Мария Спасская

Роковой оберег Марины Цветаевой

Владелец антикварного магазинчика месье Жандре нервничал. Вот уже битый час в зале прогуливалась девица, ничего не покупая и ни о чем не спрашивая. Девица была самая обычная, невысокая, полненькая, в очках, с прямыми пепельными волосами, расчесанными на прямой пробор и забранными назад в незамысловатую прическу, скрытую под неброской шляпкой. Такие девицы толпами расхаживали по Парижу, но мало кто из них заглядывал в пыльный полуподвал с потрепанными временем безделушками в самом конце улицы Бонапарта и уж тем более, никто не тратил свое драгоценное время, простаивая у витрин. «Должно быть, воровка», — мелькнуло в голове у месье Жандре, но антиквар тут же с негодованием отринул эту мысль. «Да нет, на воровку не похожа. Скорее, малышка просто застенчива». Раздираемый противоречиями владелец магазина не спускал глаз со странной посетительницы и как только заметил, что внимание ее привлекли карманные часы на цепочке с альманахом и репетиром, заметно оживился:

— Мадемуазель желает поближе посмотреть брегет Наполеона? — учтиво осведомился продавец.

Марина вздрогнула и жадно впилась глазами в лицо сухонького горбатого старика, удивительно похожего на колдуна из сказок Гофмана. Старик был так мал, что почти не возвышался над прилавком, и Марина не заметила его раньше. Воспитанная на немецком романтизме, девушка воспринимала мир сквозь призму удивительных историй о рыцарях и прекрасных дамах, которые мама — талантливая пианистка с немецкими корнями в родословной — частенько читала им с сестрой. Собеседник М. точно вышел из одной из сказочных историй и как будто прочел ее мысли. Брегет приковал внимание девушки с первого взгляда, и, хотя об этом ни слова не было сказано на сопроводительном ярлычке, Марина сердцем почувствовала, что это Его вещь! Вот уже больше года Бонапарт был страстью и болью Марининой жизни. Как то, роясь в библиотеке отца, пятнадцатилетняя дочь профессора Московского университета Ивана Цветаева натолкнулась на роман Ростана «Орленок», героем которого был французский император Наполеон I. В книге увлекательно говорилось о его единственном законном сыне, рожденном от австрийской эрцгерцогини Марии Луизы, которую Бонапарт никогда не любил. Невзлюбила толстую австриячку и Марина, страстно жалея кокетливую авантюристку Жозефину, до последних дней Наполеона державшую в своей маленькой ручке его отважное сердце. Однако любимая Жозефина не могла родить наследника французского престола, и император вынужден был с ней расстаться. История любви, убитой во имя долга, потрясла впечатлительную девушку до такой степени, что Марина отправилась в книжные магазины на Кузнецком мосту и скупила все имеющиеся портреты как самого Бонапарта, так и его сына Франсуа Жозефа Шарля, в трехлетнем возрасте навсегда разлученного с отцом. Юноша получил титул герцога Рейхштадтского и вошел в историю как Орленок, ибо орел был геральдическим символом Наполеона. Орленок умер от чахотки в двадцать два года, так и не успев стать орлом. Совсем недавно от этой же страшной болезни скончалась мать девушки, оставив Марину и трех других детей — родную Маринину сестру Анастасию и единокровных Леру и Андрюшу — на попечение профессора, и подобное совпадение особенно потрясло впечатлительную поэтессу. Этого слова Марина не любила. Цветаева предпочитала, чтобы о ней говорили — поэт, ибо, сколько себя помнила, все время сочиняла стихи и относилась к своему занятию очень серьезно. Настолько серьезно, что с энтузиазмом взялась за перевод ростановского «Орленка» и более полугода жила жизнью молодого герцога Рейхштадтского. Загоревшись идеей оформить свою комнату в отчем доме, расположенном в Трехпрудном переулке, в стиле ампир, неугомонная поклонница Наполеона объехала Москву в поисках обоев с «пчелками». Но, не найдя императорских «пчелок», удовлетворилась обоями темно красными, усыпанными золотыми звездами, и почти на каждую звезду приколола по портрету Бонапарта. А над письменным столом, за которым трудилась над стихами, Марина повесила овальный потрет герцога Рейхштадтского работы Лоренса. Подбирая рифмы, она любовалась на нежное личико мальчика лет девяти, задумчиво глядящего вдаль огромными темными глазами и словно видящего там, в будущем, свою печальную судьбу. Не успокоившись на достигнутом, Цветаева пошла дальше. Как то отец, заглянувший в комнату дочери, был потрясен кощунством — в киоте вместо иконы красовался портрет завоевателя корсиканца. Разгневанный профессор стал требовать вернуть икону на место, однако Марина, неистово сверкнув глазами, схватилась за подсвечник, как за оружие, с самым недвусмысленным намерением до последнего отстаивать свои святыни и ясно давая понять отцу, что он для нее не авторитет. Смущенный и расстроенный порывом М., Иван Владимирович закрыл за собой дверь, уважая право дочери на собственное мнение. И вот в окружении драгоценных реликвий Марина, запершись у себя в комнате, с утра до ночи переводила «Орленка». Вдохновенно работала она до тех пор, пока не узнала, что русский перевод уже существует. Мгновенно охладев к работе, Цветаева забросила Ростана, ведь его уже касались чьи то руки, шептали чьи то уста, подбирая слова и рифмы, а быть второй Марина не хотела. Тогда беспокойным духом шестнадцатилетней сумасбродки завладела новая мысль — проехаться по местам своего героя, посетить его могилу и посмотреть на великую Сарру Бернар в роли Орленка. Профессор Цветаев, занятый созданием музея изящных искусств, больше не вмешивался в жизнь дочери, и когда та выразила желание отправиться во Францию для учебы, только развел руками.

Прибыв в Париж, Марина принялась ходить по музеям, набираясь впечатлений о своем кумире, а вечерами отправлялась в театр на Ростана. Сжигаемая фанатичной любовью к Бонапарту, Марина пробиралась за кулисы и умоляла Сарру Бернар подписать открытки, на которых великая француженка была изображена в роли Орленка. Когда Марина наведалась за кулисы в третий раз, Сарра не выдержала напора бесцеремонной русской и, выхватив протянутую открытку, размашисто черкнула через все свое лицо «Это не я!», внизу поставив автограф. Эта спонтанная выходка отрезвила поклонницу, тем более что пожилая Бернар не так уж и походила на юного герцога Рейхштадтского, как его рисовала себе Марина. После обидного конфуза с театрами было покончено, но оставалось еще немало мест, где можно было найти Его следы. В Париже Марина решила поселиться на улице Наполеона, но, к ее огорчению, таковой здесь не оказалось. Зато нашлась улица Бонапарта, на которой и сняла квартиру юная Цветаева. Маленькая и узкая улочка вся, как будто специально, состояла из книжных магазинов и антикварных лавочек, по которым без устали прогуливалась шестнадцатилетняя почитательница героического корсиканца в надежде отыскать что-нибудь еще о своем божестве. Мариной было куплено немало вещей, напоминающих о Бонапарте, а в тот день ей попались новые сокровища: старый истрепанный календарь с Его изображением, пара фарфоровых чашек, одна с Наполеоном, другая — с Жозефиной, и вот теперь — Его брегет!

Девушка отвела завороженный взгляд от морщинистого лица гофмановского колдуна и недоверчиво спросила:

— Это точно Его часы?

— О да, мадемуазель! — широко улыбнулся маленький горбун, обнажив редкие зубы. От этой улыбки по спине у М. пробежал холодок — на мгновение старик напомнил ей Мышатого[1], серого, длиннорукого, лишенного шерсти, завладевшего в пятилетнем возрасте всеми ее помыслами и ставшего ужасом и любовью ее детства. Это он, Мышатый, или, как еще его называла Марина, Черт, обитавший в комнате Леры на застеленной кровати старшей сестры, передавал ей привет из детства и делал знак, что перед девушкой простирается горизонт бесконечных возможностей. Хозяин лавочки, заметив смятение посетительницы, сверкнул бесцветными глазами Мышатого и с воодушевлением продолжал: — Эти дорожные часы с альманахом и репетиром Наполеон заказал в мастерской Бреге за месяц до своего Египетского похода. Часы проделали с корсиканцем весь его героический путь, он верил, что именно они приносят ему удачу. Бонапарт не расставался с брегетом вплоть до тысяча семьсот девяносто восьмого года. Он потерял часы во время битвы у пирамид, и, хотите верьте, мадемуазель, хотите нет — судьба Бонапарта тотчас же переменилась. Я думаю, вы знаете, как он закончил свои дни.

— Да, знаю, — чуть слышно прошептала ошеломленная девушка. И, все еще не веря в удачу, выдохнула: — Откуда они у вас?

— Принес сын булочницы с улицы Ля Фер, — небрежно откликнулся антиквар. — Все знают, что отец этой уважаемой женщины во время Египетского похода служил при штабе императора и прошел бок о бок с Наполеоном весь его тернистый путь. Сын булочницы говорит, что дед нашел этот брегет в тот самый момент, когда пушечное ядро накрыло его самого и его боевых товарищей. Тяжелое ранение помешало младшему адъютанту вернуть утерянный брегет хозяину, хотя он и знал, чья это вещь. Ну, а потом у доблестного воина императорского войска больше уже не было такой возможности.

— Зачем же сын булочницы продал вам брегет? — осведомилась Марина, твердо решив, что непременно купит часы у сказочного человечка. — Это же настоящая реликвия!

— О да, мадемуазель, вы совершенно правы! — возбужденно подхватил старик. — Это реликвия, и еще какая! Однако неделю назад старуха умерла, а сын ее совсем не сентиментален, — вздохнул владелец магазина. И, понизив голос, добавил: — Молодой булочник принес часы мне, заявив, что брегет зовет его на подвиги и подбивает покорить мир. Но юноша желает провести жизнь не в боях и сражениях, а в кругу семьи, тем более что в начале апреля он только только женился. Если у мадемуазель есть желание покорить мир, брегет будет ей верным помощником.

Наблюдая, как покупательница открывает сумочку, доставая из нее деньги, антиквар учтиво предложил:

— Может, желаете взглянуть на что нибудь еще?

— Благодарю, вы ангельски добры, — откликнулась Марина осипшим от волнения голосом. — Но я, пожалуй, ограничусь брегетом.

Внутри нее все пело: часы самого Наполеона, которые привели корсиканца к славе! Цветаева не сомневалась — ей уготована великая судьба.

Убирая покупку в обшитую бархатом коробку и заворачивая коробку в шуршащую синюю бумагу, месье Жандре мысленно хвалил себя за сообразительность и отличное зрение, позволившее ему издалека рассмотреть выглядывающий сквозь как бы случайно прорвавшуюся упаковку лик Наполеона, изображенный на потрепанном календаре из соседней букинистической лавочки. С букинистом антиквар находился в приятельских отношениях и нередко сам оказывал соседу подобного рода пустяковые услуги. Бизнес держался на доверчивых туристах, и не было ничего зазорного в том, чтобы украсить старинную вещь цветистой легендой, выбрав для этого персонаж, милый сердцу покупателя.

* * *

Городок у нас маленький, и до любого места добираешься на машине за десять минут. На это я и рассчитывала, выходя утром из дома. Одного я не учла — перекрывшего мне дорогу грузовика. Часы показывали без пяти десять, и я старалась на них не смотреть, чтобы не дергаться понапрасну, но глаза помимо воли тянулись к циферблату на приборной доске. Опоздать на планерку в газете, где я работаю, равнозначно преступлению, Людмила Викторовна такого не прощает. Наш главный редактор мило улыбнется, с понимающим видом выслушает оправдания и даст такое задание, что только держись. Хорошо, если отправит беседовать с представителем управляющей компании выяснять причину перебоев с отоплением на улице Чкалова, а то и того хуже — пошлет в Банный лес составлять ежедневный отчет о том, как протекает месячник по уборке мусора среди предприятий города. Главный печатный орган Лесного городка должен освещать все городские события, и кому то необходимо разгребать авгиевы конюшни муниципальных проблем, поэтому неприятная работа ложится на плечи самых нерадивых сотрудников. А кто у начальства считается нерадивым? Правильно, тот, кто опаздывает.

С трудом дождавшись, когда грузовик закончит маневрировать, разворачиваясь и выезжая со двора, я вдавила педаль газа в пол и на всех парах понеслась в редакцию. Хотя красотами природы любоваться было некогда, душа все равно радовалась и пела, когда мимо окна проносились живописно припорошенные снегом мохнатые ели и высоченные корабельные сосны, перемежающиеся черно белыми вкраплениями берез. Если справа от шоссе мелькали среди деревьев частные дома, виднелись разноцветные черепичные крыши коттеджей, то слева проскакивали аккуратные муниципальные строения, регулярно освежаемые краской и штукатуркой. Лесной городок так называется не случайно, ибо располагается в самом настоящем лесу. К нему из Москвы ведет единственная дорога, сужающаяся до улицы, проходящей через весь город и упирающейся в лесничество. От главной улицы вправо и влево отходят улочки и переулки, которые в совокупности и образуют Лесной городок. До недавнего времени наш город считался закрытым, на въезде стоял шлагбаум, и попасть сюда можно было только по пропускам. Теперь же пропускной режим упразднили, и любой желающий может наведаться в Лесной городок и покататься на горных лыжах. На Пирожной горе есть вполне приличный горнолыжный спуск, установлены два подъемника, и все любители зимних забав съезжаются сюда с досками и лыжами. Недалеко от лесничества возвышается поросшая высоченными елями гора Колбаска. Она не так крута, как Пирожка, зато у ее подножия бьет родник, из которого горожане берут для питья сладкую и чистую родниковую воду, пренебрегая водопроводом и покупной магазинной водой. Теперь мало кого удивляют взрывы, доносящиеся с территории градообразующего предприятия НИИ «Геофизика», а в первое время москвичи, купившие квартиры в здешних новостройках, выбегали во двор посмотреть, не началась ли война. Жители столицы охотно селятся у нас, ибо местной инфраструктуре может позавидовать самый престижный район Москвы. В недавно отстроенном спорткомплексе имеется вполне достойный тренажерный зал и очень приличный бассейн, а также футбольное поле и боксерский ринг. В общем, есть чем себя занять рядовому горожанину в свободное от работы время. Поэтому пьяных в городе практически не бывает, во всяком случае если они и появляются, то не бродят по улицам в поисках приключений, как делает это большинство обитателей столицы, а, как и в советские времена, когда город был закрытым, тихо мирно расходятся по домам, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания. При кажущейся пасторальности картины у нас иногда случаются происшествия, и я как начинающий журналист не упускаю случая об этом написать. Но, честно говоря, особого таланта к подобного рода журналистике не чувствую и с гораздо большей охотой освещаю события культурной жизни города, такие, как передвижные выставки, театральные постановки и гастроли заезжих цирковых трупп, которыми нас балуют чуть ли не каждую неделю.

Я свернула на Пионерскую к зданию редакции, расположенной на втором этаже старого дома с портиком и колоннами, построенного еще до войны. На первом этаже обосновались библиотека и магазинчик компьютерных принадлежностей, а второй этаж целиком и полностью отведен под нужды городской газеты. Как выяснилось, гнала я не зря и прибыла как раз вовремя — все наши еще были в кабинете начальства, ибо в здании стояла благостная тишина, хотя обычно стоит невообразимый шум. Рабочая, так сказать, обстановка. Взбежав на второй этаж, я вихрем пролетела по коридору и, сбавив ход, степенно вошла в кабинет главного редактора, присев на стульчик у двери и сделав вид, что сижу здесь давным давно. В кабинете, как всегда в конце планерки, царило оживление. Закончив обсуждение статей в только что вышедшем номере, коллеги разбирали задания на следующую неделю, толпясь у стола главного редактора. Но, как я ни старалась пробраться в кабинет как можно тише, мое появление все же не прошло незамеченным. Людмила Викторовна выглянула из толпы подчиненных, ознаменовала мой приход холодной улыбкой и на вялое приветствие ответила со сдержанным оптимизмом:

— Вот Женя Колесникова про узбеков и напишет.

— Что я должна про них написать? — насторожилась я.

— Про драку с поножовщиной на остановке, — пояснила главный редактор. И почти ласково добавила: — Тебе, Женечка, проще всего сделать этот материал, каждый день с начальником городского управления полиции нос к носу сталкиваешься. Вот и расспроси у Андрея Сергеевича про инцидент.

Что правда то правда, сталкиваюсь. Ибо живу с полковником Шаховским в частном доме среди елей и сосен, вижусь за завтраком и слушаю, как за дело и без дела Андрея отчитывает моя мать. Марьяна приходится полковнику женой, а я, соответственно, приемной дочерью.

— Конечно, сделаю, — покладисто согласилась я и, радуясь, что так легко отделалась от задания на предстоящую неделю, уже поднялась со стула, чтобы выйти из кабинета начальницы, но Людмила остановила меня властным жестом.

— Это не все, Колесникова, — проговорила она. — Задержись на пару минут.

Я опустилась на стул и принялась терпеливо дожидаться, когда редактор переговорит с другими сотрудниками газеты и обратит на меня благосклонный взгляд. И вот, наконец, кабинет опустел, и руководитель взглянула в мою сторону.

— К двадцать третьему февраля мы готовим праздничный выпуск газеты, хотим разместить на первой полосе интервью с ветеранами, — сообщила начальница. — Вопросы будут самые обычные — где фронтовик встретил начало войны, как воевал, каким образом узнал о победе. Девочки разобрали себе по несколько старичков, а тебе, Жень, чтобы не опаздывала, оставили самого древнего, девяностолетнего. Честно говоря, совершенно бесперспективного.

— В чем же выражается его бесперспективность? — беспечно осведомилась я, не принимая всерьез замечание начальницы.

Людмила поправила очки, запустила пятерню в волосы и принялась накручивать на палец короткую светлую прядь, попутно объясняя:

— Какой то он мутный, этот дед. Как ни позвонишь — все не могу да не могу. Очень капризный ветеран, за три года, что я работаю в газете, — ни одного интервью не дал. Ты же знаешь, Жень, у нас фронтовики на вес золота, каждый на учете, мы их всех уже по сто раз опросили, фото в газете разместили, и нам бы рассказ свежего человека очень пригодился. А твой ветеран ни в какую не идет на контакт.

— Вы заранее ему звонили, а зря, — заметила я. — Зачем звонить? Можно свалиться как снег на голову, чтобы не отвертелся.

— Вот ты, Колесникова, и свались, — предложила Людмила Викторовна, переставая накручивать волосы и делая запись в ежедневнике. — Съезди, навести Тимофея Ильича. Тем более что живет пенсионер Егоров недалеко от вашего дома, на Сосновой.

— Это та улица, которая идет параллельно Дачной? — уточнила я.

— Совершенно верно. Много времени поездка у тебя не займет и на занятиях в институте не отразится.

Людмила имела в виду журфак университета, где я учусь, и поэтому в городской газете работаю на полставки. Набираюсь опыта, да и жить на что то надо. У мамы я не беру денег из принципа, хотя она и пытается подсунуть мне тысчонку другую. Странное дело, теперь, когда денег у нее достаточно и Марьяна может позволить себе все, что захочет, мама все чаще пребывает в плохом настроении и срывается на крик. А когда мы жили одни и мама работала гидом переводчиком в Париже, она бывала весела и довольна жизнью, хотя денег частенько не хватало, и мама уезжала из страны на весь год, чтобы заработать побольше, оставляя меня с бабушкой Зоей. Когда я приезжала в Париж на лето, мы отлично проводили время, и ни разу Марьяна на меня не закричала, не то что теперь. Поэтому я стараюсь поменьше бывать дома, предпочитая квартиру бабушки, пустующую после ее смерти. Но отчиму моя обособленность не нравится, Андрей хочет, чтобы мы жили одной дружной семьей. Говорить об этом смешно, потому что жить дружной семьей с полковничьим сыном я не собираюсь. Василий Шаховской по прозвищу Шах прославился еще в школе, имея авторитет не только у одноклассников, но и среди ребят на несколько лет старше себя. Когда Василий учился в седьмом классе, у него на побегушках были парни из девятого, а гулял он с первой красавицей школы, ученицей выпускного класса. Я в ту пору училась во втором классе и в расчет не принималась даже ничем не примечательными старшеклассниками, не говоря о легендарном Шахе. Правда, у меня было существенное преимущество перед остальными школьниками — моя мама преподавала французский. Марьяна устроилась в школу сразу же после того, как ее почему то уволили из «Интуриста». Василий имел обыкновение хамить учителям на уроках, и мама, не выдержав, как то вызвала в школу его родителей. Шаховской рос без матери, и в школу явился его отец. Не знаю, о чем велась беседа, но Андрей Сергеевич вскоре сделал маме предложение, которое она, немного подумав, приняла. И если нового папу я еще готова была терпеть, то старшего «братца» мне и задаром не надо. А когда родился мой единоутробный брат Юрочка, жизнь вообще превратилась в ад. Поэтому я все чаще и чаще остаюсь в бабушкиной квартире, вызывая гнев мамы и упреки полковника Шаховского.

Выкинув из головы мысли о вещах несущественных, я погрузилась в размышления о работе. Ну что же, репортаж с ветераном Егоровым и заметка про драку узбеков — это не так уж много. Можно попробовать прямо сейчас решить ситуацию с узбеками, завтра отправиться к фронтовику, а потом, не торопясь, работать над статьями всю оставшуюся неделю, не забывая про курсовую. Воодушевленная принятым решением, я уселась за руль и двинулась в управление полиции.

* * *

Волшебная сила брегета начала проявляться с первых же дней возвращения в Москву. Еще до отъезда во Францию Марина познакомилась с поэтом Эллисом, и новый знакомый запросто, без церемоний стал наведываться к ним в Трехпрудный переулок. Эллис был худ, высок, почти лыс, питался от случая к случаю и по большей части в гостях, жил одной лишь литературой и знал всех московских поэтов и прозаиков, чем очень привлекал сестер Цветаевых. За сытные трапезы он щедро отплачивал гостеприимным хозяевам искрометными историями из жизни богемы. Это не могло не насторожить отца девушек. Озабоченный новым знакомством, профессор Цветаев не без основания опасался дурного влияния на дочерей. Ивана Владимировича мучила мысль, что, наслушавшись Эллисовых историй, любознательные и своевольные девицы — старшая Муся и младшая Ася — примкнут к богемным кругам столицы. Тем более что Муся к тому времени уже почти совсем забросила гимназию и не мыслила себя без литературного творчества, живо интересуясь поэтическими кружками, расплодившимися по Москве как грибы после дождя. Все шло к тому, что Муся прибьется по совету Эллиса к одному из них и станет либо разгуливать по Белокаменной в дурацкой желтой блузе, украшенной на шее пышным бантом, выкрикивая малопонятные вирши, либо начнет ночи напролет просиживать в голом виде в обществе таких же, как она, приверженцев высокой поэзии, как заведено в петербургской гостиной у Мережковских, и потащит за собой преданную ей Асю. Встречаясь за трапезой с дочерями и их новым разговорчивым другом, профессор Цветаев каждый раз с досадой отмечал, что его опасения отнюдь не беспочвенны. Глаза М. загорались жаждой действия всякий раз, как поэт отодвигал пустую тарелку и переходил к своим байкам. Иван Владимирович ломал себе голову, как бы прекратить визиты чрезмерно общительного литератора, и тут ему неожиданно помог случай. В разгар этой странной дружбы внезапно грянул гром — Эллиса обвинили в хищении гравюр в Румянцевском музее, которым заведовал профессор. Поговаривали, что руку к пропаже приложил сам добрый и мягкий Иван Владимирович, не убоявшись обрушившихся на него взысканий и неприятностей ради спасения горячо любимых дочерей. Хотя возможно, что все это наветы, и директор Румянцевского музея не имел никакого отношения к краже гравюр, и их действительно похитил нечистый на руку поэт. Но, как бы то ни было, скомпрометированный Эллис перестал бывать в доме Цветаевых, и Марина тут же засобиралась в Париж. Естественно, Марина удивилась, когда после ее возвращения к сестрам неожиданно наведался друг Эллиса. Звали визитера Владимир Нилендер, и он пришел не просто так, а принес письмо, в котором оскандалившийся приятель девушек просил Марининой руки. Это было до того странно, что Марина не приняла предложения поэта всерьез, зато с приятным молодым человеком, выступившим в роли галантного посредника, она нашла много общих тем и, сидя в столовой, проболтала до самого утра. Все было славно до того самого момента, когда под утро еще вчера не знакомый Володя вдруг признался Марине в любви и тоже попросил ее руки. Марина, твердо уверенная в том, что такая, какая она есть — круглощекая, неуклюжая и в очках, не может нравиться мужчинам, была окончательно поставлена в тупик. Она, конечно, мечтала любить и быть любимой, но все происходящее выглядело совсем иначе, чем в девичьих мечтах. Оба претендента на руку Цветаевой старшей вовсе не были Рыцарями На Белых Конях без страха и упрека, каким она рисовала себе будущего мужа, да и до Орленка им было далеко. Девушка решительно отвергла оба предложения, а после ухода отставного жениха поднялась в комнату к сестре. Стоя у окна и пытаясь раскурить свою первую в жизни папиросу, позаимствованную у изгнанного кавалера, Марина задумчиво говорила:

— Знаешь, Ася, я поняла одну вещь. Только тогда, когда человек покидает меня, он становится для меня незаменимым. Когда его нет на глазах, я могу думать и мечтать о нем, не боясь разочарований.

Марина порывисто развернулась лицом к сестре и, взмахнув мелькнувшим в полумраке комнаты огоньком папиросы, взволнованно продолжала:

— Как тебе объяснить? Исчезая из поля зрения, человек остается в сердце украшенным поэтической ложью памяти. Во все времена отсутствующие были мне более дороги, чем присутствующие.

Дни пролетали за днями, и чем больше проходило времени, тем сильнее Марине казалось, что она совершила ошибку, прогнав Нилендера. Девушка все сильнее убеждалась, что по настоящему любит Володю. Он дворянин, из хорошей семьи, был принят в Морской кадетский корпус, правда, смущаясь, рассказывал, что бог всех московских поэтов Валерий Брюсов настоял на том, чтобы он покинул службу и посвятил себя литературе. Это был еще один минус Брюсову, которого Марина сильно недолюбливала, хотя справедливости ради надо заметить, что в чем то Брюсов был прав, ибо переводы Эсхила и Софокла, которые Володя той ночью читал ей до самого рассвета, были чудо как хороши. Может, написать Нилендеру, что переводы греков запали ей в душу и Марине хотелось бы иметь их у себя? Конечно же, польщенный Володя не сможет не нанести ей визит. Или, может быть, наведаться к нему лично? От раздумий, как ей поступить, Марину оторвало ужасное известие — скончался Лев Толстой, автор любимейших книг в семье Цветаевых. Марина тут же отбросила мысли о Нилендере и решила ехать на похороны великого русского писателя, уговаривая Асю составить ей компанию.

— Одумайся, Муся! — взывала к Марине благоразумная сестра. — Если папа узнает, он будет вне себя от ярости!

Но Марина, как всегда, нашла убедительные доводы, чтобы склонить младшую сестру на свою сторону. Узнав о планах дочерей, Иван Владимирович заявил, что он категорически против их поездки на церемонию погребения, упирая на то, что ожидается небывалое столпотворение народа у гроба Льва Николаевича и можно серьезно пострадать. Но доводы отца только утвердили Марину в мысли, что обязательно надо ехать.

— Ерунда, Ася, папа даже не заметит нашего отсутствия, он всецело занят своим музеем, — беспечно отмахивалась старшая сестра, надевая дорожное платье. — Вот именно — там будет столпотворение! Весь народ простится с Толстым, а я — нет?

И девушки отправились в Ясную Поляну. Надо сказать, что вдохновленная обладанием магическим брегетом, Марина за последнее время заметно изменилась. После того как она обрила голову, мечта о вьющихся кудрях вдруг обрела реальность, и прямые и скучные серые пряди превратились в легкие золотистые локоны, так идущие к излишне круглому Марининому лицу. И стоя у гроба любимого писателя, обновленная и похорошевшая Цветаева вдруг отчетливо поняла, что призывать неудавшегося жениха банальным письмом — это скучно. Только всенародная слава может сделать ее интересной такому необычному человеку, как Нилендер. Нужно послать Володе сборник стихов, напечатанный в типографии за свой счет! Материальная сторона молодого поэта не волновала, профессор Цветаев был не прижимист и позволял дочерям брать из семейной шкатулки столько денег, сколько понадобится. Вернувшись из паломнической поездки в Ясную Поляну, Цветаева так и поступила. А чтобы подчеркнуть жажду огненной жизни и готовность к ранней смерти, взбалмошная девица посвятила свой первый стихотворный сборник Марии Башкирцевой, романтичной девушке поэту, прожившей всего двадцать четыре года, но за свою недолгую жизнь успевшую вступить в переписку с Мопассаном и издать дневник, поражающий пронзительной искренностью.

И вот наконец то книга стихов издана, но к тому моменту, когда в руки автора попал ее первый экземпляр, к Нилендеру Марина уже охладела. Однако мечта поэта исполнилась — «Вечерний альбом» сделал Цветаеву знаменитой. О ее стихах говорили в поэтических гостиных и писали в литературных журналах. А однажды в Трехпрудный переулок пришел невысокий человек с кудрявой бородой в цилиндре. Помимо цилиндра на госте была бархатная черная крылатка, вязаные гетры и короткие бюргерские штаны. Это был Максимилиан Волошин, написавший критическую статью на дебютный сборник Цветаевой и пожелавший передать рецензию лично. Статья оказалась хвалебная, и Марине очень понравилась, впрочем, так же, как и ее автор. Сидя за чаем в гостиной, добрый отзывчивый Макс, водивший дружбу со всей литературной Москвой, звал сестер Цветаевых к себе в Коктебель.

— Приезжайте, не пожалеете! — широко улыбаясь, как ласковый лев, приглашал он. — У нас свои дома и Пра сдает их туристам за символическую плату.

— А кто это — Пра? — удивилась Ася, не спускавшая глаз с поразительного визитера и с детской непосредственностью рассматривавшая пенсне на его мясистом носу, за блестящими стеклами которого прятались маленькие внимательные глаза поэта.

— Пра — это Прародительница, — охотно пояснил гость. Широко улыбнулся и тут же добавил: — Так зовут друзья — литераторы — мою маму, Елену Оттобальдовну.

— И что же, вы постоянно живете у моря? — не поверила Ася, с трудом представлявшая, что можно жить зимой и осенью где то, кроме Москвы.

— Когда не обретаюсь в Париже, — добродушно пояснил Макс. — Но Коктебель — это моя родина. Много лет назад мама купила кусок киммерийской земли и построила на берегу моря дом, в котором обосновалось наше вольное литературное братство. Я уверен, Пра вам понравится так же, как и молодые поэты и художники, обитающие в нашем курортном местечке.

Хотя учебный год в гимназии еще не закончился, Марина сжала в кармане брегет и с внезапно забившимся сердцем решила: непременно поедет!

* * *

В городском управлении полиции я столкнулась с проблемой — отчима вызвали в Москву, и обсудить с ним поножовщину азиатов не представлялось возможным. Стоя в коридоре у запертого кабинета полковника, я набирала на смартфоне номер Андрея, чтобы узнать, когда он вернется, и вдруг мне неожиданно вызвался помочь ведущий это дело следователь Лизяев, ужасно раздражавший меня своей косноязычностью. Ранняя лысина не добавляла Валерию Львовичу шарма, впрочем, как и круглые, навыкате, глаза. Подстриженные щеточкой усы довершали хрестоматийный образ армейского прапорщика. Я давно заметила, что в моем присутствии следователь постоянно краснеет и становится как будто деревянным. Слова приходится тянуть из него клещами, а тут он вдруг сам проявил инициативу. Пригласил в свой кабинет, вскипятил чай, выставил на стол вазочку с печеньем, откашлялся и торжественно произнес:

— Значит, пресса желает знать про инцидент на остановке.

— Желает, — согласилась я, грея руки о чашку.

Лизяев снова откашлялся и по военному доложил:

— Значит, так. Драка произошла на конечной остановке автобуса номер триста семнадцать, следующего из Москвы в Лесной городок, где мы с вами, Женя, живем.

Валерий Львович залился жарким румянцем и, сделав над собой заметное усилие, продолжал:

— Причиной поножовщины стал подряд на ремонт двухкомнатной квартиры в строящемся доме на улице Новая Жизнь, который гражданин Узбекистана Нурмангалиев перехватил у своего соотечественника Султанбекова. Итог поединка: один герой в медсанчасти с проникающим ранением в область печени, второй — в бегах.

— Вот это я понимаю, — восхитилась я. — Коротко и ясно, и все по существу. Читатели будут довольны.

— Я готовился, — скромно потупился Лизяев.

— Спасибо, Валерий Львович, я побежала в больницу, — поднялась я с места, залпом допивая чай.

— Можно просто Валера, — напрягся следователь, делая неловкое движение по направлению к своей чашке и опрокидывая ее на стол. И, окончательно смутившись, добавил: — Я тут подумал, Жень. Если что то понадобится. Обращайтесь ко мне запросто, без церемоний. Может, помощь какая. Или еще что. Я всегда. С радостью.

Теперь, когда он не готовился, слова выходили из него с трудом и звучали со скрипом, как колеса несмазанной телеги.

— Спасибо за предложение, непременно обращусь, — обнадежила я и, чтобы не смущать своим присутствием Лизяева, суетливо промокающего носовым платком пролитый на бумаги чай, направилась на выход.

Прикрыв за собой дверь, я горделиво приосанилась, подумав, что вот я и начинаю нарабатывать профессиональные связи в полиции. Теперь на повестке дня стояла медсанчасть, где залечивал раны потерпевший строитель. Нурмангалиев числился в отделении хирургии, расположенном на втором этаже главного корпуса. Он лежал в двухместном боксе, вторую койку в котором занимал вдумчивый шатен с газетой в руках. Вручив потерпевшему пакет с яблоками, за которыми заскочила в продуктовый магазин, я извлекла из сумки диктофон и приготовилась записывать все, что он захочет рассказать мне о своем ранении. Однако Нурмангалиев при виде диктофона заметно струсил и начал категорично отрицать, что на него напали.

— Я сам порезался, — натягивая до подбородка одеяло, точно надеясь за ним спрятаться, бормотал потерпевший. — Никто меня ножом не бил. Товарищ журналистка, так следователю и скажите, хорошо?

— А как же Султанбеков? — допытывалась я. — Он фигурирует в материалах дела как нападавший.

— Ошибся я, не было Султанбекова, — настаивал узбек.

Сосед по палате опустил газету и многозначительно глянул на меня.

— Ему угрожали, — тихо проговорил он, стрельнув глазами в раненого.

— Кто угрожал, когда? — заинтересовалась я, приготовившись записывать имена и фамилии.

— Сегодня приходил один, ругался, — пояснил осведомленный сосед.

— Брат приходил, — испуганно залопотала жертва поножовщины.

— На каком языке они говорили? — повернулась я к шатену.

— Уж точно не по русски, — хмыкнул обладатель газеты.

— Откуда же вы знаете, что приходивший угрожал?

— Догадался по тону беседы.

Я пожала плечами и, убрав диктофон обратно в сумку, повернулась к Нурмангалиеву.

— Значит, ничего мне рассказывать не будете? — на всякий случай уточнила я.

— Я сам порезался, — испуганно затянул узбек. — Так всем и передайте.

Я двинулась на выход. Да уж, сыщица из меня неважная. Но в конце концов не мое это дело. Раскрывать преступления — задача следователя, а я должна всего лишь освещать добытые следствием факты, да и то если позволяет ситуация. Ничего, время терпит. Подожду пару дней, может, Султанбекова задержат и Нурмангалиев станет разговорчивее?

* * *

Весна только набирала силу, а Марина, не слушая уговоры Ивана Владимировича, уже паковала чемоданы, чтобы ехать в Коктебель. Складывая белье в дорожный саквояж, девушка наставляла младшую сестру:

— Вот увидишь, Ася, все отлично устроится! Я поеду сейчас, а ты, чтобы папа не волновался, приезжай после окончания занятий в гимназии.

И Ася, привыкшая во всем соглашаться с Мусей, дождалась лета и поехала в Крым. В дороге она все гадала, как живет на берегу моря удивительный Макс. И романтичной девушке рисовался то волшебный замок с воздушными башенками, украшенными легкими флагами с гербом их владельца, которые развевает теплый морской бриз. То готический собор со стрельчатыми окнами с мрачными витражами в духе святой инквизиции. То белоснежный палаццо из камня, отделанный в мавританском стиле синей мозаикой. Но ни одно из фантастических видений, пригрезившихся Анастасии в пути, даже близко не походило на то, что увидела девушка, добравшись до Коктебеля.

