала потребность рассказать ему о себе как можно больше. Имоджин понимала, что Фицроджер считает это своего рода прощанием.

Она молила небеса, чтобы они остались живы, но он в это не очень-то верил. Уорбрик не убьет его до тех пор, пока он будет служить орудием для укрощения Имоджин. Однако он слишком хитер и постарается превратить Фицроджера в безвредного пленника. Не надо объяснять, что для этого есть масса способов.

Она готова была уцепиться за любую возможность, и они обсудили все, что приходило им в голову. Но для составления каких-то определенных планов оставалось слишком много неизвестных обстоятельств.

Она должна будет действовать и принимать решения на свой страх и риск, а ему ничего не остается, как ждать избавления.

Его вера в ее способности даже пугала Имоджин. Она хотела напомнить, что всего две недели назад самым важным решением в ее жизни был выбор синего или алого платья. А самым близким знакомством с жестокостью стала потеря любимого кречета.

Но она промолчала, потому что оставалась их единственной надеждой, их последним шансом победить Уорбрика и спасти им обоим жизнь.

Она решила отвлечь его от тягостных мыслей.

— Расскажи, как ты стал наемником?

— Я встретился с отцом. После этого мне стало ясно, что я никогда больше не потерплю над собой власти такого человека и не смогу подвергнуть своих близких подобным издевательствам. Вот почему я считаю, что подвел тебя.

— Не каждому человеку дано избежать страданий. Возможно, такова воля Божья.

— В бессмысленной жестокости нет и не может быть Божьей воли, — отрезал он. — Тебя не удивит, если я скажу, что меня собирались сделать монахом?

— Монахом? — Она извернулась, всматриваясь в сумерках в его лицо. — Наверное, для тебя это было хуже смерти? — Имоджин не могла представить Фицроджера, живущего по законам святой обители. Бедность, смирение и бесконечные посты.

— Я был счастлив, — возразил он. — В монастыре мне было так хорошо, как нигде в этом мире. Все шло по заведенному порядку, все подчинялись одной дисциплине, и у меня была возможность учиться.

«Так хорошо, как нигде в этом мире». Это больно ранило ее самолюбие, хотя трудно было представить, что кровавый хаос, в каком они оказались после свадьбы, мог быть ему приятен.

— Так почему ты там не остался? — спросила она.

— Монастырь находился в Англии. Родные моей матери, и я вполне их понимаю, постарались отправить меня как можно дальше от дома. К несчастью, это приблизило меня к отцу. Он не желал иметь меня под боком и приказал аббату выгнать меня из монастыря. Аббат был вынужден выполнить приказ.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Тринадцать. Трудный возраст. Я был в ярости от такой несправедливости. И вместо того, чтобы вернуться во Францию, я сбежал и добрался до Клива, чтобы потребовать правосудия.

— О Господи! — Имоджин болезненно поморщилась. — И что же дальше?

— В точности то, чего и следовало ожидать, — ответил он с едва заметной усмешкой. — Роджер не был таким негодяем, как Уорбрик, но сердце у него было каменное и напрочь лишено жалости и сочувствия. Когда я посмел с ним спорить, он меня высек. Когда я не заткнулся и после этого, он кинул меня в каменный мешок.

Он говорил почти спокойно, но Имоджин чувствовала, какой ценой дается ему это спокойствие.

— Что он надеялся этим добиться?

— По-моему, он в буквальном смысле собирался сгноить меня там, чтобы навсегда забыть о моем существовании. Хотя теперь мне кажется, что скорее всего он хотел забыть о том, что я собой олицетворяю. Из признанных им детей у него остался один Хью — несчастный жестокий заморыш. Роджер был жесток, но он никогда не был слабым. Его вторая жена оказалась бесплодной и равнодушной бабой, но отнюдь не собиралась на тот свет. Вряд ли он был счастлив.

— Тебе его жалко?

— Нет, — с силой произнес он.

Наступившая после этого тишина была весьма красноречивой.

Имоджин боялась, что теперь, подобравшись к самой темной части истории, Фицроджер прекратит свой рассказ. Она не хотела, чтобы он замолчал. Она хотела вместе с ним пережить те беды, что оставили в его душе столь глубокие шрамы.

Он пошевелился, устраиваясь поудобнее, и снова заговорил:

— Мое детство нельзя было назвать безоблачным, но дома и в монастыре я был сыт и более-менее ухожен. А каменный мешок… Я как будто в один миг попал в настоящий ад.

Они бросили меня на глубину десяти футов, так что я весь покрылся синяками и ссадинами. Это был простой колодец, в котором я не мог даже вытянуть руку на всю длину. На полу чавкала зловонная жижа. Вскоре она стала еще зловоннее из-за моих испражнений. Я был уверен, что задохнусь от этого запаха, но этого не произошло. Тьма была кромешной, и хотя умом я понимал, что люк где-то очень высоко, мне казалось, что он опускается на меня, чтобы раздавить…

Его передернуло. Имоджин погладила его по щеке, не зная, что сказать.

— Я плакал. Я кричал. Я молил о пощаде. Я совсем не был храбрым.

— Тебе было всего тринадцать лет, — постаралась она утешить его. — В этом возрасте я устраивала истерику из-за простой царапины на пальце.

— И все же в четырнадцать лет, когда ты сломала руку и тебе вправляли кости, ты даже не охнула.

— Откуда ты знаешь? — удивилась она.

— Я захотел узнать о тебе все, — ответил Фицроджер, проведя пальцем по ее подбородку.

Она не знала, как к этому относиться. Какую цель он преследовал?

— Рука болела так, что от истерики все равно не было никакого проку, — призналась она. — Тебе это понятно?

— Да, и вдобавок ты знала, что тебе стараются помочь. А я знал, что Роджер желает мне смерти.

— Как же тебе удалось выжить?

— Его слуги решили меня подкормить. — Он передернул плечами. — Они все ненавидели Роджера и Хью, а один малый говорил мне потом, что я похож на отца, а значит, его родной сын. Трудно сказать, что ими двигало. Освободить меня они не отважились, но стали приносить еду.

— Святой Иисус! И сколько же ты там просидел?

— Вечность. Я потерял чувство времени, и только потом прикинул, что прошло около месяца. Однажды Роджер решил съездить в Лондон. Тогда они вытащили меня из мешка, а вместо меня кинули туда скелет свиньи, чтобы обмануть Роджера, если он потрудится взглянуть, что со мной стало. Насколько мне известно, ему даже в голову это не пришло. — Она почувствовала, как он пошевелился под ней, прежде чем добавить: — Кости все еще лежат на дне этого мешка. Я сам видел их пару месяцев назад.

Столь откровенная жестокость потрясла Имоджин до глубины души.

— Он ни разу не вспомнил о сыне, которого обрек на такую жуткую смерть? И даже не взглянул на его останки? Ведь он не мог не понимать, что ты действительно его сын!

— Кто знает, что было у него на уме? Позднее я иногда мечтал о том, что силой заставлю его признаться… — Он глубоко, прерывисто вздохнул.

— Что ты сделал, когда освободился? Вернулся домой?

— Нет. Там меня не ждало ничего хорошего. Я решил стать воином.

— Но это не так-то просто. — Имоджин подняла голову, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Да, но у меня была цель. Вряд ли тогда я смог бы описать ее словами, — грустно добавил он. — Но я инстинктивно понимал, что обязан стать сильным и ловким, чтобы отомстить Роджеру. Ну и, конечно, никогда больше не попадать в лапы к такому зверю.

Мысли об их нынешней ситуации зашевелились у нее в голове, как клубок ядовитых змей.

— Окружающие считали меня сумасшедшим, — произнес он со вздохом, — и смеялись над моими мечтами.

— Но ты не смеялся над моими, — заметила она.

— Я хорошо знаю, какой силой обладают мечты. — Он задумчиво играл прядью ее волос.

— Но как тебе удалось стать рыцарем без денег и без покровителей?

— Удача. Я наткнулся на отряд наемников. Одному из них требовался слуга. Я следил за их тренировками, а потом пытался все повторять. Вскоре стало ясно, что у меня слишком хрупкий скелет и оттого я слишком слаб. Тогда моей главной целью стало нарастить мышцы. Арно, капитан наемников, заметил мое упорство и даже подбадривал меня, когда бывал в хорошем настроении. В один прекрасный день он позволил мне тренироваться вместе с его солдатами, пока я не взял верх над его любимцем.

— И тогда ему стало ясно, что он вырастил самого великого воина нашей эпохи! — заключила Имоджин с улыбкой.

— И тогда ему стало ясно, что я ранил одного из самых сильных его солдат, — уточнил Фицроджер с горькой гримасой. — Он меня высек.

— Что? Но это же нечестно!

— Как это ни странно, Рыжик, жизнь вообще нечестная штука!

— В точности как сейчас, — вздохнула она.

— В том, что мы угодили в ловушку, виновата не жизнь, — сухо возразил он. — Виновата слабость, помноженная на глупость, причем в основном моя. Тем не менее Арно заинтересовался мной, поскольку понял, что у меня есть способности. Он стал сам меня тренировать, но перед этим дал понять, что спустит шкуру, если я снова серьезно покалечу кого-то из его людей. Вот почему я никогда не теряю контроля над собой во время поединков.

— В этом я успела убедиться! — рассмеялась она. — Но как же тебе удалось стать рыцарем?

— Арно водил нас воевать во Фландрию, и там я проявил себя с самой лучшей стороны. Он уговорил герцога посвятить меня в рыцари. Арно купил мне на свои деньги коня, латы и оружие и приказал драться на турнирах. Он с самого начала это задумал.

— Турниры? Это когда дерутся понарошку?

— Не совсем понарошку. Многие погибают от ран. Вот почему меня не пускали в Англию. Но турниры — весьма выгодное помещение денег.

— А ты был хорошим воином.

— А я был хорошим воином. Арно оставалось лишь пересчитывать моих пленников и собирать за них выкуп.

— Но это тоже нечестно! — возмутилась она.

— Это было честно. Я должен был расплатиться с ним за науку и за то, что он дал мне возможность стать рыцарем. Со временем я решил, что расплатился сполна. И Арно уже ничем не мог меня удержать.

— Что было потом?

— Я познакомился с Генрихом.

— С королем?

— Тогда еще не королем. Всего лишь самым младшим безземельным сыном Вильгельма Завоевателя. Генрих грезил Англией. Он всегда утверждал, что единственный имеет право на этот трон, потому что все остальные сыновья Завоевателя родились в Нормандии.

И в результате не побоялся пойти на братоубийство? Имоджин потрясла эта мысль, но она предпочла держать ее при себе.

— Генрих обожал турниры, — продолжал Фицроджер, — и почти не знал поражений. Я взял его в плен прежде, чем узнал, с кем имею дело. Он был в бешенстве и потребовал поединка, чтобы окончательно выяснить, кто из нас сильнее. Если он выиграет — получает свободу. И платит сто марок, если выиграю я.

Я позволил ему выиграть, но применил для этого все свое искусство, так что он не заподозрил меня в подлоге. Впрочем, даже если и заподозрил — не подал виду. Ему льстит быть единственным рыцарем, победившим в поединке Тайрона Фицроджера.

— Что ни говори, а он мне не нравится, — призналась Имоджин. — Он слишком груб и самоуверен.

— От слабого короля мало толку. Я должен был найти себе покровителя, а в Генрихе мне многое нравится, особенно его острый ум и решительность. Но я бы хотел, чтобы он чаще играл по правилам.

— Впервые увидев тебя, — призналась Имоджин, — я решила, что у тебя тоже нет правил.

— Хорошо. Именно такое впечатление я стараюсь внушить людям.

В его голосе прозвучала какая-то странная напряженность. Имоджин проследила за его взглядом. Снаружи стало уже почти совсем темно, а с темнотой на них навалились и черные страхи. Может, ей удастся отвлечь его разговором?

— Значит, ты стал одним из его придворных? — спросила она.

— Да. И так я попал в Англию. И в Клив. — Он ласково ткнул пальцем ей в нос и добавил: — И встретился с тобой.

— Благодаря смерти Уильяма Руфуса. — Имоджин с досадой прикусила язык. Нашла время заводить об этом разговор!

— Благодаря смерти Уильяма Руфуса, — холодно подтвердил он.

— Если Генрих и правда убил своего брата, это не может быть правильным, — заупрямилась она.

— Кто может сказать, что правильно, а что нет? Руфус привел страну на грань катастрофы. А Генрих любит Англию, и он умный правитель. Ему удастся навести порядок и поддерживать его всеми силами.

Она вспомнила, с каким восхищением Фицроджер говорил о порядках в монастыре.

— И ты хочешь быть частью этого порядка?

— И я хочу быть частью этого порядка.

Он подумал о том, что скорее всего уже никем не станет. Что его мечты умрут сегодня вместе с ним. И если Уорбрик наложит лапы на их деньги, Англия увязнет в новой междоусобице.

— А каким королем мог бы стать герцог Роберт? — спросила она. До сих пор ей не приходилось слышать о брате короля Генриха ничего хорошего.

— Отвратительным! — Он встал на ноги и поднял ее с земли. — По-моему, мне пора надевать латы, — проговорил он. — Уже совсем стемнело.

Имоджин помогала ему как могла, стараясь унять нервную дрожь. Это было равносильно тому, чтобы собирать его на верную смерть. И хотя ему полагалось носить латы и меч, не он, а она должна была стать ключом к их спасению.

Вскоре часовой крикнул, чтобы они вылезали из пещеры, и Фицроджер пробормотал:

— Наконец-то!

Однако у входа он задержался:

— У меня есть к тебе одна просьба.

— Какая? — пролепетала Имоджин. В ушах у нее звенело: «Последняя просьба!»

— Я хотел бы услышать, как ты зовешь меня по имени.

Она привстала на цыпочки, поцеловала его и произнесла:

— Да пребудет с тобой Господь, Тайрон!

Он сгреб ее в охапку и жарко поцеловал в ответ.

— Да пребудет Он с нами обоими!

Они выбрались наружу, в сгущавшиеся сумерки. Перед пещерой их ждал Уорбрик со своими людьми. Все уже сидели верхом. Имоджин оттащили в сторону и снова отдали под опеку Лига. Фицроджера — Имоджин старалась думать о нем как о Тае, но у нее ничего не получалось — отвели к его собственному коню. Это был хорошо выученный боевой конь. При желании Фицроджер мог отдать ему команду, и верное животное вынесло бы его на свободу даже ценой собственной жизни, однако расплачиваться за это пришлось бы Имоджин.

Они оба превратились в заложников друг друга.

Имоджин знала, что жертвует собой ради любви. А ради чего жертвовал ее муж?

Имоджин сосредоточилась и стала читать про себя молитву. Она не сомневалась, что Всевышний будет на их стороне — если Ему вообще есть дело до простых людей. Такое чудовище, как Уорбрик, — это ведь порождение дьявола, а не Бога.

У нее сохранился маленький кинжал для еды. На случай, если кто-то захочет ее обыскать, она спрятала его на бедре, под юбкой. Она могла поранить себя, потому что оставила для виду ножны на поясе, а Фицроджер наточил кинжал на камне до остроты бритвы. Ей пришлось обмотать лезвие обрывками своей юбки и надеяться на лучшее.

Какая польза может быть от этого игрушечного ножика, она и сама не знала, но лучше иметь хоть такое оружие, чем вообще ничего.

Лошадей надежно спрятали среди деревьев. Имоджин наконец сказала Уорбрику то, о чем уже знал Фицроджер.

— Вход в подземелье очень узкий. Через него может протиснуться не каждый мужчина, да и то без лат.

— Что? — Уорбрик чуть не зарычал от ярости. — По-твоему, я не смогу туда попасть?! — Он отвесил ей такую оплеуху, что у нее зазвенело в ушах. — Врешь!

Она услышала какую-то возню и поняла: Фицроджер не остался равнодушным, увидев, что ее бьют, и его повалили на землю. Шум прекратился так быстро, что стало ясно: он на время покорился. Она молилась, чтобы ему и дальше хватило выдержки. Они не могут рисковать и подставлять его под новые удары до того, как понадобятся все его силы.

— Я не вру! — заявила она Уорбрику, вытирая кровь с рассеченной скулы. — Если хочешь, проверь сам. И ты убедишься в моей правоте.