До Феодосии Цветаева младшая ехала на поезде, потом пересела на арбу и долго тряслась по каменистой дороге, проложенной среди заливных полей с цветущими пионами. Потом пошли выжженные солнцем степи с полынью и ковылем. А там показались скалы и море и стоящий у самой линии прибоя приземистый белый дом странной архитектуры, со всех сторон облепленный пристройками, над которыми возвышалась прямоугольная башенка, венчавшая основное строение. Расплатившись с возницей, доставившим девушку к месту назначения, Анастасия подхватила чемоданы и пешком отправилась к дому поэта. Навстречу ей шла Марина вместе с Волошиным, буйные кудри которого сдерживал узкий венок из полыни. Облаченный в длинную холщовую рубаху и штаны до колен, Макс радушно улыбался, громко топая сандалиями по камням. Марина, в точно таком же наряде, обняла сестру и, глядя, как Волошин забирает у Аси чемоданы, принялась рассказывать:

— У нас тут весело! У Макса гостит испанка, Кончита, она ни слова не понимает по русски, но страшно ревнует Макса, потому что влюблена в него. Да, кстати, ты видела Игоря Северянина? Нет? Ну, посмотришь! А еще тут поэтесса Мария Папер. Она где то достала меч и, опираясь на него, прогуливается в горы. Конечно, выглядит глупо, но ты не смейся. Она страшно обидчива.

Приблизившись к дому, сестры услышали нежный серебристый смех.

— Вот, слышишь? — кивнула в ту сторону Марина. — Испанка смеется. — И, заметив недоумение на лице сестры, безразличным тоном пояснила: — Она все время смеется, когда не делает Максу сцен. Ну что, пойдем обедать?

Ася окинула любопытным взглядом хозяйство Волошиных и пришла к выводу, что, хотя замками здесь и не пахнет, романтики хоть отбавляй. Гостей кормили на террасе с земляным полом, пристроенной к даче, причем терраса выходила углом к самому прибою. Молодые и веселые гости дома Волошиных расселись на струганых скамьях, поставленных вдоль длинного деревянного стола без скатерти, и с аппетитом принялись уплетать оловянными ложками макароны с луком, которые щедрой рукой, вооруженной половником, раскладывал по тарелкам седовласый король из сказки. Король носил широкие штаны, шитый золотом кафтан с татарскими узорами и красные сафьяновые сапожки.

— Пра, моя сестра Ася, — кивнула сказочному персонажу Марина, получив свою порцию сдобренных луком макарон.

— Н да? Не похожи, — окинув девушку пытливым взглядом острых птичьих глаз, басом отозвалась Елена Оттобальдовна. Всем давно было известно и никого уже не удивляло, что мать Макса любит коротко стричься и с юности питает слабость к мужскому платью, но для Аси это стало в диковинку. И, сильно картавя, хозяйка низким голосом добавила: — Давайте вашу тарелку, Ася, другим уже роздано.

Когда попили чаю, заваренного на солончаковой коктебельской воде, и начали расходиться, Ася предложила присоединиться к девушкам, отправившимся мыть посуду, но Марина дерзко заявила, повышая голос так, чтобы слышали все вокруг:

— И не подумаю! Есть люди, которые должны мыть посуду, а есть люди, которым должны подавать и прислуживать! Посуда — удел других!

Затем Цветаева толкнула сестру под локоть и указала на высокого худого юношу, важно шествовавшего по дорожке. Он шел, манерно выкидывая ноги в мягких чувяках, и нарочито медленно отводил со смуглого лба прядь вьющихся черных, как смоль, волос.

— Смотри, смотри! — зашептала Марина. — Игорь Северянин! Правда, красив?

Северянин остановился перед розой, и, церемонно изогнувшись, точно целует даме руку, принялся нюхать цветок. Перенюхав все цветы, растущие вдоль дорожки, Северянин удалился в сторону моря.

— Марию Папер видела? — прошептала неугомонная Марина, показывая куда то за Асину спину. — Вон же она!

Девушки встали из за стола и подошли к дому, чтобы лучше рассмотреть опирающуюся на бутафорский меч девицу, облаченную во что то длинное и зеленое, напоминающее древнегреческую тунику. Взмахнув мечом, Мария воскликнула:

— Иду в горы!

И скрылась за домом.

На следующее утро Ася немало удивилась, застав Марину в саду с Северяниным. Они звонко смеялись, при этом сестра называла Игоря отчего то Сереженькой. Вот тогда и выяснилось, что это был розыгрыш, никакого Северянина в Коктебеле нет, так же, как испанки Кончиты и поэтессы Папер. Всех этих персонажей талантливо отыграли Эфроны, семнадцатилетний брат и две его старшие сестры.

— Он чудный, Сережа! — горячо говорила Марина Асе. — И болен туберкулезом, как герцог Рейхштадтский! Совсем недавно он схоронил мать, как и мы с тобой. Инициалы у него, как у возлюбленного мамы, о котором она писала в дневнике, — помнишь, Ася, мы читали?

Личная драма матери, скрытая от глаз посторонних за внешней чопорностью, поразила девочек до глубины души. Только после ее смерти Ася и Муся узнали, что Мария Мейн всю жизнь любила женатого человека, но на его предложение быть вместе предпочла ответить отказом, выйдя замуж за овдовевшего профессора Цветаева, бывшего приятелем ее отца и по возрасту превосходившего девушку более чем на двадцать лет. Вместо счастья с любимым человеком романтическая максималистка решила посвятить себя воспитанию детей профессора от первого брака, а также родить ему Мусю и Асю, ни словом не упрекнув мужа в том, что он по прежнему любит покойную жену, а ее принимает лишь как неизбежную необходимость для более менее комфортной жизни семьи. И только на страницах дневника Мария давала волю своему горю, сокрушаясь о несбывшейся любви. Именно об этом дневнике и говорила Марина, рассказывая Асе про охватившее ее чувство.

— И день рождения у нас в один и тот же день, но я старше на год! — взволнованно продолжала девушка. — Кроме того, я загадала — кто принесет мой любимый камень, за того и выйду замуж! И, представляешь, Ася, Сережа отыскал на берегу и подарил мой обожаемый сердолик! Ты не находишь, что слишком много совпадений, чтобы быть случайностью? Я уверена, он Белый Рыцарь! Дивный, благородный и самый великодушный на свете, мой Сереженька!

Помимо слабого здоровья у Сергея был еще один неоспоримый козырь в глазах Марины. Судьба семьи Эфронов брала за душу своей трагичностью. Избранник Марины родился у Елизаветы Дурново, принадлежавшей к старинному дворянскому роду, и еврея — выкреста Якова Эфрона. Родители Сергея познакомились на нелегальном собрании «Земли и Воли». Еще до появления на свет их первенца за антиправительственную деятельность Елизавета Петровна была заключена в Петропавловскую крепость, и, чтобы выкупить жену, Яков Константинович был вынужден продать семейный дом и вывезти супругу за границу. После освобождения Елизавета Эфрон родила девятерых детей, но при этом не оставила революционной борьбы. Вместе с мужем она вступила в партию эсеров, привлекая для отдельных поручений и собственных детишек, которых тоже время от времени задерживали и сажали в тюрьмы. За год до знакомства с Мариной младший брат Сергея, которому было всего лишь двенадцать лет, покончил с собой. Узнав об этом, Елизавета Петровна тут же наложила на себя руки. И вот такого, слабогрудого, надломленного смертью матери и брата, не могла не полюбить юная идеалистка Цветаева. Она не отходила от Эфрона ни на шаг, а после Коктебеля повезла его в Уфимские степи, чтобы вылечить кумысом начинающуюся чахотку.

Вернувшись в Москву, Сергей Эфрон с жаром принялся писать кому то письма, поставив в тупик старшую сестру, у которой жил после смерти матери. Озабоченная шумной историей, как некий молодой человек сначала с кем то долго переписывался, а затем его нашли убитым, сестра не на шутку взволновалась.

— Сережа, — как то вечером осторожно спросила она, — кому это ты все пишешь?

— Моей невесте, — важно ответил Эфрон.

— Сережа, какая невеста? — растерялась родственница. — Ты же гимназию еще не закончил, на что же вы будете жить?

— А она богатая, — простодушно ответил семнадцатилетний жених. — Марина — дочь профессора университета, кроме того, она величайший поэт. Пока мы будем жить так, а потом она будет публиковать свои стихи, а я стану писать прозу.

Но сестра лишь удрученно покачала головой и тяжело вздохнула:

— Ты фантазер, Сережа! Если бы я тебя не знала, я бы поверила, но зная тебя…

Однако Сергей Эфрон и в самом деле написал сборник рассказов, вышедший в издательстве «Оле Лукойе», которое он открыл специально для того, чтобы печатать свои произведения. Это случилось уже после свадьбы, от которой Иван Владимирович был далеко не в восторге. Ему, монархисту по убеждениям, пришлось породниться с сыном бомбистов! Но деваться было некуда, профессор Цветаев привык мириться с сумасбродством старшей дочери. Дальняя родственница Цветаевых подарила молодоженам деньги на дом, и Марина с Сергеем обзавелись собственным жильем в Екатерининском переулке. Погруженная в семейное счастье, девушка не забывала и про стихи, и почитатели поэзии буквально носили талантливого поэта Цветаеву на руках. Марина не сомневалась, что ей помогает брегет Наполеона и, пока он будет с ней, все у нее получится.

* * *

— Привет, Жень, какие планы на вечер? — спросила мать, как только я переступила порог дома.

Планы у меня были самые замечательные. Я подумывала сходить в бассейн. Знаете ведь, как бывает: то одно, то другое, дела вырастают, будто из под земли, и некогда сходить в бассейн. А тут в моем распоряжении целый ничем не занятый вечер. Об этом я и поведала всем присутствующим в гостиной — домработнице Ольге Владимировне, маме и Веронике, маминой подруге еще со студенческих времен. Сколько себя помню, всегда рядом с мамой была Вероника. Мама еще учились в инязе, когда ее в первый раз отправили на стажировку гидом переводчиком в Париж, где она и познакомилась с Вероникой. Вероника была старше мамы лет на десять, а может, и больше, так как работала во Франции очень давно. Как старший товарищ она взяла над Марьяной шефство, добившись, чтобы после окончания института молодого специалиста Колесникову распределили под ее начало. Подруги проработали бок о бок много лет, и пока мама рожала меня, Вероника приберегала ей место. А потом Марьяну внезапно отозвали в Москву, и она вернулась к нам с бабушкой в коммуналку на Бауманской. В столичных турагентствах вакансий переводчиков с французского не было, и Марьяна не знала, как жить дальше. И тогда Вероника вспомнила, что в девятом и десятом классе училась в санаторной школе рядом с Лесным городком. Она так самозабвенно хвалила эти места и советовала обменять две наши комнаты в центре столицы на квартиру в Лесном городке, что мама вопреки своему обыкновению решать вопросы самостоятельно ее послушала. И вот мы с мамой и с бабушкой перебрались сюда и ни разу об этом не пожалели. Вероника осталась работать во Франции, вышла замуж за владельца сети ресторанов Эда Полянски, имеющего помимо собственного дома в пригороде Парижа еще и виллу в Майами, и теперь не задумываясь меняла одну модель «Ламборджини» на другую, более новую и продвинутую. Что касается ее внешности, то Вероника — женщина без возраста, как голливудские актрисы или топ модели, достигшие расцвета красоты и законсервировавшиеся в своем самом выигрышном облике. Думаю, что время от времени над лицом и телом Вероники трудятся лучшие пластические хирурги Европы, ибо возраст ее не может определить даже Марьяна, иногда в шутку пристававшая к подруге с требованием показать паспорт, потому что Вероника, несмотря на явное старшинство, выглядит моложе своей протеже. Пафосным курортам мадам Полянски предпочитает Лесной городок, куда приезжает при каждой возможности и отдыхает здесь от шума европейской жизни, набираясь сил у природы, как она сама любит повторять. Она часами гуляет по лесу и знает все окрестности, рассказывая удивительные истории про гору Колбаску и про Пирожную гору, в которой, по преданию, зарыта золотая карета князя Серебряного. В этот раз Вероника приехала неделю назад, чтобы стать крестной матерью Юрика, и до сих пор гостила у нас, собираясь купить особняк поблизости от скромного, по ее меркам, коттеджа моего отчима. И если Марьяна только и знала, что меня ругать, то Вероника была моим добрым ангелом. Она всегда защищала меня от нападок матери и несколько раз увозила с собой в Париж, давая возможность Марьяне восстановить утраченное душевное равновесие. У Вероники я чувствовала себя принцессой. Ее ресторатор бывал неизменно учтив и обходителен, смотрел на Веронику влюбленными глазами, и крохи этой любви перепадали и мне. Отправляясь за покупками в бутики, Вероника не забывала взять у месье Полянски побольше денег и для «la petite fille russe»[2], и я возвращалась на родину разодетая, как кукла. Марьяна, которая все это время проводила в неравных боях с мужем и с собственным непростым характером, встречала нас новой истерикой, но Вероника умела ее успокоить, все таки они были подруги и знали друг о друге практически все. Мне же Вероника всегда говорила, что я должна быть снисходительна к Марьяне, ведь моя мать — не простая женщина, а богом одаренный поэт, а это дорогого стоит. Тут уж нужно закрыть глаза на все обиды, щедро расточаемые Марьяной своим близким. Выслушав рассказ о моих планах, Вероника улыбнулась и качнула бриллиантами в ушах, соглашаясь с моей затеей, а мама посмотрела на меня так, будто я собиралась отправиться на шабаш. Такой взгляд я знала очень хорошо, он означал категорический протест и делал лицо матери как бы слегка изумленным и в то же время обиженным. Она собирала складками лоб и словно спрашивала: «Ты что, смеешься надо мной»? И в этот момент проступал ее истинный возраст, хотя обычно Марьяна смотрелась девочкой подростком. В свои сорок два года мать выглядела спортивной и подтянутой, совершенно об этом не заботясь, ибо все дни напролет сочиняла тексты для рок баллад. Началось ее увлечение, когда она преподавала в школе. Мама написала несколько стихотворных произведений, выложила их в Интернет и неожиданно для себя получила предложение от одной довольно известной рок группы стать их текстовиком. Марьяна с радостью ухватилась за возможность реализовать поэтический дар, а заодно и заработать денег и сотрудничала с музыкантами вплоть до рождения Юрика. Затем парни отказались от маминых услуг, сообщив, что нашли другого автора. Мама же продолжает упрямо писать в стол, надеясь, что многолетние исполнители песен на ее стихи опомнятся и позовут ее обратно.

— Мы нянечку уволили, — сообщила мать, делая вид, что не услышала моих пояснений про бассейн. — Ксюша оказалась ужасно невежественной, упрямо говорила «ложить». Я сто раз поправляла, но все без толку. Юрик со дня на день заговорит, ему нужна няня с хорошим русским языком.

— Нестрашно, найдешь, какую захочешь, — отозвалась я, направляясь в свою комнату, чтобы собрать плавательные принадлежности.

— Некогда мне нянь искать, мы с Вероникой прямо сейчас едем на открытие выставки в галерею Высокого Искусства, — отрезала мать.

Это было сказано таким тоном, что я поняла: лучше распрощаться с мечтой о бассейне и предложить свои услуги самой, чем выслушать град упреков, вот вот готовых обрушиться на мою бедную голову.

— Хочешь, я с Юриком посижу? — покорно выдохнула я, добровольно поддаваясь на провокацию.

— Само собой посидишь, не Ольгу же Владимировну просить, — безапелляционно отрезала мама. И назидательно добавила: — Каждый должен заниматься своим делом. У Ольги Владимировны другие обязанности. Я пишу стихи. А ты, Евгения, сестра Юрика и должна уделять внимание младшему брату.

Мать вскинула тонкую руку в серебряных перстнях, поддернула рукав шелковой блузы, обнажая запястье, и взглянула на часы.

— Все, время поджимает, — забеспокоилась она. — Мы опаздываем в салон, нужно еще сделать укладку, привести в порядок ногти. Сама разберешься с памперсами и едой? Юрик спит, а когда проснется, ему нужно будет сменить штанишки и накормить полдником.

— Разберусь, — согласилась я. — Дело нехитрое.

— Мариш, ну что ты давишь на девочку? — встала на мою защиту Вероника. — Пусть Женька идет в бассейн, выставка продлится два месяца, спокойно подберем Юрику няню и съездим в галерею в любой другой день.

— Из за каприза взбалмошной девчонки я должна пропустить открытие выставки? — взорвалась мать, сверкнув глазами и покрываясь красными пятнами. — Ника, ты меня удивляешь. Жене ничего не стоит остаться дома, а для меня присутствовать сегодня в галерее принципиально важно. Все, хватит разговаривать, поехали в салон.

Вероника покорно поднялась с кресла, и я в который раз залюбовалась ее точеной фигурой, золотистыми волосами и породистым лицом, которое совсем не портили слегка длинноватый нос и узкие губы. Сладко потянувшись и подмигнув мне искусно накрашенным глазом, она проговорила вполголоса, так, чтобы мама не могла услышать:

— Женька, не паникуй. Мы постараемся вернуться как можно скорее, чтобы ты успела на последний сеанс.

— Уж постарайтесь, — пробормотала я, направляясь к лестнице на второй этаж, где располагались спальня мамы и отчима, комната Василия, моя комната и детская Юрика.

Когда я поднялась на последнюю ступеньку лестницы, на меня налетел полковничий сын, чуть было не сбив с ног. Шел он быстро, но при этом лицо его оставалось бесстрастным, как у манекена. Василий всегда отличался сдержанностью и внутренней силой, позволявшей ему помыкать людьми. Отодвинув меня в сторону как мешающийся на пути предмет, сводный братец перегнулся через перила и деловито спросил, как будто уточнял время обеда:

— Марьяна Федоровна! Какого черта вы роетесь в моих вещах? Что вы там ищете? Клад?

Мама, уже надевшая сапоги и застегивавшая перед зеркалом шубу, с легкими нотками истерики в голосе откликнулась:

— Василий, не надо кричать!

Из них двоих кричала как раз Марьяна, но для матери это состояние было привычным.

— Давай общаться цивилизованно, — продолжала она на повышенных тонах. — Ты, Василий, не хуже меня осведомлен, что твой бизнес, мягко говоря, не совсем легальный. Откуда я знаю, как долго ты еще будешь разбирать на запчасти угнанные машины? Отец же сказал, что прикроет твой сервис, если не перестанешь общаться с криминалом. Раз он сказал — то сделает, я Андрея знаю. И ты знаешь своего отца. Если он еще не лишил тебя куска хлеба, то не сегодня завтра обязательно лишит. По идее, ты уже сейчас должен искать другие источники заработка. Вот я и подумала, может, ты вовсю торгуешь наркотиками, а я ни сном ни духом? Поэтому я проверяю твои вещи. Я не могу допустить, чтобы Юрик рос в доме, набитом всякой дрянью. Он уже ходит, няня за ним может не доглядеть, и мальчик наестся твоей дури.

Василий даже оторопел от подобной откровенности. Похоже, он не рассматривал ситуацию в таком разрезе. Крах любовно пестуемого авторемонтного бизнеса, на который походя указала мачеха, больно задел его самолюбие. Медленно двинувшись вниз по лестнице, Шах с плохо сдерживаемой в голосе обидой проговорил:

— Марьяна Федоровна, вы себя слышите? Какие наркотики? Какая дурь?

— Откуда мне знать какая? — беспечно откликнулась мать, пожимая плечами. — Дурь бывает разная.

Стоящая за ней Вероника нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, поигрывая ключами от машины, и мама торопливо закончила:

— Все, Василий, не начинай! Пока я живу в этом доме, я буду делать то, что сочту нужным! Если решила осматривать твои вещи — значит, буду осматривать, и ты мне не указ!

— Да кто вам это сказал? — с угрозой в голосе сквозь зубы процедил мамин пасынок, сжимая кулаки, но дверь за разряженными дамами уже захлопнулась, и выплеск адреналина Василия пропал втуне.

* * *

Однако Шах не привык уходить побежденным с поля боя. Он озабоченно глянул по сторонам, ища, на ком бы отыграться, поблизости оказались я да притихшая домработница, замершая внизу с тряпкой в руках, а также йоркширская терьерша Бося, обычно пребывающая в двух состояниях — либо неудержимой радости, либо панического ужаса. Сейчас Бося являла собой иллюстрацию к своему второму состоянию. Она сидела, забившись в угол коридора, и взбешенный парень кинулся на самую беззащитную из трех возможных жертв. Василий в два скачка поравнялся с собакой и пнул ее в мягкий зад так, что она покатилась по коридору, скуля и жалобно повизгивая.

— Какого черта вы свалились на мою голову? — сквозь зубы процедил парень, угрожающе надвигаясь на меня. Грубые выходки сводного брата я давно уже не принимаю на свой счет, понимая, что это всего лишь компенсация обиды, полученной им от Марьяны.

— Видеть вас не могу! Забирай свою мать и вали, чтоб духу вашего не было! — приказал Шах.

Пару лет назад молодой и дерзкий Василий, привыкший к всеобщему преклонению, пытался подобным образом разговаривать с Марьяной. На претензии пасынка моя мать невозмутимо отвечала, что готова уйти хоть сейчас, но отец Василия потратил немало времени и сил, уговаривая ее переехать в этот дом. И Марьяна делает большое одолжение своему мужу, проживая под одной крышей с его хамоватым сыночком. Мамин муж, прознав про их приватные беседы, надрал Василию зад, и я уже думала, что гордец после армии уж точно захочет жить один, но тот из принципа вернулся в отчий дом, чтобы продолжать холодную войну с ненавистной мачехой. Теперь, когда замечания Марьяне следовало тщательно взвешивать, он отыгрывался на мне, выговаривая то, что не смог донести до моей матери.

— Да я уеду хоть сейчас, — миролюбиво откликнулась я. — Ты готов посидеть с Юриком? Или мне забрать малыша с собой?

— Пошла ты знаешь куда? — буркнул Василий, скрываясь за дверью своей комнаты.

Я знала, куда мне пойти, и потому отправилась в детскую. Юрик уже проснулся и, радостно улыбаясь, сидел в своей кроватке, разбирая пластмассового слоника на составные части. Мой младший брат, очаровательный ангел с льняными кудряшками и розовыми щечками, имел явную склонность к анализу окружающих его предметов. В свои полтора года он ухитрился разобрать все, что попалось ему в руки. Разобрать и отчасти съесть. Часто меняющиеся няни только и успевали доставать у него изо рта крышки от пультов, пальчиковые батарейки, лапы резиновой обезьянки и копыта от плюшевых лошадок, которые он с недетской силой умудрялся оторвать и основательно пожевать. Слоник, который сейчас подвергался разбору, раньше венчал механическую карусель, призванную развлекать малыша монотонным вращением зверюшек по кругу под легкий штраусовский вальсок. Теперь сама карусель валялась на полу, а обобранные с нее звери лежали перед Юриком, сложенные аккуратной кучкой, и ждали своей очереди. Слоник был первым, кому не повезло. Малыш уже открутил ему хобот и теперь деловито совал указательный палец в образовавшуюся дыру на пластмассовой голове, пытаясь добраться до слоновьих мозгов.

— Ну и кто поломал слоника? — строго сказала я, направляясь к кроватке.

Малыш радостно засмеялся и поднял над головой пухлые ручонки с останками игрушки, как боксер, празднующий победу.

— Все ясно, Юрик поломал, — сердитым голосом проговорила я, стараясь не засмеяться.

Несмотря ни на что, братика я очень люблю и не могу всерьез на него злиться. Иногда я ловлю себя на мысли, что в любой момент могу родить себе подобного ангела, но тут же гоню крамолу прочь, вспомнив про возможную реакцию Марьяны, предугадать которую нетрудно. Да и от кого мне рожать, если каждого парня, который надумает заглянуть ко мне в гости, мама встречает язвительными замечаниями и колкостями, после чего ни один здравомыслящий человек не решится повторить визит в негостеприимный дом. Взяв братишку на руки, я понесла его к дивану и уложила на расстеленное одеяло, чтобы проверить памперс. Пока я возилась с колготками, Юрик задирал к потолку толстенькие ножки в перетяжечках, а я целовала его в розовые пятки. Затем мы надели штаны и отправились гулять по дому. Заглянули в мою комнату и обнаружили на прикроватном столике забавного плюшевого мишутку с синим носом и заплаткой на голове. Это Вероника балует меня медвежьими сувенирами, зная, что я очень люблю серого Тэдди. Время от времени рядом с моей кроватью появляются блокноты и ручки с его изображением, удобные пижамы и ночные сорочки или такие вот забавные игрушки. Юрик сгреб медведя в охапку и потопал на выход. Мы спустились на кухню и, усевшись в стульчик для кормления, ели сами и кормили синеносого друга. То есть, размахивая игрушкой, плевались пюре из бананов и яблок, крошили на пол печенье, брызгали во все стороны соком — короче, полдничали как могли.

Потом гуляли во дворе, черпая снег варежками, подкидывая над собой и любуясь на искрящиеся снежинки в свете уличного фонаря, затем лепили снежную бабу с носом морковкой и глазами из угольков. А после боялись, что из темного леса, начинающегося прямо за забором, придет серенький волчок и ухватит Юрика за бочок, и, спасаясь от волчка, бегом вернулись домой, переоделись в сухой костюмчик и снова спустились вниз, чтобы смотреть, как Ольга Владимировна заканчивает натирать паркет, торопясь успеть к возвращению хозяев. За развлечениями день пролетел незаметно, и наступило время кормить Юрика ужином и укладывать спать.

* * *

Расположившись на диване в гостиной нового дома в Екатерининском переулке, так похожем на отчий дом в Трехпрудном, Марина и Сергей слушали, как няня за стеной укладывает спать их крошечную дочь Алю. Ариадна родилась удивительным ребенком, и каждое ее новое движение, жест или звук юная мать записывала в дневник, чем в настоящий момент и занималась, откинувшись на диванные подушки. Сергей читал учебник естествознания — в свои двадцать лет он по слабости здоровья никак не мог закончить гимназию. Искоса поглядывая на мужа, Цветаева непроизвольно вспоминала слова Волошина, которые старший друг сказал ей на прощание:

— Что касается меня, Мариночка, то я могу принести тебе лишь самые искренние соболезнования. Мне кажется, ты слишком неукротима для такой лживой формы жизни, как брак. Все это лишь эпизод, и очень кратковременный.

Марина тогда вспыхнула и резко ответила:

— Ваши слова, Максимилиан Александрович, — прямое издевательство! Есть области, где шутка неуместна!

— Не надо сердиться, Мариночка, — ласково молвил мудрый Макс, — будущее покажет.

Как же неприятно теперь осознавать, что Волошин был прав! Марина затушила папиросу о дно пепельницы и захлопнула толстую тетрадь, в которой вела записи. Ее волновала одна неотступная мысль, с которой она больше не могла мириться. Закурив новую папиросу, молодая жена повернула пылающее лицо к сосредоточенному мужу и тихо произнесла:

— И все таки я ничего не могу с собой поделать, Сереженька. Я люблю вас обоих. Петеньку и вас.

Эфрон дернулся, словно его ударили наотмашь по лицу и, побледнев, оторвал глаза от книги, страдальчески посмотрев на Марину. Речь шла о его старшем брате, больном туберкулезом и приехавшем из Парижа, чтобы умереть на родине. У Петра имелась супруга, очаровательная танцовщица Верочка Равич, однако Марине это не помешало тут же проникнуться к родственнику пламенной страстью и, не скрывая своего обожания, ежедневно наведываться к Петру, засыпая его признаниями в любви. Все знали это, все видели и, как казалось Эфрону, смеялись за их спиной. Сергей молчал, но огромные глаза его выражали такую боль, что Марина, торопясь оправдаться, сбивчиво заговорила:

— Он для меня прелестный мальчик, о котором — сколько бы мы ни говорили — я все таки ничего не знаю, кроме того, что я его люблю! Вы мальчики, жестоко оскорбленные жизнью! Мальчики без матери! Хочется соединить в одном бесконечном объятии ваши милые темные головы, сказать вам без слов: люблю обоих, любите оба — навек!

— Да, Мариночка, я все понимаю, вам не нужно передо мной отчитываться в своих поступках, — стараясь скрыть смятение, промямлил юный супруг поэта Цветаевой, поднимаясь с дивана и направляясь к выходу из гостиной. — В конце концов вы, Мариночка, вольны любить кого хотите, — добавил он у самой двери.

Смерть Петра Эфрона положила конец этому необычному треугольнику. А через некоторое время Сергей поразился, насколько пророческими оказались его слова о возможности супруги любить того, кого ей вздумается. Новую страсть М. звали Софья Парнок. Парнок тоже писала стихи и слыла в богемных кругах сторонницей однополой любви. Увидев в одной московской гостиной тонкую сероглазую девушку, окруженную флером роковой тайны, которая поднесла спичку к ее папиросе и посмотрела так, что пробрало до костей, Марина испытала безотчетный трепет и, сжав в кармане брегет, страстно пожелала быть любимой этим загадочным существом. И — свершилось! Софья обратила на нее внимание. Парнок была старше, опытнее и впервые в жизни дала Марине возможность почувствовать себя в роли ведомой маленькой девочки, ведь слабого «Орленка» Сереженьку Цветаевой приходилось тащить на своих собственных плечах, хотя она и уверяла себя в стихах и просто так, мысленно, что он — Белый Рыцарь и мужчина всей ее жизни. Теперь на литературных вечерах подруги сидели в обнимку и, шокируя добропорядочную публику лесбийскими выходками, курили одну папиросу на двоих. Марина смотрела на мир холодно и уверенно: пока брегет с ней — все будет так, как ей хочется, желания будут исполняться. А пока Марине хотелось одного — чтобы им с Соней никто не мешал. Сергей же постоянно путался под ногами, лез в ее дела и вообще всячески выражал свое неодобрение новому увлечению супруги. И даже говорил, что будь Парнок мужчиной, он вызвал бы его на дуэль. Между тем над Россией сгущались тучи, началась Гражданская война, и когда студент первого курса Московского университета Сергей Эфрон, доведенный до отчаяния очередной изменой жены, поступил братом милосердия в военно санитарный поезд в надежде оправдать ожидания М. и стать ее Белым Рыцарем, Цветаева облегченно вздохнула. Брегет продолжал исполнять ее тайные желания!

* * *

Но как домработница ни старалась, все таки не успела закончить с полами к возвращению хозяев. Она еще возилась в коридоре, когда распахнулась дверь и на пороге появилась Вероника. За ней вошла возбужденная Марьяна. Мать размахивала руками и, звеня браслетами и повышая голос, говорила, явно продолжая начатый ранее разговор:

— И не подумаю! Почему я должна молчать про Юрика? Франсуа отлично устроился! Женился, разъезжает по миру с выставками и знать не знает, что у него растет сын!

— Марьяша, умоляю, не вмешивай меня во все это! Я не стану лезть в ваши дела, — отмахнулась подруга. — Ты всегда делаешь так, как считаешь нужным.

Не вникая в суть перепалки, я пробормотала: «Вот и отлично, я успеваю в бассейн», сунула Юрика маме и устремилась в прихожую — одеваться.

— Куда? — прозвучал мне в след грозный материнский окрик. — Уложишь брата спать, — тогда пойдешь.

— Марьян! — развернулась я на каблуках. — Я давно уже немаленькая! Могут у меня быть свои дела?

— Какие у тебя дела? — возмутилась мать, пихая мне обратно малыша. — Я поэт, состоялась как личность, а ты — неизвестно, будешь кем нибудь или нет! Твоя святая обязанность — помогать матери растить ее младшего сына!

— Пусть Василий помогает! — пытаясь вернуть ей Юрика, парировала я. — Это ведь и его святая обязанность, не так ли?

Мать посмотрела на меня белыми от злости глазами и прокричала:

— Василию мой сын никто, потому что Андрей — не отец ему, а тебе мой сын — брат!

Я дернулась и испуганно уставилась на мать, пытаясь понять, что происходит. Что она говорит? Марьяна пьяна? Или рассудок окончательно покинул ее? Напуганный перебранкой, Юрик сунул пальцы в рот и заревел. Повернувшись, чтобы отнести малыша в детскую, я неожиданно встретилась глазами с Василием, застывшим на втором этаже у верхней ступеньки лестницы. Он собирался куда то уходить и стоял, причесанный и побритый, в белом свитере и отлично сидящих на его приземистой фигуре джинсах, и запах парфюма, исходивший от него, распространялся по всей гостиной. Я кинула опасливый взгляд на Шаха, пытаясь определить, слышал он мамино выступление или нет, однако по его непрошибаемому лицу невозможно было понять, о чем он в настоящий момент думает.

— И чей же Юрик сын? — неторопливо спускаясь вниз, полюбопытствовал он, и я поняла, что слышал.

— Занимайся своими делами, — отрезала мать. — Я не обязана перед тобой отчитываться!

— Она что, напилась? — проходя мимо крестной Юрика, усмехнулся парень.

— Мы выпили по бокалу шампанского, — с достоинством отозвалась Вероника, вешая в гардероб шубу.

Мамина подруга посторонилась, пропуская Ольгу Владимировну, собравшуюся уходить, и направилась в комнату для гостей, которую ей отвели в доме.

— Ничего страшного не происходит, Марьяна просто немного взволнована, — добавила она, прежде чем закрыть за собой дверь.

— Давай объясняй всем подряд, что я не напилась, а просто сошла с ума от любви! — гаркнула мать ей вслед.

Хлопнула входная дверь, закрывшаяся за испуганной прислугой. Василий, одетый в кожаную куртку и невероятно похожий в этом наряде на военного летчика, окинул мать полным презрения взглядом и, не попрощавшись, вышел следом за Ольгой Владимировной.

— Мам, — начала я.

— Отстань от меня, — всхлипнула Марьяна, раскуривая сигарету.

Юрик перестал плакать и неторопливо, со знанием дела принялся разбирать по частям кулон, которым занимался до скандала, пытаясь выковырять один за другим камушки, обрамлявшие средних размеров рубин. Украшение принадлежало Веронике, мы позаимствовали его, когда гуляли ножками по дому и заглянули в гостевой санузел. Там, на подзеркальнике, кулон и лежал, ожидая своей незавидной участи. Юрик его сцапал и теперь подвергал анализу. Я подумала, что будет лучше, если кулон вернуть, пока он еще цел, и двинулась к маминой подруге. Постучав в комнату для гостей, мы с малышом вошли и застали Веронику лежащей на кровати. Вытянутые ноги она положила на кованую спинку, чтобы обеспечить отток крови и дать усталым ногам отдохнуть от высоких каблуков.

— Что у вас случилось? — осведомилась я. — Почему Марьяна на взводе?

Вероника поджала губы и сердито посмотрела на меня.

— Жень, а как могло быть иначе, если мы поехали на открытие выставки ее француза! Того самого Лурье! Помнишь, когда ты маленькой гостила у мамы в Париже, Марьяна познакомилась с симпатичным парнем по имени Франсуа? В свой последний приезд ко мне Марьяна его разыскала, забеременела и, вернувшись домой, родила Юрочку.

Я присела на стул и во все глаза смотрела на Веронику. Помню ли я Франсуа? Ну, разумеется! Довольно трудно забыть человека, который целую неделю возил тебя в Диснейленд, кормил мороженым, сдувал с твоей мамы пылинки, а ты, семилетняя, смотрела на него и думала, что было бы здорово называть этого веселого дяденьку папой. И все к тому и шло, но Марьяну внезапно отозвали на родину, и мама, глотая слезы, улетела со мной в Россию. Марьяна долго не хотела ни на кого смотреть, хотя многие пытались добиться ее расположения, но терпели неизменный крах. Никто не выдерживал конкуренции с маминым французом. Однако настойчивость Андрея взяла верх над маминой предвзятостью, и она вышла за подполковника Шаховского замуж. Все эти годы мама отказывалась рожать Андрею ребенка, заявляя, что у них и так уже есть дочь и сын, которых необходимо поставить на ноги. И когда родился Юрик, отчим радовался даже больше, чем когда ему присвоили звание полковника. И что же, получается, что Андрей Шаховской — Юрику не отец?

— А почему Марьяна ждала столько лет и разыскала художника только сейчас?

— Франсуа Лурье все это время провел в Африке, создавая свой «желтый» цикл, и вернулся в Париж только два года назад, и не один, а с Сесиль. Супруга художника, являясь его спонсором и продюсером, позаботилась, чтобы об этом написали все новостные издания, и твоя мать, как только узнала, что Франсуа снова во Франции, немедленно отправилась в Париж. Я то думала, что она успокоилась, ведь Андрей ее боготворит, но нет, старая любовь не ржавеет.

— Ну и почему Марьяна не осталась со своим обожаемым французом? — обиженно протянула я, забирая у Юрика домашнюю туфлю Вероники, которую он засунул в рот и с упоением сосал. — Если она его так любит?

— Понятия не имею, — дернула плечом Вероника. — Наверное, чувство долга заставило вернуться в Россию. Все таки у нее семья: ты, Андрей, сын Андрея. И за всех сердце болит. Одна отрада — Юрик.

Мамина подруга потрепала крестника по кудрявой головке.

— Его то она любит по настоящему, а не просто растит, вот как тебя, только потому, что обязана.

Слова Вероники больно кольнули меня в самое сердце, но, понимая, что так оно и есть на самом деле, я промолчала.

— А вчера Марьяна узнала, что ее ненаглядный Франсуа приезжает в Москву, и точно ума лишилась, — рассказывала она дальше. — «Я, — говорит, — буду не я, если не попаду на открытие его выставки. Хочу, — говорит, — хоть одним глазком на него посмотреть и рассказать про нашего сына».

Вероника села на кровати и помассировала отекшую ступню.

— Зная Марьяну, я, конечно, могла предположить, что она затеет с Франсуа разборки, но додуматься до того, что твоя мать сорвет открытие выставки, подерется с женой француза и во всеуслышание заявит, что Франсуа — отец ее ребенка, даже у меня не хватило фантазии, — простонала рассказчица. И со страдальческой гримасой продолжила: — Женя, это был какой то ужас! Началось с того, что Франсуа в приветственной речи отметил неоценимый вклад в свое творчество супруги Сесиль, которая помогает ему морально и материально, а также служит неизменной музой. Вышла подбадриваемая аплодисментами Сесиль и начала раскланиваться перед гостями, а Марьяна налетела на бедную женщину и стала кричать, чтобы та убиралась к черту, у нее больше прав на Франсуа, потому что у них есть общий сын. И все это, ты представляешь, снимали для телевидения! Сесиль это понимала и только натянуто улыбалась и просила, чтобы Марьяна успокоилась, но твоя мать, Женечка, и не думала успокаиваться, а дошла в своей истерике до того, что швырнула Франсуа в лицо визитку со словами: «Если захочешь увидеть сына, загляни по этому адресу». Лишь после этого мне удалось ее увести. Что теперь будет, ума не приложу. Сейчас придет Андрей, и начнется второе отделение концерта.

Вероника прислушалась и, уловив за стеной баритон отчима, сдавленно прошептала:

— Уже пришел. Вы идите с Юриком в гостиную, мало ли что. При ребенке он не станет ее убивать. А я здесь посижу, от греха подальше.

И я, подхватив на руки брата, пошла в гостиную, чтобы разрядить обстановку.

* * *

Мать сидела в кресле, с вызовом куря сигарету, чего не делала при отчиме никогда в жизни. Курить она бросила лет двадцать назад, хотя в последнее время покуривала, но так, чтобы никто не видел, уходя для этого через веранду в беседку сада. Теперь же она дымила без удовольствия, но с нарочито дерзким выражением лица, словно приговоренная к смерти, выкуривающая свою последнюю сигарету. Отчим стоял у камина и машинально гладил пальцами резную шкатулку из слоновой кости, которую не так давно подарил матери. Весь вид его выражал тоску и боль. Лицо осунулось и заострилось. Полковник сжал зубы так крепко, что желваки, ходящие туда сюда, казалось, вот вот прорвут натянутую до предела кожу скул.

— Ты слышишь, что я тебе говорю, Андрей? — требовательно выкрикнула мать, делая затяжку и шумно выпуская дым из тонких ноздрей.

— Да, Мариша, — сделав над собой усилие, глухо ответил отчим. — Я понял.

— И что с того, что ты понял? — снова повысила голос мать. — Юрик — не твой сын, я тысячу раз могу это повторить! Хочешь, выйду на улицу и закричу, чтобы все узнали? Мне надоело притворяться, изображая добропорядочную жену! Я просто женщина, которая имеет право на счастье, я не хочу скрывать, что родила ребенка от человека, которого люблю! И он меня любит! Понимаешь ты, любит! И мы хотим быть вместе! Ты лишний, ты мне не нужен, убирайся прочь! Ненавижу тебя и твою никому не нужную доброту!

Марьяна била словами наотмашь, но отчим держался молодцом. В какой то момент он, должно быть, перестал ее слушать и, выключив слух, стоял у камина, поглаживая рукой прохладную слоновую кость ларца. Когда Марьяна замолчала, иссякнув в своей злобе, Андрей вскинул голову и посмотрел на нее долгим измученным взглядом. Его отношение к жене можно было назвать даже не столько любовью, сколько преклонением. Благоговением. Обожанием. Полным растворением в ней. Полковник Шаховской Марьяну боготворил и на ее грубые выходки взирал невозмутимо философски, как смотрит набожный крестьянин на разбушевавшуюся стихию, уничтожившую весь его урожай.

— Ты можешь любить меня, можешь ненавидеть, это ничего не меняет, Юрик все равно мой сын, хоть и родила ты его не от меня. А любить кого угодно — это твое право, — твердо проговорил отчим и, заметив нас с Юриком в дверях, протянул к малышу руки. — Сынок, — ласково улыбнулся он, маня мальчика к себе. — Иди скорее к папке на ручки!

Малыш бросил оборванный по пути в гостиную лист фикуса, занимавший до этого все его внимание, и, восторженно бормоча одному ему понятные слова приветствия, ринулся к Андрею.

— Идем ка спать, герой, что то мы припозднились, — озабоченно говорил отчим, целуя тугие щечки Юрика и его пухлые пальчики, которые мальчик азартно совал Андрею в рот.

— Я могу быть свободна? — устало осведомилась я, направляясь в прихожую.

— Жень, привет, мы с тобой не поздоровались, — откликнулся Андрей, поднимаясь по лестнице вместе с Юриком. — Куда собралась на ночь глядя?

— Пойду в бассейн, там до десяти, может, успею полчасика поплавать, — откликнулась я.

— Куда ж ты без ужина? — встрепенулась мать.

— Благодарю, я сыта, — пробормотала я.

— Она же еще и обиделась! — возмутилась Марьяна, рывком поднимаясь с кресла и устремляясь на кухню. — Ребенка не уложила, ужин не приготовила! Ничего не сделала. Лентяйка безрукая.

— Спасибо на добром слове! — проговорила я, надевая пальто.

Во дворе послышался шум подъехавшей машины, из открытых окон которой на всю округу разносилась музыка. Сиплый мальчишеский голос самозабвенно читал рэп, припев подхватывали высокие девичьи голоса. Музыка утихла, в замке загремел ключ, дверь распахнулась, и на пороге появился Василий в обнимку с ярко накрашенной девицей. Подруга висла на Василии, точно была не в силах идти без посторонней помощи. А может, так оно и было на самом деле, ибо от парочки спиртным разило так, что если поднести к ним горящую спичку и заставить дунуть, вспыхнувший факел сжег бы дотла Лесной городок.

— Салют, сестренка, давно не виделись! — приветствовал меня Шах, проходя на середину комнаты и опуская свою спутницу в кресло перед камином. — Как жизнь молодая? Никого еще не родила, пока меня не было?

Девица истерично захохотала, сползая с кресла на пол. На втором этаже показался Андрей, сердито посматривая на сына и его спутницу.

— Нельзя ли потише? — понизив голос, спросил он. — Я ребенка спать укладываю.

— Какого ребенка, бать? — нахмурился Василий. — Которого Марьяна Федоровна неизвестно от кого нагуляла?

Девица снова принялась хохотать, точно услышала невероятно удачную шутку.

— Чтобы я больше ничего подобного от тебя не слышал, — сурово оборвал сына Андрей. И, кивнув на хохотушку, осведомился: — А Света знает, что ты в ее дежурство отдыхаешь с не в меру смешливыми подругами? Девушка, вам домой не пора?

— Не пора, бать. Танюшка у меня на ночь останется, — лениво пояснил Василий.

— Танюшка сейчас же встанет и пойдет домой, — не терпящим возражений тоном отрезал Шаховской старший. — У тебя, сын, есть Светлана, и я не потерплю здесь других девиц.

Иронично вскинув бровь, Василий сунул руки в карманы куртки и двинулся по направлению к лестнице, на которой стоял его отец.

— И кто это говорит? — ехидно выдохнул он. — Муж образцовой жены? Вот женой бы и командовал! А ты, вместо того чтобы Марьяну из дома выгнать, ее ублюдка спать укладываешь! Ты что, не понимаешь? На нас все пальцем показывать будут! Ты не последний человек в городе! Тебя уважать должны, а не глумиться над тобой!

— Не смей мне указывать, как поступать с женой, — с трудом сдерживая прорывающийся сквозь показное спокойствие гнев, отчеканил отчим. — Еще раз сунешься в мою личную жизнь — мозги вышибу. Забирай свою красотку и проваливай! Пойди прогуляйся, воздухом подыши!

— Охренеть, из родного дома выгоняют! — присвистнул Василий, в развалку направляясь к двери. Ботинки и куртку он так и не снял, поэтому просто пнул дверь ногой и вышел на улицу. Девица вскочила с кресла и бросилась следом за ним.

— Я что, сто раз вам буду кричать, чтобы шли ужинать? — проорала с кухни мать, и Вероника, все это время простоявшая в дверях гостиной, одна единственная двинулась на зов.

Отчим отправился укладывать орущего благим матом Юрика, а я поехала в бассейн, чтобы хоть на несколько минут погрузиться в живительную воду и смыть с себя весь негатив, накопившийся за день.

* * *

Я бороздила бассейн из конца в конец, касалась бортика, поворачивала обратно и снова плыла, но мысли мои были далеко. В какой момент жизни Марьяна превратилась в чудовище, которое не говорит, а рычит, ругает, наставляет и направляет всех на путь истинный, который известен только ей одной? Думаю, что характер мамы испортился, когда ее стихи перестали быть нужны. Лишившись слушателей, Марьяна утратила смысл жизни. Но, объективности ради, стоит заметить, что и тексты ее изменились. Марьяна считает, что растет и совершенствуется, оттачивает мастерство, но последние ее стихи потеряли линейность и внятность, стали рваными и путаными, так что парни, отказавшись от сумбурных маминых текстов, по своему правы. Только отчим продолжает превозносить поэзию Марьяны, уверяя, что она — лучшая. Но Марьянина страничка в Интернете говорит об обратном. На нее перестали заходить прежние поклонники, зато зачастили новые посетители, ругающие мамины стихи на чем свет стоит. Начитавшись злобных пасквилей, Марьяна звереет и бросается на домашних. Мне то хорошо, есть где укрыться, но каково Андрею? Да и Василию приходится несладко, не говоря уже о Юрике. Малыш остро чувствует настроение матери и реагирует на ее истерики бессонницей и ревом. Даже не знаю, как мы будем жить теперь, когда Марьяна из за своей минутной прихоти обрушила на нас никому не нужную правду и семья взглянула на Юрика другими глазами. Малыш то чем виноват? Василий прав в одном — теперь все будут показывать на нас пальцем и шептаться за нашими спинами, обсуждая моральный облик любимой жены полковника Шаховского.

Простояв под душем до тех пор, пока меня не стали выпроваживать прочь, закрывая бассейн, я вышла на морозную улицу и полной грудью вдохнула зимний воздух. Дышалось на удивление легко, заботы отошли куда то далеко, жизнь заиграла новыми красками. Портить дивный вечер семейными ссорами ужасно не хотелось, и я поехала в бывшую бабушкину квартиру, где ночевала накануне. Столкнувшись в парадном с соседкой тетей Ниной, я поздоровалась и под пристальным взглядом старушки скрылась в квартире. Раскинувшись на диване с чашкой горячего чая, прикрыла глаза и погрузилась в блаженное забытье. Если вам знакомо состояние, в котором пребываешь, вернувшись с зимней улицы в теплое помещение, то вы понимаете, о чем я говорю. Пронзительный звонок в дверь прервал сонную дремоту. Взглянув на часы, я отметила, что уже почти час ночи, и, удивившись, кто бы это мог быть так поздно, пошла открывать.

— Кто там? — спросила я сквозь запертую дверь.

— Открывай, сестренка! — пробасили на лестничной клетке. — Братишка пришел!

Визит Василия стал для меня полной неожиданностью, и я, смутившись, несколько минут простояла под дверью, не зная, как реагировать на его вторжение. Впустить и выслушать, зачем он явился? Или не открывать дверь, сказавшись нездоровой? Наконец я решила, что важного он мне ничего не скажет, а о неважном можно поговорить и завтра, и принялась урезонивать Шаха:

— Василий, иди домой. Если что то хочешь мне сказать, придешь завтра. Тогда и поговорим.

— Хватит ломаться, дешевка! — внятно произнес Василий, ударяя ногой в обитую дерматином дверь. — Столько лет недотрогу из себя строила! Девочкой паинькой прикидывалась! А сама такая же, как твоя мать! Шлюха подзаборная! Открывай, говорю!

В глазок было видно, что Василий безобразно пьян и еле держится на ногах. Стоит, покачиваясь и ухватившись руками за косяк.

— Убирайся, Шаховской, я вызову полицию! — пригрозила я, наблюдая, как парень борется с желанием присесть, а лучше прилечь.

Истратив последние силы на борьбу с самим собой, Шах медленно сполз руками по стенке и завалился на коврик. Я никогда не видела Василия орущим, потерявшим над собой контроль или, вот как сейчас, смертельно пьяным, и его странная выходка поставила меня в тупик. Стоя под дверью, я все ждала, когда же он поднимется, но Василий продолжал лежать на лестничной площадке. Оставить парня валяться так, значило унизить его отца, а Андрея я уважаю. Отчим не сделал мне ничего плохого, наоборот, относится ко мне как к равной и смотрит с немым сочувствием и пониманием всякий раз, когда Марьяна принимается меня бранить, ибо и сам нередко оказывается в моей шкуре. Поэтому я приоткрыла дверь и затащила сына полковника внутрь квартиры, уложив в тесной прихожей на коврик, на котором делаю зарядку. Василий заворочался, но не проснулся. И только я подумала, что все устроилось как нельзя лучше, как в дверь сначала позвонили, потом постучали, и встревоженный голос соседки прокричал:

— Женя! Жень, открой! У тебя все в порядке? Открывай! Я слышала шум! Я не уйду, пока ты не откроешь!

Представив, какими глазами тетя Нина будет смотреть на раскинувшегося на коврике Василия, я сочла за благо промолчать, сделав вид, что меня нет дома.

— Не пойму, уехала она, что ли? — размышляла вслух старушка, продолжая стоять под дверью и давить на кнопку звонка.

Так и не откликнувшись на зов, я перешагнула через похрапывающего Василия, приняла душ и, закрывшись в комнате, забралась в кровать. Представить, каким будет утро, у меня не хватало фантазии, поэтому я потеплее укуталась в одеяло и провалилась в сон.

* * *

Проснулась я от того, что телефон на журнальном столике заливался пронзительным звоном. Сняв трубку, услышала голос, который показался мне знакомым, но так вот сразу вспомнить, кто это, я не могла, ибо еще не до конца проснулась.

— Женя, здравствуйте, — проговорили на том конце провода. — Брат у вас?

Я вспомнила ночную выходку Василия и смущенно пробормотала:

— Да, у меня, а что случилось?

В трубке повисла долгая пауза, после чего незнакомец сухо проговорил:

— Не могли бы вы одеть Юру и привезти в полицейское управление?

— У меня его нет, Юра дома, на Дачной, — растерянно протянула я, не понимая, чего от меня хотят, зато определив, чей голос слышу в трубке. — Валерий Львович, что случилось? Почему вы звоните мне насчет Юры?

— Женя, вы только что сказали, что брат у вас, — рублеными фразами выводил меня на чистую воду следователь Лизяев. — Теперь вы говорите, что Юра не у вас, а дома. В чем дело, Женя? Зачем эта ложь?

— Я говорила не о Юре, а о сводном брате, — промямлила я, краснея до корней волос от одной только мысли о том, что сейчас думает мой собеседник.

— Поня ятно, — многозначительно протянул он. И подытожил: — Значит, у вас в данный момент находится Василий Шаховской, а где Юра, вы не знаете.

— Именно так, — выдохнула я.

— И как давно у вас Василий?

— Примерно с часа ночи, — откликнулась я. И, не выдержав неизвестности, взмолилась: — Валерий Львович, вы можете объяснить, что случилось?

— Приезжайте вместе с Василием на улицу Дачную, жду вас у дома родителей, — холодно отрезал следователь, вешая трубку.

Торопливо натянув джинсы и застегнув на все пуговицы блузку, чтобы не провоцировать сводного брата на грубость, я отперла дверь комнаты и шагнула в прихожую, рассчитывая обнаружить на полу Василия. Но, к моему немалому удивлению, Шаха в квартире не оказалось. Сколько он проспал и когда ушел — оставалось загадкой.

До Дачной я долетела за считаные минуты. Во дворе дома отчима стояла карета «Скорой помощи», микроавтобус и полицейский «Форд». Я похолодела, еще не зная, что произошло, но уже догадываясь, что ничего хорошего меня не ждет. Пока я парковалась, следователь Лизяев вышел из коттеджа и направился ко мне. Смерил жалостливым взглядом и придерживая за локоть, отвел в сторонку.

— А где же, Женя, ваш родственник? — озадаченно осведомился он, и я уловила в его голосе плохо скрываемую ревность.

— Понятия не имею. Я не знаю, когда он ушел, — честно призналась я. — Проснулась — а его уже нет.

— Хорошо, мы это выясним, — откликнулся сотрудник полиции. И принялся деловито рапортовать, как он умел это делать: — Ситуация такова. В доме ваших родителей сегодня ночью произошло ЧП. Неизвестный расстрелял Марьяну Колесникову и, возможно, Юру.

Сердце оборвалось и ухнуло вниз, а грудь сдавило стальным обручем. Слова Лизяева, точно обухом, ударили меня по голове, и все дальнейшее я слышала, словно сквозь вату.

— Женщина погибла на месте, мальчика пока не обнаружили, — глухо долетал до меня голос Лизяева. — Кроватка пробита пулями, но крови в ней нет. Это позволяет надеяться, что ребенок жив и только похищен. Вам что нибудь известно об обстоятельствах дела?

Оглушенная известием, я стояла, как каменная, не в силах пошевелиться и разглядывала искрящийся под ногами снег. В голове у меня всплывали вопросы, ответы на которые мне нужно было получить прямо сейчас.

— Из чего убили маму? — выдохнула я, стараясь не замечать долго копившиеся где то внутри и вдруг прорвавшиеся наружу горячие слезы, которые я размазывала по щекам колючей варежкой. — Где был Андрей? Вероника? Они что, ничего не слышали? Как такое может быть? А Юрочкины теплые вещи? Вы проверяли? Они на месте? Если малыша украли, его должны были одеть! Не могли же его унести в одной пижамке!

— Отвечаю по порядку, — обстоятельно начал Лизяев. — Марьяну Федоровну застрелили из боевого оружия, точнее определит эксперт. Андрея Сергеевича в момент преступления не было дома, его по телефону срочно вызвали, вернулся полковник поздно ночью, принял снотворное и, чтобы не будить жену и сына, лег спать в кабинете. Вероника Николаевна сразу же после отъезда полковника отправилась гулять с собакой, что подтверждает свидетель. Вернулась она через два часа, выпила с мороза немного коньяку и тоже легла спать. И она, и ваш отчим уверяют, что спали крепко и ничего не слышали. А что касается вещей Юры, сейчас мы пойдем и посмотрим, все ли на месте или чего то не хватает, — закончил следователь, разворачиваясь к дому. Он сделал пару шагов и тут же остановился, сообразив, что я так и продолжаю стоять на месте, точно изваяние. Кинув на меня подбадривающий взгляд, Валерий Львович проговорил: — Ну ка, Женя, возьмите себя в руки! Из Москвы с минуты на минуту прибудет оперативная группа. Дело резонансное, передано Следственному комитету. Мужайтесь, слышите?

— Попробую, — всхлипнула я, смахивая бежавшие по лицу слезы и с трудом трогаясь с места, чтобы направиться следом за Лизяевым.

Все обитатели дома собрались в гостиной, включая домработницу, которая и обнаружила тело мамы. На разных концах дивана сидели бледный отчим и заплаканная Вероника. Ольга Владимировна пристроилась на стуле, всячески демонстрируя свою непричастность к случившемуся. У нее в ногах крутилась Бося, выказывая особое расположение дом работнице. Василия среди собравшихся не оказалось, да, честно говоря, после ночного инцидента я и не ожидала его здесь увидеть. Заметив меня, отчим сдержанно кивнул и отвернулся, а Вероника закусила губу и затряслась в беззвучных рыданиях, прикрыв глаза рукой. Лишь домработница встрепенулась и оживленно заговорила:

— Женечка, такое несчастье! Кто бы мог подумать! Я пришла, как обычно, к девяти, открыла дверь своим ключом — ничего не взломано, двери заперты, в общем, все как всегда. Слышу — тихо как то очень. Обычно Юрик в это время кашу ест, а сегодня на кухне никого. И сверху, из детской, его голосок не доносится. Я поднялась наверх, а там — ужас! Дверь в детскую распахнута, в центре комнаты лежит Марьяна Федоровна, уже холодная, весь пол в крови, и кроватка Юрика вся в дырках. Я туда сюда — Юрика нигде нет. Тогда я бегом в хозяйскую спальню, там пусто, я спустилась вниз, в кабинет, бужу, кричу: вставайте, Андрей Сергеевич, Юрик пропал! Слышу, Вероника Николаевна не своим голосом блажит, и понимаю, что это она поднялась в детскую и увидела Марьяну Федоровну. Оказывается, все в доме спали и никто ничего не слышал! Вот ведь кошмар то!

— Спасибо за рассказ, Ольга Владимировна, вы нам очень помогли, — оборвал разговорчивую женщину следователь. — Показания мы сняли, если понадобитесь — вызовем в управление.

— Так я пошла? — уточнила домработница, поднимаясь со стула.

— Идите, только поменьше болтайте.

— Андрей Сергеевич, — повернулась женщина к отчиму. — Может, прибраться надо? Пол замыть или еще что?

— Не надо, спасибо, как понадобитесь — Андрей Сергеевич вас пригласит, — по хозяйски распорядился Лизяев.

Мелкими шажками Ольга Владимировна пересекла гостиную и скрылась в прихожей. Выглянула оттуда, одеваясь и сокрушенно качая головой. Через пару минут за домработницей закрылась дверь, и следователь повернулся ко мне.

— Ну вот, Женя. В общем и целом картина происшедшего вам ясна. Вы лучше других знакомы с вещами мальчика. Поднимитесь наверх, посмотрите, все ли на месте.

Я двинулась к лестнице на второй этаж и, проходя мимо камина, замедлила шаг. Только вчера на каминной полке стояла резная шкатулка, я это видела своими собственными глазами. Теперь же на ее месте виднелся не тронутый пылью прямоугольник, в то время как на остальном мраморе полки лежал тонкий серый слой ее. Вчера Ольга Владимировна весь день занималась полом, и до протирки мебели, похоже, руки у нее так и не дошли.

— Шкатулка, — проговорила я, оборачиваясь к Андрею. — Где шкатулка?

И тут я заметила серебряный крест деда Федора размером с авторучку, хранившийся в шкатулке. Теперь он сиротливо валялся у стены недалеко от камина.

— И почему крест на полу? — обескураженно протянула я.

Подняв с пола крест, я провела рукой по холодной гладкой поверхности, будто просила у деда прощения, и положила семейную реликвию в карман. Отчим поднялся с дивана и подошел ко мне. Внимательно осмотрев пустое место, он тронул пальцем пыль, заглянул под мебель, подошел к Лизяеву и распорядился:

— Валера, запиши в протокол, что с места происшествия похищены старинные часы, брегет, находившиеся в шкатулке слоновой кости. Стоимость шкатулки двести долларов США, я сам ее покупал на Рождество. Брегет оценить не берусь, это вещь Марьяны, и моя жена считала его бесценным.

* * *

Охлаждение в отношениях с Софьей отрезвило Цветаеву. Случилось это в тот момент, когда, увлеченная Мандельштамом, Марина на два дня оставила возлюбленную одну. А вернувшись в уютную квартирку Сони, где частенько проводила время одна или с маленькой Алей, с удивлением увидела большую толстую женщину, с самым недвусмысленным видом восседавшую на кровати Парнок. Жалость к Сереженьке сжала горло и заставила Марину взглянуть на ситуацию другими глазами. Жив ли он, умер — она не знает. Приехал на некоторое время в Москву, кроткий и всепрощающий, его призвали в армию, он должен был пройти курс в школе прапорщиков. Сказал перед отъездом на фронт: «Ни в чем не вините себя, Мариночка, и верьте — все будет хорошо». Не обвинял, не укорял, не казнил презрением, а только любил и боготворил. После этого родилась Ирина. И вот Марина одна с двумя детьми в разоренной войною Москве сидит, ежась от холода, в пустой темной комнате, где мебель пошла на растопку камина, и думает, что бы еще продать или выменять на хлеб. Дети — старшая Аля и младшая Ирина — худы и слабы. Добрые люди советуют отдать их в приют в Кунцево, но Марина не решается расстаться с малышками. С Алей — потому, что она не по годам умненькая, а с Ириной — потому, что слишком слабенькая. Вот если бы продать брегет и купить детям еды…

Приехавшая через месяц Анастасия с трудом узнала старшую сестру в раздавленной жизнью женщине, сидящей за столом перед раскрытой тетрадью, исписанной стихами. В комнате было нетоплено, грязно, пахло сиротством и смертью.

— Ася, все плохо, — сообщила Марина, как только сестра вошла к ней в дом. — Вот, продала брегет — и все пошло прахом. Не слышала? Ирина умерла.

— Как так? Когда? — всплеснула руками Анастасия.

— Да, умерла, — эхом откликнулась Марина. — В детдоме. От голода. На похороны я не поехала.

— Отчего же?

— У Али была температура, — с трудом выдавила из себя Марина. И, дерзко мотнув головой, глянула сестре прямо в глаза: — А если честно — то не смогла. Если к живой не приехала… Ах, Ирина, Ирина! Зачем ты пришла в этот мир? Получать шлепки? Слушать окрики? Петь, раскачиваясь, «Маина, Маина, Маина моя!»? Ей было уже три года, а она ведь и не говорила толком! Непослушная была, и я привязывала ее к креслу и запирала в темную комнату, чтобы не мешала писать. А Аля меня всегда слушала, разговаривала со мной, как взрослая. Получается, я выбрала из двух дочерей одну, забрала Алю из детдома, а Ирину оставила. Аля болела, ей было плохо, а Ирина ничего, пока держалась. И я забрала домой Алю. Выхаживала, как могла, сидела над ней ночами. А через месяц ко мне на улице подошла женщина и говорит: «Вы мать Ириночки? Умерла она, хоронить будем завтра. Приезжайте». Я пообещала, но не поехала. Не смогла. Все плохо, Ася. Все плохо. Нет вестей от Сережи, я с ума схожу! Душой я с Сереженькой, там, на Дону, пишу сейчас цикл стихотворений «Лебединый стан». Про мальчиков военных, молодых генералов белогвардейского движения.

— Муся, да разве можно? — оторопела Анастасия. — За это и расстрелять могут!

— Мне все равно, — безразлично откликнулась Цветаева. — Можно, нельзя — какая разница? Все мысли мои только о Сереженьке! А если он ранен? А вдруг убит? Нет, даже думать не хочу! Господи, — надрывно взмолилась Марина, рискуя разбудить Алю, спавшую в углу комнаты на заваленной тряпьем кровати. — Господи, если Сережа останется жив, никуда его больше от себя не отпущу, буду повсюду идти за ним как собака!

Только теперь Цветаева младшая обратила внимание, что сестра скручивает самокрутки из пожелтевшей газеты и смешанного с мусором табака.

— Боже мой, Муся, ты что же, махорку куришь? — воскликнула Анастасия. — Где ты ее взяла?

Не отрываясь от своего занятия, Марина устало проговорила:

— А, это? Грабитель оставил. С неделю назад залез к нам с Алей, походил, посмотрел на нашу нищету и неустроенность и, ничего не взяв, смахнул со стола на пол мусор и отсыпал махорки, оставил газету и пару конфет. Пожалел, получается. Хороший человек.

— Ведь Аля недавно болела, зачем же ты гуляешь с ней по такому морозу? — растерялась сестра.

— Какой там гуляю, — невесело усмехнулась Цветаева. — Брегет ходили закладывать. Чтобы муки купить. Подходит срок перезаклада, а денег нет. Ася, милая, что мне делать? Если не выкуплю брегет — сердцем чувствую, случится непоправимое. Сейчас переписываю мемуары для князя Волконского, он обещал помочь, очень надеюсь, что заплатит достаточно для выкупа.

Ася покачала головой, взяла веник и принялась наводить порядок в запущенном жилище сестры. Расчеты на князя оправдались. Через три дня, стремительная и легкая, похожая на египетского мальчика, Марина буквально ворвалась в ломбард. Встала в конец длинной очереди из исхудалых людей, прижимающих к себе то немногое, что уцелело от прежней жизни, и стыдливо отводящих друг от друга затравленный взгляд. Марина с трудом дождалась, когда настанет ее черед заглянуть в полукруглое окошко. Служащий вскинул на нее безразличные глаза и деловито принял квитанцию.

— Перезаклад? — скучным голосом осведомился он.

— Нет, выкуп, — живо откликнулась Цветаева.

Служащий с интересом посмотрел на клиентку и уточнил:

— Вы уверены?

Теперь все несли сдавать ювелирные украшения и предметы старины, и практически никто их не выкупал. Ценились еда, дрова, теплая одежда, а золото и бриллианты ничего не стоили. Изредка особо оптимистичные граждане возвращались, чтобы перезаложить какую нибудь бриллиантовую брошь в надежде, что хорошие времена не сегодня завтра вернутся и этой брошью будет что украсить… Но за все время военного коммунизма мало кто вернулся, чтобы окончательно выкупить свой залог.

— Абсолютно уверена, — резко отозвалась клиентка, выкладывая на прилавок деньги.

Служащий окинул изумленным взглядом гражданку с мерцающими зелеными глазами и, пересчитав ассигнации, звякнул о прилавок массивными золотыми часами на серебряной цепочке. Марина взяла талисман и, ощутив в руке его тяжесть, тут же испытала небывалое спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Не чуя под собой ног, Цветаева шла домой по Борисоглебскому переулку, почти не касаясь утоптанного снега, торопясь увидеться с сестрой и рассказать ей, что теперь все будет хорошо. Марина вбежала в покосившийся дом, за время революции как то внезапно просевший и обветшавший, и, поднявшись на второй этаж, столкнулась с Асей. Сестра стояла перед дверью единственной пригодной для жилья комнаты, как будто боялась пропустить возвращение М. Заметив поднимающуюся по лестнице сестру, она взмахнула измятым конвертом и радостно заговорила:

— Муся, радость то какая! Только что принесли письмо от Эренбурга! Прости, я не удержалась — прочла. Илья пишет, что нашелся Сережа! Сережа жив, представляешь? И даже не ранен! Он в Чехии, учится в Пражском университете!

— Мы с Алей немедленно едем к нему, — решительно проговорила Марина и устремилась мимо сестры в комнату собирать вещи.

* * *

Я отлично помнила, как к матери попали эти часы. Случилось это в Сент Женевьев Дюбуа, когда Марьяна вела экскурсию по Русскому дому, где доживали свой век белогвардейские эмигранты. Когда мы собирались в пригород Парижа, мама рассказывала, что еще до моего рождения она частенько водила экскурсии по Русскому дому. И как то к юной маме, которая тогда и не думала становиться мамой, а училась на четвертом курсе института и проходила в Париже практику, устремился благородного вида старик на инвалидной коляске, явно намереваясь ей что то сказать. Приблизившись к Марьяне, он учтиво поцеловал ей руку и по русски, но с легким акцентом, проговорил:

— Мадемуазель Колесникова, если не ошибаюсь?

Мама согласно кивнула, а пожилой обитатель французского дома для престарелых продолжал:

— Я сразу вас узнал, вы очень похожи на Катю Колесникову, супругу Николая Андреевича. Мне доводилось бывать в доме генерала на улице Сен Клер. Помню, у Колесниковых еще был славный сынок, Федор. Должно быть, вы приходитесь ему родственницей?

— Федор Николаевич мой отец, — пролепетала практикантка.

— Вот как? — вскинул брови старик. — Как ваше имя?

— Марьяна, — ответила моя будущая мама.

— Да что вы говорите? — удивился мамин собеседник. И распевно прочитал: — Кто создан из камня, кто создан из глины, А я — серебрюсь и сверкаю! Мне дело — измена, Мне имя — Марина, Я — бренная пена морская!

— Это Цветаева! — обрадовалась Марьяна, всегда считавшая себя последовательницей русской поэтессы.

— Как будто про вас написано, — польстил маме старик.

— Но меня зовут не Марина, а Марьяна.

— Простите великодушно, не расслышал, — смутился мамин собеседник. — Вы любите Цветаеву?

— И даже пишу стихи, совсем как она! — радостно подхватила мама.

— Сейчас все ее любят, — ворчливо заметил русский. — Это при жизни Цветаевой пришлось несладко. В память о моем знакомстве с генералом Колесниковым хочу подарить вам брегет, который служил Марине Ивановне оберегом. Эта вещица принадлежала Наполеону и, говорят, приносила ему удачу. Имейте в виду, мадемуазель Колесникова, потеряв сей талисман, Бонапарт лишился былой славы. Так что храните его в надежном месте и никому не показывайте, чтобы потом горько не пожалеть.

Мамин новый знакомый принялся шарить под пледом в поисках старинных часов, когда из глубины сада показался санитар, проворно подхватил коляску за ручки и покатил по дорожке в сторону корпуса. Старик пытался протестовать, но его не слушали. Марьяна разочарованно смотрела вслед загадочному обитателю Русского дома, которому так и не удалось одарить ее брегетом Наполеона, служившим талисманом самой Марине Цветаевой. После возвращения на родину маму вызывали в комитет госбезопасности и с пристрастием допрашивали, о чем она беседовала с обитателем Русского дома, грозя отчислением из института, но мама проявила твердость и так ничего и не сказала про брегет. Ее простили и оставили в инязе, поверив, что это была ни к чему не обязывающая беседа о России.

Все это я услышала в номере гостиницы перед поездкой в Сент Женевьев Дюбуа, а уже во время экскурсии Марьяне снова принялся махать рукой какой то старик в инвалидной коляске, жестами показывая, чтобы она шла за ним. Даже я, семилетняя, понимала, что это не может быть тот самый дед, который разговаривал с мамой много лет назад. Если он, конечно, не Вечный Жид и не бессмертный Дункан Маклауд из клана Маклаудов. Я с интересом наблюдала, как мама извинилась перед экскурсантами и проследовала за угол главного корпуса, куда покатил обладатель коляски. Я побежала за ними, опасаясь пропустить самое интересное. Свернула за угол и увидела, как Марьяна наклоняется к старику и тот торопливо говорит:

— Мне сказали, что вы — Марьяна Колесникова.

— Да, это я, — согласилась мать.

— Мой покойный друг просил передать вам это.

И старик вложил маме в руку сверток размером с сигаретную пачку. Наученная горьким опытом, Марьяна быстро сунула сверток в самое потаенное отделение сумки, хотя настали другие времена и опасаться бдительных органов, неусыпно следивших за своими гражданами при советской власти, было уже не нужно. Весь день Марьяна ходила, словно потерянная, то и дело ощупывая пакет на дне сумки, а вечером, запершись в гостиничном номере, мы развернули подарок старика и ахнули. Перед нами лежали золотые часы, которые мало того, что были исправны и ходили, но еще имели богато украшенную пухлую крышку, откидывающуюся с мелодичным щелчком, а также серебряную витую длинную цепочку, заканчивающуюся золотой крепежной клипсой.

— Женька, эти часы держала в руках Марина Цветаева! Представляешь? — тормошила меня Марьяна.

— Представляю, — солидно отвечала я.

Цветаеву я знала. Ее неулыбчивое лицо с серьезными, как у учительницы, глазами было изображено на внутренней стороне сборника стихов «Вечерний альбом», который всегда лежал на тумбочке у маминой кровати рядом со сборником стихов Ахматовой «Вечер». Ахматова из «Вечера» мне нравилась гораздо больше. Она напоминала испанскую танцовщицу, горячую и страстную, как Кармен. И мне, еще не знакомой со стихами великих русских поэтесс, тогда казалось, что роковая красавица Ахматова прожила жизнь, полную пламенных страстей, а бесцветная Цветаева — жизнь скучную и серую, как школьная доска. Когда я поделилась соображениями с матерью, Марьяна засмеялась и щелкнула меня по носу.

— Читай стихи Марины Ивановны, глупышка! Твоя роковая Ахматова против Цветаевой просто монашенка!

И я, взяв с тумбочки «Вечерний альбом», открыла для себя Цветаеву. Поэтому и ответила Марьяне так уверенно.