— Я-то проверю, — проворчал Уорбрик, — а вот ты, если соврала, пеняй на себя!

Он принялся отдавать приказания, выбирая тех, кто пойдет с ним, и отодвигая в сторону тех, кто останется.

Имоджин рискнула посмотреть на Фицроджера. Он стоял спиной к дереву, и на него было наставлено шесть обнаженных мечей, дрожащих в руках напуганных бандитов, готовых прикончить его в любую минуту. На лбу у него набухала большая шишка, и левая рука была в крови, но это оказалась просто царапина.

Его взгляд оставался ледяным и спокойным, и только Имоджин догадывалась, сколько на это требуется сил. Их взгляды на миг встретились, и она улыбнулась ему, но он наверняка понял, каких усилий стоила ей эта улыбка.

— Я рад видеть, что ты влюблена в Бастарда, леди Имоджин! — прошипел Уорбрик, больно сжав ее руку. — Ты ведь не станешь рисковать его жизнью, верно? — Он обернулся к тем, кто караулил Фицроджера, и приказал: — Отпустите его.

Бандиты подчинились и убрали мечи, но Фицроджер не шелохнулся.

— Неужто окаменел от страха? — вкрадчиво спросил Уорбрик.

Можно было подумать, что Фицроджер превратился в статую. Имоджин понимала, что все сейчас висит на волоске, но он ничем не мог ей помочь. Ничем. Потому что за любой его поступок придется платить ей.

— Прикрутите его к дереву, — велел Уорбрик своим людям, — да не жалейте веревки!

Фицроджеру завели руки за спину, чтобы привязать к стволу, и Имоджин услышала, как он сдавленно охнул от боли в раненой руке. Она почувствовала, как слезы щиплют глаза. Стоять часами в таком положении — это пытка даже для здорового человека.

— Выломайте пару хороших дубин, — продолжал Уорбрик, с довольной миной проверяя надежность пут, — и смотрите за ним хорошенько. Чуть что — крушите ему ребра. От доброй дубины никакие латы не спасут, и, если вы отдубасите его как следует, он будет подыхать долго и в страшных мучениях.

Фицроджер и глазом не моргнул, но Имоджин содрогнулась от ненависти. Подожди, Уорбрик, настанет и твой час!

— Не трясись прежде времени, леди Имоджин, — посоветовал Уорбрик, заметив ее дрожь, которую он принял за страх. — Пока ты покорна, мне нет нужды убивать кого-то из вас. И когда мы вернемся сюда с карманами, полными денег, я позволю тебе выкупить жизнь твоего мужа тем, что ты на глазах у него доставишь мне удовольствие. Хотя вы женаты без году неделя, он наверняка успел кое-чему тебя научить!

— Я очень религиозна, — пролепетала она, стыдливо потупившись. — А ведь телесное удовольствие — это самый страшный грех.

Уорбрик грубо расхохотался, мигом лишив ее надежды на то, что ее уловка сработает:

— Мне плевать на то, получишь ты удовольствие или нет, и если ты не знаешь, что делать, я мигом тебя научу и повеселюсь от души, когда увижу, как тебе это противно. — Он подмигнул Фицроджеру. — Может, ты даже поблагодаришь меня за науку, Бастард, — если вообще захочешь после меня к ней прикоснуться!

И снова Фицроджер не ответил. Уорбрик протопал к дереву и ударил его по лицу, так что голова ее мужа резко дернулась, а из разбитой губы потекла кровь.

— Ты еще не подох? — с издевкой поинтересовался Уорбрик. — Или тебя паралич разбил от страха?

Зеленые глаза полыхнули яростью, но больше Фицроджер никак себя не проявил. Уорбрик расхохотался, но теперь его хохот почему-то прозвучал не слишком уверенно.

— Ты за все ответишь, Бастард! Я буду развлекаться с твоей бабой до тех пор, пока ты не проснешься! Я хочу, чтобы ты на коленях молил меня пощадить ее!

Затем он схватил Имоджин и потащил в лес. Но вдруг остановился и с ненавистью уставился ей в лицо:

— Надеюсь, ты знаешь, как себя вести!

— Да, — заявила Имоджин. — Я знаю, как себя вести! — Она знала, что это ее единственный шанс спасти себя и мужа.

Он кивнул, довольный ее покорностью, и поволок дальше.

Имоджин могла себе представить, какие чувства испытывает в эти минуты Фицроджер. Ненависть, от которой темнеет в глазах, но это чувство до поры до времени спрятано на самом дне души. Оно будет жить там вечно — или до той поры, пока не вырвется наружу.

Она ненавидела Уорбрика уже давно, но только сейчас поняла, что значит испытывать к кому-то бешеную ненависть.

Глава 18

Луна шла на убыль, и по небу бежали облака, так что для отряда из двенадцати человек с Имоджин и Уорбриком во главе не составило труда незаметно пересечь открытое пространство перед крепостью и взобраться по обрывистому склону у восточной стены Кэррисфорда.

Они двигались короткими перебежками, стараясь держаться в тени. Даже в ночной темноте трудно было не увидеть массивную тушу Уорбрика, однако Имоджин знала, что с высоты стен его фигура кажется не более чем смутной тенью. Восточный участок стены охранялся не столь бдительно, поскольку скала была неприступной и замок нельзя было открыто атаковать с этой стороны. Только через потайной ход. И все же Имоджин было тревожно: а вдруг Реналд именно в эту ночь ослабил бдительность и не поставил стражу у выхода из подземелья?

Фицроджер честно пытался представить себе ход мыслей своего лучшего друга, но предусмотреть все мелочи было невозможно. Вот почему так много зависело от ее выдержки и сообразительности. Она то и дело посматривала на стену, но не увидела ничего необычного. Темная тень часового медленно двигалась вдоль парапета. Его не интересовало то, что творится внизу. Она молилась, чтобы так было и дальше. Если часовой поднимет тревогу сейчас, вся ее затея провалится.

Добравшись до подножия утеса, они сделали короткую передышку.

— Где? — спросил Уорбрик.

Имоджин подняла глаза.

— Отсюда входа не видно, но мы легко туда поднимемся. — Она критически оглядела свою многострадальную юбку. Пока они ползли по полю, длинные лохмотья путались в ногах, стесняя движения. — Мне нужен нож, чтобы укоротить подол.

Он с оскорбительной небрежностью сунул ей свой охотничий нож. Имоджин прикинула, что ее ждет, если она всадит нож ему в спину. Даже на первый взгляд было ясно, что таким ножиком ей не удастся пробить все слои жира на этой туше, чтобы поразить какой-то жизненно важный орган.

Она аккуратно обрезала юбку до колен и вернула нож Уорбрику.

— Мне идти первой?

— А кому же еще? — Но прежде он отмотал конец веревки и обвязал вокруг ее пояса. Другой конец он вручил своему незаменимому Лигу. — Держи эту сучку на поводке. Нам ведь не хочется потерять Сокровище Кэррисфорда, верно?

Имоджин поползла вверх по склону, радуясь про себя, что спрятала свой кинжал на бедре. Пока трудно было сказать, как будут развиваться события, но зато у нее есть надежда сбежать от своих врагов.

Несмотря на устрашающий вид, скала оказалась удобной для подъема. Множество мелких уступов давали достаточно места для опоры и служили вполне надежной лестницей. Имоджин лишь однажды взбиралась по этой скале, да и то по настоянию отца. Потом у нее ужасно ныли все мышцы, но сам подъем не представлял особых проблем.

Однако в эту ночь сказывалась застарелая усталость последних дней, а ободранные в кровь ладони саднило от соприкосновения с острыми обломками камней. К тому же ей мешало легкое жжение между ног, но тут ничего не поделаешь. Ведь теперь она стала настоящей женой Тайрона Фицроджера.

Через некоторое время Имоджин заволновалась, не сбилась ли она с пути. В этой темноте можно было ползать целую вечность, но так и не найти заветного входа. Но тут ей на глаза попалась скала, похожая на наконечник стрелы, и она с облегчением вздохнула. Не прошло и минуты, как она уже стояла возле узкой темной щели. Это и был вход в подземелья замка Кэррисфорд.

На площадке перед входом могло поместиться одновременно не больше грех человек, а Уорбрик приволок с собой целых двенадцать. Большинству его приспешников пришлось на свой страх и риск искать, где приткнуться на отвесной скале, как это делает стая перелетных птиц. Уорбрик протиснулся вперед и оказался рядом с Имоджин и Лигом.

— Это единственный вход? — Он с ненавистью уставился на тесную щель.

— Да.

Она видела, как его распирает желание размазать ее по стене, даже скинуть со скалы, но ведь он говорил, что умеет ждать, когда это нужно.

— Тогда я останусь здесь, леди Имоджин. И если ты до рассвета не вылезешь обратно со всеми своими богатствами, я отведу душу на твоем муженьке. Тебе понятно?

— Я не дура, лорд Уорбрик, — процедила она, стараясь не подать виду, что ее трясет от ярости.

— Все бабы — дуры и годятся только для одного дела! — Он ухватил ее за горло и смачно поцеловал. Имоджин чуть не стошнило от отвращения, но еще противнее было терпеть прижатое к ней жирное брюхо и мерзкий запах, от которого она задыхалась. Когда он отпустил ее, она без сил рухнула на колени.

Он мигом ее поднял, дернув за косу.

— А ну за дело! — И пихнул к щели в скале. Имоджин была только рада скрыться от него в подземелье. Где угодно — лишь бы подальше от этого мерзавца. Она почувствовала, как веревка натянулась, а потом провисла — это Лиг протиснулся следом за ней. Она отошла на несколько шагов и остановилась, поджидая остальных.

Она услышала, как кто-то чиркает огнивом.

— Лучше нам не рисковать и не зажигать свет. — Ее голос отдавался гулким эхом от каменных стен.

— Тебе это только на руку, да? — Лиг дернул за веревку, подтащив ее к себе. — Я хочу видеть, что ты делаешь!

Идти можно было только по одному, и отряд растянулся цепочкой. Солдат, у которого была лампа, оказался где-то в середине, и от его светильника Лигу было мало проку. Зато Имоджин почувствовала себя гораздо увереннее: даже легкого отблеска света было достаточно, чтобы отпугнуть крыс.

Она уверенно двинулась вперед. В этом месте не было ответвлений, и заблудиться было невозможно. А вот когда они подойдут к ловушке, она что-нибудь придумает.

Но потом ей пришла в голову мысль, что если она проскочит вперед, не предупредив Лига и позволив ему свалиться в каменный мешок — даже если ей удастся вовремя перерезать веревку и не упасть вместе с ним, — его сообщники не пострадают. Они вернутся к главарю, и, хотя в крепости поднимется тревога, это не помешает Уорбрику прикончить Фицроджера еще до того, как его освободят их люди.

И когда они добрались до ловушки, она подробно объяснила, как ее избежать. Теперь Лиг заметно успокоился. Он решил, что дух Имоджин сломлен.

Они шли по туннелю, пробитому в монолитном утесе, но скоро им предстояло пересечь границы замка. Она не собиралась обращать на это внимание своих мучителей. Ведь здесь находилась первая развилка. Этот коридор был нарочно устроен для засады против любых налетчиков.

Это место она отметила на схеме, с такой неохотой начерченной ею для Фицроджера целую вечность назад, но тогда Имоджин специально не стала заострять на нем внимание. Этим она постаралась уменьшить шансы на то, что им кто-то воспользуется.

Если у Реналда есть схема, сумеет ли он догадаться о назначении этой развилки? И решится ли что-нибудь предпринять?

Она вынула из-под юбки нож, надеясь, что в темноте его не заметят. Теперь с ней не так-то просто будет справиться.

Она поймала веревку, которой была привязана к Лигу, и стала пилить ее как можно ближе к себе, стараясь не делать резких движений, чтобы Лиг, дышавший ей в затылок, ничего не заподозрил.

Она успела перепилить ее лишь наполовину, когда перед ними открылся боковой проход.

Там было пусто.

Имоджин затопила смесь разочарования и облегчения. Она пока не чувствовала себя готовой, но боялась впустую потратить время и ничего не добиться. Сколько они уже идут по этому подземелью? И скоро ли наступит рассвет?

Она снова обдумала предстоящие действия. Впереди их ждала еще одна развилка. Один коридор вел к сокровищнице, но перед ней находилось несколько тупиковых ответвлений. Второй вел наверх, мимо главного зала, где Реналд мог поставить часовых.

Если она выберет верхний коридор, то это займет много времени, а ей еще предстоит спуститься к сокровищнице и вытащить наружу ее содержимое. Она готова была отдать Уорбрику все до последней монеты, чтобы купить Фицроджеру жизнь.

Она задумалась на миг и — пошла наверх. Фицроджер предлагал ей заручиться помощью его людей, и она так и сделает. Еще одним преимуществом верхнего коридора было большее количество ответвлений от основного хода. Она миновала еще две развилки — там тоже не было засады. Стало ясно, что ей придется действовать на свой страх и риск.

— Сколько нам еще? — прошептал Лиг, и она услышала, как его голос дрожит от страха. Странно: она так сосредоточилась на своих планах, что забыла, как раньше боялась этого темного подземелья.

— Недалеко, — бросила она и снова принялась пилить веревку.

— Что ты делаешь?

— Узел слишком тугой, — пожаловалась она.

— Я тебе покажу «тугой»! А ну шевелись!

— Мне нужно достать ключ. — Она подумала, что Лиг наверняка слышит, как от волнения у нее стучит сердце. — Он где-то здесь. Принеси сюда лампу.

Цепочка остановилась, и поднялась возня: это солдаты передавали лампу вперед. Имоджин воспользовалась суетой и перерезала последние волокна веревки, продолжая держать ее в руке, чтобы Лиг не всполошился раньше времени.

И тут она с радостью ощутила пробуждение своего дара. Все двигались так медленно, как будто преодолевали сопротивление воды. А ее мозг работал быстро и четко, перебирая все варианты. И пока Лиг протягивал ей лампу, у нее была целая вечность на то, чтобы разбить ее о стену, погрузив коридор в кромешную тьму, и броситься наутек.

Но охранник рванулся за ней и успел поймать ее за длинную косу. И снова того времени, пока он подтягивал Имоджин к себе, оказалось вполне достаточно, чтобы освободиться.

Она ухватила косу возле плеча и отсекла волосы одним решительным ударом кинжала.

Она бежала, не чуя под собой ног, едва касаясь одной рукой стены, чтобы не заблудиться. Поднявшийся у нее за спиной шум говорил о начавшейся среди врагов панике.

Она расхохоталась, радуясь своей победе.

Она повернула налево, все время держа в уме план подземелья, и по узкой пыльной лестнице поднялась наверх. Она нажала на стену, и кусок стены повернулся, открываясь в закуток под лестницей, ведущей в главный зал.

Голоса.

Шум.

Вместо того чтобы сразу появиться в зале, она затаилась, обратившись в слух, — сначала следовало удостовериться, что ей не подстроили очередную ловушку.

Реналд был в зале и спорил со своими людьми.

— Реналд! — Она ринулась к французу, больше не скрываясь. — В потайной ход пробрались враги, и нам надо их перехватить, пока они не выбрались обратно! Скорее! Я знаю как! За мной!

Мужчины повиновались, как только пришли в себя от шока. Она бегом повела их во двор, прямо к караульному помещению у ворот. Там оказались еще десять вооруженных солдат. Она приказала им тоже следовать за собой, не обращая внимания на ухмылки и перешептывания.

Имоджин распахнула вход в подземелье.

— Спускайтесь! — приказала она. — Идите вперед. Там нет ни развилок, ни поворотов. Идите до первого перекрестка. И ждите там. Они вернутся туда. Вы должны их остановить. Если потребуется, перебейте всех до единого. Но при этом старайтесь не поднимать шума.

Ошарашенные солдаты посмотрели на Реналда: что он им скажет?

— Выполняйте, — приказал он. — Стивен! Ты пойдешь с ними за главного.

Молодой рыцарь быстро вышел вперед.

Как только они скрылись в подземелье, Имоджин сползла на пол по стене, содрогаясь от пережитого ужаса и едва дыша от усталости.

Реналд подхватил ее на руки и усадил в кресло. На столе стоял кувшин с медовым напитком, и Реналд поднес кружку к ее губам.