— Глупая маленькая девочка! — вальсировала по номеру мать с подарком в руках. — Что ты понимаешь? Я буду хранить этот брегет всю свою жизнь, а после смерти завещаю тебе! Брегет должен всегда находиться в нашем доме и охранять нас от бед. Только никому его не отдавай и не продавай, а то прокляну! Я приду к тебе из могилы, протяну костлявые руки и прошепчу мертвым голосом: «Женька! Зачем продала брегет Цветаевой?»

Марьяна повалила меня на кровать и начала щекотать, приговаривая:

— Не продашь? Поклянись, что не продашь, а то не отстану!

— Ну, не продам, не продам, — буркнула я, выворачиваясь из цепких маминых объятий.

Вдруг мама сделалась очень серьезной и, присев передо мной на колени, строго потребовала:

— Не продавай, не отдавай и никому о нем не говори! Пусть это будет наш секрет! Поняла, Женя? А то не будет тебе счастья. Материнское проклятие — страшная вещь!

Я испуганно заверила ее, что поняла, и только после этого мама успокоилась. Марьяна спрятала брегет в бархатный чехольчик и убрала в сумку, которую всегда носила с собой. Когда вышла замуж и осела в коттедже Андрея, завела для реликвии шкатулку. Вообще то в ней хранился старинный дедушкин крест на замшевой подушке, набитой ватой. Под эту подушку Марьяна и убрала мешочек с часами. Желая порадовать жену, отчим подарил ей на это Рождество красивый ларец из слоновой кости, в который и перекочевали Марьянины сокровища, о которых Андрей думал, что и крест, и часы — память о маминых родителях. И вот брегет пропал, а Марьяна погибла. Я вспомнила, как мать обещала проклясть меня, если брегет исчезнет из нашего дома, и явственно ощутила, как неприятный холодок пробежал у меня по спине. Вообще то в загробную жизнь я не верю, но, зная Марьяну, ни секунды не сомневаюсь: проклятье непременно сбудется, если я не разыщу брегет и не верну его на место.

* * *

Друг семьи Илья Эренбург предложил Марине приехать к нему в Берлин, куда затем планировал вытащить Эфрона. В столице Германии, гостеприимной к эмигрантам, у Цветаевой вышло несколько сборников стихов, встреченных бывшими соотечественниками на ура. Откликнулся из России даже Борис Пастернак, написавший Марине столь искреннее письмо, что молодая женщина со свойственной ей страстной порывистостью тут же заочно в него влюбилась. Марина восхищенно ответила на послание Бориса, Пастернак охотно отозвался на ее романтичное письмо, и между двумя блестящими поэтами завязалась любовная переписка. Помимо эпистолярного романа с Пастернаком Марина увлеклась владельцем издательства «Геликон». Приезд Эфрона в Берлин пришелся как раз на расцвет этой пламенной страсти. Промучившись и напрасно прождав, когда с жены схлынет очередное наваждение, Сергей был вынужден вернуться в Прагу. Цветаеву он ни в коем случае не осуждал и говорил знакомым, что жену его, Марину Ивановну, нельзя судить обычными мерками, ибо она — поэт. После отъезда Эфрона Марина испытала отрезвление, окрестила бывшего возлюбленного «бархатным ничтожеством» и, прихватив Алю, отправилась следом за Сергеем Яковлевичем. По сложившейся в их доме традиции она никогда не называла Эфрона «супруг» или «муж», а только Сереженька либо Сергей Яковлевич, и непременно на «вы».

После сытого Берлина с его уютным кафе «Прагердиле», где собиралась бежавшая от Советов интеллигенция, неплохо чувствовавшая себя в Германии, спартанский быт Сергея показался Марине особенно убогим. Правительство Чехословакии проявило лояльность по отношению к беженцам и предоставило бывшим офицерам царской армии не только возможность учиться в Карловском университете, но и позаботилось о жилье для студентов. Рассчитывать на пятизвездочный отель в подобных условиях не приходилось, и многие русские эмигранты почитали за счастье жить в полуразрушенных казармах на университетской территории. Марина расценила, что проживать с семьей в подобных условиях — чистое безумие, и Сергей перевез своих женщин в пригород Праги. Деревня Мокропсы, где они сняли комнатку, располагалась у железнодорожной станции, и глава семейства бывал там лишь наездами, остальное время проводя в студенческих казармах за подготовкой к занятиям. Деревушка оказалась довольно славная, с аккуратными домиками, окруженными ухоженными палисадниками, но Марине здесь не нравилось. Заедал быт. То, что для обычной женщины было делом привычным, для поэта Цветаевой превращалось в катастрофу. Она любила писать ранним утром, вместо завтрака ограничиваясь чашкой кофе, но это золотое время отнимали ненавистные домашние дела. Марина давно уже переложила основную их часть на плечи подрастающей дочери, но все равно должна была ходить на рынок за продуктами и готовить обед. Видя ее бытовую беспомощность, приходили помогать сострадательные соседки, но общаться с Мариной было трудно, бескорыстную помощь Цветаева воспринимала как должное, следуя своему однажды заявленному принципу, что одни рождены писать стихи, а другие — мыть посуду. Скрашивая досуг долгими прогулками по лесу, Марина вынуждена была с горечью признать, что совместная жизнь с Сережей, которого она так идеализировала в течение всех долгих лет разлуки, — совсем не то, о чем она мечтала. Это был уже не тот Белый Рыцарь, с которым она познакомилась в Крыму. Гражданская война превратила ее Орленка в сломленного, тревожно мнительного, вечно сомневающегося в себе человека. Но Марина не переставала восхищаться его преданностью добровольческому делу, сама себя уговаривая, что все идет по прежнему. А между тем Эфрон стал задумываться, правильно ли выбрал Белое движение, ведь Красная армия не менее доблестна и бескомпромиссна, чем войска генерала Корнилова, с которыми он совершил легендарный Ледовый поход. Вышедшая в Праге книга стихов Цветаевой вызвала хвалебный отклик начинающего литератора Бахраха, и истосковавшаяся по чувствам Марина с головой ринулась в свою новую страсть. Она завалила юношу требовательными и откровенными письмами, но тот, напуганный темпераментом поэта, трусливо отмалчивался, предоставив Цветаевой быть единственной героиней ею же придуманного романа. Не получив ответа на свои послания, Марина дала поклоннику отставку и, решив, что пришло время Але идти в школу — девочке шел одиннадцатый год, — уговорила Сергея перебраться в Прагу.

* * *

— Значит, из дома похищены антикварные часы, брегет и шкатулка слоновой кости, — констатировал следователь Лизяев, пристально рассматривая осиротевший камин.

— Думаю, я знаю, кто мог это сделать, — кашлянув, сообщил отчим.

Валерий Львович вопросительно взглянул на полковника, но вместо него откликнулась Вероника.

— Андрей говорит о незваных гостях, явившихся в дом в начале двенадцатого, — всхлипывая, пояснила мамина подруга.

— И кто же так поздно ходит к вам в гости? — с интересом разглядывая женщину, осведомился следователь. Вероника поежилась под пристальным взглядом Лизяева и целомудренно запахнула разъехавшиеся полы халата. Спохватившись, Валерий Львович поспешно отвел от стройных женских ног жадные глаза и настойчиво повторил:

— Назовите имена посетителей!

Вероника молчала, не решаясь продолжить рассказ, и ждала, что скажет хозяин дома. Андрей вернулся на диван и, стараясь подбирать выражения, начал рассказывать:

— Тут вот какое дело, Валера. То, что ты сейчас услышишь, довольно неожиданно, но я рассчитываю на твою деликатность.

— Андрей Сергеевич, вы меня знаете, — обиженно поджал губы Лизяев. — Я же никогда никому ни слова!

— Вчера Мариша вместе с Вероникой были на открытии выставки французского художника Франсуа Лурье, с которым моя жена встречалась в Париже еще до знакомства со мной. И Марьяна рассказала художнику, что Юрик — его сын.

Лизяев деликатно потупил глаза, всем своим видом выражая намерение хранить доверенную ему тайну, а отчим продолжал:

— Француз на выставке растерялся от неожиданности, но потом опомнился и вместе с Сесиль Лурье, своей супругой, приехал к нам в дом, чтобы поставить нас в известность, что сына не признает и алименты платить отказывается. Я заверил художника, что на алименты мы не претендуем, но, кажется, Франсуа не слишком то поверил. Он потребовал показать ему мальчика, уверяя, что ребенок не может быть его и это провокация. Мы все вместе поднялись в детскую, где спал Юрик, и француз сразу же заявил, что между ним и мальчиком нет ни капельки сходства. Затем месье Лурье пожелал переговорить со мной с глазу на глаз, так сказать, по мужски, и я пригласил художника в кабинет. Но вскоре мы вынуждены были вернуться в гостиную, ибо Марьяна затеяла драку с Сесиль.

— Я пыталась их разнять, но Маришка точно с цепи сорвалась, — пожаловалась Вероника. — Она отделала француженку так, что та бежала из дома как черт от ладана.

— А с чего это вдруг Марьяна Федоровна набросилась на француженку? — скупо обронил следователь с постным видом священника, принимающего исповедь.

— Как только мужчины ушли, Сесиль тут же заявила, что Марьяна никогда не была нужна художнику и весь их роман был не более чем способ завладеть брегетом Наполеона, который Марьяна получила в подарок от старика в Русском доме, — принялась пояснять Вероника. — Марьяша не поверила, тогда Сесиль осведомилась, помнит ли Колесникова санитара, который укатил кресло с престарелым русским? Так вот, сказала она, этим санитаром был Франсуа, уже тогда пытавшийся прибрать брегет к рукам и для этого устроившийся на работу в Русский дом. Колесникова закричала, что это неправда, и кинулась в драку. Сесиль схватила шубу и выбежала из дома. Я пошла за водой на кухню, чтобы успокоить разошедшуюся Марьяшу, а когда вернулась, мужчины уже сидели в креслах и вместе с Марьяной пили коньяк.

— Как это пили коньяк? — удивился Лизяев, оборачиваясь к Андрею. — Вы что, помирились с французом?

— Можно сказать и так, — пожал плечами отчим. — После побега Сесиль моя жена набросилась с кулаками на Франсуа, мне стало неловко, я извинился перед ним за Марьяну и предложил выпить. Затем с кухни вернулась Вероника и присоединилась к нам, а потом меня вызвали в управление, и я уехал. Вернулся под утро, принял снотворное и лег в кабинете спать.

Вероника согласно кивнула головой и продолжила:

— Андрей уехал, и мы остались втроем. Марьяна понемногу успокаивалась, и все вроде бы шло хорошо, но потом ей снова попала шлея под хвост, и Колесникова опять накинулась на художника, крича, что он может забрать проклятый брегет. Француз был так наивен, что поверил и очень обрадовался, выражая желание сделать это немедленно. Марьяна схватила шкатулку с каминной полки и запустила ею в художника, но, как только месье Лурье поднял брегет с пола, отобрала часы и заявила, что они будут вынесены из этого дома только через ее труп. Затем она убрала часы в шкатулку, вернула ее на каминную полку и указала Франсуа на дверь. Художник ушел, то и дело оглядываясь на камин. Но через некоторое время он вернулся за забытыми перчатками. Думаю, что тогда он и украл брегет.

— Когда же он убил Марьяну Федоровну? — растерялся следователь.

— Вам лучше знать, вы же расследуете это дело, — простодушно откликнулась Вероника. — Я столкнулась с Франсуа в дверях, когда выходила, чтобы выгулять собаку. Если Бося как следует не погуляет, ночью она будет скрестись в дверь и скулить, а спать под собачий вой, согласитесь, — довольно сомнительное удовольствие. Итак, Марьяна ушла к себе, а я одела собаку и только открыла дверь, чтобы выйти на улицу, как налетела на француза, который сказал, что вернулся за перчатками. Я окликнула Марьяну, она ответила сверху, что сейчас спустится. Больше я не видела ни его, ни Марьяны.

— Значит, подозреваемые — французские подданные, — задумчиво протянул следователь. — Ну что ж, вот приедет московский сыщик, пусть он с ними и разбирается. Пойдемте, Женя, наверх, посмотрим детские вещи. Андрей Сергеевич, вы с нами?

* * *

В Праге, в крохотной квартирке, не находя себе места и мучаясь бессонными ночами, Цветаева узнала, что такое настоящая, а не придуманная любовь. Любовь настигла Марину неожиданно, как удар молнии. Закружила и понесла, как тайфун. Подхватила, как лавина, обрушившаяся с вершины самой высокой горы, и погребла под собой ее всю, целиком, без остатка. Это случилось в одном доме, где собирались русские эмигранты. Константина Родзевича, друга Сергея по университету, Марина знала с первого дня пребывания в Чехии. И относилась к этому смазливому обходительному блондину с легкой долей иронии. Но теперь, когда стали поговаривать, что Родзевич собирается жениться на дочери их приятеля, взглянула на Константина другими глазами. Волна безумной страсти захлестнула Марину с головой. Это была стихия, бороться с которой бесполезно. Марине показалось вдруг, будто Родзевич — точь в точь статуя рыцаря Брунсвика на Карловом мосту. Он — Пражский рыцарь, это совершенно ясно, и она его любит, как никого доселе не любила! Несомненно, ей помогал брегет, все складывалось как никогда удачно. Алю удалось устроить в пансион, Сергей целиком отдавался занятиям, а Марина, предоставленная сама себе, все дни проводила с возлюбленным, гуляя по красивейшей романтичной Праге и назначая Родзевичу рандеву в кафе и синематографах. Любовники не скрывались, об этой связи начали говорить среди друзей и знакомых, и Эфрону, как ни старался он делать вид, что ничего не происходит, пришлось вызвать жену на разговор…

А в те дни в Коктебеле Макс Волошин горько жалел, что Пра умерла и не с кем посоветоваться по поводу полученного из Чехословакии письма. Елена Оттобальдовна крестила Ариадну и на правах родственницы принимала деятельное участие в жизни семьи Эфронов. В свое время матушка Волошина так переживала за деликатного Сережу, что даже взяла на себя неблагодарный труд поговорить с Парнок во время Марининого увлечения поэтессой. Но теперь Пра не было, и Волошин скорбел душой за друга в одиночестве. Держа перед собой исписанный листок, Макс сокрушенно качал кудлатой головой на могучей шее и снова и снова перечитывал послание Сергея:

«Дорогой мой Макс… Единственный человек, которому я мог бы сказать все, — конечно, ты, но и тебе говорить трудно. Трудно, ибо в этой области для меня сказанное становится свершившимся. И хотя надежды у меня нет никакой, просто человеческая слабость меня сдерживала. Сказанное требует от меня определенных действий и поступков, и здесь я теряюсь. И моя слабость, и полная беспомощность, и слепость М., жалость к ней, чувство безнадежного тупика, в который она себя загнала, моя неспособность ей помочь решительно и резко, невозможность найти хороший исход — все идет к стоянию на мертвой точке. Получилось так, что каждый выход из распутья может привести к гибели. М. — человек страстей. Гораздо в большей степени, чем раньше, — до моего отъезда. Отдаваться с головой своему урагану для нее стало необходимостью, воздухом ее жизни… Почти всегда (теперь так же, как и раньше), вернее, всегда все строится на самообмане. Человек выдумывается, и ураган начался. Если ничтожество и ограниченность возбудителя урагана обнаруживаются скоро, М. предается ураганному отчаянию. Состояние, при котором появление нового возбудителя облегчается. Что — не важно, важно — как. Не сущность, не источник, а ритм, бешеный ритм. Сегодня отчаяние, завтра восторг, любовь, отдавание себя с головой, и через день снова отчаяние. И это все при зорком, холодном (пожалуй, вольтеровски циничном) уме. Вчерашние возбудители сегодня остроумно и зло высмеиваются (почти всегда справедливо). Все заносится в книгу. Все спокойно, математически отливается в формулу. Громадная печь, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова. Ненужная зола выбрасывается, а качество дров не столь важно. Тяга пока хорошая — все обращается в пламя. Дрова похуже — скорее сгорают, получше — дольше. <…>

Последний этап — для меня и для нее самый тяжкий — встреча с моим другом по Константинополю и Праге, с человеком, ей совершенно далеким, который долго ею был встречаем с насмешкой. Мой неожиданный отъезд послужил внешней причиной для начала нового урагана. Узнал я случайно. Хотя об этом были осведомлены ею в письмах ее друзья. Нужно было каким то образом покончить с совместной нелепой жизнью, напитанной ложью, неумелой конспирацией и пр., и пр. ядами. <…>

О моем решении — разъехаться — я и сообщил М. Две недели она была в безумии. Рвалась от одного к другому (на это время она переехала к знакомым), не спала ночей, похудела, впервые я видел ее в таком отчаянии. И наконец объявила мне, что уйти от меня не может, ибо сознание, что я где то нахожусь в одиночестве, не дает ей ни минуты не только счастья, но просто покоя. (Увы, я знал, что это так и будет.) Быть твердым здесь — я мог бы, если б М. попадала к человеку, которому я верил. Я же знал, что другой (маленький Казанова) через неделю М. бросит, а при Маринином состоянии это было бы равносильно смерти. М. рвется к смерти. Земля давно ушла из под ее ног. Она об этом говорит непрерывно. Да если б и не говорила, для меня это было бы очевидным. Она вернулась. Все ее мысли с другим. Отсутствие другого подогревает ее чувства. Я знаю — она уверена, что лишилась своего счастья. Конечно, до очередной скорой встречи. Сейчас живет стихами к нему. По отношению ко мне слепость абсолютная. Невозможность подойти, очень часто раздражение, почти злоба. Я одновременно и спасательный круг, и жернов на шее. Освободить ее от жернова нельзя, не вырвав последней соломинки, за которую она держится.

Жизнь моя сплошная пытка. Я в тумане. Не знаю, на что решиться. Каждый последующий день хуже предыдущего. Тягостное одиночество вдвоем. Непосредственное чувство жизни убивается жалостью и чувством ответственности. Каждый час я меняю свои решения. М. б., это просто слабость моя? Я слишком стар, чтобы быть жестоким, и слишком молод, чтобы присутствовать отсутствовать. Но сегодня мое сегодня — сплошное гниение. Я разбит до такой степени, что ото всего в жизни отвращение, как тифозный. Какое то медленное самоубийство. <…>»  [3].

Сергей писал другу правду. Марина вернулась в семью. Она сделала свой выбор, рассудив так, как посоветовала цыганка. Черноволосая носатая женщина, к которой Марина пришла от отчаяния по совету чешской приятельницы, кивком указала на низкую кушетку, стоящую по другую сторону покрытого алой скатертью стола, и, даже не спрашивая, зачем она здесь, медленно проговорила по чешски:

— Знаю, что душу мучит. Хочешь разорваться между ними двумя, голубка. Оградить от беды. Так не получится. Но выход есть. С одним останешься сама, другому отдашь самое дорогое. С кем сама останешься — будет под защитой твоей любви, второго талисман защитит.

Расплатившись с гадалкой серебряным браслетом, снятым со своей руки, Марина вышла из темного полуподвала, пропахшего благовониями, на яркое летнее солнце и, медленно ступая по мощеным улочкам пражских улиц, понесла Родзевичу самое дорогое, что у нее было, — брегет Наполеона.

* * *

Каждый шаг наверх, приближающий к месту смерти матери, давался мне с огромным трудом. Я поднималась, словно на эшафот, ощущая себя смертницей перед казнью. Хотелось закрыть глаза и не открывать их вообще. Но мои желания в расчет никто принимать не собирался, и я вынуждена была заглянуть в детскую. Открывшаяся картина оказалась ужасающей. Очерченный мелом силуэт в центре комнаты давал точное представление о том, в какой позе Марьяна встретила смерть. В глаза бросились раскинутые руки, точно стремящиеся закрыть лежащего в кроватке сына, и вывернутые в стороны ноги, не успевшие донести ее до малыша прежде, чем приключилась беда. И кровь, кровь, повсюду кровь. И детская кроватка, изрешеченная пулями. В ней еще лежали, сдвинутые к стене, пластмассовые зверушки во главе с безносым слоником, снятые с карусели моим маленьким братом. Но был ли жив сам Юрик, знал один Бог. И только теперь я поняла, что случилось непоправимое. Осторожно, стараясь не наступить, я перешагнула меловой контур, сдернула со стула колготки, еще пахнущие Юриковой присыпкой и кремом от опрелостей, и, уткнувшись в них лицом, беззвучно завыла.

— Женя, не надо, прошу, — тронул меня за плечо отчим, глядя поверх моей головы больными красными глазами. — Нельзя терять время. Если Юрика похитили, найти его живым возможно лишь в первые трое суток. Давай сосредоточимся на главном. Посмотри внимательно и скажи — что из вещей пропало?

Взяв себя в руки, я подошла к шкафу, рывком распахнула дверцы и стала осматривать полку за полкой.

— Нет голубого одеяла с медвежатами, — сообщила я. — Сейчас проверю вешалки, висит ли комбинезон.

Комбинезон был на месте, как и остальная одежда мальчика.

— Ну что, Валер, прямо сейчас объявляй в розыск Шаховского Юрия Андреевича две тысячи двенадцатого года рождения, глаза голубые, волосы светлые, вьющиеся, одет в синюю пижаму с красными корабликами, бело желтые полосатые носки и голубое одеяло с мишками.

— Ну, вы даете, Андрей Сергеевич! Откуда вы знаете, во что он был одет? Женя же не говорила… — оторопел следователь Лизяев.

— Знаю, Валера. Я сам сына спать укладывал, — ответил отчим, отводя глаза от крови на полу.

Я вышла из детской и, как сомнамбула, двинулась к себе. Упала лицом на кровать и так лежала. Лежала долго, не плача, вспоминала маму в самые светлые ее моменты. Ее и маленького Юрика. Милую улыбку малыша, озорные глаза, смешные словечки, которые он так любил говорить и которые никто не понимал. Вспоминала, как мама давно, еще до школы, предложила называть ее Марьяной, чтобы все думали, что мы — сестры. Как мы гуляли по Парижу, наслаждаясь летним солнцем и красивейшей архитектурой волшебного города. А затем в голову полезли все пережитые обиды, которые я вытерпела от мамы, и я вдруг испытала небывалое облегчение от того, что она умерла. Я свободна! Свободна! Никто на меня больше не накричит из за пустяка, не даст пощечину, не станет насмехаться над моей неуклюжестью, приводя в пример себя, грациозную и гибкую. И от ощущения этой свободы жгучий стыд накрыл меня с головой, и я заревела в голос. Вину за смерть матери, которую я взвалила целиком и полностью на себя — ведь в душе то я этому рада! — сменила боль утраты маленького Юрика. Тоска нахлынула с новой силой, и я, перестав рыдать, даже села на кровати от осознания того, что невозможно ничего изменить. Пока я сморкалась и всхлипывала, вытирая лицо полотенцем, в дверь деликатно постучали. Заглянул отчим.

— Жень, — смущенно проговорил он, проходя к моему столу и устраиваясь в рабочем кресле. — Я понимаю, как тебе тяжело, и хочу, чтобы ты знала, что я с тобой.

Он взял со стола нож, которым я точила карандаши, и, не глядя, за разговором, положил его лезвием на ладонь.

— Мы семья, что бы ни случилось, — продолжал он. — Марьяна для меня была больше, чем жена. Твоя мама удивительная, неземная женщина, и мне ее будет очень не хватать.

Голос его дрогнул, и я увидела, как отчим сжал ладонь, и длинное острое лезвие скрылось у него в кулаке. Он крепче и крепче сжимал кулак и отстраненно смотрел, как у пальцев выступила кровь, и, собираясь в капли, стала падать на белый лист бумаги, орошая кровью план будущей статьи про драку между узбеками.

— Пусть все остается, как было до смерти Марьяны, — с болью в голосе молвил он. — Не уходи, живи с нами. Я очень ее любил. Очень.

— Спасибо вам, Андрей Сергеевич, — с чувством откликнулась я, рассматривая профиль отчима с прямым, без переносицы, носом и выступающим вперед подбородком, разделенным надвое глубокой ямкой. Несмотря на трагические события, обрушившиеся на нас прямо с утра, полковник Шаховской нашел время побриться и выглядел подтянутым и строгим, и если бы не глаза, выдававшие его скорбь, никто бы не подумал, что с ним что то не так. Кровь залила листок и стала капать на пол, но полковник не замечал этого. Приблизившись к столу, я властно протянула руку и, забирая окровавленный нож, проговорила: — Пойдемте в ванную. Я достану зеленку и пластырь, а вы пока вымойте руку под холодной водой.

Андрей скинул с себя оцепенение и поднялся с кресла. Через минуту мы расположились перед умывальником, включили ледяную воду, и отчим, покорно протянув ладонь и усевшись на край джакузи, терпеливо сносил мои манипуляции с травмированной конечностью. Пока я промывала рану, мазала ее зеленкой и заклеивала порез пластырем, меня посетила отличная идея, которая давала мне возможность не просто лить слезы, а попытаться вернуть в дом брегет.

— Знаете, что я подумала? — бинтуя руку отчима, проговорила я. — Я могу провести журналистское расследование! Прямо сейчас поеду в галерею Высокого Искусства, встречусь с супругами Лурье и постараюсь узнать, в курсе ли они того, что случилось сегодня ночью. И сразу пойму, лукавят французы или нет. Заведу разговор о брегете, посмотрю, как они отреагируют. А заодно напишу статью об открывшейся выставке.

— Не думаю, что это хорошая идея, — нахмурился отчим. — Лучше держись от расследования подальше. — И, заметно смутившись, выдохнул: — Жень, тут вот какое дело. Мне неловко спрашивать, но Василий клянется, что провел ночь вместе с тобой в пустующей квартире. Ни в коем случае не подумай, что я лезу в ваши дела, мне просто надо знать, где он был и что делал во время убийства.

По голосу я поняла, что Андрей подозревает в случившемся сына, и постаралась ничем не выдать охватившего меня волнения. Я и сама вполне допускала такую вероятность, считая, что сводный брат ночным визитом в квартиру бабушки мог обеспечивать себе алиби.

— Василий пришел примерно в час ночи, — пояснила я, чувствуя под пристальным взглядом полковника неловкость, точно сделала что то плохое. И сдавленно уточнила: — Во сколько убили Марьяну?

— Приблизительно от двух до трех, — откликнулся Андрей, с неудовольствием поглядывая на щедро намотанные на ладонь бинты.

— Если в два, то Василий не мог совершить преступление, а если в три — то очень даже мог, — сообщила я, складывая в шкафчик медикаменты. — Я оставила вашего сына отсыпаться в прихожей как раз в начале второго. Сама ушла в комнату, закрылась на замок и тоже легла спать. Сразу заснула и проснулась только утром, когда Василия в квартире уже не было. Он вполне мог прикинуться пьяным и изображать спящего, чтобы ввести меня в заблуждение, а как только я засну, сразу же уйти.

Отчим посуровел лицом и сидел на краю ванны, уперев локти в колени и сцепив пальцы замком, что то напряженно обдумывая.

— Зачем он приходил? — глухим голосом поинтересовался он. — Он тебя обидел?

— Василий был пьян, плохо понимал, что делает, — попыталась я оправдать хулиганское поведение сводного брата.

— Все он отлично понимал, — отрезал отчим, поднимаясь с бортика и доставая бумажник. — Если еще раз сунется — сразу говори мне, поняла, Женя? Не молчи и не покрывай его хамские выходки. Вот, возьми, — попросил он, протягивая мне несколько ассигнаций.

— Зачем? Не надо! — смутилась я.

— Нет, надо! — оборвал меня Андрей. — Бензин, обед, дамские мелочи. Моя дочь не должна себе ни в чем отказывать. Не мало? Может, добавить?

— Спасибо, вполне достаточно, — ответила я, принимая деньги. И как бы невзначай обронила: — Андрей Сергеевич, мне тоже нужно вас спросить.

— Да, Женя.

— Где ваш пистолет? У вас же, если не ошибаюсь, имеется служебный «макаров»? Его уже забрали на экспертизу?

Этот вопрос волновал меня с той самой минуты, как я узнала, что мать застрелена. Подозревать отчима я хотела меньше всего, но мысль о том, что у него есть табельное оружие и повод для очень сильной обиды, не давала мне покоя.

— Я не хотел говорить, — медленно начал Андрей, ероша здоровой пятерней седой ежик на голове, — дело в том, Женя, что мой пистолет пропал накануне убийства. Если честно, я не знаю, где он. После ухода французов обнаружил пропажу и подумал, что забыл в управлении. Откровенно говоря, никто меня не вызывал по телефону, я сам поехал ночью на работу, чтобы обшарить свой кабинет, и все бесполезно. «Макаров» как в воду канул.

Почему то я так и думала, что с пистолетом отчима обязательно что нибудь случится. Я с недоверием взглянула на суровое лицо чужого, в принципе, человека, ставшего за годы совместной жизни мне роднее многих родных, и, мучимая подозрениями, пошла в свою комнату приводить себя в порядок, чтобы ехать в Москву.

* * *

В поисках лучшей доли Эфроны перебрались во Францию и жили на окраине Парижа. Шквал страстей, обрушившийся на их семью, давно утих, оставив после себя два великолепных произведения — «Поэму Горы» и «Поэму Конца», написанных Цветаевой в разгар романа с Родзевичем, — а также мальчика, сына, которого Марина родила еще в Чехословакии. Кто был отец ребенка, Марина не знала. Им мог быть в равной степени как законный муж Цветаевой, так и пылкий любовник. Марину не волновали эти детали, главное, что теперь у нее был сын, о котором она так давно и горячо мечтала. Этот ребенок воспитывался совсем не так, как Аля. Спартанские условия, в которых росла дочь, были неприменимы к ее белокурому ангелу. Малыш рос в любви и неге, все его капризы тут же выполнялись, а в няни ему Марина определила все ту же безотказную Ариадну. Чтобы соблюсти приличия, ребенка записали на имя Эфрона, но, подчеркивая свою непричастность к мальчику, ироничный Сергей называл его не иначе, как Марин Цветаев. Марина же звала сына Мур, досадуя на мужа за то, что не позволил ей назвать малыша Борисом. Иметь в доме тезку своего многолетнего соперника Бориса Пастернака было чересчур даже для терпеливого Эфрона, и он воспротивился Марининой затее, настояв на том, чтобы ребенка назвали Георгием.

Раз, в начале весны, заглянув в эмигрантское кафе «Наполи» выпить чашечку кофе, Сергей заметил за одним из столиков Родзевича. Великодушный Эфрон устремился к недавнему сопернику как к лучшему другу, протягивая руку для рукопожатия. Одно время ходили слухи, что Родзевич после разрыва с Мариной женился на Муне Булгаковой, затем эти слухи сменила весть, что с женой он развелся. В любом случае поминать прошлое Сергей не собирался.

— Костя! Родзевич! Рад вас видеть! — обрадовался супруг Цветаевой.

— Здравствуйте, Сергей, — сдержанно улыбнулся приятель. — Как вы? Как Марина?

— Марина верна себе, — принялся рассказывать Эфрон, барабаня тонкими пальцами по белой в голубую клетку скатерти. — Хоть здесь и считают, что Париж — это центр, а Чехословакия — предместье, и с предубеждением относятся к приезжающим с периферии, Марину приняли очень доброжелательно, но милый мой поэт уже успела поссориться со всей пишущей братией. Критик Адамович, который заправляет литераторами эмигрантами, к Марине неоправданно суров, он объявил ее стихи вульгарными, и все с радостью подхватили эту бессмыслицу. Марина рвет и мечет.

— А с работой тут как? — пропуская досужие рассуждения Эфрона, деловито осведомился Родзевич, всегда отличавшийся прагматизмом. — Можно прилично устроиться?

— Интересуетесь, чем мы живем? — догадался Эфрон. — Нельзя сказать, что шикуем, но кое как перебиваемся. Марина устраивает литературные вечера в арендуемых залах, читает «Лебединый стан», это приносит небольшие деньги. Я снимаюсь в фильмах, правда, в эпизодах, но это уже кое что! — похвастался Эфрон. И быстро добавил: — А впрочем, это совсем не важно. Здесь, в Париже, я встретился с князем Святополк Мирским. Вы не знакомы?

— С Дмитрием Петровичем? Сыном бывшего министра внутренних дел? — проявил осведомленность Родзевич. — Отлично знаком.

— Теперь Мирский руководит Евразийским обществом. Знаете, Константин, я все больше склоняюсь к тому, что для обретения пути русским необходимо порвать с упадочнической культурой Запада, чтобы уподобиться предкам, для которых была характерна склонность к Востоку. Мы с Мирским собираемся издавать «евразийский» журнал, который будет открыт абсолютно для всех — и для писателей, живущих на Западе, и для тех, кто остался в СССР. Было бы отлично, Родзевич, если бы вы примкнули к нашим рядам.

Все время, что Эфрон говорил, Родзевич не спускал глаз с эффектной блондинки, сидевшей за соседним столиком в компании с вальяжным толстяком. Константин с восхищением рассматривал тонкий профиль дамы, ее точеную шею с нежным завитком волос, выбившихся из высокой прически, открытые плечи, пышную грудь, тонкую талию. Почувствовав посторонний взгляд, красавица обернулась и встретилась глазами с Родзевичем. Ее спутник, отсчитывавший официанту чаевые, сделал вид, что ничего не замечает. Насмешливо изогнув изящно очерченные губы, девушка кивнула Эфрону и проговорила:

— Сергей Яковлевич, представьте меня вашему приятелю, иначе он огненным взглядом прожжет во мне дыру.

Высокий худой Эфрон, которого знакомые за худобу называли за глаза Царь Голод, торопливо выбрался из за стола и приблизился к соседнему столику, около которого кавалер блондинки, расплатившись, терпеливо ждал свою даму, продолжая делать вид, что происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения. Девушка поднялась с венского стула и протянула стремительно приблизившемуся к ней Родзевичу руку для поцелуя.

— Мой друг Константин Родзевич, — отрекомендовал приятеля Эфрон. — А это Верочка, — тепло проговорил он и тут же поправился: — Вера Александровна Лучкова, по мужу Сочинская. Господин Сочинский, — кивнул на сопровождавшего даму господина.

Раскланявшись с мужем красавицы, Родзевич припал к женской ручке столь долгим поцелуем, что Эфрону стало неловко. Заметив его смятение, Вера Александровна насмешливо дернула плечом и, властным движением отняв у Родзевича руку, проговорила:

— Рада знакомству. Ну что ж, господа, разрешите откланяться. Мы с мужем торопимся. Сережа, кланяйтесь Марине, а Але и Муру передавайте от меня поцелуй. А вы, Родзевич, приходите вечером к генералу Колесникову. Там собирается петь Надежда Плевицкая, наш курский соловей. Ее муж, генерал майор Скоблин, будет рад знакомству с вами. Вы не корниловец, нет?

Лучкова кокетливо склонила голову набок, не отводя смеющихся глаз от мужественного лица нового знакомого. Тот смутился и отрицательно покачал головой.

— Жаль, — девушка легонько дотронулась до руки собеседника. — Генералы Скоблин и Колесников обожают встречать бывших однополчан.

И, подхватив под руку невозмутимого супруга, на лоснящемся лице которого не дрогнул ни один мускул, красавица покинула кафе. Должно быть, Сочинский уже привык к непрерывному флирту жены и относился к нему как к данности.

Вернувшись за столик, приятели заказали еще кофе.

— Ее фамилия Лучкова? — переспросил Константин. — Как у военного министра Временного правительства?

— Александр Иванович Верочкин отец, — пояснил Эфрон. — Вера давно знакома с князем Мирским, сотрудничает с евразийцами и время от времени эпатирует добропорядочное белоэмигрантское общество. На днях заявила у Колесниковых, что хотела бы стать шпионкой, как Мата Хари. Забавная. Она думает, что политика — это веселая игра.

— Ну что ж, раз Вера Александровна евразийка — я тоже вступаю в ваше общество, — решительно заявил Родзевич.

Заметив знакомый огонек в глазах приятеля, Эфрон поздравил себя с прозорливостью, которую проявил в письме к Максу Волошину и лишний раз похвалил себя, что не уступил Марину легкомысленному другу.

— Маленький Казанова встретил очередную даму сердца и задумал ее покорить, — печально констатировал он. — Спешу вас огорчить, Родзевич. С Верочкой у вас ничего не выйдет, она слишком авантюрна и непредсказуема для банальной любовной интрижки.

Герой «Поэмы Горы» достал брегет Наполеона из кармана пиджака и, щелкнув крышкой, кинул быстрый взгляд на циферблат.

— Ну что ж, мне тоже пора идти, — заметил Родзевич, пропуская замечание Эфрона мимо ушей.

— Марина подарила свой талисман вам? — удивился Эфрон. — А мне сказала, что потеряла. Позвольте на секунду, — протянул он руку к брегету.

Забрав из рук Родзевича часы, Сергей нажал на невидимую кнопку, поддел ногтем едва заметное углубление в крышке и откинул ее верхнюю часть. Крышка брегета разделилась на две, словно разрезанный по горизонтали корж торта, который умелая хозяйка, какой никогда не была Марина, задумала смазать кремом. В полой нише лежал черный, как смоль, локон.

— Я часто крутил в руках эту вещицу и обнаружил двойную крышку, — сдавленно проговорил Эфрон. — И мне подумалось, что это мог бы быть отличный тайник. Я срезал прядь своих волос и положил в брегет, чтобы хоть так всегда быть с Мариной.

— Отличная идея с тайником, — одобрил Родзевич, забирая у приятеля часы и бесцеремонно вытряхивая волосы Эфрона на пол. — Жаль, что я не женат. Можно прятать туда записки от тайных воздыхательниц. Попробовать разве?

Константин вынул из подставки салфетку и, разорвав напополам, один из обрывков сложил и поместил между двумя частями крышки, с громким щелчком соединив их снова.

— Н да, забавно. Ну что ж, мне действительно пора, — сухо проговорил он, убирая в карман подарок Цветаевой. — Рад был повидаться.

Про Мура герой Марининого романа так и не вспомнил. Или не захотел вспомнить?

* * *

Я приехала не поздно, но, к моему немалому удивлению, выставка Франсуа Лурье уже не работала, хотя Вероника и упоминала вчера в разговоре, что она продлится два месяца. В кассах ответили, что художник сворачивает экспозицию и покидает столицу. Причину столь спешного отъезда француза назвать мне не могли, отправляли к руководству выставочного зала. И я отправилась к руководству.

— Поймите, я журналистка, специально приехала из подмосковного города, чтобы познакомить читателей нашей газеты с работами мастера, и тут такая незадача, — пыталась я разжалобить администратора, к которому пришла за разъяснениями. — Нельзя ли взять у Франсуа интервью? Если он не может со мной встретиться сам, я могла бы переговорить с Сесиль Лурье.

— С Сесиль Лурье! — передразнил меня толстяк в мятом льняном костюме, которые зимой, должно быть, носят одни лишь представили богемы, к коим дежурный администратор себя и причислял. — Ну, что вы, девушка! Я разыскиваю мадам Лурье с самого утра и не могу ее найти. Как месье Лурье поставил меня в известность о своем отъезде, так и бегаю по галерее в поисках Сесиль.

— И почему же он уезжает? — осведомилась я, с интересом оглядывая завешанные постерами стены. В основном это были рекламные афиши самых разных художественных направлений, начиная от графической миниатюры и заканчивая монументальной скульптурой, в разное время выставлявшиеся в одном из крупнейших выставочных залов Москвы.

— Вы будете смеяться, — всплеснул руками толстяк, — но маэстро не устраивает температурный режим помещений. Всех устраивает, а его нет! Француз считает, что в зале слишком холодно и чересчур повышена влажность. Но вся загвоздка в том, — администратор хитро посмотрел на меня, — что не месье Лурье, а его жена подписывала договор на аренду зала, она же и должна его расторгнуть. Франсуа требует вернуть заплаченные за аренду деньги, но я не могу этого сделать, пока не будет расторгнут договор. Замкнутый круг какой то!

— Финансовыми делами месье Лурье занимается Сесиль? — уточнила я.

— Она богата и бездарна, он беден, но талантлив, что же тут странного? — пожал плечами администратор, уловив нотки недоумения в моем голосе. — Это нормальная ситуация, когда бездарность спонсирует талант. Так что ничем не могу вам помочь, юная леди. Сесиль недосягаема. Так уж и быть, идите в зал, скорее ловите Франсуа и уговаривайте на интервью, только поторапливайтесь, а то месье Лурье уже начал паковать картины, а это верный признак того, что через пару дней его здесь не будет.

Толстяк понизил голос и доверительно сообщил:

— Не сомневаюсь, что скоропалительное бегство французов — отголосок вчерашнего скандала во время открытия выставки. Что то мне подсказывает, что я так и не найду мадам Лурье, ибо она, скорее всего, утренним рейсом уже отбыла в Париж, оставив мужа разбираться с незаконнорожденным сыночком и его чокнутой мамашей. Попробуйте расспросить месье Лурье об этой дамочке, интересно, что он вам расскажет?

Не простившись, я вышла из каморки сплетника и отправилась бродить по анфиладе залов в поисках героя Марьяниного романа. Вдоль стен стояли большие картонные коробки, валялись пенопластовые вкладыши, высились рулоны упаковочной бумаги — в общем, царили признаки скорого отъезда. Француз отыскался между рядами ящиков с картинами, которые снимала и укладывала парочка неповоротливых рабочих. Друг моего детства руководил неслаженными действиями работяг, покрикивая на них по русски. Увидев его красивое смуглое лицо и тонкие гангстерские усики, с которыми Лурье не расстался, даже заметно постарев, я тут же вспомнила веселые поездки в Диснейленд, обеды в уютных ресторанчиках, походы в кино, где Франсуа в темноте держал маму за руку, иногда украдкой целуя ее в висок, а я делала вид, что ничего не замечаю. Свалившееся на нее счастье Марьяна приписывала брегету, ибо познакомилась с французом буквально на следующий же день после того, как получила часы в дар. Я вспомнила детство, и у меня непроизвольно вырвалось по французски:

— Привет, Франсуа! Вы меня помните? Я Женя!

Лурье обернулся на голос и глянул на меня рассеянным взглядом. На лбу его, покрытом тропическим загаром, красовалась внушительная ссадина, под глазом набух синяк, должно быть, поставленный рукой Марьяны.

— Женя? Какая Женя? — спросил он по французски, досадливо морщась и проверяя кое как стянутую скотчем коробку.

— Я дочь Марьяны Колесниковой, — сообщила я.

Он очень испугался, я видела это совершенно точно. Оставив коробку в покое, художник впился бегающими глазами мне в лицо, стараясь прочитать на нем, зачем я пожаловала.

— Что вам от меня нужно? — спросил он дрогнувшим голосом, и смуглый лоб его покрылся испариной.

— Ничего, — ответила я, кусая губы, чтобы не разреветься. — Маму убили этой ночью, и я пришла об этом рассказать.

— Если ваша семейка таким образом пытается заставить меня забрать ее ребенка, — пронзительно закричал француз, вынудив рабочих удивленно переглянуться, — то знайте — ничего у вас не выйдет! Это не мой сын, я не признаю его ни при каких обстоятельствах!

От трагичного до смешного один шаг, и мне вдруг сделалось ужасно смешно. И это ничтожество мама любила всю жизнь? Поистине любовь зла, а влюбленные слепы.

— Вы всерьез полагаете, что я убила свою мать специально для того, чтобы навязать вам Юрика? — насмешливо протянула я.

— С вас станется, — парировал Лурье. — Вы, русские, не на такое способны!

— По странному стечению обстоятельств после вашего ухода из дома моих родителей пропал брегет Наполеона, принадлежавший Марьяне, — холодно сообщила я, откидывая деликатность. — Вам, случаем, не известно, где находится мамина вещь?

— Вы что же, — запыхтел Лурье, — хотите свалить на меня убийство вашей матушки с целью ограбления? Не знаю я никакого брегета, в глаза его не видел, так и передайте своей ушлой семейке!

— Так и передам, — откликнулась я, с жалостью глядя, как мамина любовь вытаскивает дрожащими пальцами из кармана пачку таблеток и вытряхивает на ладонь одну, чтобы сунуть себе в рот. — Хотелось бы повидаться с Сесиль, — сообщила я, бесстрастно наблюдая, как художник, держась за сердце, рассасывает лекарство. — Побеседовать с ней о вчерашнем скандале, который вы учинили в нашем доме.

— Оставьте нас в покое, я буду жаловаться в полицию, — прошептал он, обессиленно опускаясь на запакованный ящик.

— Значит, брегета вы не видели и где Сесиль не знаете, — подвела я итог беседе.

— Я не позволю втягивать Сесиль в это безумие! Я знаю, где она, но вам не скажу.

— Не лгите, — перебила я художника. — Если бы знали, давно пригнали бы жену расторгнуть договор и получить у администратора деньги за неиспользованную аренду зала.

— Убирайтесь, прошу, — всхлипнул месье Лурье, поднимаясь с ящика. Прихрамывая и оглядываясь на меня, он удалился в сторону служебного помещения, где, должно быть, надеялся скрыться от неудобных вопросов.

* * *

Вечер у Колесниковых прошел как нельзя лучше. Скучный толстый Сочинский остался дома, отпустив жену одну. Место Верочкиного кавалера тут же занял Родзевич. В отличие от убогой эмигрантской нищеты дом Колесниковых являл собой выставленный напоказ рог изобилия. Генерал сумел вывезти из России огромное состояние, открыл счет в швейцарском банке, и семья его — молодая застенчивая Софья и смышленый пятилетний Федор — ни в чем не нуждалась. Роскошный дом Колесниковых притягивал к себе многих обосновавшихся в Париже русских эмигрантов, но не все туда были допущены. Цветаеву и Эфрона обычно приглашал князь Мирский, водивший дружбу с хозяином дома. Марина, пришедшая вместе с мужем и случайно увидевшая бывшего любовника, не могла не заметить, что ее Пражский рыцарь ни на шаг не отходит от Верочки. Раздосадованная Цветаева, наплевав на приличия, до которых ей и всегда то не было дела, а теперь и подавно, собрала со своей тарелки пирожные, завернула лакомство в салфетку и спрятала в сумку, чтобы отнести Муру. Все самое вкусное Марина всегда отдавала любимому сыну, частенько лишая себя обеда. Затем вышла перед гостями и прочитала посвященное Родзевичу стихотворение «Попытка ревности»:

Как живется вам с другою, Проще ведь? Удар весла!

Линией береговою. Скоро ль память отошла…

Вообще то стихи были написаны еще одной большой любви М., Марку Слониму, но теперь пришлись как нельзя более кстати. В перепосвящениях Марина не видела ничего постыдного и делала это довольно часто, тем более что влюбленности менялись столь стремительно, что адресаты, по большому счету, были и не важны. Прочитав стихи, Цветаева под недоуменное перешептывание и косые взгляды, не попрощавшись, ушла, уводя за собой мужа. С тех пор некогда любимая ею Верочка Лучкова Сочинская превратилась в имя нарицательное, квинтэссенцию всего самого пустого и пошлого, что есть в этом мире. Теперь Марина говорила провинившейся дочери: «Продолжай, Аля, в том же духе и будешь, как Сочинская!» А Верочка к тому времени уже перестала быть Сочинской. Она развелась с мужем, вернулась к отцу и, красивая, молодая, свободная, погрузилась в роман с Родзевичем. Чувствуя изменившееся отношение Цветаевой и понимая, чем вызвана эта перемена, Лучкова не упускала случая, чтобы уколоть нового поклонника. В один из томных летних вечеров, лежа на кровати в гостиничном номере Константина, она игриво заметила, легонько водя указательным пальцем по завиткам волос на его груди:

— Послушайте, Родзевич, говорят, у вас был страстный роман с Цветаевой. Она, конечно, странная. И одевается кошмарно. Но как вы могли ее бросить после того, как Марина посвятила вам «Поэму Горы»? Вы должны были одеть ее в шелка и бархат, носить на руках, терпеть все капризы и выходки. Такие слова вам больше никто не скажет. Вы только вслушайтесь, как потрясающе звучит:

Та гора была, как грудь

Рекрута, снарядом сваленного.

Та гора хотела губ

Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.

— Я не люблю стихов, а стихов Цветаевой особенно. Да и ее саму я никогда не любил, — перебил герой Марининой поэмы, перехватывая шаловливые пальчики девушки и покрывая их поцелуями.

— Фу, противный, — надула губки Лучкова. — А кого же вы любите?

Родзевич перестал улыбаться и, став необычайно серьезным, проникновенно произнес:

— Я вас, Верочка, люблю. И хочу умереть за вас. Я готов ходить за вами по пятам, как паж, оберегая от бед и несчастий. Но понимаю, что это невозможно. Цветаева подарила мне брегет, сказала, что раньше он принадлежал Наполеону. Он вроде бы заговоренный. Приносит счастье и отводит беду. Очень вас прошу, Верочка, возьмите его, пусть этот талисман хранит ваш покой.

— Часы Наполеона? — порозовела от удовольствия Лучкова. — Золотые? С серебром? Отлично! Благодарю за подарок.

Держа брегет за цепочку, девушка поднесла его к самым глазам и стала рассматривать, медленно поворачивая из стороны в сторону.

— Родзевич, скажите честно — вам не жалко? — проговорила она, внимательно всматриваясь в крышку. — Все таки подарок женщины, которая вас любила.

— Жизнь моя, мне жалко только одного — что я не могу стать этими часами и везде следовать за вами, милая Верочка.

— А что это за бумага? — удивилась Лучкова. — Откуда она здесь?

Родзевич принял из рук возлюбленной брегет и, нажав пружинку, сперва распахнул крышку, а затем отделил одну часть ее от другой, вынув салфетку.

— Это так, ерунда, просто двойная крышка, — быстро проговорил он, возвращая части часов на место.

И, нежно поцеловав Лучкову горячими от желания губами, вложил ей в ладонь брегет Наполеона.

* * *

Марьяну хоронили в закрытом гробу, чтобы не возбуждать ненужных разговоров. После поминок я не могла прийти в себя, сердясь и расстраиваясь, что мое журналистское расследование не принесло результатов и брегет так и остался ненайденным. Подавленное состояние Франсуа ничего не доказывало. Новость о сыне кого угодно выбила бы из колеи, а особенно женатого мужчину, ведущего бизнес на деньги супруги. И что из того, что французы торопились уехать из России? На их месте так поступил бы каждый. Меня поддерживала единственная надежда, что Юрик вернется и я понемногу забуду весь этот ужас. Я моталась по дому отчима как неприкаянная, ожидая, что с минуты на минуту раздастся звонок и нам сообщат, что Юрик нашелся, он жив, здоров, и надо ехать его забирать. Я почти не ела и совсем не спала, чтобы не пропустить долгожданного звонка. В гостиной на диване лежал комбинезон братика, под которым стояли сапожки, а сверху покоилась Юрикова шапка. Если смотреть издалека, то было похоже, что это Юрик сидит на диване. На комбинезон я положила «Айболита», любимую книгу малыша, чтобы сходство было совсем уж полным. Устав бродить по дому, я останавливалась в коридоре и подолгу смотрела на «Юрика», «читающего» книжку. Я могла так стоять часами, не шевелясь и ни о чем не думая, просто наслаждаясь иллюзией того, что малыш снова дома.

В эти дни мне стала являться Марьяна. В первый раз я увидела призрак матери в ночь после похорон. Изнывая от тоски и не зная, чем себя занять, я подошла к окну, достала из стола мамины сигареты и потянулась к форточке, собираясь закурить, и в свете уличных фонарей увидела хорошо знакомый силуэт. Марьяна стояла у забора соседского дома и, запрокинув покрытую капюшоном голову, смотрела на мои окна. Капюшон отбрасывал густую тень, и рассмотреть лицо не представлялось возможным, особенно с моей близорукостью. Но пальто это я отлично знала. Марьяна привезла его из Франции и называла «мадам Бонасье», намекая на наряд Ирины Алферовой, в котором актриса играла Констанцию в отечественной экранизации «Трех мушкетеров». Расклешенное длиннополое пальто с широким капюшоном из тонкой черной шерсти и вправду походило на накидку благородной дамы во времена мушкетеров, и мама его очень любила за удобство и непритязательность. Пальто хранилось в гардеробной, и я, неумело перекрестившись, со всех ног устремилась туда, желая посмотреть, на месте ли вещь Марьяны. Вешалка, на которой оно висело, оказалась пуста. Всю ночь я размышляла над видением, и мне ничего не приходило в голову, кроме того, что Марьяна явилась напомнить о своем проклятии и о том наказании, которое меня ждет, если я не верну в дом брегет. Утром Ольга Владимировна мне объяснила, что ничего необычного тут нет и покойники часто забирают с собой на тот свет свои излюбленные вещи, являясь в них к родным. Когда я рассказала отчиму про призрак матери, осведомившись, не является ли Марьяна и к нему по ночам под окна, Андрей как то странно посмотрел на меня и ушел в кабинет.

Собравшаяся было уезжать Вероника закинула чемодан обратно на шкаф и заявила, что никуда не поедет, пока я не приду в себя.

— Вот так и сходят с ума, — неодобрительно заметила она. — Все, Женька, хватит себя изводить! Поехали в театр! Тебе необходимо отвлечься. Юрика и без тебя есть кому встретить.

Она намекала на Андрея. Прибывший из Москвы старший следователь Чавчавадзе отнесся с большим недоверием к пропаже табельного оружия мужа потерпевшей, и полковника Шаховского отстранили на время расследования от занимаемой должности. Отчим теперь проводил время дома, обзванивая друзей и пытаясь найти Юрика по своим каналам. Слушать его рассуждения о том, сколько дней ребенок может продержаться в экстремальных условиях, без еды и воды, было еще тяжелее, чем идти в театр с Вероникой.

— Не хочется что то, я лучше поработаю, — кисло улыбнулась я. — Например, возьму интервью по заданию редакции.

И в самом деле, надо было что то делать, чтобы не свихнуться от неизвестности и постоянного ожидания. День клонился к вечеру, но было еще светло. Решив пешочком прогуляться по морозу, я отправилась к ветерану Егорову. Тимофей Ильич проживал в частном доме у самого леса на Сосновой улице. Я торопливо шагала по заснеженной дорожке в сторону сосен, опасаясь, что приду слишком поздно и ветеран откажется со мной беседовать, когда мне вдруг показалось, что я слышу за собой быстрые шаги. Обернувшись, в ранних сумерках я увидела, как среди деревьев у дома отчима мелькнула знакомая черная фигура в широком пальто и низко надвинутом капюшоне. Средь бела дня, посреди городской улицы меня преследовал призрак Марьяны! От неожиданности я сбавила ход и, ощущая сильнейшее сердцебиение от охватившего меня страха, огляделась по сторонам в поисках прохожих. С прилегающего переулка поворачивал на Сосновую улицу мальчик со школьным рюкзаком за плечами, а следом за ним направлялась к продуктовому магазину мамаша с маленьким ребенком на санках. Я немного успокоилась, понимая, что призрак Марьяны не причинит мне вреда при свидетелях. «Мама, мамочка, ну пожалуйста, не сердись! — как в детстве, виновато зашептала я, сжавшись в комок. — Я очень хочу, чтобы брегет вернулся домой, только не знаю, как это сделать!» Я обернулась и увидела, что черный силуэт продолжает следовать за мной на значительном расстоянии, и прибавила шагу. А потом вдруг остановилась от внезапно пронзившей меня мысли. Если это призрак Марьяны, значит, он не может не знать, умер ли Юрик! Может, мать хочет мне указать, где находится малыш, а я не понимаю ее сигналов? Дыхание перехватило, из глаз хлынули слезы, но я старалась их не замечать. Развернувшись, я кинулась ей навстречу. Черный силуэт замедлил шаг и остановился.

— Марьяна! — закричала я, перебегая дорогу.

Я смотрела только на знакомую фигуру, маячащую передо мной, с трудом различая под капюшоном расплывчатое пятно с яркими губами цвета пурпурной розы, и не заметила, как из за поворота выскочил автобус и пребольно ударил меня боковым зеркальцем в плечо. Под скрежет тормозов я отлетела к обочине и стукнулась головой о бордюр.

— Ты что, ненормальная? — выкрикнул усатый водитель, выпрыгивая из кабины. — Смотреть надо, куда идешь!

— Простите, я не нарочно, — потирая ушибленные места, пробормотала я, оборачиваясь туда, где раньше видела фигуру в черном. Но на месте призрака стояли трое парней и ловили машину.

Водитель помог мне подняться и, убедившись, что я могу самостоятельно добраться до травмпункта, двинулся дальше по маршруту. Остаток дня я провела в медсанчасти за обследованием ушибленного плеча и головы. К счастью, ничего серьезного врачи не обнаружили, однако мне стало совершенно очевидно, что проклятие Марьяны начинает сбываться.

* * *

Вероника настояла на более тщательном обследовании, ибо шум в ушах не проходил, а в глазах время от времени двоилось, и утро следующего дня я посвятила томографии. Исследование ничего не выявило, врач предположил небольшое сотрясение мозга, и я, приободрившись, ближе к вечеру снова отправилась на Сосновую улицу, сверяясь с блокнотом и держа курс на указанный в нем адрес ветерана Егорова. Нужный мне дом оказался двухэтажным, с мансардой и верандой, добротный, крепкий, хотя и старой постройки. Я остановилась у невысокого дощатого забора и огляделась по сторонам. К воротам вела широкая нерасчищенная дорожка, по обеим сторонам которой высились снежные сугробы. Позвонив в калитку, я услышала низкий собачий лай, затем увидела, как распахнулись двери дома, после чего раздался грозный окрик:

— Фу, Джек! Сидеть! Кто нужен?

— Я к Тимофею Ильичу из газеты насчет интервью ко Дню защитника Отечества, — повысив голос, прокричала я, рассматривая застывшего на пороге седого мужчину с помятым лицом и про себя удивляясь, как можно столь хорошо сохраниться, дожив до девяноста лет.

— Нету Тимофея Ильича, в больницу увезли, — сердито проговорил хозяин, захлопывая дверь, и я уже хотела было повернуть обратно, но в доме ветерана прямо напротив меня с грохотом распахнулось окно, и старческий голос прокричал:

— Насчет интервью? Из газеты? Тут я! Мишка, убери собаку!

Через минуту во двор вышел седой недовольный Мишка в овчинном тулупе военного образца и белых валенках и освободил путь от рычащей и скалящейся овчарки. Миновав присыпанный снегом двор с банькой в одном углу и беседкой в другом, я прошла к крыльцу и поднялась по ступеням.

— Ну, наконец то! Девчонку из газеты прислали! Это хорошо, я с девчонками люблю поговорить, — потирая руки, радостно проговорил ветхий старик, встречающий меня в прихожей.

Был он высок и худ, и шерстяной спортивный костюм с лампасами, какие, судя по оте чественным фильмам, выпускали лет сорок назад, висел на нем, как на вешалке. На узком лице с запавшими щеками, поросшими редкой щетиной, выделялся массивный нос и помимо воли привлекали внимание покрытые седыми волосками уши, большие и коричневые, как печеночные оладьи.

— А я все думаю, когда же ко мне из газеты придут? — возбужденно говорил ветеран. — Ведь Тимофей Егоров войну прошел, а никто даже не поинтересуется.

— Ну как же, вам много раз звонили из редакции, хотели записать ваши воспоминания о войне, но вы отказывались от встречи, — удивилась я.

Хозяин нахохлился и засопел пористым носом.

— Не знаю, если б звонили, я бы давно вас позвал, мне есть что порассказать, — пробурчал он. — Должно быть, это Мишкины штучки. Сын у меня рецидивист, три года как с зоны вернулся. Сидел за воровство. Жена померла в девяностом, с тех пор вдвоем и живем, и все время собачимся. — Ветеран безнадежно махнул рукой и, спохватившись, пригласил: — Не стойте в дверях, проходите в гостиную.

Старик двинулся первым, я последовала за ним. Распахнув дверь, хозяин сделал широкий жест и указал мне на стул рядом с круглым обеденным столом, покрытым темной скатертью с пышными кистями. Сам он присел на край потертого дивана и подался вперед, собираясь отвечать на вопросы. Интерьер комнаты был скромен — полированная стенка, низкий столик у окна, ламповый телевизор на тумбочке да пестрый ковер на стене. Пол застилала вытертая дорожка, а на свободной от ковра стене висела репродукция врубелевского «Демона», соседствовавшая с бойкими ходиками. Я устроилась на стуле, откинувшись на спинку, и приготовилась записывать беседу на диктофон, краем глаза поглядывая сквозь приоткрытую дверь на мелькающую в коридоре фигуру Михаила в тулупе и валенках.

— Тимофей Ильич, где для вас началась война? — задала я первый вопрос.

Старик задумчиво поскреб щеку и, посмотрев на меня внимательными серыми глазами, на удивление живыми и осмысленными, внятно произнес:

— Война застала меня в секретной школе по подготовке диверсанток, проходившей по документам как курсы повышения квалификации профсоюзных работников. Это здесь, недалеко, за лесничеством. В бывшем детском санатории.

Глядя на мои округлившиеся глаза, старик благодушно пояснил:

— Где же еще и устраивать такую школу, как не в Лесном городке? Раньше здесь вообще ничего не было, ни многоэтажек, ни санчасти, только густой еловый лес вперемежку с соснами. И детский санаторий для туберкулезников. В двадцать седьмом году специально для разработки и производства военной техники построили городок, с пропускным режимом и прочими строгостями закрытого объекта. Детский санаторий прикрыли, а здания приспособили под учебное заведение для секс шпионов. Между собой мы называли курсанток «ласточками», а разведшколу именовали «Ласточкино гнездо».

— Что, простите? — переспросила я, полагая, что ослышалась.

Старик хитро усмехнулся, отчего лицо его покрылось глубокими морщинами, как горная гряда тектоническими разломами, и довольным тоном произнес:

— Про сексуальный шпионаж что нибудь слышали?

— Да хватит тебе болтать! — прикрикнул на старика Михаил, заглядывая в комнату. — Слушать противно! Уже на тот свет пора, а туда же! Сексуальный шпионаж! Ты, козел блудливый, своим развратом мать в гроб загнал! Уж такой ты нужный педагог, что твои проститутки «ласточки» без тебя жить не могут! Э эх, без малого сто лет, а все туда же! — с досадой сплюнул сын ветерана и скрылся из виду, шарахнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

— Врешь, щенок! — визгливо прокричал вдогонку старик. — Это из за твоих воровских делишек мать здоровья лишилась! Из тюрем не вылезаешь, а отца жизни учишь! Четвертый год как с зоны пришел, а еще на работу не устроился! Сделал из дома отца картежный притон и гуляет сутки напролет со своими дружками, ворами и убийцами! Фамилию, вон, сменил! Взял материнскую, Мамаев он теперь. Моей фамилией, видишь ли, брезгует!

Ветеран схватился за сердце и стал заваливаться набок.

— Тимофей Ильич, вам плохо? — всполошилась я.

— Воды, — просипел старик.

Я побежала на кухню, среди завалов немытой посуды нашла стакан почище, сполоснула его под краном и налила из чайника воды. Вернувшись, протянула воду старику и молча смотрела, как Егоров запивает сунутую под язык таблетку, как двигается кадык на морщинистой шее и мелко дрожит рука, стучащая стаканом о вставные зубы. Минуту посидев с закрытыми глазами, Тимофей Ильич тоскливо протянул:

— Я к вам в газету сколько жалоб на сына отправил! А вы ни разу не откликнулись! Вот раньше, при Сталине, бывало, только письмо напишешь, и сразу корреспондента присылают!

— Мы остановились на сексуальном шпионаже, — чтобы уйти от семейных неурядиц ветерана, напомнила я, придвигая диктофон поближе к старику.

— Я помню, на чем мы остановились, — огрызнулся Егоров. — Не надо из меня делать старого маразматика. Отвечаю на ваш вопрос. Я начал войну в должности инструктора по стрельбе на курсах повышения квалификации профсоюзных работников, под видом которых скрывалась специализированная школа по подготовке разведчиц. Если интересно, могу рассказать об этой спецшколе. Именно там прошла моя линия фронта. Там я начал и закончил войну.

— Да, конечно, очень интересно, — закивала я. — Расскажите, пожалуйста.

Могу поклясться, что в глазах у старика мелькнул оценивающий мужской интерес. Ветеран Егоров хмыкнул и откинулся на спинку дивана, поудобнее устраиваясь для долгого разговора.

* * *

Увлеченная романом с Родзевичем, Вера не замечала, что происходит вокруг. А в русской колонии, обосновавшейся в Париже, назревал скандал. Возмущение эмигрантов оказалось вызвано выходом в свет первого номера евразийского журнала «Версты», в котором были собраны материалы, написанные Ремизовым, Шестовым, Пастернаком. Вокруг нового органа евразийцев нарастал шум. Говорили, что авторы — замаскировавшиеся большевики, что их бесстыдная литературная стряпня оплачивается Москвой, что следует преградить путь этому просоветскому предприятию, занимающемуся подрывной деятельностью в русском Париже. Сильнее всего нападали на Эфрона, уверяя друг друга, что он продался НКВД. Евразийское общество трещало по швам, кто то выходил из него сам, другие искали обходные пути, чтобы избежать открытого скандала. Константин Родзевич нашел выход героический — он вступил в иностранный легион и записался добровольцем в Испанию. Обиженная странным решением возлюбленного бросить ее одну в Париже, Вера не находила себе места, пробуя отговорить Родзевича от необдуманного шага. Но тот был тверд в своем упорстве. И вот в один ненастный день расстроенная Лучкова заглянула в кафе «Вольтер», где встретила свою старую приятельницу, и та открыла Верочке глаза на людей, которые ее окружают.

— Как, Вера Александровна, разве вы не знаете, что Эфрона видели с Игнатием Рейссом, а вечером того же дня Рейсса нашли убитым? — шепотом поведала ей женщина, делая большие глаза.

— Рейсса зарезали? — прошептала Лучкова, всем телом подаваясь вперед.

— Откуда я знаю, об этом в газетах не писали, — отмахнулась приятельница. И возбужденно добавила: — Точно вам говорю, Сергей Яковлевич состоит на службе у Советов. Держитесь от него подальше, милочка, Эфрон провокатор.

— Вы полагаете? — задумчиво протянула Лучкова, кусая губы.

— Не сомневаюсь. Мне говорили, Марина с детьми уехала на море в Сен Жиль сюр Ви, а на какие деньги? Такая поездка стоит недешево, мой муж, как вы знаете, в две смены работает на заводе «Рено», и то мы не можем позволить себе подобную роскошь.

Женщина помолчала, поглядывая на потрясенную Лучкову, и, чтобы закрепить достигнутый эффект, не терпящим возражений тоном заявила:

— Определенно, Цветаева роскошествует на деньги, полученные мужем от Советов за убийство Рейсса. Говорят, Игнатий тоже был шпионом, но отказался возвращаться в Советский Союз, вот его и убрали руками Эфрона.

Простившись с осведомленной дамой, Вера вышла из кафе и отправилась в Медон. Именно там, в пригороде Парижа, обитал Сергей Яковлевич, ожидая возвращения семьи с моря. Увидев на пороге Веру, Эфрон удивился, но, как истинный джентльмен, вида не подал. А гостья, не дожидаясь, когда ей предложат рассказать о причинах визита, сразу взяла быка за рога. Лучкова прошла в глубь маленькой уютной квартирки и, усевшись на диван, сухо проговорила:

— Сегодня я узнала, что вы, Сергей Яковлевич, сотрудничаете с НКВД.

Эфрон, как раз вносивший в гостиную поднос с кофейными чашками, изменился в лице и с присущей ему иронией заговорил голосом стальным и неприятным, каким в последнее время выучился общаться с особенно докучающими ему соотечественниками:

— Можете, Вера Александровна, не подавать мне руки. Я вас пойму и не обижусь.

— Так это правда! — оживилась Лучкова, и глаза ее полыхнули азартным огнем. — Вы агент НКВД!

— Ничего подобного я не говорил! — пошел на попятную Эфрон, напуганный внезапным оживлением гостьи. — В Париже действительно ходят слухи о моих отношениях с Советами, но это ложь, опровергать которую я считаю ниже своего достоинства. Если вам неприятно наше знакомство, я не стану настаивать на его продолжении.

— Да что вы заладили — «неприятно знакомство» да «не буду настаивать на продолжении»! — передразнила его Вера. — Мне, наоборот, очень нравится быть в приятельских отношениях с советским шпионом. Я вас очень прошу, Эфрон, милый, похлопочите за меня перед своими патронами, пусть меня тоже примут в агенты!

От неожиданности Сергей присел на край дивана и так сидел с подносом в руках, не зная, как реагировать на эту странную просьбу. Длинное лицо его вытянулось еще больше, огромные круглые глаза как бы спрашивали: «Вы что, издеваетесь?»

— Ну что вы на меня так смотрите? — рассердилась девушка, принимая с подноса чашку с кофе и делая глоток. Вера нахмурила брови и неожиданно заявила: — Я сама лично видела, как вы ударили Рейсса ножом в грудь, и, если вы за меня не попросите, обязательно расскажу все полиции!

— Что вы такое говорите, Вера Александровна, Игнатия застрелили… — пробормотал Эфрон, пристраивая поднос на стол.

— Вот видите! — обрадовалась Лучкова, залпом допивая кофе и закуривая папиросу. — Нигде об этом не писали, а вы откуда то знаете, что Рейсса застрелили. Ведь вы же его и застрелили, правда, Сережа?

Вера выпустила дым из уголка рта и заговорщицки подмигнула хозяину. Эфрон молчал, сраженный ее логикой.

— Вам не было страшно? — интимно осведомилась гостья. И, глядя в его растерянное лицо, доверчиво поделилась своими ощущениями: — Мне тоже никогда не бывает страшно. Вы знаете, у меня хорошая наследственность! Моя мать, французская графиня, в восемнадцать лет сбежала с российским добровольцем, только что отсидевшим в английском концлагере в Трансваале, а про отца вы и сами осведомлены не хуже меня. Папа был вдохновителем убийства Распутина, а в марте семнадцатого заставил царя отречься от престола. Весной восемнадцатого года отец решил вместе со мной бежать в Грузию по поддельным документам эстонского пастора, но при выезде из Ессентуков мы были остановлены кордоном чекистов. И тогда, чтобы отвлечь внимание досматривающих, я засунула в рот кусок мыла, симулируя приступ падучей. Если б вы видели, Эфрон, как я билась в конвульсиях, а изо рта у меня обильно шла пена! — лукаво улыбалась Лучкова. — Я выла, стонала и плевалась во все стороны, особенно стараясь попасть проверяющему красноармейцу на шинель. Само собой, чекисты тут же расхотели смотреть папин паспорт и утратили к нам всякий интерес. Это я рассказываю для того, чтобы вы, Сереженька, поняли, что у меня есть опыт, и я могу оказаться полезной для дела.

Эфрон прикрыл глаза и помотал головой из стороны в сторону, отгоняя наваждение. Лучкова настолько заморочила ему голову, что окончательно потерянный агент НКВД — а Сергей Яковлевич и в самом деле несколько последних лет по идейным соображениям сотрудничал с этой серьезной организацией — не нашел ничего лучшего, как пообещать:

— Вера Александровна, я попробую для вас что нибудь сделать.

— Вот и отлично, — поднялась с дивана Лучкова, одергивая юбку. — Одевайтесь и поехали.

— Куда? — простонал Эфрон.

— Как куда? — удивилась гостья. — К руководителю организации. Представите меня вашему патрону и дадите рекомендацию.

— Вера, умоляю, имейте терпение! — взмолился Эфрон. — Я буду располагать информацией не раньше, чем через пару дней.

— Ловлю вас на слове, — погрозила пальчиком юная авантюристка. — Через два дня я буду у вас. И не вздумайте, Сереженька, водить меня за нос — вам же боком выйдет.

* * *

Через час я знала, что сержант Егоров прибыл в Лесной городок из далекой Вятки, в то время именовавшейся уже Кировом, сразу же после того, как занял призовое место в столичном турнире по стендовой стрельбе. Получив повышение по службе, Тимофей Ильич был командирован в «Ласточкино гнездо» и поступил под начало руководившего разведшколой майора Зацепина, однако сразу понял, что главным был не он. Душой организации оказалась удивительно красивая дама, разведчица из бывших дворян, вставшая на путь исправления. Тогда многие возвращались из эмиграции, осознав, что Советский Союз — это могучая сила, непобедимая мощь и их настоящая Родина. Коллега Тимофея Ильича была истинная аристократка, прожившая в парижской эмиграции много лет. Ее агентурное имя было Леди. Леди обучала простоватых курсанток держаться, как благородные дамы, преподавала им правила этикета, учила пластике и танцам, а также открывала тайны обольщения самых взыскательных мужчин, даже таких неприступных и стойких, как шпионы вражеских стран. Основываясь на своем богатом опыте, Леди просвещала будущих разведчиц, в каком нижнем белье приходить на первое свидание и как знакомиться с нужным кавалером. А опытом она обладала поистине бесценным. Ей было шестнадцать, когда на отцовской вилле в Ницце Леди рассталась с невинностью в объятиях князя Полиньяка, кстати, дедушки нынешнего князя Монако Альбера, как не без гордости сообщил мне Тимофей Ильич. Потом в ее жизни было еще немало европейских аристократов, американских миллионеров и кинозвезд первой величины. Благодаря своему аристократизму Леди со всеми была учтива и приветлива. Благоволила она и к ворошиловскому стрелку Тимофею Егорову, преподававшему «ласточкам» навыки стрельбы из пистолета. В основном обучались стрельбе по целям в условиях многолюдной улицы. Сцены из гангстерских боевиков проецировались на доску с мишенью, и Тимофей Ильич выбирал цель, требуя, чтобы курсантки расстреливали ее, заботясь о том, чтобы не задеть «случайных прохожих».