— Что происходит? — спросил он. — Тысяча чертей! Что с вашими волосами? Кто их отрезал?

— Я. — Имоджин выпила мед, чувствуя, как вливаются в нее силы. Она посмотрела на окруживших ее мужчин. — Уорбрик захватил Фицроджера.

— Уорбрик?!

— Он держит его привязанным к дереву в ближнем лесу, а сам ждет у входа в подземелье. Если его люди вернутся к нему, он тут же прикончит Фицроджера. А пока он ждет рассвета, прежде чем что-то предпринять.

— Осталось не больше трех часов, — хмуро проворчал Реналд, посмотрев в окно.

Имоджин прерывисто вздохнула, стараясь совладать с паникой.

— Мы должны освободить Фицроджера раньше. Одни небеса знают, что они делают с ним сейчас… — Она замолчала на полуслове. Гадать, что эти негодяи делают с Фицроджером, — легче сразу сойти с ума.

— Если мы захватим их врасплох… — предложил Реналд.

— Этого недостаточно. Уорбрик приказал своим прихвостням держать наготове дубинки и переломать ему ребра при первом же признаке опасности. Их там не меньше пятнадцати, и четверо приставлены к Фицроджеру. Уорбрик в любом случае собирался его убить — в этом я уверена, — но пока он держит его как меч над моей головой. — Она спрятала лицо в ладонях. — Ох, Пресвятая Дева Мария, как же я за него боюсь!

— Это когда я рядом? — Реналд крепко обнял ее, словно имел на это право. — Будет вам, милый цветочек, вы все сделали правильно! И мы обязательно что-нибудь придумаем!

— У Фицроджера был план, — сообщила Имоджин, подняв голову.

— Ну, тогда нам вообще нечего бояться! — В ответ на жизнерадостную улыбку Реналда Имоджин улыбнулась дрожащими губами. — Говорите, что мы должны сделать!

— Нам нужно взять с собой немного драгоценностей и выйти через потерну. Оттуда мы вернемся в лагерь и скажем, что это первая порция сокровищ. Нужно сделать так, чтобы они не удержались и кинулись их делить. Мы надеемся, что при виде денег даже у людей Уорбрика загорятся глаза. И это даст нам хотя бы минуту на то, чтобы освободить Фицроджера.

— И это все? — спросил Реналд.

— Это все, что нам пришло в голову, — вздохнула Имоджин. — Кстати, Уорбрик остался у входа в подземелье всего с четырьмя солдатами. Может быть, проще захватить его, чтобы поторговаться?

— Подкрасться к нему на голом утесе? Вряд ли у нас это получится. В лучшем случае мы его убьем. Но кто скажет, на что решатся его люди?

— Мы могли бы подкараулить его, когда он дождется рассвета и спустится в лес.

— И атаковать, рискуя переполошить тех, кто караулит Тая? Нет. Придется следовать вашему плану, хотя он мне и не нравится. Вы уверены, что Тай его одобрил?

— По-вашему, это было просто, — возмущенно заметила Имоджин, — составлять план, когда нас могли прикончить в любой момент? Между прочим, мы рассчитывали, — ядовито добавила она, — что вы поставили часовых в подземелье как раз на такой случай!

— Провалиться мне на месте! — с восхищением вскричал Реналд. — Вы уже говорите, как Тай! Похоже, у него найдется для меня пара ласковых слов! Но до самого полудня мы понятия не имели, что в округе неспокойно, и уж никак не ожидали новой попытки проникнуть в замок. Вообще-то… — Он смущенно потеребил нос. — Вообще-то нас не очень удивило, что вы с Таем задержались по дороге домой.

Имоджин покраснела и поспешила сменить тему.

— Вы не забыли про тех, кого отправили в подземелье?

— Пойду проверю. — Он встал и весело подмигнул ей.

Вскоре в караульню вернулся сэр Стивен, слегка потрепанный, но целый и невредимый.

— Эти парни дрались, как бешеные. Мы привели с собой трех пленников, а остальные либо убиты, либо вот-вот сдохнут от ран. Мы потеряли одного. Кевина.

Реналд лишь молча кивнул, но Имоджин почувствовала, как колеблется ее решимость идти до конца. Как легко и просто она отправила на смерть человека, только что сидевшего за этим столом, пившего эль и чесавшего бороду… Но тут она вспомнила про Фицроджера, беспомощного, связанного, ждущего от нее помощи.

Среди пленных оказался Лиг. Он прямо вызверился, увидев ее:

— Ну, погоди, доберусь я до тебя! А твоего миленка Уорбрик настрогает ломтями, как только обо всем узнает! — Но его бравада скрывала панический страх.

— Не беспокойся, — проворковала Имоджин. — Уорбрик скоро умрет, а потому не успеет спустить с тебя три шкуры за то, что ты меня упустил. Разденьте их и как следует свяжите, — приказала она. — Нам понадобятся их латы, и кому-то из наших придется изобразить этих мерзавцев. Троих вполне достаточно.

Не желая расставаться со своей одеждой, пленные подняли такой шум, что по ее приказу им заткнули рты. Сейчас ей было не до того, чтобы сочувствовать их положению. Их белые голые тела напомнили ей извивавшихся опарышей, и она, брезгливо поморщившись, велела отвести их в темницу.

Выбрали трех солдат, схожих по сложению с пленными, напялили на них отобранные латы и шлемы и привели на ее суд.

— В темноте это должно сработать, хотя бы на те две минуты, в которых мы нуждаемся. Наносники на шлемах скроют ваши лица. Но помните: как только мы окажемся в лагере, вы начнете «ронять» сокровища. Главное — привлечь к ним внимание тех, кто караулит Фицроджера. — Она обернулась к Реналду: — Остальные будут ждать удобного момента, чтобы ударить по врагу.

— Конечно. — Но она заметила в его глазах недоверчивую усмешку. И не только у него. Все смотрели на нее с ухмылкой.

Она тоже чувствовала себя неловко, отдавая приказы этим бывалым солдатам, и готова была даже извиниться за свою самоуверенность. Но вовремя остановилась. Сейчас главное — спасти ее мужа.

Она повела отряд к ближайшему входу в подземелье, больше не переживая из-за того, сколько посторонних узнает их семейную тайну. Она бежала по проходу, забыв о крысах, уверенной рукой высекла искру, зажгла лампу и схватила ключ.

Затем в сопровождении пыхтевших и кряхтевших в тесном проходе мужчин она направилась к сокровищнице. Она снова почувствовала, как просыпается ее дар. Теперь она могла спокойно избежать любого удара, даже если на нее со всех сторон наставят мечи.

Но пока что мечи грозят Фицроджеру, и она чуть не споткнулась. Обретя новые силы в молитве, она быстро двинулась дальше.

Она безжалостно смела на своем пути паутину у входа в коридор, прошлепала по темной луже, повернула к двери и вставила ключ в замок.

Открыв сокровищницу, она отступила в сторону:

— Берите то, что покажется Вам самым соблазнительным.

Все кругом застыли, не в силах оторвать глаз от сверкающих драгоценностей.

— Да шевелитесь же! — взорвалась Имоджин, досадуя на их растерянность. — Берите то, что вам хочется. Если Фицроджер будет спасен, эти вещи станут вашими.

— Имоджин… — нерешительно промямлил Реналд.

— Не жалко ли мне такого богатства? — Она обошла его и обвела яростным взглядом этих людей. — Ну? — Она рывком откинула крышки с сундуков с серебряными пенни и золотыми монетами. Потом распахнула сундук с драгоценностями своего отца и высыпала прямо на пол мешочки с цепями, рубинами и жемчугом.

Она вспомнила про цепь, выбранную для Фицроджера. Боже милостивый, она так и не отдала ему свой подарок!

Мужчины внезапно ожили и принялись лихорадочно хватать все, что попадало под руку. Один набрал целую охапку золотых тарелок, другой прижимал к груди сундучок с самоцветами. Третий не устоял перед мешком с золотыми монетами.

— Имоджин… — снова начал Реналд, но она, не слушая его, нетерпеливо спросила:

— Ну, готовы?

Все дружно кивнули.

Она повела их обратно в замок. Мысль о том, чтобы подарить Фицроджеру цепь с изумрудами и самой надеть ему на шею, превратилась у нее в навязчивую идею.

Они не старались держать в тайне свои действия, и по замку уже поползли слухи. Реналд быстро собрал ударный отряд, одетый в темное для нападения в темном лесу. Второй отряд отправился к подножию стены, чтобы перехватить Уорбрика, когда тот будет возвращаться в лес. Правда, людей было не так уж много. Не больше, чем у Уорбрика перед началом атаки.

Имоджин казалось, что они ползут еле-еле, хотя ей было чем заняться во время сборов.

Но тут ей в голову пришла новая мысль.

— Реналд, мне нужен хороший кинжал. Длинный и острый.

Без лишних вопросов он раздобыл ей длинный кинжал в кожаных ножнах, и она повесила его на пояс. За те минуты, пока она будет заговаривать зубы часовым в лагере, его вряд ли заметят, а ей требовалось иметь при себе хоть какое-то оружие.

Кинжал напомнил ей о том, как она сама отрезала себе косу, и Имоджин чуть не разрыдалась на виду у всех этих людей. Она пощупала короткие концы обрезанных волос… Она запретила себе распускать нюни: не хватало еще, чтобы кто-нибудь заметил ее слезы! Теперь волосы едва доставали до плеч, и Имоджин спрятала их под воротник туники.

Наконец — наконец-то! — они были готовы. Один за другим воины тихо выскальзывали через узкую потерну. Им предстояло обогнуть замок, чтобы спуститься в лес по восточному склону горы, а на это требовалось время. Имоджин с тревогой посматривала на небо, но там не было даже намека на рассвет.

Лес жил своей невидимой ночной жизнью, и они двигались очень осторожно, чтобы не нарушить эту мирную тишину и не потревожить раньше времени часовых во вражеском лагере.

Имоджин уверила себя в том, что небо светлеет, и сообщила об этом Реналду.

— Имоджин, у нас в запасе еще не меньше часа. Это просто ваши глаза привыкли к темноте.

Ее глаза, может, и привыкли к темноте, но тело — нет. Казалось, она исчерпала отпущенное ей количество мужества и отваги, и мало-помалу ею начал овладевать липкий страх. Боже милостивый, что их ждет в лагере?

Она не могла отделаться от жутких видений: Фицроджер, истекающий кровью, изувеченный, возможно, уже испускающий дух после того, как ему переломали все кости…

Но вот Имоджин с тремя переодетыми солдатами отделилась от остальных и сделала вид, будто они явились прямо из замка. Реналд поймал ее и поцеловал в губы.

— Удачи тебе, маленький цветочек! Не бойся! Мы справимся!

Она приникла к нему на секунду, прежде чем выйти на открытое пространство и спуститься с холма. Это было самое опасное место: их могли заметить издалека. Но утренний туман надежно укутал их своим покрывалом.

Теперь им снова пришлось ползти вверх, чтобы попасть туда, где, по ее расчетам, находился лагерь. Сейчас туман ей только мешал, не давая сориентироваться. Они легко могли заблудиться.

Резкий свист раздался справа от них.

Они повернули в ту сторону и наткнулись на одного из людей Уорбрика, старательно высматривавшего их в тумане.

— Что там у вас?

Это был самый ответственный момент. Один из возвращавшихся обязательно должен был заговорить, но тогда его выдал бы голос!

— Получили вы свое сокровище, — зло ответила Имоджин, — вот что у нас. Там столько всякого барахла, что лорд Уорбрик приказал прислать еще людей, чтобы дотащить все, что свалено у стены!

— Она не врет? — спросил часовой у ее «охраны».

Солдат Фицроджера невнятно выругался в подтверждение.

— Не надейся на его разговорчивость, — ехидно заявила Имоджин. — Он слишком занят. Видишь, боится выпустить из рук самые лакомые куски!

— А ну дай глянуть! — Часовой придвинулся, и глаза его алчно блеснули.

— Сначала дай глянуть мне, жив ли мой муж! — воскликнула Имоджин. — А ну прочь с дороги!

Часовой замахнулся было, но передумал.

— Ты еще получишь свое от Уорбрика, стерва! А уж я повеселюсь на славу, попомни мое слово!

Имоджин узнала голос того, кто караулил их в пещере, и чуть не прыснула со смеху. Она решительно двинулась к лагерю в сопровождении своих людей. Украдкой оглянулась и убедилась, что часовой увязался за ними. Он пытался проявлять бдительность, но блеск золота оказался сильнее страха перед гневом Уорбрика.

Она молча похвалила того, кто догадался захватить яркие золотые тарелки. Их блеск способен лишить разума самого неподкупного часового.

Наконец они оказались в лагере. Посередине был разведен небольшой костерок, надежно укрытый от посторонних глаз. Он едва освещал сидевших вокруг него людей и Фицроджера, привязанного к дереву. Четверо бандитов по-прежнему торчали возле него с дубинками наготове.

От страха у нее чуть не подогнулись колени. Святая Мария, Матерь Божия, не дай ему потерять сознание!

Тот солдат, что нес тарелки, якобы нечаянно выронил одну, и она покатилась по земле с громким звоном. Так она и катилась, отбрасывая золотые блики, пока путь ей не преградил костер. Второй солдат сделал вид, что споткнулся, и его сундучок опрокинулся на землю. Третий застыл на месте, крепко прижимая к груди свой сундук, как сделал бы любой на его месте.

На миг все оцепенели, но вот один из людей Уорбрика схватил с земли золотую тарелку. За ним полез другой. И еще один. И еще. Не прошло и минуты, как они забыли обо всем на свете, кроме сверкания золота.

Но те, кто стоял вокруг Фицроджера, не побежали к ним. Они вертелись и так и этак, глядя то на пленника, то на своих сообщников. Она прямо чувствовала, как их раздирает желание принять участие в общей свалке из-за золотых монет и драгоценностей, но пока что они оставались возле Фицроджера.

Имоджин налетела на одного из своих людей:

— Отдай мне сундук, невежа! Это драгоценности моего отца! Тебе они не по карману! — Она вырвала сокровищницу — как будто силой — и упала с ней так, чтобы все содержимое разлетелось под ногами у чересчур дисциплинированных стражей.

Она с воем кинулась подбирать драгоценности с земли.

Они кинулись к ней, забыв о пленнике.

Реналду только этого и надо было.

Один из солдат разрезал веревки, державшие Фицроджера, прежде чем Имоджин добежала до него. Но веревок оказалось слишком много, и пленник все еще был беспомощен, когда один из охранявших его бандитов сообразил, что происходит, и с бешеным ревом нанес ему страшный удар тяжелой дубиной. Фицроджер извернулся и, приняв удар на руку, рухнул от боли на колени. После долгих часов, проведенных в тугих путах, он утратил обычную ловкость, и Имоджин боялась даже думать о последствиях этого удара.

Она ринулась к Фицроджеру, вынимая на ходу свой кинжал.

Бандит замахнулся снова, на этот раз рассчитывая попасть по ребрам. Люди Фицроджера уже окружили их, но двигались так медленно, что у Имоджин оказалось время выбрать точку для удара. Она вспомнила, как ее муж однажды посоветовал ей в первую очередь резать горло. И она ударила острым кинжалом в незащищенное горло своего врага. Он завизжал и выгнулся, и хлынувшая фонтаном кровь облила ее с ног до головы.

Фицроджер вскочил на ноги и обнял ее еще до того, как незадачливый страж упал на землю.

— Вот это настоящее крещение кровью, моя амазонка! — проговорил он с нервным смехом.

Имоджин остатками туники вытерла с лица кровь и слезы, повторяя про себя, что это почти то же самое, что прирезать свинью. И все же ее колотил озноб. Она наслаждалась объятиями своего мужа, пока вокруг них шла схватка не на жизнь, а на смерть. Она нуждалась в его утешении и защите, но при этом и сама защищала его.

Как лисица, спасающая единственного детеныша, она не позволила бы никому к нему приблизиться.

Подбежал Реналд и быстро кинул Фицроджеру меч. Тайрон поймал его левой рукой, но ловкости в его движениях не было. Неужели его раны настолько тяжелы? Он не сделал попытки присоединиться к общей драке, а остался возле Имоджин, разминая затекшие мышцы.

Как только люди Уорбрика перестали сопротивляться, Фицроджер отступил от нее в сторону и, оглядевшись, произнес лишь одно слово:

— Уорбрик?