День в «Ласточкином гнезде» начинался в семь утра с пятикилометровой пробежки по лесу. Затем курсантки принимали душ и шли завтракать в просторную столовую на первом этаже главного корпуса. Спальни располагались в казармах, заставленных рядами железных коек, разделенных высокими шкафчиками. После завтрака приступали к изнурительным занятиям, на которые уходил весь день. Цель курсов — выявление физической и интеллектуальной пригодности слушательниц для последующей агентурной работы. Никто не носил знаков различия, преподаватели и слушательницы были одинаково одеты в спортивные костюмы и кеды, однако курсантки подчинялись строжайшей дисциплине и знали, что неповиновение карается карцером. После второго карцера следовало отчисление из «Ласточкиного гнезда». Что становилось с отчисленными, никто не знал, одно было известно точно: их никогда больше не видели. «Ласточкино гнездо» носило гриф строжайшей секретности, и болтливые языки обиженных изгнанниц могли испортить все дело. Поэтому девушки старались изо всех сил, больше всего опасаясь быть отчисленными. Основной курс включал политику, экономику, криминологию, шифровальное дело, владение оружием, фотографию и методы установления и поддержания контакта с резидентом. Важное место отводилось приобретению навыков ставить сексуальные ловушки, которым курсанток обучала Леди. Практические навыки по данной дисциплине «ласточки» отрабатывали на мужском персонале спецшколы, а также на приезжавших специально для этой цели «воронах» — разведчиках — парнях из соседнего заведения, специализировавшегося на подготовке кадров для мужского секс шпионажа. Соседнюю спецшколу называли «Вороньей слободкой», и обитательницы «Ласточкиного гнезда» тоже нередко наведывались туда с целью закрепления полученных от Леди знаний.

— А в войну вы продолжали подготовку разведчиц? — уточнила я, делая пометки в записной книжке.

— Само собой, — кивнул старик.

— Леди тоже работала с вами?

— В войну Леди выполняла свою основную миссию, изобличая врагов Советского Союза, — со значением сообщил Егоров. — Она появилась в спецшколе только после победы. Как вы понимаете, женщина таких способностей и талантов не могла посвятить всю свою жизнь обучению колхозниц искусству быть светскими львицами. После войны партия бросила Леди на идеологический фронт — переводить произведения советских вождей для британской публики. На Лубянке были столь довольны ее работой, что к пятидесятилетию мою коллегу наградили орденом. Я горжусь, что работал бок о бок с этой выдающейся женщиной. Ее смерть в Британии стала для меня личной трагедией, которую мне до сих пор не может простить Михаил. Да и жена не понимала нашей дружбы.

Я перестала фиксировать в блокноте основные пункты рассказа, потому что ветеран вдруг замялся, помолчал немного и, заискивающе глядя на меня, протянул:

— Было бы правильно, если бы вы написали о Леди большую статью. На целый разворот.

— Ничего не могу вам обещать, но обязательно поговорю с начальством, — откликнулась я, собирая со стола свои вещички и только сейчас понимая, что старик все таки выжил из ума.

Интервью, конечно, получилось интересным, вот только не знаю, насколько оно впишется в общую канву воспоминаний ветеранов о ходе Второй мировой войны…

* * *

В субботу Лучкова приехала в Медон ранним утром. Эфрон, ожидавший взбалмошную гостью чуть ли не с ночи, принял ее корректно и по деловому.

— Вера Александровна, — официальным тоном проговорил он, — центр одобрил ваше назначение. Вам присваивается агентурное имя «Леди».

— Вот как? — просияла Верочка. — Я так и думала, что все устроится как нельзя лучше! И имя вполне достойное. Совсем неплохо, когда тебя называют Леди. Я тут подумала — чем я могу помочь организации? И знаете, что я решила? У папы в столе я видела папку с документами, просмотрев которые, поняла, что отец и еще парочка бывших министров готовят заговор против молодой советской республики. Если нужно, я могла бы аккуратно забрать эти бумаги и передать в центр.

— Это потом, — оборвал ее Эфрон. — А сейчас для вас приготовили другое задание.

— Что я должна сделать? — с готовностью откликнулась Лучкова.

— Вера Александровна, — торжественно начал Эфрон. — Вы очень красивая женщина, и вам не составит большого труда влюбить в себя любого мужчину. Нам нужно, чтобы вы завязали отношения с одним человеком, который, по нашим сведениям, ведет переговоры с Великобританией по поводу создания в России конституционной монархии. Денег у этого человека на сей проект вполне достаточно, а если его будет финансировать еще и Лондон — дело точно выгорит, чего нам бы очень не хотелось. Но если этого мужчину отвлечь головокружительным романом, да еще постараться сделать так, чтобы все свои деньги он переписал на новый счет, открытый в швейцарском банке, тогда он забудет о своих имперских амбициях, а вы, Вера Александровна, станете обладательницей астрономической суммы, которую сможете истратить на свои личные нужды.

— Каким же образом? — вскинула тонкую бровь Лучкова. — Ведь мой приятель тоже будет знать номер счета.

— Вы же агент, — не без язвительности откликнулся Эфрон, — вот и постарайтесь придумать, как заполучить состояние вашего любовника.

— И кого я должна буду убить? — невозмутимо осведомилась новая сотрудница НКВД, нимало не смутившись таким поворотом дела.

— Генерала Колесникова, — просто ответил Сергей. — Вы, кажется, хорошо знакомы не только с ним самим, но и с его семьей?

— Ну, разумеется! Катя моя лучшая подруга, а маленькому Федору я прихожусь крестной матерью.

— Вот видите, Верочка, как все удачно складывается. Оружие вы получите, как только установите контакт с объектом.

Через месяц весь русский Париж был потрясен известием: в номере роскошного отеля застрелен генерал Колесников. Портье уверял, что убитый пришел накануне с дамой, на которой была столь густая вуаль, что рассмотреть ее лицо не представлялось возможным. Но, несомненно, дама была молода, прекрасно сложена и обладала дивной грацией. Генерал расплатился наличными, назвался графом Штейном, не сводил со своей спутницы очарованных глаз, и по всему было видно, что они без ума друг от друга. Табличка «не беспокоить» провисела на двери их номера весь следующий день, и только к вечеру портье поднял тревогу. Номер парочка сняла на сутки, и постояльцы должны были либо оплатить дальнейшее пребывание в отеле, либо съехать. Портье деликатно постучал, но ему не ответили, и тогда он взял запасной ключ и отпер дверь. Картина, представшая его глазам, являла собой пример типичного убийства, которых он перевидал за время работы предостаточно. Окинув тоскливым взглядом вытянувшееся на двуспальной кровати тело представительного мужчины в неглиже, особенно задержавшись глазами на подушке, простреленной посередине и явно использовавшейся в качестве глушителя, портье отправился звонить в жандармерию.

Вызванная на допрос супруга убитого была потрясена, узнав, при каких обстоятельствах погиб ее муж. Справившись с постигшим ее ударом, Екатерина Колесникова постаралась припомнить, кто же та таинственная незнакомка, но так ни до чего и не додумалась. В ходе расследования несчастную ждал новый удар — все счета мужа оказались закрыты, а деньги с них бесследно исчезли. Свидетели уверяли, что в последнее время несколько раз видели вместе с генералом Веру Лучкову. Генерал и Вера сидели в кафе, и было похоже, что у них роман. Вызванная на допрос Лучкова с негодованием отвергла предположение о связи с покойным Колесниковым, заявив, что Катенька — ее единственная подруга в этой стране, а Федюшка — любимый крестник. Да, с Николаем Андреевичем она встречалась, но исключительно по делу — близится Рождество, и ей необходимо узнать, что мечтали получить на праздник Катя и Феденька. Это же так естественно! Кто, кроме мужа и отца, может знать столь деликатные подробности?

Следователь внимательно слушал объяснения единственной подозреваемой, доверчиво кивал, выражая согласие с каждым ее словом, но все же, спрятав лицо Лучковой под вуалью, устроил опознание, на которое пригласил портье. Работник отеля категорично заявил, что эта вульгарная особа с сутулой осанкой и выпяченным вперед животом никак не может быть той очаровательной незнакомкой, чей гибкий стан до сих пор стоит у него перед глазами. К тому же она грызет ногти — это видно по заусенцам на неухоженных пальцах, а у убийцы генерала был превосходный маникюр.

Не удовлетворившись заявлением портье, следователь отправил людей с обыском на квартиру к Лучковой. Верочка перенесла вторжение жандармов спокойно. Она была уверена, что как бы они ни старались, ничего не найдут. Номер банковского счета, состоящий из двух половин разорванной рекламной листовки и соединенный ею в единое целое, был спрятан в брегет Наполеона. Верочка сама протянула Николя найденную на столе рекламку банка и, надув губы, будто собирается заплакать, потребовала записать на ней номер счета, на который они только что положили деньги. После чего попросила разорвать тоненькую листовку напополам, оставив у генерала одну ее часть, с тем чтобы другую забрать себе, как залог их будущего совместного благополучия. А иначе Верочка отказывалась верить, что Николай Андреевич на самом деле ее любит и хочет на ней жениться. И только на этих условиях милая обольстительница была готова вступить в интимные отношения с потерявшим голову генералом. Колесников не посмел перечить маленькому капризу своей юной возлюбленной и, нахмурив лоб, накарябал девять заветных цифр на протянутой Верочкой бумаге. Генерал обладал феноменальной памятью, важные вещи предпочитал держать в голове, и в первый момент Лучкова пришла в замешательство, видя, как Колесников рвет на мелкие кусочки только что полученные от сотрудника банка бумаги. Но в следующую минуту ее посетила замечательная мысль разыграть недоверие и обиду. И вот тогда на помощь пришла валявшаяся на столе рекламка. Чтобы угодить любимой, генерал сделал так, как она хотела, и, на следующий день завладев второй половинкой заветной листовки, Леди сложила их вместе и спрятала в брегет. Подарок Родзевича Вера носила с собой и даже выкладывала на стол во время допроса в жандармерии, и ни у кого не возникло мысли, что в старинных часах изящной работы может храниться самая главная улика, указывающая на ее вину. Озорства ради Вера даже открыла брегет, словно хотела узнать время, на самом же деле она глумилась над недалеким следователем с унылыми усами южанина, всячески демонстрируя свое превосходство. Так ничего и не доказав, Лучкову оставили в покое. Дожидаясь, когда все утихнет и можно будет отправиться в Швейцарию и понадежнее пристроить немалые деньги, доставшиеся ей благодаря красоте и находчивости, Вера продолжала хранить бумажку с заветными цифрами в своем тайнике. Судьба Кати и Феди Колесниковых ее мало волновала. Разве она была виновата, что генерал Колесников предпочел семье ее, обольстительную и прекрасную, как Мессалина? Вера удивилась, как скоро Катя все распродала, и даже сама купила у подруги пару прелестных колечек, на которые давно положила глаз. Помыкавшись без работы с ребенком на руках, Екатерина Колесникова вступила в Союз возвращения на родину, которым руководил Эфрон, и спустя три месяца после смерти мужа, собрав оставшиеся пожитки и прихватив Вериного крестника, вернулась в СССР.

* * *

Распрощавшись с Тимофеем Ильичом, я вышла на улицу и, медленно бредя в сторону дома, принялась звонить в редакцию.

— Людмила Викторовна, это Женя Колесникова. Я только что от ветерана, — отрапортовала я.

— Ну что ты, Женечка, зачем? Это не к спеху, — ласково откликнулась начальница. — Мы понимаем, какое у тебя горе! Не стоило так напрягаться!

— Наоборот, работа мне в радость. Отвлекает от тяжких дум. Егоров рассказал много интересного, но вещи все больше удивительные и не совсем в формате ветеранских воспоминаний. Тимофей Ильич говорит, что всю войну прослужил в спецшколе по подготовке разведчиц, в так называемом «Ласточкином гнезде». Он обучал курсанток стрелять.

— Постой ка, — насторожилась главный редактор, — а про Михаила Мамаева он не упоминал?

— Ну как же, это его сын. Несколько лет назад освободился из заключения. И наш Егоров на сына жаловался, говорил, что тот не дает ему спокойно жить, приводит в дом дружков уголовников.

— Тогда понятно, — хмыкнула моя собеседница. — Так значит, это мы от ветерана Егорова мешками анонимки получаем! Подписывается наш ветеран «заслуженный преподаватель стрельбы в разведшколе «Ласточкино гнездо» и требует, чтобы редакция призвала к порядку тунеядца Мамаева. А этому Мамаеву, поди, лет шестьдесят?

— Около того, — согласилась я.

— Хорош тунеядец! Уже вполне себе пенсионер. Ладно, Женя, тогда отбой, — вздохнула Людмила Викторовна. — Не будем мы с ним связываться. Интервью с Егоровым может выйти редакции боком, по моему, у него не все в порядке с головой.

— Значит, у меня остается одна статья про поножовщину, — обобщила я.

— Жень, не нужно никакой статьи, не морочь себе голову! — великодушно разрешила редактор.

Ну, нет так нет. Мне же спокойнее. Значит, можно возвращаться домой и с чистой совестью пытаться сосредоточиться на курсовой. Само собой, мне это вряд ли удастся, но попытка не пытка. Зимой темнеет рано, и в пять часов вечера в Лесном городке уже вовсю горят фонари. В свете фонарей я шла, сокращая дорогу, через лесок к дому бабушки и размышляла над рассказом ветерана, когда заметила длинную черную тень, мелькнувшую за сосной. Протоптанная среди деревьев дорога была пуста, и на меня снова нахлынул панический ужас, но я поборола его, вспомнив про Юрика, и, остановившись, громко произнесла:

— Марьяна!

Я не отводила глаз от сосны, за которой скрылась черная тень, но разглядеть что либо в синих сумерках было проблематично.

— Где Юрик? — продолжала я беседовать с призраком матери. — Он умер?

Со всех сторон меня обступали сосны и ели, белея в полумраке припорошенными снегом лапами.

— Жив? — выкрикнула я, всматриваясь в толстый ствол дерева и стараясь за ним что нибудь разглядеть. — Не молчи, слышишь? Подай знак!

За сосной что то хрустнуло, и тень метнулась в лес.

Не выдержав напряжения, я рванула в противоположную сторону, торопясь убежать от призрака Марьяны. Расшатанные последними событиями нервы сделали свое дело, и я, еще вчера убежденная материалистка, могла бы поклясться в том, что меня преследует призрак матери, горящий желанием покарать нерадивую дочь за ослушание.

Я ворвалась в квартиру бабушки и торопливо захлопнула за собой дверь, точно за мной гнались черти. И, пока снимала пальто и расстегивала сапоги, раздался звонок смартфона.

— Евгения Максимовна? — прозвучал в трубке высокий мужской голос. — Вас беспокоит старший следователь Чавчавадзе. Не могу дозвониться до Андрея Сергеевича, аппарат не отвечает. Не могли бы вы подъехать в управление?

— Что случилось? — похолодела я, замирая с только что снятым сапогом в руке, так и не успев его поставить на пол.

— Не хочу вас обнадеживать, но, похоже, мы нашли вашего брата, Юрия Шаховского.

— Юрик жив? — только и смогла выдохнуть я, не веря своим ушам. Должно быть, именно это и хотела сказать мне Марьяна! А я, глупая, придумала себе невесть что!

— Жив, правда, не знаю, насколько здоров, — с сомнением в голосе отозвался сотрудник следственных органов. — Приезжайте, будем разбираться.

Не попадая от возбуждения в клавиши дисплея, я отбила эсэмэску Андрею, и отчим сразу же мне перезвонил.

— Нашли? — обрадовался он, услышав новость. — Сейчас приеду. Только вещи Юрика соберу!

— В управлении встретимся, — прокричала я, давая отбой.

С приездом столичного следователя в управлении произошли некоторые перемены. Старший следователь Чавчавадзе занял кабинет следователя Лизяева, попросив провинциального коллегу пересесть в комнату оперативников. Валерий Львович с неохотой исполнил распоряжение старшего следователя, в котором его, похоже, все выводило из себя. Было заметно, что Лизяеву не нравится не только имя следователя из Москвы — Гия Соломонович, но и его черные, навыкате, глаза, сонно глядящие на окружающих из под припухших век, острый крупный нос, утопленный в сизых от пробивающейся щетины щеках, и высокий, пронзительный голос. Когда Чавчавадзе, удивительно похожий на сумоиста, шел по коридору управления, его живот колыхался и перекатывался, как бурдюк с вином, и переваливающаяся походка присланного москвича сухопарому Лизяеву с его военной выправкой тоже не нравилась.

Валерий Львович встретил меня в коридоре первого этажа и, отозвав в сторонку, раздраженно заговорил:

— Женя, плохо дело. Пришли экспертные заключения. Стреляли из пистолета «макарова». Точно такого, который пропал у полковника. Андрею Сергеевичу придется тяжело, Чавчавадзе его на Казбек загонит. Не верит он Шаховскому.

— Гия Соломонович сам об этом сказал? — резко оборвала я откровения явно симпатизировавшего мне следователя.

Лизяев кинул на меня страдальческий взгляд и обиженно произнес:

— А как полковнику верить, если сначала Андрей Сергеевич говорил, что его вызвали по телефону, теперь — что никто не звонил и он сам вернулся в кабинет и практически полночи искал пистолет? Дежурный подтверждает слова полковника, но Чавчавадзе и дежурному не верит, думает, тот начальство выгораживает. Но мы то с вами знаем, что Андрей Сергеевич не мог застрелить Марьяну, весь город уверен, что вашу матушку убил Василий и отец его покрывает. Прошу вас, Женя, держитесь от Василия подальше! Это страшный человек! Пистолет полковника так и не нашелся. Может, он до сих пор у него!

— Пистолет не нашелся, зато Юрик нашелся! — вне себя от радости выпалила я, нетерпеливо срываясь с места, чтобы бежать дальше по коридору.

— И в самом деле, — подтвердил Лизяев, глядя мне вслед. И с опозданием добавил: — Идите, Женя, вас ждут.

Я со всех ног припустила к кабинету следователя и уже через минуту была внутри, вглядываясь в такое родное личико брата. Юрик сидел на стуле и вяло болтал ножками, обутыми в не знакомые мне красные лаковые ботинки на меху. Помимо роскошной обуви на малыше были яркий комбинезончик и съехавшая набок пушистая шапка. Все вещи были элитной марки «Беби Диор» и, по моим догадкам, стоили целое состояние. Несмотря на нарядный вид, мальчик кривил губы, готовясь заплакать. Увидев меня, братик сполз со стула и заковылял ко мне, вытянув ручки и хватая пальцами воздух. Плакать он передумал, но все еще тоненько всхлипывал. Упав на колени, я обняла Юрика и стала целовать малыша в мокрые глаза, кривящийся рот, пуговку нос, горячиещечки.

— Осторожнее давите на Юри, он недавно обедал, — донесся до меня грудной женский голос, сделавший замечание по французски.

Только теперь я увидела длинноволосую брюнетку средних лет, сидевшую, закинув ногу на ногу, в углу кабинета.

Старший следователь Чавчавадзе, качнув необъятными телесами, покосился в ее сторону и, замявшись, спросил:

— Евгения Максимовна, понимаете, что она говорит?

— Юрик недавно поел, — перевела я.

— Вам знакома эта женщина?

— В первый раз вижу, хотя могу предположить, что это мадам Лурье.

— Откуда такая уверенность? Вы встречались с ней раньше?

— Вовсе нет. И я совсем не уверена, что это она, просто предполагаю, — пожала я плечами.

— Это действительно мадам Лурье, — апатично изучая меня выпуклыми глазами, подтвердил Гия Соломонович. — Мадам Лурье задержали на Брестской таможне. Она везла Юру в спортивной сумке, предварительно дав ему сильнодействующее снотворное. Похоже, мальчик до сих пор не в себе. Его осмотрели медики, но все равно при первой же возможности покажите ребенка врачу.

— Я могу уже сейчас забрать Юру? — осведомилась я, снова целуя братишку и делая шаг к двери.

— Нет, постойте, мы еще не закончили, — отрицательно качнул подбородками Гия Соломонович.

Я тяжело вздохнула и присела на стул, усадив братика на колени, покорно дожидаясь дальнейшего развития событий.

* * *

В один из вечеров к Верочке заглянул Родзевич, с которым в последнее время она встречалась от случая к случаю. Выглядел герой «Поэмы Горы» потерянным и жалким.

— Верочка, любимая, сегодня последняя наша встреча. Все, завтра в десять утра уезжаю на фронт. Зашел к вам попрощаться.

— Я вас просила остаться, но вы, Костя, сами все решили, — холодно заметила Лучкова, после романа с генералом Колесниковым утратившая интерес к обычным любовным историям, без привкуса шпионской перчинки.

— Меня, быть может, в Испании убьют, неужели вам все равно? — пылко спросил Родзевич.

— Нет, почему же, — уклонилась Вера от прямого ответа, заодно уклоняясь и от жадных объятий возлюбленного.

— Вы не можете со мной так поступить, — выдохнул разочарованный Константин. — Приговоренные к смерти всегда имеют право на последнее желание. Мое последнее желание — это вы, Вера Александровна.

На это Вера не нашла что ответить, здраво рассудив, что раз она может осчастливить Родзевича столь простым и приятным способом, то почему бы ей этого не сделать?

Ночь была страстной, словно не только Родзевич, но и она сама прощалась с жизнью во всех ее лучших проявлениях. Положив голову Константину на грудь, измученная любовными ласками Вера заснула на несколько часов, боясь пропустить поезд своего добровольца, а проснувшись, обнаружила, что кровать рядом с ней пуста. Не было на тумбочке и брегета. Вместо часов лежала записка: «Вера Александровна! Ухожу на верную смерть. Забираю оберег, подаренный мне женщиной, до сих пор меня любящей. Я был несправедлив к Марине. Цветаева лучшее, что было в моей жизни. К. Родзевич».

Забыв причесаться, Вера наскоро оделась и кинулась на вокзал, но к своему глубокому удивлению узнала, что поезд в Испанию ушел еще в семь утра. Должно быть, сентиментальный Родзевич не захотел долгих проводов и лишних слез. Это оказалось тем более неприятно, что номер счета в швейцарском банке был записан рукой генерала Колесникова на рекламной листовке, хранившейся в злополучном брегете.

* * *

Сидя у меня на коленях, малыш весь взмок и хныкал, и я, ломая ногти, пыталась развязать узел, на который была завязана его теплая шапка. Внезапно дверь распахнулась, и в кабинет вбежал отчим. Он держал в руках пакет, из которого выглядывал рукав детской кофты и волочились по полу синие рейтузы. Юрик вывернулся из моих рук и, спрыгнув на пол, потопал к Андрею. Подошел и обхватил колени отчима, уткнувшись в них лбом. Полковник выронил пакет с вещами, подхватил малыша на руки и, прижав сына к груди, так стоял, погрузив лицо в воротник комбинезона мальчика.

— Андрей Сергеевич, — добродушно проговорил Чавчавадзе, — езжайте с ребенком к врачу. Ему не помешает дополнительный осмотр. Потом возвращайтесь домой, если, конечно, доктор отпустит. Пусть Юра отдохнет, поспит. Дома и стены помогают.

— А Женя? — покосился на меня отчим.

— Евгения Максимовна мне еще понадобится. Она поможет допросить мадам Лурье.

— Не понимаю, какие могут быть ко мне претензии? — подала голос француженка, услышав свою фамилию. — Я везла во Францию ребенка моего мужа. Не сомневаюсь, что французский суд признает отцовство Франсуа законным. Генетическая экспертиза подтвердит наши права. Юри принадлежит нашей семье, так утверждает даже его мать, Марьяна Колесникова. Ей Юри в тягость, это видно по тому, какой образ жизни ведет эта женщина. Марьяна избила меня! Я вынуждена была бежать из ее дома, спасаясь от побоев! Я хотела подать на мадам Колесникову в суд и, собираясь уезжать в больницу для того, чтобы снять побои, стояла у машины, когда услышала детский плач, доносившийся со второго этажа. Я обошла дом со стороны сада и увидела приоткрытую дверь на веранду. И тут же забыла о своих проблемах, потому что не могла оставаться равнодушной к страданиям малыша. Я прошла через веранду в дом, поднялась наверх и забрала сына Франсуа с собой. У мальчика не было одежды, все игрушки были поломаны, он явно голодал, потому что все время сосал пальцы. Я купила ему вещи, я кормила ребенка в лучших ресторанах, он получал все необходимое. Я не сделала ничего противозаконного, почему меня задержали?

Француженка требовательно посмотрела на старшего следователя, ожидая ответа. Чавчавадзе устремил на меня беспомощный взгляд черных глаз, полных мольбы. Мне ничего не оставалось, как перевести слова Сесиль, и отчим, не отпуская задремавшего на его руках Юрика, жестко проговорил:

— По российским законам похищение ребенка является уголовно наказуемым деянием. При похищении была застрелена моя жена, Марьяна Колесникова. Мы не собираемся спускать преступление на тормозах только потому, что убийца — французская подданная. Женя, переведи.

Чем больше я переводила, тем круглее становились глаза француженки. Когда я закончила, Сесиль вскочила с места и, отчаянно жестикулируя, закричала:

— Да, я забрала из грязной, неубранной комнаты ребенка Франсуа Лурье, потому что сыну всемирно известного художника не место в подобном свинарнике! Я могу дать Юри отличное европейское образование, сделать из него гения, как и его отец, в то время как вы собираетесь вырастить недоучку, не владеющего языками. И не говорите, что это не так! Чему может научить бедного ребенка этот неотесанный мужлан, который кричит на даму и не понимает по французски?

— Андрей Сергеевич, несите мальчика в машину, мы сами разберемся, — кивнул на дверь старший следователь, уловив в голосе француженки задиристые нотки и перехватив ее воинственный взгляд, устремленный на Андрея.

Отчим нехотя подчинился. Сесиль проводила гневными глазами Андрея с Юриком на руках и продолжала:

— Этот мужлан имеет наглость утверждать, что я убийца его ненормальной жены! Меня избили и оскорбили в его доме, я ушла побитая, но затем, наплевав на собственную безопасность, вернулась, чтобы спасти бедного мальчика! Вы себе не представляете, мадемуазель, что там за вертеп! — горячо говорила она, хватая меня за руку. — Юри был один в этой ужасной комнате, с обломками игрушек в руках, в раскачивающейся кроватке, из которой мог выпасть в любую минуту! Суд каждой цивилизованной страны решит вопрос в нашу пользу, потому что ребенок находился в опасности и никому до него не было дела. Мать Юри напивалась в гостиной вместе со своей подругой и моим Франсуа и не реагировала на крики малыша. Пока Марьяна хлестала коньяк, так называемый отец — я имею в виду ее русского мужа — тоже не проявлял внимания к ребенку. Он был в кабинете, выкрикивая что то. Кажется, он говорил «Вася», потом добавлял «макаров». Сердито так говорил. И тряс головой. А потом вообще уехал из дома, бросив Юри на пьяную мать, и в трезвом то виде не отличающуюся психическим равновесием! Подтверждением этого может служить ужасный инцидент в галерее Высокого Искусства. Если не верите, посмотрите трансляцию с вернисажа.

Я перевела до того момента, где говорилось об Андрее, но умолчала про «Васю Макарова», но Чавчавадзе и без меня понял, о чем идет речь.

— Да что вы говорите, — заинтересовался старший следователь, многозначительно поглядывая на меня. — Очень интересно. Значит, супруг погибшей Колесниковой повторял «Вася Макаров», когда был в кабинете?

— Да, именно так. Когда я покидала этот страшный дом с Юри на руках, все были в добром здравии, хотя и в изрядном подпитии. И Марьяна, и ее подруга, и мой муж Франсуа Лурье, спевшийся с русскими девицами. Спросите у него! Я никого не убивала!

— Мы знаем, что вы не убивали, мадам Лурье, — кивнул следователь. — Во время убийства вы проезжали на своем авто в районе Можайска, направляясь на запад. Имеются снимки с камер ГИБДД.

Сесиль приободрилась и с вызовом заявила:

— Я была уверена, что вы задержали меня противозаконно. Сейчас приедет консул и разъяснит вам мои права. Не сомневайтесь, комиссар, мои адвокаты вчинят вам иск на кругленькую сумму.

— Но Юрия Шаховского вы все таки похитили? — скучным голосом осведомился Чавчавадзе.

— Я не похитила Юри, я его спасла! — воскликнула француженка, собираясь зайти на новый виток дискуссии о взглядах европейского суда на вопросы безопасности детей. Но старший следователь это почувствовал и мягко предложил:

— Будьте так любезны, мадам Лурье, дождитесь приезда консула в камере.

Несмотря на бурные протесты француженки, ее все же препроводили в отдельное помещение с решетками на окнах, где и заперли.

* * *

Когда мы остались одни, Гия Соломонович промокнул вспотевшее лицо платком, посмотрел на меня совиными глазами и утомленно выдохнул:

— Ну, а теперь, гражданка Колесникова, расскажите о ваших отношениях с Василием Шаховским.

— Нормальные отношения, — пожала я плечами. — С трудом переносим друг друга. А что?

— А у меня имеются другие сведения, — многозначительно улыбнулся Чавчавадзе. — Свидетели показывают, что вы состоите с Василием Андреевичем в любовной связи.

Я не упала только потому, что сидела на стуле. От удивления у меня перехватило горло, и я натужно закашлялась, прикрывая ладонью рот.

— Ну что вы смущаетесь, Евгения Максимовна, мы же взрослые люди, — по своему истолковал мою реакцию следователь. — В ночь убийства свидетели видели, как Шаховской около часа ночи любезничал с вами у двери квартиры, где ранее проживала ваша бабушка, а теперь иногда ночуете вы. А потом вы с Василием уехали в неизвестном направлении. Нина Борисовна Саломатина дала показания, что видела вас с Шаховским около половины второго ночи выходящими из подъезда и усаживающимися в его машину. Куда вы отправились, не подскажете?

— Я никуда не уезжала, я всю ночь провела в квартире бабушки, — категорично запротестовала я, чтобы развеять заблуждения следователя. — И Василий со мной вовсе не любезничал, он напился и хулиганил, потом уснул на лестничной площадке, и я была вынуждена втащить его в квартиру. Как же я могла открыть тете Нине, когда она звонила в дверь, спрашивая, все ли у меня в порядке? Что бы она сказала, увидев на полу Шаховского младшего? Должно быть, соседка видела, как Василий уезжал, и, не получив от меня ответа, подумала, что я уезжаю вместе с ним. Заснула я в комнате, а Василий так и спал в прихожей. Проснулась — а его уже нет, поэтому я не знаю, когда он уехал.

— Значит, вот какова ваша история, — покивал головой сотрудник Следственного комитета. — Ну что же, тогда взгляните на это. Вам знакома эта вещь?

На стол передо мной лег небольшой прозрачный пакет с чем то пушистым сиреневым внутри. Я взяла пакет в руки и стала рассматривать, поворачивая в разные стороны. Это был помпон из меха. Вещь, которую он ранее украшал, судя по цвету, была женская, и я вопросительно посмотрела на Чавчавадзе.

— Нет, — ответила я, возвращая помпон на стол.

— Это вещдок по делу об убийстве Марьяны Колесниковой, — пояснил следователь. — Он был обнаружен в руке вашей матери. У вас, как у дочери покойной, имеются какие либо соображения на этот счет? Может быть, вспомните, у кого видели верхнюю одежду, от которой ваша мать перед самой своей смертью оторвала этот помпон?

— Нет, не вспомню, потому что не знаю, — покачала я головой.

— Я человек в вашем городе новый, — доверительно начал Гия Соломонович. — В ситуации ориентируюсь плохо. Пришлось людей поспрашивать, чтобы вникнуть в суть дела. Люди говорят, что вы, Евгения Максимовна, не ладили с покойной. Часто скандалили, злились на нее. Говорили при случае, что Марьяна Федоровна не дает вам и шагу самостоятельно ступить. Да и Василий вашу матушку, мягко говоря, недолюбливал. Вот я и подумал, что вы, будучи любовниками, могли договориться и убить гражданку Колесникову.

— Вы это серьезно? — не поверила я, холодея от того, что в словах следователя есть доля правды насчет свободы, которую я обрела вместе со смертью Марьяны. — По вашему, это я убила маму?

— Не сами, конечно, — махнул пухлой рукой Гия Соломонович. — Для этого есть Шаховской. Ваша задача — обеспечить ему алиби. Ну, посудите сами. Ваша мама — женщина состоятельная, написала множество хитов, за которые ей заплатили немалые деньги. Я встречался с солистом группы, он мне озвучил гонорары их текстовика. В случае смерти матери вы получаете треть состояния Марьяны Колесниковой и полную свободу. Ваш подельник и любовник Василий Шаховской в настоящий момент тоже находится в затруднительном положении. Поговаривают, что в своем автосервисе Василий Андреевич занимается неправедными делами, против которых серьезно возражает полковник. Андрей Сергеевич до такой степени недоволен Василием, что грозится прикрыть лавочку сына. Смерть мачехи может на некоторое время решить проблемы Шаховского младшего, особенно если он женится на вас, Евгения Максимовна. Я так полагаю, что экспрессивная француженка чуть было не сорвала ваши замыслы, пробравшись в дом и похитив Юру, но, обнаружив пропажу брата, вы решили не отступать от задуманного плана и довести дело до конца, слепив два преступления в одно и тем самым запутав следствие. Оружие Василий похитил у отца, и полковник об этом догадался. Сейчас он его усиленно покрывает, рискуя головой.

— Какая чушь! — вспыхнула я, потрясенная столь чудовищным обвинением и ощущая новый приступ вины. Меня вдруг пронзила ужасная мысль, что я своим желанием свободы могла накликать Марьяне смерть.

Чавчавадзе хищно улыбнулся, отчего его совиные глаза превратились в щелки и утонули в сизых щеках, и с видимым удовольствием проговорил высоким, дребезжащим голосом:

— Нет, гражданка Колесникова, не чушь. Свидетели показывают, что видели в ночь убийства Василия Шаховского с женщиной в дубленке именно такого оттенка, — следователь ткнул пальцем в пакет на столе. — И на дубленке, по описанию свидетелей, присутствовали такие вот помпоны. Случайно не припомните имя вашей сообщницы?

— Я не знаю, о ком идет речь, — чувствуя, как шевелятся волосы на голове, отчеканила я.

— Не буду говорить избитых истин про чистосердечное признание, облегчающее участь, — видя мое смятение, с довольным видом проговорил старший следователь, — но все таки подумайте, как вам лучше поступить.

— Хорошо, я подумаю, — чуть не плача, выдавила я из себя. — Можно идти?

— Идите, — разрешил Чавчавадзе. — Только никуда не уезжайте из города. И, Евгения Максимовна, имейте в виду — если Василий Шаховской расскажет мне первым, как вы убивали Марьяну Колесникову, явка с повинной будет оформлена ему, а не вам.

* * *

Я летела на всех парах в автосервис Василия, преследуемая единственным желанием — увидеть хозяина заведения и добиться от него правды. В последние дни сводный брат меня избегал, практически не появляясь дома. То ли стеснялся смотреть в глаза после своей дикой выходки у бабушкиной квартиры, то ли сочувствовал моему горю и не хотел тревожить понапрасну. А может, и в самом деле был причастен к смерти Марьяны. Автосервис Василия располагался в лесу на окраине города, в месте глухом и безлюдном. Он соседствовал с кладбищем, и горожане старались без крайней необходимости сюда не забредать. Рядом с сервисом в полуразрушенной часовне обитали бомжи, кроме того, ходили слухи, что Шах и его ребята закапывают в свежие могилы трупы автовладельцев из Москвы, позарившихся на низкие цены за ремонт авто, указанные в интернет объявлениях, а машины доверчивых простаков разбирают на запчасти. Пару раз у Василия и в самом деле обнаруживали детали от угнанных машин, но Шах оба раза ухитрялся доказать, что купил запчасти у посредников, ни сном ни духом не ведая об их криминальном происхождении.

Подъехав к сервису, я вышла из машины, и на секунду мне показалось, что в развалинах часовни снова мелькнул знакомый женский силуэт в развевающемся черном пальто. Отогнав от себя наваждение, я повернулась лицом к автосервису и увидела спешащего в мою сторону высокого блондина в промасленном комбинезоне. Несмотря на мороз, парень был в резиновых тапочках, надетых на босу ногу.

— Добрый день, что за проблемы? — вытирая руки о полотенце, белозубо улыбнулся он.

— Здравствуйте, мне нужен Василий, — откликнулась я.

— Зачем нам Василий, мы сами разберемся, — приобнимая за плечи свободной от тряпки рукой, заявил парень, настойчиво увлекая меня к маленькой дверце в стороне от главного входа, над которым красовалась вывеска «Автосервис 24 часа». — Меня Алик зовут, а тебя? — частил он. — Время то детское. Грех за знакомство не выпить. Что будешь? Шампанское? Вино? Может, за водкой сгонять?