— Сидит под стеной или уже спускается сюда, — ответил ему кто-то. — Мы оставили несколько человек, чтобы его схватили.

Даже у самых отчаянных головорезов из отряда Уорбрика больше не осталось ни малейшей надежды, и они дружно сдались в плен. Люди Фицроджера быстро обезоружили и связали их. Они прихватили с собой факелы и теперь зажгли их от костра, чтобы осветить сцену недавней схватки.

Фицроджер шагнул в круг света, все так же обнимая жену за талию, как будто не решался отпустить ее от себя хотя бы на шаг.

— Тай, твой безумный план сработал! — воскликнул Реналд. Было видно, что француз счастлив.

— Алчность никогда не подведет. — Голос Фицроджера звучал так сухо, что Имоджин и Реналд посмотрели на него с удивлением.

— Уорбрик? — догадался Реналд, подавляя обреченный вздох.

— Где он?

— Надеюсь, наш отряд его перехватил. Он наверняка услышал, что тут творится.

— Я тоже на это надеюсь.

— Тай, мы могли бы отдать его под суд, — напомнил Реналд. — Генрих не оставит от него мокрого места.

— Генрих скорее всего удовольствуется тем, что лишит его земель и титула.

— Так или иначе мы от него отделаемся.

Фицроджер ничего ему не ответил. Он отпустил Имоджин и пошел следом за ней к краю поляны.

Впервые за это время она получила возможность как следует разглядеть своего мужа и увидела то, что видел Реналд. Лицо Фицроджера превратилось в сплошной синяк: очевидно, его сильно избили, уже после того как они расстались. Впрочем, не это было главным: каждое движение давалось ему с трудом. Рана от стрелы наверняка лишила силы его правую руку, и будет настоящим чудом, если тяжелая дубина не сломала ему левое плечо. Кроме того, он старался не наступать на правую ногу.

Он был не в состоянии драться с кем бы то ни было, и уж тем более с Уорбриком.

Она видела, что он мечтает сам расправиться с ним. Она молилась, чтобы кому-то из его людей хватило ума прикончить врага на месте, а не брать его в плен. Если бы она не надеялась на такой исход, то заранее приказала бы его убить.

Она неотрывно всматривалась в белесую муть у подножия стены, но не могла разглядеть, что там происходит. И никаких звуков слышно не было. В лагере теперь было слишком много людей, и поднятый ими шум заглушал все остальные звуки.

Они вышли из леса и начали спускаться с холма. Имоджин ни на шаг не отходила от Фицроджера, Реналд дышал им в затылок. Кое-кто из солдат захватил с собой факелы, образовавшие крошечные островки света в густом сером тумане.

— Как этот мерзавец угодил тебе по плечу? — спросил Реналд.

Фицроджер сделал вид, что не слышит.

— А почему ты хромаешь?

— Нога затекла после веревок.

— Похоже, твоя правая рука тоже не в порядке.

Фицроджер проигнорировал и это.

— У него там рана от стрелы, — сообщила Имоджин.

— Тай… — сделал еще одну попытку Реналд.

— Нет.

В этом был весь Фицроджер. Он мог отдать приказ таким тоном, что никому не хватило бы духу ослушаться. Имоджин молилась, чтобы Реналд как следует ударил своего приятеля, прежде чем это безумное упорство доведет его до беды. В конце концов, сделал же он это в подземелье! К несчастью, это не пришло ему в голову.

Они обнаружили Уорбрика у подножия стены. Он был загнан в угол, как матерый медведь, окруженный сворой мастиффов. И, как разъяренный зверь, он жаждал крови. Поблизости валялось мертвое тело, а длинный меч Уорбрика был весь в крови.

Фицроджер протолкался вперед, и Имоджин вместе с ним. Увидев своего врага, Уорбрик грязно выругался.

— Я им кишки на шею намотаю! — зарычал он, имея в виду своих людей.

— Они сделали все, что могли, — заверил его Фицроджер почти дружелюбным тоном.

— Ну, Бастард, — Уорбрик гордо выпрямился, — что теперь?

— Теперь я тебя прикончу. Ты давно заслужил смерть за свои проделки, но сегодня ты умрешь за то, что покушался на мою жену.

— А я не только покушался! — захохотал Уорбрик. — Она не рассказала тебе, что случилось там, наверху? Конечно, нет! Она только и делает, что врет!

Имоджин собиралась возразить, но Фицроджер стиснул ей руку, приказывая молчать.

— Она никогда не врет. Но что бы там ни случилось, за это расплатишься только ты. Щит.

Этого приказа было достаточно, чтобы через секунду ему подали большой щит в форме крыла.

— И для него.

Появился еще один щит, хотя и с задержкой. Имоджин постаралась утешиться тем, что никакой щит не сможет надежно прикрыть такое огромное брюхо.

Имоджин осторожно оттащила Фицроджера на два шага назад.

— Это безумие! — прошептала она. — Повесь его! Он заслужил позорную смерть от петли!

— Я обещал тебе, что убью его сам, — невозмутимо возразил ее муж, разминая плечо.

— Вот и надень ему петлю на шею.

— Нет.

— Я отказываюсь от своего условия. Пусть его судит король.

— Нет. Он примет смерть от моей руки.

— Ты не в состоянии драться! — Она готова была пришибить его от досады. — У тебя свежая рана, и я уверена, что дубинка сломала тебе плечо!

Его ладонь зажала ей рот, причем довольно грубо. Его глаза заледенели от жажды мести, уже овладевшей его рассудком.

— Ты будешь молчать, — процедил он, — и стоять в стороне, где тебе не грозит опасность, как и полагается послушной жене.

Но, едва он отнял руку, Имоджин выпалила:

— А что должна делать послушная жена, если ты проиграешь?

— Прикажешь мне тебя побить? — Он сурово качнул головой. — Если я проиграю, по крайней мере не отдавайся победителю.

Она смотрела, как он хромает прочь, и сердце ее обливалось кровью. И это он называет затекшей ногой? Если бы Имоджин надеялась, что ее послушают, она приказала бы его людям привязать их обезумевшего командира к дереву, а Уорбрика повесила бы сама.

Но разве они выполнят ее приказ?

И тут ее осенила новая мысль.

Она привела ее в ужас.

Но за последние дни ей пришлось пройти через столько ужасов и опасностей, что теперь уже не имело значения, если она испытает еще один из них. Торопясь осуществить свою идею прежде, чем оробеет окончательно, Имоджин подняла с земли увесистый булыжник и ударила по незащищенному темени своего мужа!

Она не хотела его убивать, и на какой-то ужасный миг ей показалось, что она ударила слишком слабо. Он покачнулся и посмотрел на нее, пригвоздив к месту яростным взором.

И рухнул на землю.

Глава 19

— Христовы раны! — выдохнул Реналд, не стесняясь показать свой испуг перед подчиненными.

Перед всеми, кроме Уорбрика. Тот презрительно фыркнул:

— Догадалась, что у него кишка тонка против меня, да?

Имоджин медленно повернулась в его сторону.

— Убейте его, — холодно приказала она своим людям. Меня не волнует, как вы это сделаете. Но только убейте.

Повисла зловещая тишина, затем лучник из отряда Фицроджера хладнокровно наложил стрелу на тетиву и выстрелил. Пыхтя и чертыхаясь, Уорбрик принял стрелу на щит, но второй лучник не дремал и ранил его в руку. Имоджин следила, как ее враг обрастает стрелами, подобно тому, как это недавно происходило с Фицроджером. Но разница была в том, что Уорбрик не был защищен кольчугой.

Уорбрик не был трусом. Он ринулся было напролом, но был отброшен копейщиками и снова стал мишенью для лучников.

Он ревел, крутился на месте и с яростью кидался на своих врагов, как взбесившийся зверь. Наконец последняя стрела угодила ему в грудь, и он рухнул на землю с глухим стоном.

И наступила тишина.

Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Имоджин резко отвернулась, не желая быть свидетельницей мучительной агонии. Интересно, что с ней сделает ее муж? Она скорчилась от горьких рыданий. Она подняла руку на Фицроджера ради того, чтобы не допустить бессмысленного самоубийства, которое он считает поединком чести!

В глубине души она ждала, что он набросится на нее, чтобы сорвать на ней холодную ярость, но он лежал на земле связанный. Похоже, он до сих пор не пришел в себя.

— Мне пришлось еще разок легонько его двинуть, — покаялся Реналд, качая головой. — Черт побери, Имоджин! Я и не знаю…

— Я т-тоже н-не знаю… — пролепетала она, зябко обхватив себя за плечи. — Ты ведь н-не очень туго его св-вязал, правда? Его раны…

— Я связал его так, чтобы удержать на месте, — успокоил ее Реналд. И угрюмо добавил: — Надеюсь. И еще я тешу себя мыслью, что он хоть чуть-чуть пожалеет, когда разорвет тебя на куски.

— Он б-будет так зол? — Имоджин в ужасе зажала рот ладонью.

— Понятия не имею, насколько он будет зол. До сих пор с ним не случалось ничего подобного. Однако мой план состоит в том, чтобы доставить тебя под конвоем в Клив, пока он будет спать под действием сонного зелья. Ну а потом нам останется уповать лишь на то, что раны не позволят ему ринуться в погоню сразу, как только он очнется.

Имоджин хотела бы сама выхаживать своего раненого мужа, но ее еще не окончательно покинул здравый смысл.

— Да, думаю, так будет лучше, — слабо проговорила она. — Но пожалуйста, развяжи его, как только появится возможность.

Реналд начал отдавать приказы. Первым делом они закопали труп Уорбрика, затем Имоджин под конвоем повели в лес, где были спрятаны лошади. У нее подгибались колени, а в глазах стоял туман. Она тряслась и стучала зубами и ничего не могла с этим поделать.

Что теперь с ней будет? Ей здорово повезет, если он не забьет ее до смерти. Но больше всего она боялась, что он ее бросит.

Реналд раздобыл для нее глоток вина и теплую накидку, но медлить было нельзя, и они с шестью охранниками поскакали в Клив, пустив коней стремительным галопом.

Имоджин умудрилась не вывалиться из седла, но упала в обморок, как только сошла на землю, и очнулась уже в постели в Кливе. Ее тело болело, а сердце сжималось от горя.

Помня, что натворила, она с большим удовольствием вообще не открывала бы глаз, но деваться было некуда. Она слегка приподняла веки, а потом осмелела и исподтишка осмотрелась. Она была уверена, что увидит Фицроджера, с нетерпением ждущего возможности сорвать на ней свой гнев. Как только Имоджин убедилась, что его здесь нет, она совсем упала духом, решив, что с ним случилось несчастье.

Он слишком слаб, чтобы передвигаться.

Он умер от ран.

Он больше не хочет ее видеть.

Имоджин отвернулась к стене и разразилась рыданиями. Она словно наяву слышала его слова: «Позволю себе надеяться хотя бы на то, что ты не будешь плакать из-за меня, однако боюсь, что этого не избежать». Вряд ли тогда кто-то из них мог предположить, что она будет оплакивать разлуку с ним.

Имоджин заснула — вернее, от изнеможения провалилась в забытье — и проспала до вечера, очнувшись в таком же отвратительном состоянии тела и духа. На этот раз, однако, она не ударилась в слезы, а попыталась преодолеть усталость и отчаяние и вернуться к жизни.

Когда Имоджин села, морщась от боли во всем теле, она обнаружила, что возле ее кровати кто-то оставил хлеб и эль. Хлеб уже слегка зачерствел, а в эль попали мухи, но она все равно поела и напилась.

Затем она осмотрела самые больные места. Ступни снова не давали ей покоя, а некоторые раны опять сочились сукровицей. Ничего страшного. Теперь ей некуда спешить.

Дальнейший осмотр выявил огромное количество синяков и ссадин, причем по большей части она даже понятия не имела о том, когда успела их заработать. Но хуже всего дела обстояли с лицом. Она осторожно ощупала челюсть, куда пришелся жестокий удар Уорбрика. Можно было не сомневаться, что там красуется здоровенный синяк. Ее пальцы обнаружили еще одну рану и прошлись по запекшейся крови в том месте, куда попал осколок лампы.

С ее уст слетел жалобный стон. Она поспешно закрыла рот, не желая выдавать свою слабость, но ничего не смогла поделать со слезами, катившимися по щекам.

Какая-то женщина заглянула в дверь и вошла в комнату.

— Батюшки, миледи, да что это вы! О чем плачете? Ведь все у нас теперь хорошо!

Такое простодушие показалось Имоджин смешным, но ей удалось подавить истерический хохот.

— Мое лицо! — посетовала она.

— Да уж. — Служанка средних лет сочувственно скривилась. — Ему уже никогда не быть прежним. Но как только синяки сойдут, станет гораздо лучше, вот увидите. Я попрошу у старой Марджори немного ее бальзама. Это вам поможет. — Она подошла к кровати и забрала пустую кружку и тарелку. — Ну а теперь, миледи, не желаете ли принять ванну?

Имоджин обнаружила, что, хотя ее и раздели до нижней рубашки, все ее тело заскорузло от грязи и крови. А волосы превратились в огромный жирный колтун. Вдобавок от нее разило кровью.

— Да, — кивнула она.

Когда служанка вышла, Имоджин осторожно спустилась с кровати и осмотрела себя. Она с отвращением скинула безнадежно испорченную рубашку и закуталась в простыню. Думая, что эта рубашка теперь не сгодится даже на тряпки, Имоджин обратила внимание на небольшое пятно крови на подоле.

Никто другой не придал бы значения этому пятну среди прочих пятен, но Имоджин знала, что это — свидетельство того, что их брак наконец завершен. Она села, прислонившись к спинке кровати, и задумалась, не выпуская рубашки из рук. На несколько кратких мгновений, в минуты самого черного отчаяния, она успела изведать счастье. Фицроджер открылся перед ней так, как вряд ли открывался перед кем-то еще. Он ей доверился.

А она его предала.

Потому что иначе, как предательством, ее поступок назвать было нельзя.

По закону рыцарской чести она не имела права препятствовать поединку.

Однако она знала, что и сейчас не поступила бы иначе. Если бы ей хватило храбрости, она ударила бы Фицроджера и во второй раз. Вот чего ей не хватало в эту минуту — так это отчаянной бесшабашности, просыпавшейся лишь тогда, когда смерть подступала к ней слишком близко.

Слуги внесли в комнату ванну — ту самую ванну, в которой она мылась во время своего первого визита в Клив. Она и тогда выглядела не лучше, с грустью подумала Имоджин. Прежде чем налить воду, ванну выстелили мягкой чистой тканью. Имоджин получила полную меру испуганных восклицаний и сочувственных вздохов по поводу своих синяков и ран.

— Ох, леди! — вдруг воскликнула одна из служанок. — А ваши волосы! Ваши чудесные волосы!

Имоджин подняла руку к голове и нащупала неровные пряди, достававшие ей до плеч. О чем ей было грустить? Ведь ее длинная коса помогла ей сбежать от врагов. Но все-таки она с трудом сдерживала слезы.

Женщины принялись расчесывать ее в мрачном молчании. Чтобы распустить жалкие обрезки, понадобилось лишь два раза провести по ним пальцами. Ни одна из служанок не смела и слова вымолвить, но их молчание говорило само за себя. Испокон веков волосы считались предметом женской гордости, а их длина являлась признаком власти и богатства. Тем леди, чьи косы едва доставали до пояса или, того хуже, до груди, можно было только посочувствовать. Многие даже шли на то, чтобы удлинить свои прически при помощи искусственных волос.

— Ох, леди, — вырвалось у самой несдержанной из служанок, — вы теперь прямо как мальчишка!

— По крайней мере мне будет легче мыться, — весело ответила Имоджин. — Здесь имеется хоть какое-то зеркало?

— Ох, думается мне…

— Подай его скорей! — Имоджин осадила слишком говорливую служанку ледяным взглядом.

Женщина закатила глаза и быстро выскочила вон.

Имоджин постаралась расслабиться, пока ее мыли. Если что-то нельзя изменить, с этим надо смириться, тем более что волосы рано или поздно снова отрастут. Но когда вернется их былая длина? Она понятия не имела. Никто не смел стричь ей волосы еще с тех пор, как она была совсем маленькой.

Наверное, пройдет немало лет, прежде чем они отрастут.

Хотя по сравнению с остальными несчастьями это можно было считать чепухой, но потеря косы не давала ей покоя и висела над душой, как грозовая туча.

Но зато, как она отметила, ее волосы легко отмылись от крови и грязи, хотя потом женщины встали в тупик: как же ее причесывать?

— Я бы попробовала снова заплести их в косы, леди, — неуверенно предложила одна.

— Нет, погоди. — Хороша же она будет с торчащими короткими косичками! — Где это ваше зеркало?

Его тут же ей подали — простой кусок полированного серебра, но это было лучше, чем ничего. Она смотрела на себя в зеркало и, как ни старалась, не смогла подавить сдавленного стона.

Одна сторона ее лица переливалась черным, синим и желтым и заплыла так, что превратилась в подушку. На другой красовался длинный глубокий шрам. Глаза покраснели и опухли. А волосы, лишь едва вившиеся под собственной тяжестью, по мере высыхания превращались в беспорядочную массу веселых кудряшек.

И теперь, когда на них упал луч солнца, они действительно отливали рыжим!

Имоджин сунула зеркало в руки служанки и вернулась в постель, кусая дрожащие губы.

— Уходите! — приказала она, и все мигом исчезли.

Прошло несколько минут, и в дверь постучали. Имоджин не обратила на это внимания. Она была уверена в одном: Фицроджер не постучит в эту дверь. Дверь открылась. Имоджин подняла взгляд, не в силах подавить отчаянную надежду. Но это был Реналд.

Она увидела, как он поморщился, посмотрев на нее, и отвернулась.

— Что вы здесь делаете?

— По-вашему, мне следовало быть сейчас в Кэррисфорде? — сухо поинтересовался он. — Не обижайтесь, но такую красотку, возможно, и правда стоило бы оставить там. Тай был бы настоящим чудовищем, если бы сорвал сейчас на вас свой гнев.

Имоджин стиснула зубы, чтобы не заплакать.

— Реналд, если, по-вашему, это может служить мне утешением, то вы ошибаетесь. Я слабая женщина.

— Раны скоро заживут, Имоджин. — Он сделал несколько шагов и встал возле кровати. — Положитесь на мое слово. Я видел много ран на своем веку, а от ваших даже шрамов не останется.

— Но мои волосы! — заплакала она.

— И после всего, что было, вы убиваетесь из-за своих волос? — Он недоуменно покачал головой.

— Как он? — Она подняла на Реналда несчастный взгляд.

— Не знаю. Оттуда нет известий.

Она помолчала и предложила:

— Может, послать туда гонца?

— Это выдаст ему ваше местопребывание.

— Так он не знает, где я? — всполошилась она. — Тогда немедленно шлите гонца!

— Это может оказаться роковой ошибкой, Имоджин, — Реналд недовольно поморщился. — Дайте ему время подумать.

— Если он в сознании, то наверняка тревожится из-за меня! — Имоджин не верила, что Реналд всерьез надеется сохранить в тайне место ее пребывания. — И я не имею права причинять ему еще и это беспокойство.

— Беспокойство? — Теперь настала очередь Реналда не поверить своим ушам. Наконец он сдался и пожал плечами: — Я с самого начала не понимал вас обоих… Что ж, я готов отправить гонца, если вы настаиваете на этом.

— Да, настаиваю.

— Вы уверены?

— Да! — выкрикнула Имоджин и тут же поморщилась от боли в челюсти. Ее нервы и так были напряжены до предела, а упрямство Реналда только усилило панику. Неужели Реналд и правда опасается, что Фицроджер примчится сюда, чтобы растерзать ее на куски?

Возможно, именно так он и поступит.

Реналд направился к двери, но на пороге обернулся. Его лицо выглядело непривычно серьезным.

— Еще одно слово, леди Имоджин. Даже не мечтайте запереться в Кливе и не пускать сюда Тая. Я собственноручно свяжу вас и вышвырну вон.

— Я и не думала о таком! — ужаснулась она.

— Я просто хотел, чтобы все было ясно. — Он пожал плечами. — Я больше не берусь предсказывать, на что вы еще способны.

Имоджин без сил откинулась на подушки. Она понимала, что должна страшиться того, что теперь ее мужу станет известно, где она прячется, но гораздо сильнее она хотела убедиться, что он жив.

До вечера они не получили никаких известий, и Имоджин ничего не оставалось, как снова лечь спать. Она запоздало сообразила, что лежит в кровати Фицроджера. Конечно, они поместили ее в хозяйской спальне. А где же еще?

В комнате не осталось никаких вещей, говоривших о том, кто здесь хозяин. Ведь он перевез их в Кэррисфорд, а остальное лежало в сундуках. Но ей казалось, что при желании она могла бы ощутить незримые следы его пребывания в этом месте.

Она прижала к груди подушку, на которой скорее всего покоилась его голова, и крепко заснула.

Когда утренний свет вырвал Имоджин из беспокойного сна, в ее положении ничего не изменилось.

Она вынуждена была признать, что для женщины, поднявшей руку на своего мужа, сознательно лишившей его возможности сражаться, это был очень плохой признак. Похоже, ее проступок может стоить ей жизни.

Что она станет делать, если он отошлет ее в монастырь? Она не знала, можно ли ее поступок считать поводом для развода.

Она прижала ладонь к плоскому животу. Был какой-то шанс на то, что она забеременеет. Она истово помолилась, чтобы так и было. Она знала, что Фицроджер никогда не откажется от жены, если она носит его ребенка.

Но даже если он позволит ей вернуться — будет ли он с ней добр, как прежде? Сможет ли ей доверять?

Стук в дверь возвестил о появлении слуг. Слуги внесли ее сундуки с вещами и даже арфу. Следом за слугами появилась Элсвит, смущенная, но веселая.

Имоджин так и подскочила на месте, обмирая от волнения. Ее сундуки? Ее личная служанка? Как это понимать? Но вот в комнату вошел Реналд.

— Тай в данный момент прикован к постели лихорадкой, но он в сознании и счел необходимым прислать вам вещи и служанку.

— Его лихорадка не опасна? — с тревогой спросила Имоджин.

— Насколько мне известно — нет.

— А… он ничего не говорил про меня?

— Он приказал отослать сюда ваши вещи.

— И все? — Имоджин не знала, к худу это или к добру.

— Он послал мне отдельный приказ. Вам запрещено под каким-либо видом покидать стены этого замка. — Он вдруг улыбнулся. — По крайней мере можно быть уверенным, что он не убьет вас в приступе ярости!

— Спасибо… — пролепетала Имоджин.

— И я не думаю, что он поколотит вас в полную силу, Имоджин. Тай прибегает к телесным наказаниям лишь в тех случаях, когда твердо уверен в их пользе.

— Она действительно будет, если ему от этого станет легче. — Ее отнюдь не обрадовал тот факт, что Реналд считает физическую расправу над ней чем-то само собой разумеющимся.

— Имоджин, дайте ему время, — засмеялся Реналд. — Вот увидите, он вас простит!

Имоджин постаралась найти утешение в его словах. Ведь Реналд знает Фицроджера лучше всех, и она готова была вытерпеть любую взбучку, если это станет ценой ее прощения.

Имоджин вспомнила, что на душе ее все еще лежит смертный грех — лживая клятва. Но сейчас у нее не было нужды в покаянии. Клятва больше не была лживой, а Ланкастер отправился на тот свет. Все, что ей требовалось, — так это священник.

Она немного приободрилась, встала с постели и приказала послать за священником.

Прошел почти час, пока в замок привели священника из деревни. Это был простой человек, и она не стала вдаваться в подробности своего прегрешения, а просто сказала, что дала на кресте лживую клятву. Он ужаснулся такому поступку, но как только удостоверился в ее искреннем раскаянии и в том, что нет нужды исправлять содеянное, с легким сердцем отпустил ее грехи. Единственной епитимьей стала ежевечерняя коленопреклоненная молитва в течение двух недель. Она должна вымолить у Пресвятой Девы силы и стойкость для избежания подобных соблазнов в будущем.

Имоджин приняла эту епитимью с радостью. Тем более что ей и без того было о чем попросить Деву Марию.

Имоджин отослала святого отца с миром и пообещала ему, что со временем преподнесет его церкви щедрый дар. Она не могла сказать с уверенностью, будет ли это в ее власти, но насчет Фицроджера не сомневалась: какими бы ни были их отношения, он не нарушит слова, данного ею святому отцу.

Она даже принялась напевать, любуясь ярким утренним светом: самое тяжкое бремя наконец-то было снято с ее души!

Элсвит нарядила хозяйку в платье, присланное ее мужем. Если не считать переживаний из-за синяков леди Имоджин, в остальном новоиспеченная горничная была вполне довольна жизнью. Она даже набралась смелости поделиться с Имоджин некоторыми подробностями, о которых умолчал сэр Реналд.

Элсвит поведала Имоджин, что лорд Фицроджер не встает с постели из-за многочисленных ран. Но аппетит у него хороший, и все уверены, что он скоро поправится. Среди челяди ходят слухи один чуднее другого: и про Уорбрика, и про то, что Имоджин якобы ударила своего мужа по голове, хотя почти никто в такое не верит. А на тех, кто сам видел, как это случилось, вроде как затмение нашло: они ничего толком не помнят.

Имоджин сообразила, что Реналд неспроста прихватил с собой всех присутствовавших в лесу солдат в замок Клив в качестве ее конвоя. А остальные и правда ничего не могли разглядеть из-за густого тумана. Это давало ей некоторую надежду. Одно дело — стычка между ней и мужем, и совсем другое — публичное оскорбление.

Согласно словам Элсвит выходило, что никто толком не знает, почему Имоджин оказалась в Кливе, но большинство склоняется к тому, что на время недомогания ее мужа она заняла его место в качестве хозяйки замка на тот случай, если туда пожелает заглянуть сам король.

Что ж, весьма разумное объяснение.

Она ждала решения своей судьбы, и ожидание грозило превратиться в настоящую пытку. Однако, когда до них наконец дойдет самая важная весть, Имоджин хотела бы встретить ее подготовленной. Она была Имоджин из Кэррисфорда и пока что женой Фицроджера из Клива.

Она так и не придумала, что ей делать с волосами, и решила, что могла бы надеть вуаль, чтобы противные кудряшки не сразу бросались в глаза. Она накинула на голову кусок тонкой ткани.

— Подай мне обруч, Элсвит. Тот, что из золота.

Удивленная странной тишиной, Имоджин обернулась. Горничная залилась краской.

— Мне не позволили привезти ваши украшения, леди. Гак приказал хозяин.

— Совсем ничего? — У Имоджин все похолодело внутри.

Девочка покачала головой.

— И даже мой утренний подарок?

— Нет, леди.

Имоджин отвернулась, стараясь не подать виду, как потрясла ее эта новость. Особенно унижало отсутствие утреннего подарка, поскольку это был весьма недвусмысленный намек. Неужели Фицроджер уже начал процедуру развода?

Это, кроме всего прочего, могло быть признаком того, что он полновластно распоряжается ее состоянием — как личным, так и принадлежащим Кэррисфорду. Впрочем, Имоджин это не слишком расстроило. Сейчас было не до денег, но, кроме того, она знала, что Фицроджер не разбазарит ее богатство. Напротив, он найдет способ приумножить его и сделать основой процветания этой земли.

Если он все еще считает ее своей женой.

Имоджин вытерла слезы.

— Тогда мне стоит скрутить длинный шарф и закрепить им вуаль. Найди мне такой шарф, Элсвит.

Имоджин хотела выглядеть как можно приличнее, и им с Элсвит пришлось потратить все утро на то, чтобы найти способ закрепить кусок белого батиста таким образом, чтобы скрыть ее волосы.

Кое-чего они добились, хотя Имоджин была уверена, что вид у нее по-прежнему ужасный. Она так и не решилась покинуть спальню и постаралась отвлечься игрой на арфе и пением. Фицроджеру нравилось, как она поет. Может, голос вернет ей расположение мужа?

Однако ей было достаточно одного дня, чтобы удостовериться, что добровольное заключение в четырех стенах — это не выход. Ее мысли продолжали мчаться по кругу, и рано или поздно это свело бы ее с ума. На второй день она обнаружила, что снова может надеть сандалии, не страдая от боли, и с радостью отправилась в обход замка Клив. Поначалу она опасалась, что у челяди возникнут возражения против того, чтобы она здесь распоряжалась. В конце концов, она всего лишь пленница, хотя и знатная. Но слуги были только рады, что кто-то возьмет на себя ответственность за все решения.

Имоджин убедилась, что под рукой Фицроджера замок содержался в образцовом порядке, хотя ряд женских ремесел остался без присмотра. Швеи как будто вымерли, а заготовки на зиму велись спустя рукава. Не говоря уже о том, что в отсутствие брата Патрика некому было заняться больными.

Мысли о брате Патрике заставили Имоджин остановиться на пороге. Она очень переживала, что не знает, в каком состоянии сейчас Фицроджер.

Не долго думая Имоджин достала письменные принадлежности и написала:

Брату Патрику.

Будьте добры, святой брат, прислать мне весточку в Клив, не грозит ли близкая смерть милорду моему супругу, ибо тогда мое место возле него.

Имоджин, леди Кэррисфорд и Клив.

Письмо было отправлено, но ответа она не дождалась. Имоджин предпочла считать это добрым знаком.

Каждый день Реналд отправлял гонца в Кэррисфорд. Каждый день гонец возвращался с новостями, но никогда не приносил прямого послания от Фицроджера Реналду или Имоджин.

Они слышали, что он оправился от лихорадки.

На следующий день стало известно, что лорд Фицроджер уже встает с постели, но ходит, опираясь на палку. Судя по всему, его колено было просто сильно ушиблено.

Прошло еще несколько дней, и им доложили, что лорд Фицроджер возобновил упражнения с мечом.

Только тогда Имоджин позволила себе не бояться за его здоровье. Однако теперь стало еще хуже: ей больше не о чем было беспокоиться, кроме собственной судьбы. Ей приходилось черпать силы в уверенности, что в один прекрасный день муж примет какое-нибудь решение и пытка неизвестностью закончится. В конце концов, должен же он наконец посетить собственный замок!

И она с утроенной энергией взялась за Клив, загружая себя работой в отчаянной надежде заставить время бежать быстрее. А вдруг Фицроджер смягчится, увидев, какая она рачительная хозяйка?

Она привлекла к работе женщин из деревни, устроила новую прачечную и кладовую для зимних припасов. Она сама проверяла, хорошо ли приготовлены продукты, отправленные в кладовую, и заставила мужчин заново выдраить главный зал.

Каждый раз, проходя по пустому залу, она вспоминала, как предлагала расписать его стены цветами, и горько улыбалась.

И через две недели после прибытия в Клив она не удержалась от озорной выходки. Будь что будет!

Она призвала на помощь здешнего писца, немного разбиравшегося в живописи, сделала простой набросок, а потом вместе с малярами добавила в белую известь разных красок, чтобы получить самые яркие оттенки. Вскоре маляры взялись за работу, украшая стены копиями ее рисунка.

Реналд появился как раз в тот момент, когда она отдавала последние распоряжения.

— Цветы? — Он покачал головой, не веря своим глазам. — Розовые цветы!

— Это немного оживит главный зал, — заявила она. — Полагаю, гонцу следует посмотреть на это, прежде чем отправляться в Кэррисфорд.

Реналд опешил от такой наглости, но тут же расплылся в лукавой улыбке:

— Ага, маленький цветочек, я все понял! Вы либо чрезвычайно умны, либо совсем рехнулись! А скорее всего и то и другое!

Имоджин провела остаток дня в нервной суете, ожидая ответа своего мужа.

Гонец вернулся в тот же вечер вдвоем с отцом Вулфганом.

Считать ли это ответом, утешением или просто совпадением?

Капеллан вошел в зал и окинул его строгим оком.

— Дочь моя во Христе! — занудил он. — Ты сотворила ужасное дело!

— Вот уж никогда бы не подумала, что рисовать цветы грешно! — услышала Имоджин свой голос как-будто со стороны — и чуть не прыснула со смеху.

— На колени! — загремел святой отец. — Несчастная, дерзкая, неблагодарная приспешница дьявола!

Имоджин по старой привычке чуть было не подчинилась, но вовремя опомнилась.