— Уберите руки и скажите Василию, что пришла его сестра, — сбрасывая движением плеча ладонь назойливого кавалера, потребовала я.

Алик убрал руки за спину и уважительно присвистнул.

— Предупреждать надо, — разочарованно буркнул блондин, молниеносно скрываясь за маленькой дверкой.

Через секунду он выглянул и фамильярно попросил:

— Слышь, сестра, обожди пять сек, я ща.

Пока я ждала, посмотреть на меня не пришел только ленивый. Всем сотрудникам автосервиса внезапно понадобилось срочно выйти на улицу и походить по двору в поисках чего то очень нужного, но неизвестно где оставленного. Парни по очереди бродили вокруг меня до тех пор, пока неприметная дверка в стене не распахнулась и из нее не послышался голос Алика:

— Эй, сестренка, заходи!

Я шагнула в полутемный коридор с развешанными по стенам изображениями ретромашин и двинулась за своим провожатым. Алик проделал сложный путь, несколько раз свернув в боковое ответвление центрального коридора, и остановился перед обитой стальными листами дверью. Стукнув в нее условным «кодом», он толкнул дверь плечом и отошел в сторону, пропуская меня вперед. Я прошла в просторную, со вкусом обставленную комнату, оклеенную обоями под леопарда, и уселась на кожаный диван в форме подковы, перед которым на сервировочном столике стояла початая бутылка коньяку, нарезанный на блюдце лимон и коробка швейцарского шоколада. Мой сводный брат с бокалом в руке смотрел «Залечь на дно в Брюгге». И, глядя на экран, я в который раз удивилась, до чего же он похож на Колина Фаррела. Шах нажал на паузу и, ни слова не говоря, едва заметно кивнул головой, после чего Алик тут же испарился, прикрыв за собой дверь. Василий откинулся на спинку дивана и с легкой иронией посмотрел на меня.

— Пришла взывать к моей совести и требовать, чтобы я извинился?

— Вот еще, — ответила я. — Меньше всего мне нужны твои извинения. Я только что из полицейского управления. У московского следователя Чавчавадзе сидит женщина в дубленке необычного сиреневого цвета с меховыми помпонами. Когда Чавчавадзе вышел из кабинета, женщина шепотом попросила передать тебе привет. Сказала, что ты поймешь. Кстати, Юрик нашелся, если тебе интересно.

Но Шаху было неинтересно, это стало видно по его лицу. Стоило мне упомянуть про женщину, как выражение его изменилось, из ироничного сделалось окаменевшим, и, залпом допив коньяк, Василий небрежно поставил бокал на ворсистый ковер и обхватил голову руками.

— Вот черт, — раздосадованно выругался он. — Это же надо так попасть!

— И кто эта дама? — задала я вопрос, ради которого и сочинила всю эту небылицу.

— Моя мать, — глухо откликнулся он.

Мать Василия я видела всего два раза, но много о ней слышала. Звали ее Клавдия. Клавдия оставила семью, едва Шаху исполнилось три года. Это случилось, когда жена Андрея Сергеевича после декретного отпуска вернулась в ресторан «Злато скифов», где до беременности работала администратором. Ресторан находился в Москве, и каждое утро Клавдия уезжала из Лесного городка, тряслась в дороге два с лишним часа, а поздно вечером так же долго и трудно возвращалась домой. Помучившись так с полгодика, мать Шаха сообщила мужу, что будет оставаться на ночь у подруги официантки. Андрею показалось странным, что коллега столь великодушна, что готова предоставить сослуживице жилье, и он проследил за женой. Подруга действительно имелась, и даже со своей отдельной московской квартирой, но в этой квартире время от времени помимо нее и Клавдии ночевали еще и гости столицы, с которыми общительные сотрудницы «Злата скифов» завязывали ни к чему не обязывающие знакомства на одну ночь. Уличенная в изменах, Клавдия уволилась с работы и осела дома, воспитывая сына. Но надолго ее благого порыва не хватило. Как то летним вечером женщина ушла в магазин за хлебом и пропала. Начальник следственного отдела — именно так на тот момент называлась должность майора Шаховского — сразу сообразил, где надо искать жену в первую очередь. Андрею Сергеевичу стоило немалого труда сдержаться, чтобы не убить жену, которую он вытащил из под нетрезвого азербайджанца. Клавдия клялась и божилась, что этого больше не повторится, но муж ее не простил. Шаховской вернулся домой, к сыну, а Клавдия осталась в Москве с подругой. Время от времени до Лесного городка доходили слухи, что Клавдия спивается, опускаясь все ниже и ниже на самое дно столичной жизни. Как то раз, не так давно, она приехала на день рождения Василия. Была трезва и застенчива, избегала спиртного, смотрела с обожанием на бывшего мужа и с восхищением — на Марьяну. Говорила, что всегда любила Марьянины песни, чем невероятно расположила мать к себе. После ее отъезда Марьяна заявила, что бесчеловечно заставлять бывшую супругу Андрея мыкаться по чужим углам и надо пригласить Клавдию жить во флигеле, который все равно пустует.

— Так славно заживем, — мечтала Марьяна. — Будем вечерами играть на террасе в покер и пить зеленый чай. Скоро Новый год, и я хочу, чтобы этот семейный праздник мы провели вместе с ней!

Приехавшая на праздники Клавдия была в изрядном подпитии. Она расхаживала среди гостей и криво усмехалась, глядя на наши семейные фотографии, развешанные по стенам гостиной. Также вызывали ухмылку Клавдии зачитанные и потрепанные французские книги, которые мама держала на полке у камина, чтобы всегда были под рукой. Когда же Марьяна принялась одаривать гостей подарками и преподнесла бывшей супруге Андрея связанные своими руками носки для долгих зимних вечеров за покером, та расхохоталась ей в лицо, швырнув неказистый подарок в камин и при этом обозвав дарительницу жадной сволочью. Марьяна неделю негодовала, посылая в адрес Клавдии столь изощренные ругательства, что даже привыкший ко всему Андрей взмолился оставить несчастную в покое. После этого имя Клавдии в нашем доме не упоминалось, а сама она никогда не переступала его порог. И вдруг — такая новость!

* * *

— Выпей со мной, Жень, — неожиданно попросил Шах, плеская спиртное в бокал. Сам он, за неимением второго бокала, глотнул из бутылки и виновато посмотрел на меня.

— Может, просветишь, как в нашем доме в ночь убийства оказалась Клавдия? — задала я резонный вопрос, выполняя просьбу сводного брата. — Надеюсь, ты в курсе, что в руке покойной нашли помпон от ее дубленки?

Василий сделал еще один глоток и срывающимся голосом начал:

— Мать позвонила сразу же после трансляции по первому каналу открытия выставки француза. В каком то кабаке сидела и случайно увидела. Она была здорово пьяна и кричала, что сейчас приедет и вырвет этой твари Марьяне все волосы. Ее, дескать, отец выгнал из дома за пустяки, а Марьяна родила ублюдка от лягушатника и живет поживает в тепле и уюте.

Честно говоря, я решил, что мать блефует, и думать забыл про этот ее звонок, но в половине второго ночи с ее телефона позвонил какой то мужик и сказал, что привез мать по адресу и ждет, когда ему заплатят. Сама она спит и расплатиться не может. Я и сам был здорово пьян, ты же помнишь. Приперся к тебе как дурак. Наговорил черт те чего. Не держи на меня зла, Жень. Прости, ладно?

Шах взял меня за руку и погладил пальцем ладонь. Смутившись, я выдернула руку, пробормотав:

— Ладно, забудь. Рассказывай, что было дальше.

Василий усмехнулся и, сделав очередной глоток, тяжело вздохнул:

— Я выбрался из твоей прихожей и поехал домой. Шофер помог вытащить мать из машины, и я еще удивился, что на ней вполне приличная сиреневая дубленка. Я отвел ее во флигель, раздел, уложил, а сам сел в машину, чтобы ехать к тебе, и заснул. Утром матери уже не было. Когда я узнал про убийство, я сразу понял, чьих рук это дело. Жалко ее, все таки мать.

— Зачем ты сел в машину? Для чего собирался ехать ко мне? — осторожно спросила я, наливая в бокал новую порцию коньяку и рассматривая фотографию, стоящую на полке между самодельными макетами «Харлея Дэвидсона» и «Бугатти». На снимке голубело море, зеленели пальмы и мы с Василием, несчастные, замерли с каменными лицами каждый на своем серфинге, держась за парус, а Марьяна и Андрей стояли, обнявшись, по колено в воде, и хохотали как ненормальные. Снимок был сделан в тот год, когда они поженились, и в целях укрепления дружбы между детьми всей семьей отправились на лето в Египет. Они изобретали для нас разные забавы, от которых наши и без того взвинченные нервы окончательно расстроились, и мы с Василием, не сговариваясь, пришли к выводу, что терпеть друг друга не можем. Во всяком случае, я всегда так думала. Заметив мой пристальный интерес к полке, Шах странно дернул подбородком и проговорил:

— Всегда хотел иметь дружную семью, да видно, не судьба. Знаешь, Жень, отец — сильный человек, хороший мужик, а вот с бабами ему не везет. Моя мать ноги об него вытирала, твоя унижала, как могла. Как то после очередной истерики Марьяны я подошел к нему. Бать, говорю, будь мужиком, выгони ее к черту, а отец посмотрел на меня долгим тоскливым взглядом и отвечает: «Не могу. Когда ее вижу, такая нежность накатывает, что хочется взять на руки, посадить на колени, прижать к себе и баюкать как маленькую». — Шах замолчал и после долгой паузы чуть слышно прошептал: — Так и я.

— Что ты? — непослушными губами выдохнула я.

— Хочу посадить тебя на колени и баюкать.

Василий придвинулся ко мне вплотную, так, что я чувствовала его горячее, пахнущее коньяком дыхание на своих щеках, и бережно взял мое лицо в свои ладони. Его глаза смотрели в мои, и губы неумолимо приближались к моему лбу. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы поцелуй, если уж ему суждено случиться, носил менее братский характер, но Василий приложился ко мне, как к иконе, чмокнув в самую середину лба, и отодвинулся на место.

— Ты чистая маленькая девочка, — заявил он, заметив в моих глазах плохо скрываемое разочарование. — Прости, я не могу.

Мне хотелось затопать ногами и закричать, что еще недавно он ломился ко мне в дверь и выкрикивал, что порочнее меня нет во всем Лесном городке, а теперь он, вместо того чтобы по человечески дать волю своим чувствам, раз уж ему так хочется, собирается на меня молиться. Я поймала себя на мысли, что мне очень нужно, чтобы Василий меня поцеловал по настоящему, так, чтобы остановилось дыхание и ухнуло вниз сердце, но сводный брат, точно угадав мое настроение, в очередной раз посмеялся надо мной, как делал все эти годы, считая маленькой и глупой.

В дверь раздался условный стук, и на пороге появился Алик. Он выглядел встревоженным и мрачным.

— Шах, там из полиции пришли, — доложил он. И, чуть помедлив, добавил: — С обыском. Начали с мастерских, сказали, что оттуда пойдут на склад и не уйдут, пока не осмотрят все до последней каморки.

Мы с Василием переглянулись, и брат проговорил с нарочитой веселостью:

— Жень, ты когда нибудь видела настоящий обыск? Пойдем, приобщимся к работе следственных органов.

Я поднялась с дивана и двинулась следом за парнями. И снова был длинный извилистый коридор, снимки старинных машин на стенах, пока впереди не показалась мастерская, через распахнутую настежь дверь которой доносился стук и грохот. Мы вошли в помещение в самый разгар обыска. Повсюду валялись вытряхнутые из пластмассовых ящиков инструменты и детали машин, сами же пластиковые контейнеры рядком были выстроены вдоль стены. Трое оперативников снимали с металлических стеллажей и переворачивали на пол контейнер за контейнером, сосредоточенно осматривая их содержимое, после чего дополняли пустой тарой шеренгу у стены. Старший следователь Чавчавадзе ходил между разбросанными на полу инструментами и методично осматривал кучу за кучей, вороша железяки ногой. При виде меня он сделал многозначительное лицо, всем своим видом давая понять, что не сомневался, что мы еще сегодня увидимся. Вдруг внимание его привлек бачок из красного пластика с плотно подогнанной крышкой, слегка приподнятой с одного бока. Белый подтек выделялся на красной посудине, расплываясь пятном под дном бачка и образуя на бетонном полу белую лужу.

— Что там? — спросил сотрудник Следственного комитета.

— Автомобильная эмаль, — пояснил Алик.

— Открой, — приказал Чавчавадзе одному из своих подручных, указав на емкость.

Тот приблизился к бачку и, кряхтя, стянул с него крышку.

— Перелей эмаль во что нибудь подходящее, — продолжал руководить операцией Гия Соломонович.

Морщась и чертыхаясь, оперативник поднял пластиковую посудину и, обдавая стоящих вокруг него белыми брызгами, выплеснул эмаль в ржавое ведро. На дне бачка осталось что то тяжелое, облепленное эмалевой гущей.

— О ба на! — воскликнул оперативник, отверткой счищая белую слизь с прилипшего ко дну предмета. — Похоже на пистолет!

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно протянул следователь. — Будем оформлять изъятие. Никто не хочет ничего мне рассказать?

Чавчавадзе обернулся к Василию и вопросительно заглянул ему в лицо. Но голос подал не Шах, а Алик.

— Это, наверно, та баба подбросила, — смущенно проговорил он, теребя в руках грязную тряпку. — Прости, Василий, я правда ничего не знал.

— Какая баба? — с угрозой выдохнул Шах, порывисто разворачиваясь к помощнику.

— Спокойно, юноши! — повысил голос старший следователь, предвидя назревающий скандал. — Пройдемте туда, где можно поговорить без свидетелей.

* * *

Мы вернулись в комнату Шаха. Замыкавший шествие следователь прикрыл за собой дверь, и Василий, скрипнув зубами, двинулся на Алика.

— Что ж ты, паскуда, делаешь? — чуть слышно шипел он. — Я же тебя как человека просил не водить сюда баб! Я же тебе здесь комнату предоставил, думал, ты за ум взялся! Правильно тебя Инка из дома выгнала! Кобелем был, кобелем и подохнешь.

— Шах, ну прости, брат, я не хотел, — ныл приятель Шаховского. — Она сама подвалила. Я и не думал о бабах, я за водкой пошел.

В ночь убийства Марьяны Алику не спалось. Хоть и гнула к земле усталость, но душа просила полета, который могла обеспечить только водка. Алик оделся и отправился в ближайший круглосуточный магазин. За прилавком стояла Тамара, и Алик приободрился. Не каждая продавщица в обход закона продает из под полы спиртное после девяти, но Тамара была женщина с понятиями. Все это знали и тянулись к Тамаре как к живительному источнику. Но в ту ночь с продавщицей что то случилось — она уперлась и ни в какую не шла на контакт.

— Так водку и не продала, — с обидой в голосе сообщил Алик. — И, между прочим, я знаю из за чего. Это ее баба с собакой спугнула. Ходила, стерва, круги по магазину нарезала, за пазуху своего кабыздоха засунула, хоть на дверях и написано, что в магазин с собаками вход запрещен! А у самой поводок по полу волочится, и одежка собачья из за пазухи торчит, выдает ее с потрохами.

— Ее вы и пригласили в мастерскую? — предположил следователь.

— Не, не ее, — отмахнулся рассказчик. — Другую. В фиолетовой дубленке.

Василий подался вперед, напряженно ловя каждое слово приятеля.

— Эту, в дубленке, звали Валя, и встретил я ее у дальнего магазина. Там мне тоже водку не продали, хотя я и уговаривал, и денег сверху предлагал. Ну, в дальнем то никогда не продают, я от отчаяния в тот магазин двинул. Вышел я из дальнего магазина злой как черт, а на ступеньках курит баба. «Хочешь, — говорит, — выпить»? И показывает коньяк.

— Какой коньяк? — заинтересовался следователь.

— А вот точно такой же, как у Шаха на столе, — указал Алик на полупустую бутыль.

Чавчавадзе развернулся к столу, рассматривая бутылку. Рассказчик в центре комнаты переминался с ноги на ногу, не решаясь присесть, хотя слушатели с комфортом устроились на подковообразном диване.

— Не желаете коньячку? — проследив за взглядом следователя, вежливо предложил Шах.

— Благодарю, я на службе, — сухо откликнулся столичный гость. И, обращаясь к Алику, обронил: — Прошу вас, продолжайте.

— Я еще удивился — коньяк то дорогой, армянский, пятизвездочный, а баба так себе, немолодая и потасканная. Не по чину ей такой коньяк пить. Но я, конечно, согласился. Что я, дурак, от таких предложений отказываться? В общем, я дал «добро», и мы пошли в мастерскую предаваться радостям любви.

В этом месте повествования Василий рывком поднялся с места, с помертвевшим лицом шагнул к приятелю и двинул ему по скуле.

— Брат, ты что? — пятясь от него, пробормотал Алик.

— Ты для этого вызвался дежурить по ночам? — выдохнул Шах, занося кулак для нового удара.

Алик принял боксерскую стойку и приготовился защищаться.

— Прекратили драку! — прикрикнул Чавчавадзе, и бойцы разошлись по углам. — Это хорошо, что вы нам так подробно рассказали о походе в магазин, — обернулся Гия Соломонович к Алику. — Ваши слова, гражданин Кочетов, подтверждают алиби Вероники Полянски. В своих показаниях она упоминала, что после прогулки с собакой зашла в круглосуточный магазин и купила пачку сигарет. Продавщица Тамара Грызлова помнит Веронику Николаевну, потому что с собаками действительно запрещено входить в магазин, и продавщица хотела сделать покупательнице замечание, но ее отвлек некий хлопец в красной куртке, потребовавший продать ему спиртное в обход закона. Насколько я понимаю, речь идет о вас, Алексей Леонидович. Далее. Продавщица круглосуточного магазина на улице Березовой тоже говорила о хлопце в красном пуховике с эмблемой «Боско», который хотел купить водки после установленного законодательством часа, но получил справедливый отказ. Выйдя из магазина, парень свел знакомство с немолодой особой в сиреневой дубленке, и парочка отправилась в сторону кладбища, где, кроме круглосуточного автосервиса, больше ничего в такое время не функционирует. Честно говоря, я думал, что речь идет о Василии Андреевиче, у него тоже имеется алый пуховик. Но теперь стало ясно, что с дамой в сиреневом в автосервис отправились вы, гражданин Кочетов. И, следовательно, сам собой возникает вопрос: что было потом, когда вы привели свою новую знакомую в автосервис?

— Мы выпили по стакану, ну, там, туда сюда, и я отключился, — виновато сообщил Алик, опасливо поглядывая на Шаха.

— Значит, даму звали Валентина, — наморщил лоб следователь. — А фамилию она не называла?

— Я не спрашивал, зачем мне фамилия?

— И адреса вам тоже не оставила?

— Не успела. Даже телефончик не черкнула, хотя баба — огонь! Я бы не прочь еще раз с ней встретиться.

— Ну, ты и мразь, — снова рванулся в сторону приятеля Василий, но тот уже был наготове и вовремя отпрыгнул в сторону.

— Гражданин Шаховской, давайте не будем усугублять ваше и без того не слишком приятное положение, — холодно попросил следователь, наблюдая за сотрудниками автосервиса. — Подпишите постановление о невыезде и позвольте осмотреть вашу комнату.

— Осматривайте, — буркнул Шах, размашисто расписываясь на предложенном документе и демонстративно отворачиваясь к окну.

Обыск не принес ожидаемых результатов, но позволил обнаружить в одном из выдвижных ящиков шкафа целый склад милых вещичек с эмблемой синеносого медвежонка Тэдди.

— Это зачем же вам столько сувениров и игрушек? — удивился старший следователь, извлекая из ящика холщовую летнюю сумку с магазинной биркой и исследуя ее на предмет возможного тайника.

— Это детям сиротам, — невозмутимо пояснил Василий, однако на меня он при этом старался не смотреть.

— Скажите, пожалуйста, — усмехнулся Чавчавадзе. — Вы еще и благотворитель!

— А что вас удивляет? — дернул плечом Шах. — Я люблю детей.

— Это похвально, — отозвался Гия Соломонович, задвигая ящик на место. — Здесь мы, похоже, осмотр закончили. Пойдемте искать дальше.

— Разве вы не все еще нашли? — простодушно удивился Алик.

— Хочется побольше узнать об этой Валентине, — задумчиво изрек следователь. — Гражданин Шаховской, не хотите составить нам компанию?

— Не имею ни малейшего желания, — отрезал Шах.

— Ну, нет так нет, — пожал плечами Чавчавадзе и отправился досматривать помещения автосервиса.

Следом вышел Алик, опасливо поглядывая в сторону Шаха, и плотно прикрыл за собой дверь. Но Василий на него даже не смотрел. Он отвернулся к окну и не отрывал глаз от покачивающейся заснеженной еловой лапы, виднеющейся сквозь оконный переплет.

— Так это ты приносишь мне игрушки? — пробормотала я.

— Со мной рассчитались игрушками за ремонт машины, — безразличным голосом отозвался сводный брат. — Не пропадать же добру?

— Спасибо, Василий, — растроганно выдохнула я. — А я думала, это Вероника…

— Не об этом сейчас речь! — оборвал меня Шах. И медленно проговорил: — Это я вложил пистолет матери в руку.

— В каком смысле? — опешила я.

— В переносном, — хмыкнул Шах. — Я, как последний дурак, тем утром украл из сейфа отцовский «макаров» и отнес его во флигель.

— Зачем? — я растерянно смотрела на сводного брата, не понимая, шутит он или нет.

— Чтобы батя не лез, куда не просят, — огрызнулся Василий. И уже спокойнее добавил: — Сама посуди. У полицейского пропадает табельное оружие, значит, начинается служебное расследование. До того ли ему, чтобы при встрече за утренним чаем угрожать непослушному сыну прикрыть его сервис?

— А почему отнес во флигель?

— Там не бывает никого, и лучшего места для тайника не придумать. Я положил «макаров» в тумбочку рядом с кроватью и, когда отвел туда мать, как идиот, об этом забыл. Сам, своими руками толкнул мать на преступление!

Шах уронил голову на руки и так сидел, покачиваясь из стороны в сторону.

— Это совсем не так, — не слишком уверенно протянула я. — Ты же не мог всю ночь сидеть у кровати и стеречь Клавдию, чтобы чего не натворила.

— Конечно, не мог, — с горькой иронией усмехнулся Василий. — Мне же нужно было выкурить косячок, и я отправился в цыганскую деревню.

— Но ты говорил, что собирался ехать ко мне, а потом заснул, — выдавила из себя я, мучительно краснея и понимая, что меня снова провели.

Василий посмотрел на меня так, что мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда за свою минутную слабость, когда я, как дурочка, мечтала о том, чтобы Шах меня поцеловал.

— Мало ли что я говорил, — процедил он сквозь зубы, продолжая пожирать меня пристальным взглядом. — А ты что, поверила? Ну и зря. Запомни, Женя, нельзя верить порочному сыну порочной матери. Мы врем, как дышим.

У меня возникло ощущение, что по крыльям, которые выросли за моей спиной после поцелуя Шаха, брат рубанул острием совковой лопаты, срезая их под корень. Пока я смотрела в одну точку, оглушенная его немотивированной ложью, Василий вдруг проговорил:

— Я у цыган переночевал, если тебе интересно.

— Да мне то что? — удивилась я, окончательно переставая понимать, как вести себя с этим человеком.

— Потому что ты думаешь, что я был у Светы.

— Это так важно, что я думаю? — чужим голосом проговорила я.

— Да, черт возьми! Для меня важно!

Василий сидел напряженный, как натянутая струна. Одно мое неверное слово, движение, жест — и он отпустит пружину, срываясь на истерику, круша мебель и матеря всех вокруг. Если бы парни сейчас видели своего предводителя, они не узнали бы прежнего Шаха. В нем больше не было уверенности и силы. Остались только боль и страх, притаившиеся в глубине карих глаз, пытливо разглядывающих меня из под прямых широких бровей. Чего он боится? Потерять мать? У него и так никогда не было матери. Опасается того, что его посадят? Это вряд ли, он не из тех, кто робеет перед полицией.

— Все, Василий, поехали домой! — быстро заговорила я, чтобы уйти от странного разговора, неуместного и ненужного в данной ситуации. Меньше всего мне хотелось вникать в причины его фобий, да и не было на это времени. — Нас ждет Юрик! Я так по нему соскучилась!

— Жень, я не поеду. Возьми, — кивнул Василий на пачку денег, валявшуюся на сервировочном столе, и, закрыв лицо ладонями, добавил глухим голосом: — Купи Юрику что нибудь от меня.

— Поехали! — еще раз повторила я, дотрагиваясь до плеча Василия. Он вздрогнул и, вскинув голову, посмотрел на меня так, что я, не дожидаясь еще одного братского поцелуя в лоб, выбежала из комнаты.

* * *

Домой я вернулась, увешанная пакетами с подарками. Там были сладости, игрушки, я накупила в супермаркете всего, что может порадовать маленького мальчика. Пока раздевалась, услышала разговор, доносившийся из гостиной. Андрей беседовал на повышенных тонах с незнакомым мне мужчиной.

— Как адвокат семьи Лурье я предлагаю компромисс, — раздраженно вещал хорошо поставленный мужской голос. — Франсуа объявил о вознаграждении за брегет. Сумма обещана в точности такая, в какую оценили часы независимые эксперты по каталогу. Месье Лурье понимает, что часы представляют для вас большую ценность, раз вы решились проникнуть в гостиничный номер и перерыть его вещи.

— Это голословное обвинение, которое не имеет под собой доказательной базы, — оборвал адвоката Андрей. — Вы можете доказать, что именно я перевернул вещи вашего доверителя?

— Кроме вас, больше некому, — буркнул адвокат. — Из номера ничего не пропало, значит, это были не воры. Но кто то что то искал, это видно невооруженным глазом. Мы не стали обращаться в полицию, хотя у нас есть свидетели, способные подтвердить в суде, что в отсутствие постояльцев в номер Лурье кто то входил и что то искал. Это видно по записи видеокамер в коридоре отеля. Возможно, вам и удастся убедить присяжных, что это были не вы, но судебного процесса не избежать. А это нервы и деньги, как вы сами хорошо понимаете. Но мы готовы проявить лояльность и замять это дело, а со своей стороны просим не выдвигать обвинение против мадам Лурье. Как отец вы должны ее понять. Несчастная бездетная женщина не смогла устоять, увидев прелестного ангела, спящего в детской кроватке. Ваш сын великолепен. Простите ее, она не ведала, что творит.

— Бог простит, — выдохнул Андрей, и мне показалось, я слышу, как скрипнули его зубы.

— Значит, вы не в претензии? — обрадовался адвокат французов, не уловив настроения хозяина дома. — Тогда давайте подпишем мировое соглашение и не будем портить друг другу жизнь.

Зашуршала бумага, послышался облегченный вздох, и отчим раздраженно проговорил:

— Что то еще? Может, вы ждете, что помимо этого документа я дам вам устные заверения, что снова не приду в номер к Франсуа Лурье и не стану рыться в его вещах?

— Было бы неплохо, — подхватил собеседник отчима.

— Считайте, что вы их получили. Тем более что ни я, ни мои близкие никогда ничего подобного не делали. Я догадываюсь, господин адвокат, для чего вы придумали историю с незаконным вторжением в номер. Я уважаю чужой труд, поэтому понимаю, что вы отрабатываете свой гонорар всеми возможными способами, на какие у вас хватает совести. Но имейте в виду, что ложь в таком неприкрытом виде мне претит. Всего хорошего, мне пора к сыну. Юре нужно ложиться спать.

Я надевала тапочки, когда в прихожую выскочил высокий крепкий мужчина в отлично сшитом костюме, чуть не сбив меня с ног кожаным портфелем. Он бросил на подзеркальник визитку, сдернул с вешалки пальто и вышел из дома, хлопнув дверью.

— Привет, — заглянула я в гостиную. — Все в порядке?

— Добрый вечер, Женька, — откликнулась Вероника, наливая в бокал сухое вино. — Как тебе сказать? Лурье предпринимают попытки оклеветать Андрея, чтобы в глазах присяжных выглядеть жертвами.

— Иногда такой номер проходит, и этот ушлый тип, их адвокат, должно быть, подумал, что попытаться в любом случае стоит, — усмехнулся Андрей.

Отчим расхаживал перед пылающим камином. В руках он держал одного из героев «Винни Пуха», игрушечного Тигрулю, сердито похлопывая им себя по ноге.

— Где Юрик? — осведомилась я, затаскивая в комнату подарки. — Я ему кое что принесла!

— Жень, ну зачем ты, — смущенно откликнулся отчим. — Юрик и так получил сегодня кучу игрушек. Истратила бы лучше деньги на себя.

— Это не от меня, Василий просил передать, — улыбнулась я.

— Неси наверх, там Ольга Владимировна, они с Юриком перед сном играют, — подсказала Вероника.

Я поднялась на второй этаж и еще на лестнице услышала задорный смех братишки и его радостные выкрики: «Аф, Аф!»

— Бося, Босенька, иди же сюда! — звала собачку домработница.

Я приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

— Привет привет! Кто к Юрочке пришел? Женя пришла! Игрушки и конфетки принесла! — пропела я голосом Козы из сказки.

Юрик с радостным визгом бросился ко мне, и я, подхватив малыша на руки, закружила с ним по комнате. Юрик устроился поудобней на моих руках и стал показывать на кроватку, повторяя: «Аф, Аф!»

— Бося отказывается от еды, — пожаловалась Ольга Владимировна. — Мы с Юриком хотим покормить ее любимыми печеньками с беконом, а Босечка забилась под кровать и дрожит. Должно быть, заболела. Убежала то без одежки, а на улице мороз.

— Подождите, когда это Бося убегала? — растерялась я, не припоминая ничего подобного.

— В тот вечер, когда Марьяночку убили, — прошептала женщина, виновато глядя на меня.

Я с удивлением смотрела на домработницу, а она торопливо рассказывала:

— Я не хотела вам говорить, не до того было. Василий в тот день ударил Босю ногой, она перенервничала. Марьяна Федоровна сильно шумела, когда вернулась с выставки, и Бося, должно быть, снова испугалась. И когда я открыла дверь, чтобы идти домой, собачка выскочила на улицу, пролезла под калиткой и побежала к лесу. Я ловила ее минут сорок, а потом, когда поймала, побоялась нести к вам. Марьяна была не в духе, не хотелось попасться ей под горячую руку. Я же понимала, что мне за Босю влетит по первое число.

— Когда же вы принесли собаку домой? — никак не могла я вникнуть в суть ситуации.

— Утром, когда пришла на работу.

— То есть Боськи всю ночь не было дома? — растерянно спросила я, окончательно переставая что либо понимать.

— Не было, — подтвердила женщина.

— С кем же тогда гуляла крестная Юрика? — протянула я, недоверчиво глядя на Ольгу Владимировну. — Вероника говорит, что в момент убийства мамы как раз выгуливала собаку. Их вместе с Босей видела продавщица, отпустившая Веронике сигареты. Что то я не пойму, как это может быть. Мне даже интересно. Ольга Владимировна, пойдемте, спросим.

Подхватив поудобнее малыша, я спустилась по лестнице. За мной следом шла домработница, прижимая к груди трясущуюся в ознобе собачку, которую нам с трудом удалось вытащить из под кровати.

* * *

Завербовав Лучкову, Сергей Эфрон вознесся в глазах начальства на небывалую доселе высоту. Ему стали поручать задания, о которых он раньше и помыслить боялся. Организация и похищение генерала Миллера легли на плечи мужа Цветаевой, хотя лично он в операции участия не принимал, а только ее готовил. Но этого хватило, чтобы после пропажи генерала имя Эфрона всплыло при расследовании обстоятельств его исчезновения, и Сергея Яковлевича как ценного кадра спешно переправили в СССР. До этого в Советский Союз вернулась Ариадна, а Марина и Мур остались в чужой стране, без родных, без близких и средств к существованию. Со стихами тоже было нехорошо. За спиной М. коллеги литераторы шептались, что госпожа Цветаева бесстыдно раздвигает пределы обнажения человеческой души, что приходит в литературу в папильотках и купальном халате, и чутья к тому, что дозволено и что не дозволено, у поэтессы нет и в помине. Из за многочисленных романов бывшие соотечественники называли Марину Казановой в юбке, уверяя друг друга, что в ней нет ничего от женщины, что она обуреваема дьявольской гордыней. А после предательства Эфрона так и вовсе стали сторониться как зачумленной. Время от времени, бегая по Парижу в поисках переводов, чтобы хоть немного поддержать материально себя и Мура, Цветаева видела Верочку Лучкову. Ее соперница по Родзевичу отлично выглядела и, судя по всему, была вполне довольна жизнью.

И в самом деле, Лучковой не из за чего было унывать. Агент Леди проявила себя как незаурядный сотрудник, разящий наповал любого неприятеля мужского пола. Красота, благородное воспитание, беспринципность и ум делали эту женщину незаменимой в решении деликатных вопросов. Слава о ее удивительных способностях докатилась до Ежова, и нарком внутренних дел выразил желание познакомиться с Лучковой лично. Поездке в Страну Советов Верочка обрадовалась так, точно едет в сказку. В Москве ее встретили прямо на вокзале и сразу же отвезли к Ежову. Прожив на даче у наркома больше недели и на деле доказав, что легенды о ней слагают не на пустом месте, Леди получила задание — встретиться со своим давнишним приятелем английским коммунистом Робертом Трейлом и выйти за него замуж.

— Станете, гражданка Лучкова, настоящей леди, — иронизировал куратор, передавая поручение наркома.

— Зачем вам Роберт? — допытывалась Верочка.

— А это, старший лейтенант Лучкова, не вашего ума дело, — осадил ее хамоватый военный.

С Робертом все прошло гладко, он давно хотел видеть Веру Александровну своей женой. Вышла только одна накладка — добропорядочный Трейл требовал, чтобы жена ночевала дома, а Верочка не могла нарушить приказ. Лучковой поручили с нуля создать специализированную диверсионную школу и обучить отданных на ее попечение девушек искусству обольщения. Помимо любовной науки, преподаваемой Лучковой, студентки закрытой школы изучали иностранные языки, учились стрелять, овладевали навыками рукопашной борьбы и развивали память. Помещение для учебного центра отвели в лесу у военного городка под Москвой, использовав бывший детский санаторий. Когда могла, Вера приезжала на ночь домой, но в основном ей приходилось оставаться в школе. Мужу она рассказывала, что по партийной линии их посылают на курсы профсоюзных работников и часто вывозят в другие города для обмена опытом. Как то раз во время урока зашла речь про тайники. Вера с курсантками обсуждала, где лучше всего сделать тайник женщине. Ведь дамскую сумку легко обыскать, и прятать в ней агентурные сведения довольно глупо. Верочка хотела рассказать про тайник в брегете, но вовремя спохватилась — мало ли что. Вот пройдет время, она отыщет сентиментального глупого Родзевича, вдруг так некстати опомнившегося и воспылавшего страстью к несуразной Цветаевой, заберет у него рекламную листовку с заветными цифрами, тогда и расскажет девочкам курсанткам про самое удачное место для тайника.

* * *

Когда мы спустились в гостиную, Вероника допивала вино, сидя напротив Андрея и слушая его рассуждения о политической обстановке в Украине, куда неплохо было бы съездить этим летом.

— Ничего сложного! Делаем визы, заказываем отель и летим в Одессу вместе с Юриком. Можем взять Женю, но это как ты захочешь. Она девочка сложная, с ней не всегда легко…

— Прошу прощения, — перебила я отчима, — у меня вопрос. Ольга Владимировна только что призналась, что вечером в тот день, когда убили Марьяну, она не уследила за Босей, и собака убежала. Бося отсутствовала дома всю ночь, и мне хотелось бы знать, кого вы, Вероника, выгуливали?

Я замолчала и вопросительно взглянула на Веронику. Мамина подруга смотрела на меня такими глазами, что мне сделалось стыдно. Кого я подозреваю? Женщину, которая возилась со мной с младенчества? Которая защищала меня от Марьяны, когда на ту находила мания величия? Мою любимую Веронику?

— Ты думаешь, Женя, что я вру? — после минутной паузы, во время которой я готова была провалиться сквозь землю, медленно и членораздельно, почти по слогам, выговорила она. — Ты веришь не мне, а прислуге?

— Ольга Владимировна служит у нас пять лет, зачем ей врать? — краснея, выдавила я из себя.

— А если я скажу, что у меня в вашем доме пропало портмоне с крупной суммой денег, что ты на это ответишь? Кого я должна подозревать? Не тебя же! И не Андрея. И даже Василий не стал бы воровать у своих гостей. Значит, деньги взяла Ольга Владимировна. И сейчас она пытается сделать так, чтобы я испугалась быть заподозренной в убийстве Марьяны и уехала, никому ничего не сказав про похищенные у меня деньги. Ведь так, Ольга Владимировна?