— Может, нам будет удобнее побеседовать у меня в комнате, святой отец? — предложила она и пошла наверх первой, не дожидаясь ответа и не оглядываясь.

Ее даже слегка удивило, как быстро отец Вулфган последовал за ней, но, как только за ними закрылась дверь, он снова взялся за свое:

— Ты согрешила, ты согрешила смертельно, дочь моя!

— И в чем же именно я согрешила? — спросила Имоджин улыбаясь. Она действительно не знала, что имеет в виду святой отец, — настолько длинным был список ее прегрешений за последнее время.

— Ты посмела поднять руку на своего мужа, на господина своего в глазах Всевышнего!

— Но вам он никогда не нравился, — ехидно напомнила она.

— Но он ведь твой господин! А значит, для тебя он олицетворяет власть Господа на земле! И твоя святая обязанность — холить и лелеять своего супруга!

— Но я как раз и пыталась его лелеять! — возразила Имоджин. — Если бы я его не оглушила, его бы убили.

Тут она осознала, что если, заключив се в Кливе, из нее хотели сделать покорную, бессловесную женщину, то у них ничего не вышло. Вернется ли Вулфган в Кэррисфорд, чтобы донести об этом Фицроджеру?

— Не смерти следует нам страшиться, дитя мое, — прогундосил капеллан. — Не смерти, но бесчестия!

Имоджин потупилась, обдумывая его слова. Могли Фицроджер использовать Вулфгана как посланника, проводника своей воли?

— Я готова принять любую епитимью в наказание за свой грех, — честно заявила она, — хотя это вряд ли заставит меня раскаяться!

— Ты испорченное дитя! — прошипел он, брызгая слюной. — Ты совсем утратила стыд, позабыв о своем долге перед Господом и мужем! А ведь я говорил ему, — с каждой минутой капеллан распалялся все больше, — я говорил ему не раз, что тебя следует подвергнуть публичному наказанию. Ты должна быть жестоко наказана, чтобы спасти его честь и свою грешную душу!

Имоджин твердо ответила:

— Честь моего мужа не подлежит сомнению!

— Он станет посмешищем в глазах своих подданных, если не накажет тебя!

— Значит, об этом стало известно всем?

— А разве могло быть иначе?

До сих пор Имоджин всерьез полагала, что да. И все равно она не опустила головы.

— Как бы он ни поступил, Фицроджер не может стать посмешищем!

— Да ты совсем погрязла в грехе! — в ужасе вскричал отец Вулфган.

— Да неужели? — возмутилась Имоджин. — А как насчет вас? Кто сговорился с Ланкастером?

— С Ланкастером? — переспросил Вулфган. — Я никогда не скрывал, что готов поддержать графа во всех его начинаниях! И меня не в чем упрекнуть! — Но впервые за все время их знакомства в его голосе не было уверенности.

Имоджин догадалась, что Фицроджеру каким-то образом удалось сохранить в тайне черные замыслы злокозненного графа. Правда, люди Уорбрика могли рассказать о сговоре с их господином, но, судя по всему, ее муж предусмотрел и это.

Что он с ними сделал?

Неужели казнил?

Впрочем, какая ей разница?

— Вы настраивали меня в пользу графа, против моего законного супруга! — заявила она, стараясь не подать виду, как ей страшно.

— Он был богобоязненным человеком. — Глаза отца Вулфгана как-то странно забегали.

— Но мой долг — быть верной своему мужу! — Имоджин постаралась развить полученное преимущество.

И совершила ошибку. Теперь отец Вулфган снова сел на своего конька.

— Вот именно, и ты предательски ударила его со спины! Что ждет наш мир, если жены примутся бить своих мужей? Что удержит женщин в послушании и покорности?

— Я уже сказала, что готова на любую епитимью. — Она определенно не рассчитывала, что ее подвергнут публичной порке, хотя могла согласиться, что в этом была бы некая справедливость. Особенно если порка окончательно смоет все ее грехи. — Вы явились сюда, чтобы проводить меня в Кэррисфорд, святой отец? — спросила она, не в силах подавить тайную надежду.

— Я? — Вулфган был шокирован такой наглостью. — Нет! Я явился к лорду Фицроджеру, чтобы изложить ему свой взгляд на создавшееся положение, и он сказал, что я принесу гораздо больше пользы, стараясь вразумить грешницу, и приказал мне отправиться в Клив.

Имоджин с трудом подавила улыбку. Она слишком живо представила себе эту сцену. И ей снова стало горько: значит, никакой он не посланник, а скорее наказание. И все равно даже та ничтожная доля мрачного юмора, что угадывалась в решении мужа, внушала ей надежду.

— А чем сейчас занимается мой супруг? — спросила она.

— А чем может заниматься такой человек, как он? Распоряжается в замке всеми делами и тренируется со своими солдатами. Я полагаю, — авторитетно добавил капеллан, — что для него поддержание телесной силы столь же важное дело, как для меня — поддержание силы духа!

— Святой отец, вы всегда желанный гость в моем доме, но мне кажется, вам будет гораздо удобнее поддерживать силу духа не здесь, а в монастыре Гримстед.

Вулфган, к ее удивлению, не стал возражать.

— Возможно, ты права. Боюсь, ты переросла меня, дочь моя. И я страшусь за твою судьбу, но не могу позволить моей душе подвергаться опасности, общаясь с тобой. Должен признаться, что в беседах с графом Ланкастером я боялся не устоять перед мирскими соблазнами. Пусть же стены монастыря станут стенами моей отшельнической кельи, дабы остаток дней я мог провести в покаянии и молитвах.

— Хорошо, — вздохнула Имоджин, стараясь не выдать свое удивление. — Не хотите ли вы отправиться туда прямо сейчас? — с надеждой добавила она.

Капеллан кивнул и нарисовал в воздухе крест.

— Пусть Господь направит тебя, дочь моя, хотя я и уверен, что ты — пропащая душа.

Имоджин следила за тем, как он ковыляет по дороге в Гримстед, и гадала: не следует ли и эту победу отнести на счет Фицроджера?

Она отправилась на поиски Реналда.

— Сэр Реналд, когда следующий гонец будет собираться в Кэррисфорд, поручите ему рассказать там об отце Вулфгане, удалившемся в монастырь Гримстед, дабы вести отшельническую жизнь. — Как ни старалась, она не смогла удержаться от лукавой улыбки.

— А каково будет ваше следующее чудо? — поинтересовался Реналд, качая головой.

Имоджин, погрустнев, тяжело вздохнула.

— Я бы хотела превратиться в настоящую жену, но не знаю секрета такого превращения.

Она взобралась на крепостную стену и долго всматривалась в сторону Кэррисфорда, хотя с такого расстояния разглядеть его было невозможно. Интуиция подсказывала, что Фицроджер больше не гневается на нее, однако она не могла быть уверена, что он когда-нибудь за нею пошлет. Ее недомогания начались в срок и уже прошли. Значит, на беременность надежды не было.

Она с трудом удерживалась, чтобы самой не явиться в Кэррисфорд в надежде, что при встрече им скорее удастся помириться. Она легко могла ускользнуть из-под стражи. Но пусть сначала Фицроджер убедится, что в самых главных вопросах она будет безропотно ему подчиняться.

На следующий день гонец принес известие, что в Кэррисфорд приехал король. Замок Уорбрика взяли штурмом и сровняли с землей, а его люди разбежались, кроме тех, кто был пойман и повешен за кровавые злодеяния. Гонец охотно излагал самые дикие сплетни и слухи о пытках и казнях, однако у Имоджин были все основания считать их достаточно правдивыми.

— А как насчет смерти самого лорда Уорбрика? — спросила она у гонца. — Что слышно об этом?

— Вроде бы король не очень обрадовался, леди, — смущенно проговорил он. — Говорят, он против того, чтобы на его земле творили самосуд.

Имоджин вернулась к себе в комнату, согнувшись под грузом новых переживаний. Она понимала, насколько зыбка надежда на то, что Фицроджер сменит гнев на милость. Но король? Как постоянно твердит Фицроджер, для Генриха на первом месте стоят интересы королевства и он пойдет на что угодно, если сочтет это необходимым. Его не смутит любая жестокость, если, по его мнению, она поможет установить мир и порядок в его стране.

Остаток жизни, проведенный в монастыре, становился все более реальным, и она не смогла удержаться от слез. Разве она сможет жить в разлуке с мужем?

На следующий день у гонца не нашлось никаких интересных новостей, кроме той, что король с Фицроджером без конца о чем-то спорят и что когда Фицроджер упражнялся на мечах с сэром Уильямом, на них сбежался поглазеть весь замок. Хозяин дрался так яростно, что обычная тренировка могла привести к смертельному исходу.

Имоджин не требовалось смотреть на угрюмое лицо Реналда, чтобы понять: это не предвещает ничего хорошего.

На рассвете следующего дня в Клив явился королевский конвой с приказом доставить леди Имоджин из Кэррисфорда в ее замок. Отрядом командовал седой ветеран с непроницаемым выражением лица — сэр Томас из Гиллертона. Он не обмолвился ни единым словом о том, зачем ее везут в Кэррисфорд, но Имоджин не сомневалась: ее ждет суд короля.

А Фицроджер чуть не убил сэра Уильяма.

Имоджин в панике оглянулась на Реналда, и тот ласково пожал ей руку:

— Имоджин, Тай ни за что не позволит королю вас казнить.

— Но этого-то я больше всего и боюсь! — воскликнула она. — Получается, что он из-за меня пойдет против короля. И я стану причиной его опалы!

— Не думаю, что Генрих подвергнет Тая опале, чтобы наказать за Уорбрика. — Однако Имоджин успела заметить, как на его добродушную физиономию набежала тень сомнения.

— Я могла бы бежать…

— Нет, Имоджин. — Его хватка стала железной, а в голосе послышались нотки, до боли напоминавшие тон Фицроджера.

Имоджин смирилась с судьбой. Настала пора отвечать за свои поступки. Однако Генрих занимал все ее мысли, пока она собиралась в путь.

Она должна найти способ предотвратить эту новую напасть и не позволить Фицроджеру пожертвовать собой ради нее.

Но по крайней мере она хотя бы увидит его снова.

Глава 20

Несмотря на тревогу и страх, Имоджин не смогла подавить восхищенной улыбки при виде гордых башен Кэррисфорда с трепетавшими на ветру яркими вымпелами.

В окружении конвоя она медленно проехала по внешнему двору, высматривая среди встречающих своего мужа. Он не мог не выйти ей навстречу — к добру или к худу. И хотя сердце ее тисками сдавила тревога, ей ужасно хотелось бы знать, что он подумает, когда увидит ее. С лица почти сошли синяки, и рана на щеке стала менее заметна, но волосы по-прежнему выглядели ужасно, и никакая вуаль не могла скрыть эту жуткую массу кудряшек.

Царившая во дворе чопорная атмосфера быстро придала ее мыслям куда более суровый настрой. Все как один — и слуги из Кэррисфорда, и солдаты — хранили строгое молчание, провожая взглядом ее кавалькаду. Она не могла сказать, чем это вызвано: гневом на нее, страхом или состраданием, — но никто не посмел улыбнуться.

И вдруг один солдат демонстративно плюнул себе под ноги. Теперь стало ясно, как относятся к ней эти люди.

Замирая от страха, она снова стала оглядываться в поисках Фицроджера. Она отдала бы все на свете, лишь бы он оказался рядом и сам поставил Имоджин перед ее судьбой — пусть даже это будет публичная порка. Но его не было во дворе. Как ни старалась, она не нашла ни мужа, ни рыцарей из его или королевской свиты — никого, кроме сэра Томаса.

Он сам помог ей спешиться и грубо потащил за собой в главный зал. Имоджин подняла глаза на высокое крыльцо, уже понимая, что ничего хорошего ждать не приходится. Она расправила плечи и с гордо поднятой головой двинулась навстречу своей судьбе.

От крыльца цитадели в зал можно было попасть через небольшой коридор, заканчивавшийся дверями. Сейчас эти двери были закрыты, и перед ними стояли часовые. При ее появлении они молча распахнули створки и впустили Имоджин в зал, полный суровых, молчаливых мужчин.

Взволнованная Имоджин вошла внутрь.

Король сидел на почетном месте за господским столом, но Имоджин видела одного Фицроджера. Он сидел сбоку.

Она упивалась каждой мелочью. Он был одет в черное, и она в дикой панике подумала, что, может, это в знак траура?.. Кроме знакомого кольца, на нем не было никаких украшений. Он не выказал никаких чувств при ее появлении. Он ответил на ее взгляд непроницаемым взором, хотя ей показалось, что он нахмурился.

— Леди Имоджин! — Резкий голос короля заставил ее вздрогнуть. — Подойдите к нам!

Имоджин, побледнев, подошла к столу и присела перед Генрихом в низком реверансе.

— Ага! Значит, ты все-таки знакома с правилами хорошего тона! — язвительно заметил он. — Имоджин из Кэррисфорда, тебе предоставлено право быть выслушанной королевским судом только из-за твоего статуса хозяйки замка Кэррисфорд — статуса, которого ты очень легко можешь лишиться.

Имоджин и сама понимала, что ей будет мало проку от того, что ее считают хозяйкой Кэррисфорда, когда она окажется в стенах монастыря.

— Тебя будут судить, — продолжал Генрих, — по обвинению в нападении на двух моих вассалов. Один из них — твой муж и господин, на которого ты напала, другой — лорд Уорбрик, убитый по твоему приказу. Что ты на это скажешь?

Имоджин перепугалась до смерти. Она никогда даже не думала, что ее поступки можно истолковать как нападение на вассалов короля, то есть как бунт против самого Генриха. От ужаса у нее подгибались колени, но она постаралась держаться достойно.

— Я признаю оба эти действия, мой государь, хотя ни одно из них не было направлено против вашего величества.

Столь откровенное признание породило в зале недовольный ропот. Позднее Имоджин стало ясно, что она поступила бы гораздо умнее, не пытаясь сохранить мужество, а попросту лишившись чувств. На худой конец сгодились бы даже истерика и мольбы о пощаде. Она могла бы оправдаться тем, что обезумела от страха и не соображала, что делает…

Она украдкой покосилась на мужа, но лицо его оставалось непроницаемым. Однако он волновался: она поняла это по тому, как он крутил на пальце свое кольцо.

— Женщина, есть ли у тебя оправдания этим поступкам? — в гневе вопросил король.

Интересно, он что, собирается подвергнуть ее публичной порке? Если так, могли бы предупредить об этом заранее и не устраивать дурацкий спектакль.

Имоджин не спешила с ответом, она тщательно обдумывала каждое слово, поскольку понимала, что речь идет не только о ее судьбе, но и о будущем Фицроджера. Несмотря на его внешнее безразличие, она всей душой, всем сердцем ощущала, что ее муж не позволит учинить над ней жестокую расправу.

— Ваше величество, — заговорила она наконец. — В качестве хозяйки Кэррисфорда я исполняла свой долг, поскольку имела право требовать возмездия. Лорд Уорбрик предательски напал на мой замок, убил моих подданных и моих родных, разорил мой дом и мои земли и покушался на мою честь и на мою жизнь. Будучи всего лишь слабой женщиной, я не могла вызвать его на поединок и использовала своих солдат в качестве доверенных лиц, как позволено по закону.

— Ты использовала не своих солдат, леди Имоджин! Это были солдаты твоего мужа!

Имоджин обдумывала ответ, когда заговорил Фицроджер.

— С вашего позволения, сир, это не совсем так. Согласно брачному контракту, засвидетельствованному вами в этом самом зале, моя жена стала сюзереном Кэррисфорда, а мои люди — ее людьми.

Снова поднялся шум, но никто не пытался это оспорить. Имоджин не могла поверить, что Фицроджер открыто выступил в ее защиту. Она не смела поднять на него глаза.

— Итак, — продолжал Генрих, барабаня унизанными перстнями пальцами по столу, — вопрос заключается в том, имела ли право Имоджин из Кэррисфорда в качестве хозяйки замка лично судить лорда Уорбрика за его злодеяния, или ее долг состоял в том, чтобы захватить его и доставить нам?

Имоджин надеялась, что хотя бы двое мужчин в этом зале поддержат ее перед королем, но все молчали. Генрих явно начинал терять терпение.

— Ну, женщина? — рявкнул он.

— Милорд Фицроджер считал, что имеет право суда, ваше величество, и так же считала я.

А вот теперь можно было не сомневаться, что гомон в зале выражает недовольство ее дерзостью. Имоджин постепенно склонялась к тому, что отец Вулфган был прав: Фицроджеру следовало сразу подвергнуть ее публичному наказанию, чтобы избежать этого допроса. Уж лучше порка, чем суд короля.

— Но твой муж предложил лорду Уорбрику поединок чести! — возразил Генрих. — Тогда как ты не оставила врагу ни единого шанса!

Имоджин с гордостью ответила:

— Сир, если бы не тяжелые раны, искусство моего мужа все равно не оставило бы лорду Уорбрику ни единого шанса! — Слишком поздно она сообразила, что столь дерзкий ответ только ухудшил ее положение. Во взгляде Генриха сверкала ярость.

— Разве тебе не известно, женщина, что исход поединка чести находится в руках Господа? И даже слабейший может одержать верх над сильнейшим, если это будет Ему угодно!

Перед ней словно распахнулась дверь навстречу яркому солнечному свету, и хотя Имоджин не сразу набралась духу, чтобы шагнуть туда, искушение было слишком велико. Она глубоко вздохнула.

— Тогда не может быть сомнений, сир, что Всевышний был на моей стороне!

И снова собравшиеся в зале бароны загомонили, но уже не так сердито. Имоджин показалось, что кое-где даже раздались смешки — но скорее всего ей показалось. Однако ей стало ясно, что ни один из баронов не станет оспаривать ее право на суд над своим обидчиком. Ведь тем самым они бы ослабили собственные позиции в сходной ситуации. Эти люди скорее поддержат ее, чем короля.

Имоджин увидела, как что-то сверкнуло в глазах Генриха — гнев или восхищение? От напряжения у нее все плыло перед глазами. Похоже, она все-таки хлопнется в обморок, причем очень скоро.

Пальцы Генриха возобновили свою нетерпеливую дробь.

— У тебя чересчур дерзкий язык, Имоджин из Кэррисфорда, и не мешало бы его укоротить! А теперь скажи мне, можешь ли ты с такой же находчивостью отговориться и от нападения на своего мужа?

Означает ли это, что ей удалось отговориться от первого обвинения? У Имоджин голова шла кругом.

— Ну? — поторопил ее король.

Как она ни старалась, ей так и не удалось придумать ничего подходящего, и Имоджин просто сказала:

— Я боялась, что он погибнет, сир.

Повисшее в зале молчание было яснее всяких слов.

— Ты думала, что лорд Фицроджер не в силах выстоять против лорда Уорбрика? — уточнил король, откинувшись в кресле. — Но только что ты говорила обратное.

Отчаянный взгляд в сторону Фицроджера снова не принес Имоджин ни единой подсказки. Она опустила голову.

— Я подумала, что он недооценил серьезность своих ран, сир. — Она понимала, что это не может служить ей оправданием, и затихла в ожидании решения, которое примет Генрих.

Король удивил ее. Он обратился к ее мужу:

— Милорд Фицроджер, правду ли сказала ваша жена? Как вы думаете, убил бы вас лорд Уорбрик в этом поединке?

— Как всегда, сир, я уповаю на высшую справедливость, — ответил Фицроджер.

Имоджин снова рискнула поднять на него взгляд. Но он был по-прежнему тверд, как железо.

— Ну а если посмотреть на это с позиций сегодняшнего дня, — раздраженно настаивал король, — считаете ли вы, что ваши раны могли решить исход поединка?

— Абсолютно верно, — без обиняков признался Фицроджер. — Я не мог владеть обеими руками и одной ногой.

Имоджин ужасно хотелось рискнуть и оглянуться на зал: как отнесутся к его словам сидевшие там бароны? Ведь их мнение играло сейчас решающую роль! Но она понимала, что никогда в жизни они не смирятся с тем, что женщина позволила себе распорядиться не только своей судьбой, но и судьбой своего мужа. Да вдобавок спасти ему жизнь.

— Итак, — обратился к залу король, — по первому обвинению леди Имоджин утверждает, что в качестве сюзерена Кэррисфорда она имела право чинить суд над лордом Уорбриком за его преступления против нее самой и ее людей. Желает ли кто-то оспорить это право?

Имоджин позволила себе надеяться. Генрих сформулировал вопрос таким образом, что вряд ли кому-то из баронов захочется возразить. Скорее собравшиеся здесь рыцари и бароны будут настаивать на праве сюзерена вершить суд, даже если этим сюзереном является женщина.

Генрих сделал паузу и продолжил:

— Значит, быть по сему. Но да будет вам известно, что мы не потерпим нарушения законов на нашей земле. И если бы у нас было хоть малейшее сомнение в виновности лорда Уорбрика, я первый оспорил бы право леди Имоджин решать его судьбу.

Имоджин затопила волна облегчения, и это было опасно: она не имела права расслабляться! Но, во всяком случае, с нее было снято самое тяжкое обвинение.

— Теперь, — продолжил Генрих, — мы должны рассмотреть второе обвинение. Леди Имоджин не отрицает, что напала на моего вассала, своего мужа, после чего он потерял сознание. Ее оправдывает лишь то, что она сделала это с добрыми намерениями. Она вообразила, будто ее муж не способен сам справиться со своими обязанностями и нуждается в ее помощи. Несмотря на это оскорбление, лорд Фицроджер готов проявить снисхождение и не наказывать свою жену слишком жестоко. Из уважения к его великим заслугам перед нами мы готовы так же снисходительно отнестись к оскорблениям трону, нанесенным этой женщиной.

Имоджин боялась дышать.

— Но, — вопросил король, — можно ли считать этот случай его личным делом, не задевающим всех нас? Кто желает высказаться?

Высказаться пожелали многие, и Имоджин болезненно поморщилась.

Генрих призвал баронов к порядку, и они стали подниматься по очереди. Смысл их выступлений сводился к одному: женщинам не следует позволять руководить мужчинами, и уж тем более в тех вопросах, когда речь идет о жизни и смерти — даже ради блага самих мужчин. Мужчины не дети, чтобы оберегать их от опасности!

«А женщины — дети? — сердито подумала Имоджин. — Однако вы опекаете нас на каждом шагу и не позволяете нам совершить ошибки!» Но ей хватило ума держать при себе эти язвительные слова.

Когда все желающие высказались, Генрих спросил:

— Кто хотел бы выступить в защиту Имоджин из Кэррисфорда?

Имоджин не удержалась и посмотрела на Фицроджера. Но хотя он ответил на ее взгляд и не стал выступать против нее, за нее он тоже не выступил. Она снова опустила голову.

— Имоджин из Кэррисфорда, — произнес король, — ты молода, и тебе пришлось пройти через тяжелые испытания. Сначала ты потеряла возлюбленного отца, затем твой замок был захвачен врагами. Свидетели рассказали нам о той отваге и решимости, с какой ты старалась спасти свой дом. Незадолго перед тем, как пойти на преступление, ты избежала непосредственной угрозы своей жизни и была вынуждена действовать вопреки женской природе, сбежав от своих обидчиков на свой страх и риск. Учитывая непоколебимую веру в тебя твоего мужа, мы признаем тот факт, что немыслимые для женщины поступки на время помутили твой разум. И мы приговариваем тебя к следующему наказанию: ты должна на коленях поклясться перед нами на святом кресте, что совершила ошибку, и молить твоего мужа о прощении.

Вперед выступил монах и с торжественным видом поднес к ее лицу большой наперсный крест, изукрашенный самоцветами.

Имоджин приняла его, в страхе оглядываясь. Ее глаза задержались на Фицроджере: его доселе непроницаемое лицо исказила какая-то странная гримаса. Неужели он понял, что Имоджин не в силах дать подобную клятву?

Она рухнула на колени, прижимая крест к груди.

— Положа руку на святой крест, — громко заговорила она, — я заявляю, что сожалею о том, что стала причиной стольких несчастий, и искренне прошу прощения у моего мужа, у моего короля и у всех собравшихся.

Но это было еще не все.

— Леди Имоджин, — покачал головой король, — мы не сомневаемся, что ты сожалеешь. Но тебе следует высказаться более определенно.

Имоджин снова постаралась найти способ избежать самого страшного, хотя и не надеялась на успех.

— Клянусь на кресте, к моему великому сожалению, я была вынуждена поднять руку на своего мужа, и прошу меня простить!

В зале снова поднялся ропот, грозивший перерасти в разъяренный шум. Король сердито поднял руку, призывая всех к тишине.

— Ты не собираешься дать клятву, не так ли, леди Имоджин?

Она посмотрела на него сквозь слезы.

— Сир, однажды мне уже пришлось дать на кресте лживую клятву, и это так уязвило мою душу, что я больше не смогу перенести такую боль. Я люблю своего мужа, ваше величество, и не могу поверить, что совершила ошибку, спасая ему жизнь, хотя и мне придется заплатить за это дорогую цену. Тем не менее я совершенно искренне умоляю о прощении и его, и вас, сир, и всех здесь присутствующих за то, что стала причиной многих несчастий, которые наверняка усугубит мой отказ дать клятву.

Вид Генриха не предвещал ничего хорошего. Его пальцы отбивали на столе все более частую дробь.

В тишине Фицроджер встал со своего места и поднял правую руку.

— Кнут.

Имоджин была потрясена, когда осознала, что все это время возле него стоял слуга с кнутом наготове! Она в ужасе смотрела на своего мужа, медленно приближавшегося к ней. Она заметила, что он все еще слегка прихрамывает.

— Сними накидку, — приказал он.

Молча, с пересохшим от страха ртом Имоджин расстегнула плащ, и он сполз на пол.

Она подняла взгляд на Фицроджера, такого высокого и грозного, и вспомнила, как он сек кнутом провинившегося солдата.

— Ты согласна с тем, что я имею право тебя наказать? — спросил он.

Она кивнула, не в силах сказать хоть слово.

— Я полагаю, что когда ты занесла камень над моей головой, то уже тогда ожидала наказания за свой поступок?

— Да, милорд.

— Меньше всего мне хотелось бы разочаровать тебя в этом ожидании. — Кнут хищно свистнул в воздухе, и Имоджин охнула от острой боли, обжегшей ей спину. Она упорно смотрела вперед, стиснув в руках крест и призывая на помощь всю свою храбрость.

Фицроджер отошел от нее и швырнул кнут на стол перед королем. Имоджин оцепенело смотрела, как он повернулся к залу.

— Дальнейшее обсуждение поступков моей жены я считаю сугубо личным делом. Но если слухи о здешних событиях дойдут до ваших жен, вы с чистым сердцем можете заверить их, что леди Имоджин была публично высечена кнутом за свои прегрешения.

В ответ бароны сердито загомонили, а один даже вскочил с места:

— Я считаю, что этого недостаточно! Она слишком легко отделалась! Если лорд Фицроджер слишком чувствителен для того, чтобы высечь собственную жену, я могу сделать это за него!

— Любой, кто посмеет прикоснуться к моей жене, будет иметь дело со мной.

Все сразу замолчали, а чересчур ретивый барон поспешно уселся на место.

— Кто еще не согласен с моим решением? — Фицроджер медленно обвел взглядом притихший зал. — Я буду счастлив решить наши разногласия при помощи меча.

Никто даже рта не раскрыл. Ничего удивительного. Имоджин слышала в его голосе смертельную угрозу. Она чуть не потеряла сознание от ужаса, поскольку имела все основания полагать, что эта угроза главным образом относится к ней.

Фицроджер грубым рывком поднял ее на ноги.

— Значит, моя жена восстановила свое доброе имя и заслуживает отношения, соответствующего ее рангу. — Он поклонился королю. — С вашего позволения, мой повелитель.

Генрих, не скрывая раздражения, пробурчал:

— Быть по сему. Но я сам муж и не настаиваю, чтобы вести о здешних событиях расползались по всей Англии. Это взбаламутит наших жен.

Имоджин не могла удержаться от мысли, что это пошло бы Англии на пользу, но поспешно опустила глаза и как можно крепче сжала губы.

Хотя, похоже, недостаточно поспешно.

— Удали отсюда свою жену, Тай, — сердито приказал Генрих, — и научи ее вести себя, как подобает женщине. И кнут свой прихвати. Думаю, он тебе еще понадобится.

Фицроджер тащил ее за собой, и Имоджин едва поспевала за ним, то со страхом поглядывая на кнут, пощелкивавший по ноге, то переживая из-за того, что он все еще хромает. Неужели хромота так и останется на всю жизнь?

Оказавшись в их спальне, она осмотрела комнату, полную воспоминаний о боли и бесплодных поединках с самой собой. С тех пор как она была здесь в последний раз, столько всего изменилось!

Затем она перевела взгляд на своего мужа, от которого исходили волны душной ярости, и оробела.

Он отошел в сторону и отвернулся. Его взгляд все еще метал молнии, а кнут оставался в руке.

— Ты глубоко заблуждаешься. Признай это.

Она ответила:

— Я заблуждаюсь в глазах всего света. Я знаю.

— Ты сама виновата, Имоджин. Я рад был тебя высечь! — Похоже, только теперь он сообразил, что все еще держит кнут, и отшвырнул его в угол. Имоджин чуть не упала от облегчения. — Ты хоть представляешь, чего мне это стоило? Ты ударила Генриха по самому больному месту — его страсти к справедливости, и мне пришлось лезть из кожи вон, чтобы облегчить твое наказание! Я даже рисковал попасть в опалу! Это ты понимаешь?

Имоджин кивнула; ее губы все еще дрожали от обиды.

— Мне жаль, — пробормотала она.

— Чего тебе жаль? Вот в чем вопрос!

— Жаль, что ты так на меня разозлился, — призналась она, поднимая на него робкий взгляд.

— Как всегда, честна до безобразия! — горько усмехнулся он. — Твой самый большой грех.

— Ты бы предпочел, чтобы я научилась врать?

— Это намного облегчило бы всем жизнь!

Из ее глаз выкатились две слезинки, но Имоджин с досадой смахнула их и шмыгнула носом.

— Черт побери, Имоджин… — Она почувствовала, что его гнев понемногу стихает. — Я не злюсь на тебя из-за того, что ты сказала правду. Но если бы ты заставила себя дать клятву, нам было бы намного легче.

— Нет, Фицроджер, никогда в жизни я больше не дам лживой клятвы, — отчеканила она, дерзко задрав нос. — Это слишком больно.

— Моя чересчур честная амазонка… — Он тяжело вздохнул. — Имоджин, неужели ты так и не поняла, что жизнь — это бесконечный поединок, где все способы хороши и где выживает сильнейший? Это не детская сказка про принцесс и рыцарей!

Она упрямо тряхнула головой.

— Ты ужасаешь меня! — Не в силах стоять на месте, он начал мерить шагами комнату. — Ты ведешь себя, как я в тринадцать лет, когда стоял перед Роджером из Клива и перечислял ему его прегрешения. Каждое мое слово было правдой, и за это я отправился в каменный мешок!

— Но ведь ты был прав! — Имоджин дерзко ответила на его взгляд.

— А ты не забывай о каменном мешке! — Он в ярости ткнул в нее пальцем.

— Не забываю. Но ты спас меня, мой рыцарь! С той самой минуты, как я тебя ударила, ты спасаешь меня от последствий моей глупости, разве не так?

— Неужели это очень заметно? — Он без сил рухнул на скамью.

Имоджин лишь взглянула на него в ответ.

— Да, — сердито продолжил он, — да, как только я пришел в себя, мне не давала покоя эта проблема! И я уже жалею, что Реналд утащил тебя в Клив, подальше от меня. Он хотел оказать мне услугу, но не уберег твою шкуру! — И Фицроджер надолго — чуть ли не с тоской — задержал взгляд на кнуте, прежде чем снова посмотреть на жену. — Однако раз уж ты оказалась там, — продолжал он, — я решил, что лучше тебе оставаться в Кливе, пока я не решу, что следует предпринять. Я надеялся, что свидетельства злодеяний Уорбрика, которые они обнаружат в его замке, заставят Генриха изменить свое мнение о его казни, но не был в этом уверен. Ведь он делает ставку на то, что под его властью каждый может рассчитывать на справедливый суд.

— Честно говоря, я не слишком обременяла себя размышлениями, когда приказала казнить Уорбрика. Я гораздо больше боялась, что ты откажешься от меня за то, что я подняла на тебя руку.

— Я никогда бы этого не сделал, Имоджин, — торжественно произнес он.

В его словах не прозвучало ни капли тепла, но все равно на сердце у нее потеплело. Впрочем, когда он оттает, еще неизвестно, какие чувства одержат верх. Одно было ясно: он ее простил…

Имоджин осмелела настолько, что присела на край кровати и положила возле себя крест. До сих пор она прижимала его к груди, как последний оплот против зла.

— Спасибо тебе, что не оставил меня наедине со всеми этими проблемами.

— А что еще я должен был сделать? Ты же моя жена. — Но по-прежнему ни о какой нежности не было и речи.

Имоджин чуть не разрыдалась. Неужели это все, что ей осталось, — тщательно отмеренная доля сочувствия? Неужели они больше никогда не будут так же близки, как в тот ужасный день в пещере?

— Так или иначе, — заметил он, — но твоя сообразительность помогла тебе избежать гораздо более горькой участи. — У него вырвался глухой стон. — Господи, у меня сердце чуть не выскочило из груди, когда ты обратила против Генриха его собственные слова!

— Разве это было так опасно? Но мне ничего больше не пришло в голову. Я едва соображала от страха.

— Имоджин, неужели ты не знала, что я не позволил бы тебе страдать по-настоящему? — Она уже готова была подумать, что ему действительно больно.

— Конечно, я это знала! — заверила она. — И потому боялась еще сильнее.

— Черт бы тебя побрал, Рыжик! — взорвался он. — Когда ты наконец поймешь, что не должна меня защищать! Это я должен быть твоим защитником!

При звуках этого смешного прозвища сердце ее запело от счастья, а с непослушных уст слетело:

— Я ничего не могу поделать с собой, Фицроджер. Я люблю тебя.

Он замер, как будто снова получил булыжником по голове.

— Скажи мне одну вещь, — вкрадчиво начала она, когда он поднял взгляд, все еще непроницаемый, — ты считаешь, что я должна была позволить тебе драться с Уорбриком?

— Пойми меня правильно, Имоджин. Если бы ты оказалась под рукой в первые минуты, когда гнев был слишком силен, ты бы десять раз пожалела о своем поступке.

— Ты не зря предупреждал меня, чтобы я держалась от тебя подальше в подобные минуты.

— Ты хоть отдаешь себе отчет в том, что вся эта свора в зале только и ждала от меня, что я изобью тебя до смерти? — спросил он, медленно качая головой.

— Да. А еще я отдаю себе отчет в том, что ты избегаешь ответа на мой вопрос.

Он снова покачал головой, но ответил:

— В тот момент ты хорошо сделала, что не позволила мне драться с Уорбриком. — Но прежде, чем она успела ответить, он добавил: — Только не вздумай снова учинить что-нибудь в этом роде!

— Это звучит не очень-то обнадеживающе.

— Возможно. Но отныне и впредь изволь вести себя сообразно своему полу и положению в обществе.

— Лучше тебе сразу отправить меня в монастырь, — со вздохом произнесла Имоджин. — Я пришла к выводу, что больше не смогу корчить из себя покорную, бессловесную жену. Во мне как будто что-то сломалось. Что-то такое, что нельзя восстановить.

Он коротко рассмеялся. Когда она подняла на него удивленный взгляд, он пояснил:

— Что-то я не припомню, чтобы ты хоть немного походила на покорную, бессловесную жену, Имоджин!

— Я была именно такой, пока не началось все это, — горячо заверила она. — И пока я не узнала тебя. — Теперь ей и самой было странно думать, что было такое время, когда она его не знала.

— Вот как? Значит, твой отец лучше меня умел управляться с твоим характером. — Он снова прошелся по комнате, пинком отшвырнув с дороги кнут. — Значит, — спросил он наконец, — ты даже притворяться не сможешь? За исключением самых тяжелых ситуаций, когда речь идет о жизни и смерти?

— Притворяться я смогу, — пообещала она, недовольно морщась.

— На людях, — добавил он.

— Конечно. — Она окончательно смутилась.

Он улыбнулся. Наконец-то она увидела его улыбку!

— Потому что наедине мне больше нравится иметь дело с очень честной и непокорной амазонкой!

Имоджин почувствовала, как в глазах вскипели слезы радости, и не пыталась их скрывать. Робко, но с надеждой она протянула ему руку. Он подошел и поднес ее к губам. Но стоило ему оказаться рядом и скинуть с ее головы вуаль, как она вспомнила о своем ужасном виде.

— Прости, — пробормотала Имоджин и отвернулась.

— Черт побери, Имоджин! — Он резко повернул ее лицо к себе. — С какой стати я должен убиваться по твоим волосам? — Он привлек ее к груди и поцеловал. Она ожидала жадного, властного поцелуя, но это был лишь знак нежности. — Я страдаю лишь из-за того, что меня в тот момент не оказалось рядом и я не смог этому помешать! — Его губы легонько коснулись ее опущенных век. — Уж если я твой рыцарь, Рыжик, я не имею права тебя подводить!

— Не имеешь. — Имоджин таяла в его объятиях. — Но… Ох, я слишком сильно тебя люблю…

— Боюсь, что это правда, — ответил он, уложив ее на кровать.

Она подняла глаза. Маски на его лице больше не было. Он снова был открыт перед ней, и она улыбнулась, приветствуя это преображение.

Он осторожно играл с ее волосами.

— Я не могу представить себе более сильного проявления любви, чем булыжник по темени. Потому что ты знала о последствиях, правда?

— Да.

Он стал расстегивать на ней пояс. Она замерла в его руках, все еще не уверенная, правильно ли он ее понял.

— Фицроджер, я знала о последствиях. И я поступлю точно так же, если понадобится.

— Ну уж нет! — рассмеялся он. — Из нас двоих хотя бы я должен учиться на ошибках! И если мы снова попадем в такое положение, я сначала свяжу тебя, чтобы не дать очередного шанса.

Имоджин наконец-то сочла возможным наслаждаться своим счастьем. Он одним движением снял с нее одежду, оставив одни чулки. И легко прошелся пальцами по следам синяков и ссадин.

— Нам обоим пришлось несладко, верно?

— Да. — Имоджин напряженно следила за его реакцией. — А что ты скажешь о моем лице?

— Имоджин, — он нежно поцеловал шрам на щеке, — меня никогда не пугали боевые шрамы. Ты спасла нас обоих. И я никогда этого не забуду. Я не стал упоминать об этом в зале, поскольку это скорее пошло бы нам во вред, чем на пользу. Но если бы не твоя отвага и сообразительность в подземелье, все могло бы кончиться по-другому.

Она заплакала от облегчения и от счастья и простерла к нему руки. Он обнял ее и поцеловал так, что очень скоро она забыла о своем горе. Они приникли друг к другу, упиваясь блаженной близостью.

Она стянула с него одежду, и он предстал перед ней обнаженным. Она отстранилась, чтобы получше разглядеть его, и с тревогой, совсем по-матерински, ощупала шрамы от новых ран. Все уже почти зажило, только на руке еще алел свежий след от стрелы и на плече и колене не до конца сошли кровоподтеки.

— Ты все еще хромаешь, — заметила она. — Это когда-нибудь пройдет?

— Да. — Его пальцы жадно скользили по ее телу. — Ты не поверишь, но мне было гораздо легче, пока я не споткнулся вчера о корень во время тренировки.

— Мне сказали, что ты едва не прикончил сэра Уильяма!

— Ну, до этого вряд ли дошло бы, но я действительно здорово разозлился. Мы в очередной раз поругались с Генрихом. Он не хотел меня слушать. И я все время думал об этом — вот и не заметил, что орудую мечом слишком грубо.

— О чем же ты думал?

— О тебе. Я тревожился из-за тебя.

Ответом Имоджин был жаркий поцелуй. Впервые она обратила внимание на шрам на губе у мужа. Прежде этого шрама не было. След от удара Уорбрика.

Она поцеловала этот шрам.

Она покрывала поцелуями каждую отметину на его теле и не могла остановиться.

— Не могу поверить, что я когда-то боялась тебя, — прошептала она. — Ты казался мне таким твердым.

— Это ерунда по сравнению с тем, какой я твердый сейчас! — поддразнил он, упираясь ей в ногу самой твердой частью своего тела.

Имоджин покраснела и рассмеялась — легко и свободно. Он ласково отвел волосы с ее лица.

— Надеюсь, демоны больше не будут тебя тревожить, хотя мы снова в этой комнате?

— О нет, — заверила она, но все же немного смутилась. Было как-то непривычно заниматься любовью средь бела дня.

— Ты такая восхитительно-розовая! Хочешь снова быть сверху?

Она покачала головой.

— Ты не мог бы… Можно сделать это так же, как в монастыре? — Она не сомневалась, что из розовой стала красной. — Только… только до конца?

Он уложил ее на кровать и улыбнулся.

— Я буду только рад. Пусть это будет моим подарком тебе, моя драгоценная амазонка!

Его проворные руки ласкали ее, не пропустив ни одного чувствительного местечка. Его губы превосходно помогали рукам, пробуждая все новые и новые ощущения и постепенно приближая ее к бурному экстазу.

На этот раз ей не надо было сдерживаться и нечего было бояться. На этот раз она не испытала боли, хотя, когда он вошел в нее — медленно, ах как медленно! — ее поразило непривычное ощущение полноты, заставившее слегка напрячься.

Имоджин лежала с закрытыми глазами, чтобы полнее погрузиться в разбуженный им водоворот страсти, но потом подняла веки и увидела, что он следит за ней с нежностью и тревогой.

— Милая, не спеши. Это всего лишь второй раз!

Имоджин сосредоточилась на своих ощущениях и легонько пошевелила бедрами.

— Я не спешу, мне и так хорошо, — прошептала она. — Просто немного странно. — Она снова пошевелилась и увидела, как у него перехватило дыхание. Проснувшиеся в ее теле ощущения были восхитительными и захватывающими, но еще восхитительнее было следить за его лицом. Она попробовала сделать бедрами круговое движение.

— Проклятие! — вырвалось у него, но это не было протестом. Напротив, он стал двигаться вместе с ней.

— О Боже! — воскликнула Имоджин. — Кажется, я сейчас… и ты будешь во мне!

— Хорошо.

— Фицроджер… — простонала она, не в силах больше сдерживаться. — Я…

— Все хорошо, Рыжик! — утешил он. — Все хорошо. — Его руки и губы не прекращали своей волшебной игры, но то, что находилось внутри ее, сводило ее с ума от восторга.

Имоджин слышала, как отчаянно скрипит под ними кровать, как будто они боролись, и как его сильное тело умело движется с ней в одном ритме, вознося все выше и выше на крыльях блаженства.

— Фицроджер, — пропыхтела она, — я буду кричать!

— Кричи, моя милая амазонка. Кричи так, чтобы слышал весь замок!

И Имоджин закричала, почувствовав наконец приближение экстаза:

— Тай!

А потом она лежала без сил, вялая и мокрая от пота. Ее сердце бешено билось в груди.

— Я как стеклянный кубок, разбитый на мелкие кусочки, — прошептала она.

Он обнял ее, хотя его руки тоже заметно дрожали.

— Ты абсолютно цела и невредима, душа моя, и я тоже, как это ни странно.

Она прикрыла глаза, стараясь восстановить в памяти самые восхитительные секунды их соития, и снова посмотрела на своего мужа:

— По-моему, я вопила довольно громко. Почему ты меня не остановил?

— Я хотел, чтобы все слышали, как ты кричишь. Если кому-то придет в голову, что я тебя пытаю, тем лучше.

Она бросила на него сердитый взгляд, но передумала ссориться и с блаженным вздохом устроилась поудобнее.

— Я так по тебе скучала! Разве они не знают, что это наказание гораздо хуже любых побоев?

— Ты решила, что это было наказанием? — Он потянул ее за волосы, заставляя посмотреть на себя. — Я наказывал сам себя. Даже когда я готов был убить тебя на месте, я хотел бы, чтобы ты была рядом со мной.

— Тогда зачем была эта разлука?

Его руки осторожно скользили по ее спине, пока не прикоснулись к следу от удара кнутом.

— Я понимал, что, как только ты окажешься здесь, нам придется что-то решать. А значит, дело могло дойти до поединка. Я не мог рисковать до тех пор, пока не оправлюсь от ран.

— Я даже подумывала о бегстве, чтобы уберечь тебя от этого, — призналась она. — И от оскорбления его королевского величества.

— Ты опять забыла, что это не твое дело — защищать меня? — Он сердито покачал головой, но тут же улыбнулся. — Я так и подумал. А потому заранее позаботился о том, чтобы у тебя на руках не было денег и ничего такого, что ты могла бы обратить в деньги.

— Ох, а я подумала…

— Что ты подумала?

— Мой утренний дар… — смущенно пояснила она.

Он встал с кровати, открыл свой сундук и достал оттуда ее пояс.

— Ты подумала, что за этим кроется что-то страшное? Нет. — Он застегнул пояс у нее на талии. — Ты моя, и останешься моей навсегда, Имоджин. Можешь в этом не сомневаться.

И слова, и поступки могли считаться образцом учтивости, и все же… и все же чего-то не хватало, особенно когда она заметила, как старательно он избегает смотреть ей в глаза.

Желая все исправить, Имоджин тоже соскочила с кровати и поспешила к своему сундуку. При каждом ее движении ярко сверкали полированная слоновая кость и аметисты на драгоценном поясе. Она открыла шкатулку и вынула замшевый мешочек.

— Это мой подарок тебе, — проговорила она, почему-то смутившись. — Я не успела отдать его тебе после свадьбы.

Он вытряхнул на ладонь золотую цепь с изумрудами.

— Клянусь распятием!.. — Он был явно обрадован, но от этого в его глазах только сгустились какие-то странные тени. Ей стало не по себе. Что случилось?

Он надел цепь на шею, и полированные самоцветы легли на мускулистую, загорелую грудь.

Наконец он снова посмотрел на Имоджин, но его взгляд был серьезным и строгим.

— Тай, что с тобой? — Она села на кровать, скрестив ноги.

— Ты зовешь меня по имени, — ответил он, и его глаза сверкнули от удовольствия.

— Ну да. — Имоджин не могла понять, что тут такого. — Тебе это не нравится?

Он потрогал самый большой изумруд и поднял на нее взгляд.

— Я отменил твое обещание, данное тем людям, что несли сокровища. Они получили щедрое вознаграждение, но не все, что уместилось тогда у них в руках. Это было бы безумной расточительностью, да и они только обрадовались избавлению от непосильной ответственности.

— Очень хорошо, — ответила Имоджин. — Но ради твоего спасения я отдала бы все, что имею, не задумываясь. Надеюсь, ты это понял?

— Да, понял и удивлен.

— Ну, что еще тебя беспокоит?

— Ты читаешь меня, как открытую книгу, верно? — Он виновато улыбнулся. — Я отдал Генриху половину сокровищ Кэррисфорда.

— Ох! — вырвалось у Имоджин. Конечно, ее это не обрадовало, но она сама подивилась тому, как легко восприняла эту потерю. — Ну, я полагаю, что после наших приключений о сокровищах и так узнала вся округа. — Она посмотрела на него испытующим взглядом. — У тебя еще остались какие-нибудь страшные тайны? — со страхом спросила она.

— У меня — нет, — честно признался он, и тень в его глазах развеялась без следа.

— И у меня нет. — Сияя от счастья, Имоджин упала в его объятия — сильные, надежные объятия отважного воина. — Итак, мой рыцарь, что нам готовит будущее?

Он покачал головой, недовольный столь пышным титулом, но послушно ответил:

— С Божьей помощью — мир и процветание в Англии. Долгое правление и сильные сыновья у короля Генриха — чтобы нам и нашим детям жилось так же чудесно, как нам с тобой в эти минуты.

Он наклонился и поцеловал ее в губы.

— Миром всегда правит любовь.

1

Маршал — главный военачальник, выполняющий приказы хозяина замка. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Здесь: управитель.

3

Бастард — побочный, внебрачный ребенок. Для аристократа в Средние века — крайне унизительное положение.

Content

Джо Беверли
Нежный защитник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

1