Домработница стояла ни жива ни мертва, с дергающимися губами и трясущимся подбородком.

— Кто нибудь видел, как вы гонялись за собакой? — допытывалась Вероника.

— Нет, никто не видел, — прошептала Ольга Владимировна. — Было темно, да и не встретился нам никто. Живу я одна, и некому подтвердить, что я принесла Босечку к себе и всю ночь отогревала ее грелками.

— Да черт с ней, с собакой! — повысил голос Андрей. — Вероника, то, что ты сказала про портмоне, это правда? — поднялся он с кресла. — У тебя что то пропало? Что конкретно? Когда?

Вероника сидела, закинув ногу на ногу, и полы ее халата разошлись в стороны, обнажив загорелые бедра. Меньше всего я хотела смотреть на голые ноги крестной Юрика, но непроизвольно разглядывала тонкие щиколотки, точеные икры, изящные колени и то, что находится выше них. И вдруг на внутренней стороне бедра я увидела зеленый след, который остается на влажном теле, если прикасаться к нему измазанной зеленкой вспотевшей рукой. Я кинула быстрый взгляд на Андрея и подтвердила свою догадку — отчим снял бинт, и теперь ладонь его хранила следы зеленки, а рана от ножа была заклеена пластырем. Пристально вглядевшись в лицо отчима, я поразилась произошедшей с ним перемене. Глаза полковника утратили воспаленный трагизм и сияли детским восторгом, с которым он, не скрывая, смотрел на Веронику. Вот оно что! Отчим спит с крестной Юрика! Марьяны нет всего ничего, ее половина кровати еще не остыла, а вдовец уже утешился с Марьяниной подругой!

— Насчет портмоне и денег чистая правда, — отчеканила Вероника, меняя ноги и невозмутимо потягивая вино из вновь наполненного бокала, который не удосужилась поставить даже во время этого неприятного разговора. Она же врала! Врала! И ни один мускул не дрогнул на ее красивом лице. — Да, Андрей, ты не ослышался. Ваша прислуга украла мои деньги, — жестко повторила Вероника, точно заклеймила Ольгу Владимировну каленым железом.

— Кто? Я? Вы обвиняете меня в краже? — медленно опуская собаку на пол, прошептала Ольга Владимировна, покрываясь пятнами. — Да как вам не совестно! Я сроду чужой копейки не взяла!

— А если говорить начистоту, — продолжала Вероника, демонстративно игнорируя лепет домработницы, — то у вас, Ольга Владимировна, есть ключи от этого дома, и вы имели полную возможность прийти сюда ночью и застрелить Марьяну.

— Ноги моей здесь больше не будет! — всхлипнула женщина, семеня к двери.

— Мне кажется, — чужим голосом проговорила я, — что кое кто у нас загостился. Вероника Николаевна, вам домой не пора? Муж в Париже не забыл, как вы выглядите?

— Евгения! Прекрати! — прикрикнул отчим. — Это мой дом, и я здесь решаю, кто загостился, а кто нет.

— Намек понят, — усмехнулась я, с иронией поглядывая то на отчима, то на Веронику. — Ольга Владимировна, — окликнула я домработницу, — подождите. Мы с вами. Только Юрика одену.

— Сама можешь уходить, а ребенка оставь, — приказным тоном распорядилась Вероника. — Андрей его отец по закону. Хочешь забрать Юру — обращайся в суд.

— Женя, Женечка, ну перестань, — пошел на попятную Андрей. — Всем сейчас трудно, не нужно так.

— А с Ольгой Владимировной так нужно? — бережно опуская заснувшего братишку на диван и накрывая его пледом, огрызнулась я.

— А зачем Ольга Владимировна врет? — парировала Вероника. — Меня не только в магазине видели, есть свидетели, как мы с Боськой по дороге прогуливались! Мы, между прочим, целый час гуляли у леса, прежде чем пошли за сигаретами! Нет, ну какое хамство! Я их собаку выгуливаю, и я же виновата!

— Ника, ты не должна ничего доказывать и ни перед кем оправдываться! — повысил голос Андрей. — Достаточно того, что я тебе верю! Ты любила Марьяну, зачем тебе ее убивать?

— А мне зачем? — всхлипнула из прихожей Ольга Владимировна.

— А я отвечу, зачем вам, — выкрикнула неугомонная Вероника. — Возможно, Марьяша уличила вас в краже хозяйственных денег. Раз вы украли мое портмоне, вам ничего не стоило присвоить деньги на хозяйство. Так, может, это вы…

Хлопок входной двери не дал Веронике закончить свою мысль — Ольга Владимировна выскочила из дома, так и не дослушав обвинений.

— Поздравляю, Вероника Николаевна! Вы отлично устроились, — констатировала я, взбегая по лестнице, чтобы собрать вещи. — Дома — муж, здесь — любовник. Жизнь удалась!

— Нахалка! Я могла бы уехать сразу же после похорон, но трачу время и силы, чтобы поддержать вас в трудную минуту, а вместо слов благодарности слышу оскорбления!

— Что вы стоите, Андрей Сергеевич, обнимите же нашу благодетельницу! — с пафосом воскликнула я. — Впрочем, не стану вам мешать, без меня вам будет удобнее обниматься, — добавила я, вбегая в свою комнату и с силой захлопывая дверь.

Меня тут же с головой накрыла царившая в комнате темнота, особенно непроглядная с яркого света, и я уже было потянулась к лампе на рабочем столе, чтобы включить свет, но остановилась, в ужасе замерев с вытянутой рукой. Прижавшись к стеклу, на меня с улицы в свете луны смотрело белое пятно лица, до половины скрытое капюшоном. Хоть у коттеджа отчима и имеется галерея, опоясывающая второй этаж, я все же пережила небывалое потрясение и как ошпаренная выскочила из комнаты. Кому придет в голову среди ночи карабкаться на галерею, чтобы заглянуть в чужое окно? Ответ напрашивался сам собой, но я старалась об этом не думать. По залитому светом коридору навстречу шел Андрей с Юриком на руках, и я немного успокоилась. Отчим виновато улыбнулся мне, шепотом попросив не валять дурака и ложиться спать, и скрылся в комнате малыша. А я скатилась вниз по лестнице и, наскоро одевшись под молчаливым взглядом Вероники, подхватила собаку и выбежала из дома. Достав в машине крест деда Федора, я положила руку на холодное серебро и торжественно поклялась неприкаянной душе Марьяны, что непременно отыщу пропавший брегет.

* * *

Ветеринар, к которому я повезла Босю, обнаружил у нее бронхит, вызванный переохлаждением. Оставив собаку в лечебнице под капельницей, я отправилась в квартиру бабушки, при этом меня ни на секунду не покидало ощущение, что за мной следят. Но я гнала от себя страшные мысли прочь, концентрируясь на проблеме, которую мне предстояло решить. Заварив большую кружку чая, я улеглась на диван и принялась обдумывать ситуацию. В том, что убийцей Марьяны была Клавдия, я не сомневалась. Все говорило против нее. Поэтому я не подозревала в убийстве и краже брегета Веронику, но крестная Юрика для чего то соврала про собаку, и мне было непонятно, зачем она это сделала. У нее, безусловно, был роман с отчимом, и поэтому Вероника не спешила в Париж. Но что то же она говорила своему мужу, оставшемуся во Франции? Называла даты и сроки, когда планировала вернуться домой? Чтобы получить ответ на эти вопросы, я сняла трубку и принялась звонить ресторатору. Неплохо зная месье Полянски, я в разговоре надеялась аккуратно выяснить, не соскучился ли он по жене. Трубку сняла степенная дама, должно быть, экономка.

— Месье Полянски нет в Париже, он на Мальдивах в свадебном путешествии, — обстоятельно пояснила она.

— Простите, не поняла, — растерянно пробормотала я. — Месье Полянски женился?

— О да, седьмого числа, на мадемуазель Юппер.

— А как же Вероника?

— Месье Полянски и слышать не хочет об этой потаскушке! — отрезала моя собеседница. — После того, что случилось в посольстве, месье Полянски потребовал развод, оставив Веронику ни с чем. Эта русская бестия ухитрилась во время рождественского приема переспать с послом, да еще обворовать его, вскрыв в спальне сейф и выкрав драгоценности его супруги. Был скандал, в конце торжества все открылось, гостей стали обыскивать и нашли пропажу у месье Полянски. Вероника успела подсунуть мужу ворованные бриллианты во время танцев, чтобы выйти сухой из воды. Месье Полянски стоило большого труда доказать свою невиновность. Мой вам совет, милочка: если не хотите попасть в число врагов месье Полянски, не упоминайте при нем о Веронике. А кто звонит?

— Внучатая племянница из Канады. Передавайте дядюшке мои наилучшие пожелания и поздравления с новым браком. Надеюсь, этот союз окажется удачнее предыдущего.

Я повесила трубку и призадумалась. Вот оно что! Марьянина подруга, приехавшая к нам погостить и присмотреть себе коттедж пошикарнее, бедна как церковная мышь! Богатый муж указал ей на дверь, оставив с носом. Получается, что у Вероники есть мотив — заполучить в мужья Андрея и прибрать к рукам Марьянино наследство. Значит, Клавдия — всего лишь разменная пешка в руках опытной гроссмейстерши, и совершенно точно домработница говорит правду, а Вероника врет. В ночь убийства крестная Юрика не гуляла с собакой, а занималась чем то другим, и, вероятнее всего, пропавший брегет находится у нее. И косвенным доказательством Вероникиной вины является то, что Бося могла простыть только в одном случае — если бегала по улице без комбинезона. В одежде собака гуляет каждый день, чувствует себя комфортно и простудой не страдает. Если собачка сбежала, как уверяет Ольга Владимировна, комбинезон само собой остался дома, и раздетая стриженая Боська подхватила простуду. Ну и как доказать, что Вероника не имеет алиби на момент убийства? Конечно же, поговорить с продавщицей Тамарой. Не допив чай, я накинула куртку, сунула ноги в сапоги и в поисках доказательств своей правоты вышла из квартиры, намереваясь отправиться в круглосуточный магазин. Вышла и застыла в недоумении на лестничной клетке, ибо почувствовала стойкий запах ландыша, любимого цветка Марьяны. Ранней весной, когда эти цветы появлялись на полянках в Банном лесу, отчим собирал каждый день по небольшому пушистому букетику и проносил маме в дар. Андрея не смущало, что ландыши занесены в Красную книгу, впрочем, как и Марьяну, охотно принимавшую подношения. Откуда же теперь, среди зимы, у дверей квартиры бабушки взялся запах ландыша? Боясь признаться, что ответ мне хорошо известен, я бегом спустилась вниз по лестнице, стараясь не смотреть по сторонам и больше всего опасаясь увидеть фигуру в черном. Добравшись до машины, я почувствовала себя в безопасности, завела мотор и поехала в круглосуточный магазин.

Продавщица, не оправдавшая ожиданий Алика относительно водки, подтвердила мою догадку.

— Как же, помню женщину с собачкой, — подхватила она, стоило мне только заикнуться про ту ночь. — Без пятнадцати три она пришла, я по кассе посмотрела, когда чек на сигареты пробивала. Замерзшая такая. Собаку все грела за пазухой.

— А саму собаку вы видели? Мордочку? Или хвост?

— Нет, собаки не видела. Наверное, маленькое животное сильно замерзло, и хозяйка грела ее своим теплом. Только одежка виднелась.

Поблагодарив разговорчивую женщину, я вернулась в машину и поехала домой, по дороге рассуждая, что мой поход в магазин особой ясности в дело не внес, но и не перечеркнул мои догадки. Ведь саму собаку продавщица не видела! Запах ландыша почти выветрился, и это тоже меня немного успокоило. Дождавшись утра, я отправилась к старшему следователю Чавчавадзе, чтобы поделиться своими соображениями. Но Гия Соломонович оказался занят — он допрашивал задержанную по подозрению в убийстве Клавдию Шаховскую. Кто то из жителей города опознал по описанию загадочной женщины в сиреневой дубленке первую бывшую жену Андрея Сергеевича, и оперативники нагрянули к ней с обыском. У Клавдии нашли ту самую дубленку, помпон от которой был извлечен из руки убитой и приобщен к делу в качестве вещественного доказательства, а также роскошное портмоне с кредитными карточками, принадлежащими Веронике Полянски, от которых мало что осталось. В ответ на вопросы следователя Клавдия лишь плакала и повторяла, что ничего не помнит, проснулась во флигеле дома бывшего мужа, вышла в коридор и нашла у двери портмоне. Грешна, не сдержалась, кошелечек прикарманила и, чтобы деньги не отняли, на первой же электричке вернулась в Москву. Но Чавчавадзе ей не верил, требуя признаться в совершении убийства. Все это рассказал мне следователь Лизяев, принявший меня вместо своего московского коллеги в кабинете оперативников.

— Женя, вы ничего не путаете? — протянул Валерий Львович, выслушав, в свою очередь, рассказ о моих подозрениях относительно крестной Юрика. — Вы точно знаете, что гражданка Полянски в настоящий момент лишена средств к существованию, хотя и выдает себя за состоятельную особу?

— Можете позвонить ее мужу, — предложила я, слегка уязвленная недоверием следователя. — Возможно, она и есть та, кого мы ищем, — добавила я для большей убедительности. — Если бы вы слышали, как ловко Вероника отвергла обвинение в свой адрес, повернув его против домработницы, вы бы поняли, что она за штучка.

Следователь Лизяев с сомнением покосился на меня и сдержанно предложил:

— Давайте ка, Женя, не будем пороть горячку, а освежим в памяти показания свидетелей.

— Свидетелей? — удивилась я. — Разве их было много?

— Помимо продавщицы Грызловой и Алексея Кочетова, видевшего подругу вашей матушки в магазине, имеется еще один человек, который готов подтвердить, что Вероника Николаевна гуляла с собакой, — почесал лоб следователь. — Обождите минуту, я принесу дело.

Лизяев ушел и вернулся с тонкой папкой, открыв которую, разложил на столе бумаги.

— Итак, мы видим показания сотрудницы круглосуточного магазина Тамары Фоминичны Грызловой, Алексея Леонидовича Кочетова, а также гражданки Веденеевой Кристины Павловны, массажистки из городской поликлиники.

— И что вам рассказала Кристина Павловна?

— Да вот, пожалуйста, — протянул мне следователь несколько скрепленных между собой листков, — ознакомьтесь с ее показаниями сами.

Просмотрев листы, я пришла к выводу, что свидетельница чего то недоговаривает. Или, наоборот, придумывает лишнее. Как то уж слишком удачно для Вероники все складывалось. Массажистка проживает через два квартала от дома отчима, и в ночь убийства возвращалась из гостей. После работы Веденеева заглянула к своей школьной подруге, что та безоговорочно подтверждает, и промассировала ей воротниковую зону и ноги. После этого засиделась за чаем и в начале третьего отправилась домой. Веденеева шла по освещенной фонарями пешеходной дорожке, когда навстречу ей попалась трясущаяся от холода женщина, в которой при опознании по фото она узнала Веронику Полянски. Вероника вела на поводке крохотного йоркширского терьера в красном комбинезоне. Домой Кристина пришла в половине третьего ночи, из чего делает вывод, что женщину с собакой видела в самом начале третьего. Показания массажистки в корне рушили мои построения, но я не собиралась так легко отступать.

— Отлично, поеду, сама побеседую с Кристиной Павловной, — отозвалась я, возвращая бумаги Лизяеву. — Хочется задать ей парочку вопросов.

— Потом расскажете, как съездили? — игриво улыбнулся следователь, теребя усы.

— Обязательно, — скупо кивнула я, ибо мне было не до смеха.

Покинув кабинет, я устремилась в поликлинику. Массажистка Веденеева была на рабочем месте. В очереди передо мной сидели моложавого вида старушка и бодрый старичок, весьма своеобразно кокетничающие друг с другом.

— Черт те что, — говорил кавалер, — только привыкнешь к одним рукам, обязательно переведут к другому массажисту.

— И не говорите, — подхватила дама. — Кристина хорошо массирует проблемные зоны, а Алла халтурит. Я еле дождалась возвращения Кристиночки и снова попросилась к ней.

— Я тоже предпочел перевестись обратно, — откликнулся кавалер. И с интересом осведомился: — Вам помогают мази на барсучьем жире?

— Я больше люблю медвежий, — смутилась дама.

— Сегодня идете на лечебную физкультуру? — не унимался сосед засмущавшейся.

— Само собой, я никогда не пропускаю занятий, — откликнулась та.

— Вот там и встретимся, — многообещающе улыбнулся старичок, — а после сходим в одну лавчонку, там очень дешево продают прополис.

Из кабинета вышла раскрасневшаяся пациентка, только что испытавшая на себе живительный массаж Веденеевой, и старушка, прервав беседу, устремилась к Кристине. Лишившись собеседницы, ее знакомый раскрыл газету и углубился в чтение. Дождавшись, когда старичок отправится в кабинет на место приятельницы и тоже получит свою порцию разминаний и поглаживаний и, поблагодарив массажистку, двинется восвояси, я вошла к Веденеевой и прикрыла за собой дверь.

* * *

— Раздевайтесь за ширмой и ложитесь на кушетку, — распорядилась маленькая квадратная женщина в белом халате, что то пишущая за заваленным карточками столом. — Как фамилия? — вскинув голову, осведомилась она.

— Кристина Павловна, я не пациентка, я к вам по личному делу, — начала я.

Но не успела договорить, как распахнулась дверь и в кабинет стремительно влетела высокая худая блондинка, белый халат которой свидетельствовал о принадлежности к сотрудникам поликлиники.

— Кристинка, Смирнова сказала, ты на курсы повышения квалификации ездила? — возбужденно проговорила она.

— Ну, ездила, и что? — откликнулась массажистка.

— Гостиница то хоть приличная была? А то нас в прошлый раз запихнули в бывшую общагу, так это был какой то кошмар!

— Да все нормально, Юль, — заулыбалась Веденеева. — Нормальная гостиница, приличное питание, преподаватели тоже ничего. Мужички как на подбор. Тебе бы понравились.

— Ладно, тогда скажу Смирновой, пусть меня в следующую группу запишет.

Блондинистая Юля умчалась так же стремительно, как и появилась, и Веденеева вопросительно вскинула бровь.

— Дело в том, что я — дочь убитой Марьяны Колесниковой, — сказала я.

Массажистка кинула на меня быстрый взгляд и проговорила:

— Мне очень жаль, что с вашей матерью случилась беда, но я не понимаю, чем могу вам помочь.

— Вы дали показания, подтверждающие алиби Вероники Полянски, — пустилась я в объяснения. — Вроде бы на прошлой неделе в ночь с четверга на пятницу вы видели подругу моей мамы на улице недалеко от своего дома.

— Я рассказала в полиции так, как было, — несколько строже, чем следовало бы в подобной ситуации, проговорила женщина. — Мне нечего больше добавить.

— И вы своими глазами видели на поводке у Вероники йорка в красном комбинезоне? — недоверчиво прищурилась я.

— Да, видела, — невозмутимо откликнулась массажистка. — А в чем дело?

— Понимаете, домработница тем вечером случайно выпустила Босю на улицу, и в ту ночь, о которой идет речь, собаки дома не было. Она убежала. Как же вы могли видеть Веронику с собакой?

— Знаете, девушка, — раздраженно проговорила Кристина, — я не хочу вникать в ваши дела. Была собака, не было — мне без разницы. Я только рассказываю то, что видела. Мне жаль, что на вашу семью обрушилось такое страшное горе, но я не имею к нему никакого отношения. А теперь простите, мне надо работать.

И, встав из за стола, массажистка широким шагом устремилась к двери, распахнула ее и крикнула в коридор:

— Следующий! Заходите!

В кабинет вошел прихрамывающий парень, и мне ничего не оставалось, как покинуть помещение. Двигаясь по коридору в сторону лифта, я поравнялась с дверью, на которой чернела надпись: «Заместитель главного врача по лечебной работе Смирнова Л. В.» и замедлила шаг. А что если заглянуть к Л. В. Смирновой и выяснить числа, когда Веденеева отсутствовала в городе? Похоже, массажистка вернулась совсем недавно, об этом свидетельствует разговор старичков и комментарии высокой блондинки насчет курсов, и будет нелишним уточнить конкретные сроки пребывания Веденеевой на этих самых курсах. Мне повезло, Лидия Владиславовна — так звали Смирнову — оказалась женщиной общительной и чуткой и отнеслась к моим вопросам с искренним участием. Она подняла документы и сообщила, что в ночь убийства ее подчиненная никак не могла видеть Веронику Полянски недалеко от своего дома, потому что находилась в Москве. Желая мне помочь, заведующая вызвала Кристину к себе в кабинет и стала спрашивать, для чего она говорит неправду.

— Меня попросили, — не стала отпираться массажистка, понимая, что глупо врать дальше.

— Кто попросил? — насторожилась я, почти физически ощущая, как рушится алиби маминой подруги.

— Тимофей Ильич, — выдавила из себя Веденеева.

— Егоров? — переспросила я, не в силах скрыть удивления.

— Егоров, — эхом откликнулась женщина. И сбивчиво пояснила: — Тимофей Ильич — мой постоянный клиент, у него подагра, и без массажа он не может обходиться. Он меня и попросил.

Представляю, как у меня вытянулось лицо. Трудно было ожидать подобной прыти от больного девяностолетнего старика. А вот поди ж ты — подбил массажистку организовать Веронике алиби. Только зачем?

— Я говорила Тимофею Ильичу, что, если копнут поглубже — все откроется, — плаксиво затянула массажистка. — Он только рукой махал — никто, говорит, не будет ничего копать. Я и согласилась.

— Много он тебе дал? — неприязненно глядя на Веденееву, протянула заместитель главврача.

— Ну, так, нормально, — смутилась женщина. — Я машину в кредит взяла, каждая копейка на счету.

— Лидия Владиславовна, — обернулась я к начальнице массажистки, — отпустите Кристину пораньше. Нужно, чтобы она повторила все следователю.

— Конечно, пусть идет, — разрешила Смирнова. — Мы тут сами без нее справимся.

В полицейском управлении свидетельница призналась в даче ложных показаний, и Валерий Львович восхищенно молвил, как только за Веденеевой закрылась дверь:

— Женя, вы удивительная девушка! Как вам удалось заставить Веденееву сказать правду?

— Я просто побеседовала с ее начальством и выяснила, была ли свидетельница в ночь убийства в городе, — пояснила я.

— Я даже предположить не мог, что Кристина врет! — повысил голос Лизяев. — У нее не было повода вводить в заблуждение следствие. А вы молодец, догадались ее проверить. Так сказать, проявили инициативу.

— Теперь ваша очередь проявить инициативу, — подхватила я, — и как следует допросить Егорова.

— Все это так, Женя, но тут мы натыкаемся на полное отсутствие логики, — поскучнел Лизяев. — Если Вероника осталась без денег, то как она смогла уговорить Тимофея Ильича подкупить массажистку, чтобы Веденеева дала показания в ее пользу?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Сходите к ветерану, поговорите с ним сами, может, ваш острый глаз сможет уловить что то необычное.

Получив немудреный комплимент, следователь зарделся от удовольствия и поднялся с места, одергивая пиджак.

— Ну что же, поехали, — распорядился он.

— А я вам зачем? — насторожилась я.

— Два глаза хорошо, а четыре лучше, — отозвался сотрудник следственных органов.

* * *

В доме на улице Сосновой нас не ждали. На стук в калитку долго никто не отвечал, только овчарка рвалась с цепи, заливаясь безудержным лаем. Когда собака совсем охрипла, дверь открылась, и на пороге появился Михаил в кальсонах и майке. Было заметно, что он только что со сна. Близоруко щурясь, сын Егорова стоял и смотрел на нас, всклокоченный и помятый.

— Чего надо? — буркнул он, почесывая седую грудь.

— Добрый день, полиция, следователь Лизяев, — представился Валерий Львович. И, глядя в передернувшееся лицо Мамаева, пояснил: — Нам необходимо побеседовать с Тимофеем Ильичом.

— Отец лежит, плохо себя чувствует, — широко зевнул Михаил.

— Значит, мы будем разговаривать с вами, — настаивал следователь. — Позвольте войти, чтобы не кричать из за забора.

И нас впустили в дом. На этот раз ветеран не вышел меня встречать, и нам со следователем пришлось пройти через гостиную и кухню в комнату Тимофея Ильича. В доме сохранились следы недавнего пиршества и все еще пахло сигаретным дымом. На столе стояли тарелки с объедками и окурками, лежали грязные вилки, ютились мисочки с заветрившимися закусками, а на полу выстроилась шеренга пустых бутылок из под водки. Мы пришли в тот момент, когда Михаил, сдвинув посуду в сторону и освободив часть стола, ел щи. На углу стояла щербатая тарелка с горячим варевом из кислой капусты, из которой торчала ложка. Впустив нас в дом и указав, куда идти, Михаил вернулся к прерванной трапезе. Мы подошли к комнате ветерана и постучали в дверь.

Старик лежал в кровати, по пояс укрытый одеялом.

— Добрый день, мы к вам, — с порога сообщил следователь Лизяев. — Из управления полиции.

— Чему обязан… — хмуро осведомился Тимофей Ильич, приподнимая голову.

— Позвольте, мы присядем, — пробормотал следователь, бесцеремонно устремляясь к креслу у окна. Мне оставался жесткий стул за изголовьем кровати, куда я и присела, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания ветерана. Я подозревала, что, узнав меня, Тимофей Ильич тут же начнет расспрашивать об обещанной статье про Леди и, не услышав ничего утешительного, не захочет беседовать с Лизяевым.

— На прошлой неделе в ночь с четверга на пятницу была убита Марьяна Колесникова, — начал Валерий Львович. — В деле имеются показания свидетельницы Веденеевой, от которых она в настоящий момент отказывается. Веденеева уверяет, что вы, Тимофей Ильич, заплатили за то, чтобы она соврала полиции и рассказала, будто видела Веронику Полянски гуляющей с собакой в начале третьего утра и будто выглядела Полянски сильно замерзшей.

— Кто заплатил? Я? — удивился хозяин. — Зачем мне это?

— Но вы ведь знаете Кристину Веденееву? — настаивал следователь.

— Массажистку из поликлиники? Конечно, знаю. Она ходит ко мне последние два года, потому что сам я далеко ходить не могу. Стар стал для походов, и подагра мучит.

— А с Вероникой Полянски вы знакомы?

— Впервые слышу это имя, — отозвался старик.

— И вы хотите сказать, что не просили вашу массажистку устроить Веронике Николаевне алиби?

— Разумеется, нет. Я понятия не имею, кто она такая. Зачем бы я стал за нее просить, да еще за деньги, которых у пенсионера не так уж и много?

— Может, Полянски вам угрожала? — допытывался следователь.

— Кому? Мне? — насупился дед. — Чем она могла мне угрожать?

— Тогда подкупила.

— Глупости говорите, — сурово сдвинул седые брови хозяин. — Я в КГБ всю жизнь прослужил, как вы думаете, меня можно запугать или подкупить? Работал в разведшколе, преподавал стрельбу из пистолета, лично знал выдающуюся разведчицу Леди.

Во время разговора я не сводила глаз с застекленной фотографии, висевшей прямо перед моими глазами на противоположной от кровати стене. Под фотографией лежал молоток и стояла ржавая банка из под кофе, в которой, вероятно, хранились гвозди. Неубранные инструменты наводили на мысль о том, что гвоздь для снимка вбили в стену совсем недавно. Рассматривая черно белую фотографию, я все больше укреплялась во мнении, что фото повесили после интервью, которое я брала у ветерана Егорова. Снимок располагался таким образом, чтобы лежащий на кровати мог видеть со своего места запечатленную на нем группу девушек, снятых на фоне длинного кирпичного корпуса, белеющего среди сосен. Между улыбающихся девичьих лиц выделялось породистое лицо старой дамы, смотревшей в камеру с легким лукавством. Я этот снимок отлично помнила, ибо видела точно такой же во Франции в доме Вероники. Сама она стояла по правую руку от лукавой старушки и, когда я листала альбом, Вероника пояснила, что это лесная школа для детей, больных туберкулезом, где она доучивалась девятый и десятый классы, потому что в детстве у нее имелась предрасположенность к этому заболеванию. А старушка — ее любимая учительница. Я глазами указала следователю на снимок, и он меня понял без слов.

— Не подскажете, Тимофей Ильич, кто это на снимке? Какая интересная женщина и симпатичные девицы!

— Девицы самые обыкновенные, так, ничего особенного, — отмахнулся старик. — Кстати, интересная дама — это как раз она, Леди. Можете увидеть разницу в породе. Наставница значительно старше, можно сказать, им в бабушки годится, но сразу видно аристократку среди этих маленьких клуш!

И старик, оседлав любимого конька, пустился в пространные воспоминания о службе в разведшколе. Не подавая вида, что узнала Веронику, я продолжала наблюдать, как Лизяев без особого успеха пытается сменить тему разговора и вытянуть хоть что нибудь из ветерана относительно алиби Вероники. Надо заметить, что из них двоих старик Егоров держался гораздо увереннее следователя, гнул свою линию и ни за что не хотел менять показания. Веронику Полянски не знает, массажистку ни о чем не просил, и точка! В ответ на угрозу привезти Веденееву на очную ставку он только усмехнулся, с вызовом сообщив, что всегда рад видеть хорошенькую женщину. Понимая, что от старика толку не добьешься, Лизяев отправился к сыну хозяина, а я осталась сидеть в комнате ветерана. Мне было видно через приоткрытую дверь, что Михаил доел щи и теперь пьет чай с баранками.

— Михаил Тимофеевич, расскажите все, что знаете о ночи с четверга на пятницу, речь идет о прошедшей неделе, — без особой надежды попросил следователь.

— Ничего не знаю, — неприязненно отозвался Егоров младший. — А если бы и знал — не сказал бы. Я с полицией принципиально дела не имею.

Осадив Лизяева, седовласый мужчина отставил пустую чашку, встал из за стола и скрылся в глубине дома. Через некоторое время он вышел на кухню, одетый в приличный костюм. Стоящего у стола Лизяева он демонстративно не замечал.

— Отец, я поехал, — заглянул он к Тимофею Ильичу, доставая из кармана брегет Наполеона и с хорошо знакомым мне щелчком откидывая крышку. Что то прикинул и добавил: — Вернусь к семи.

При виде Марьяниных часов у меня перехватило дыхание. В первый момент я хотела сказать о брегете Валерию Львовичу, но, вспомнив, с какой легкостью Егоров со своим отпрыском отмахнулись от вопросов следователя, побоялась провалить дело. Если Михаил так смело достал брегет при посторонних, означает ли это, что он не в курсе, что эта вещь похищена из дома убитой Марьяны Колесниковой? Или это безрассудная удаль матерого уголовника, чувствующего слабость органов и свою безнаказанность? На следователя Лизяева надежды нет, но теперь, когда брегет найден, появилась ниточка, за которую можно распутать весь клубок. И я знаю, кто может потянуть за ниточку очень аккуратно и не оборвать кончик.

* * *

В автосервис к Василию я отправилась прямо из дома ветерана. На призрак Марьяны, маячивший вдали у разрушенной часовни, я старалась не смотреть, сама себя уговаривая, что скоро я верну брегет в семью и у матери больше не будет повода на меня злиться. Как и в прошлый раз, встретил меня Алик и провел в мастерскую, пропахшую соляркой и крепким мужским потом. Сводный брат возился со старым «Москвичом», собирая машину по винтику из груды разложенных на полу деталей. Я остановилась рядом с Василием и как можно небрежнее поинтересовалась:

— Привет, есть минута?

— А, это ты? — нахмурился Шах. — Зачем наврала про мать? Клавдию тогда еще никто не арестовывал. Ее забрали только сейчас.

— Ты же мне врешь, почему бы мне не последовать твоему примеру?

— Ты врешь по глупому, тебя легко поймать, — назидательно сообщил Василий. — Больше так не делай.

— Может, и по глупому, но нужные сведения из тебя я вытянула, — напомнила я.

— Ладно, разведчица хренова, чего пришла? — недовольно пробурчал брат.

Меньше всего я ожидала подобного приема и от растерянности забормотала себе под нос, не зная, обижаться или нет на нелестный эпитет, отпущенный в мой адрес:

— Василий, мне необходима твоя помощь. Дома творится черт те что, кроме тебя, мне не к кому обратиться.

Шах, вытирая руки испачканным полотенцем, проговорил, кивая подбородком на дверь:

— Пойдем, расскажешь.

В уже знакомой мне комнате я подошла к окну и принялась рассказывать обо всем, что случилось. Умолчала я только о призраке Марьяны, который неотступно следует за мной, ибо меньше всего мне хотелось выглядеть в глазах Василия сумасшедшей. Я говорила о визите адвоката семьи Лурье, о намерении Андрея отправиться летом в Одессу вместе с Вероникой и Юриком, о признании домработницы насчет Боси и о том, что Вероника уже давно в разводе с мужем.

— Понимаешь, крестная Юрика зачем то наврала, что гуляла с Боськой во время убийства, и массажистка Кристина Веденеева сначала подтверждала ее слова, а теперь отказывается от своих показаний. Массажистку подкупил ветеран Егоров, с которым Вероника хорошо знакома еще со школьных времен, ибо обучалась у него стрельбе в разведшколе «Ласточкино гнездо». Но Егоров в этом не признается, уверяя, что не знает мадам Полянски. Однако у сына ветерана Егорова, Михаила Мамаева, откуда то взялся мамин брегет.

— Брегет Марьяны? — удивленно переспросил Василий, невозмутимо выслушавший историю про «Ласточкино гнездо» и Веронику и проявивший интерес только к этому месту моего рассказа. — У Мамая?

— Ну да, я сама видела.

Василий порывисто поднялся с дивана и решительно двинулся к двери, на ходу приказав мне:

— Не стой столбом, поехали!

На улице Сосновой у дома ветерана мы были через десять минут. Василий поставил машину таким образом, чтобы видеть калитку и ворота. Ждали мы больше часа, не сказав друг другу ни слова. Вернее, сначала я пыталась разговорить Василия, выспрашивая, что он задумал и как мы будем забирать брегет, но Шах спал, откинувшись на подголовник сидения. А может, не спал, а только делал вид, чтобы не вступать со мной в разговор. Как только показалась зеленая «Нива», брат встрепенулся, завел мотор и двинулся наперерез авто. Затормозив, «Нива» ткнулась носом в снег, только того и ждавший Шах вышел из машины и приблизился к открытому окну первого российского внедорожника, из которого вился сигаретный дым и слышались матерные ругательства.

— Здоровья тебе, Мамай, — не обращая внимания на брань, солидно проговорил Василий.

— Ты че, охренел, Шах? — донеслось из машины. — Что за шутки?

— Не заводись, Мамай, я по делу. Говорят, старинные часы, брегет, у тебя завелись.

— Ну, есть такие, — уже спокойнее откликнулся бывший уголовник.

— Где взял, если не секрет?

— На той неделе в картишки выиграл, — лениво пояснил Мамаев.

— У кого, не подскажешь?

— Тебе, пацан, что за печаль? — разозлился собеседник Шаха.

— Значит, есть интерес, раз спрашиваю, — жестко ответил сводный брат. — За базар отвечаю.

— Фраерок один залетный ночью на шоссе француза на гоп стоп взял, — нехотя протянул Мамаев. — Часики у интуриста подрезал и деньги отобрал. А потом на радостях ко мне на хату закатился и весь хабар спустил в очко. Теперь колись, что у тебя за интерес про эти часики?

— Награда за них серьезная объявлена, Мамай. Позвони тому французу, он денег отсыплет столько, что тебе на безбедную старость хватит. Верь слову, сам ты брегет не сдашь. Эти часы проходят по делу об убийстве. Ты чист, тебе бояться нечего. Француз не сунется в полицию с заявой, он один из подозреваемых в убийстве.

Из окна машины мне было видно, как Василий стоит у «Нивы» и ждет, что скажет Мамаев. Молчание затягивалось. Василий вынул пачку сигарет и закурил, чтобы скрыть неловкость. Наконец послышался голос Михаила:

— Ты меня, Шах, за лоха не держи. Не знаю, что ты там задумал, но все это похоже на разводку.

— Ты меня знаешь, Мамай, — спокойно откликнулся Василий. — Я за свои слова отвечу, чем хочешь. Сервис мой заберешь, если кину.

В сгущающихся сумерках зимнего дня повисла звонкая тишина. Я видела, как Михаил задумчиво жует дымящуюся сигарету.

— Только звонить будешь сам, со своего аппарата, — спустя минуту проговорил Мамай, выплевывая изжеванный окурок на снег.

— Идет, — быстро согласился Василий, отбрасывая в сторону свой бычок. — Пошли к тебе, не на улице ж с французом торговаться.

Михаил загнал машину во двор и вопросительно посмотрел на Шаха. Тот въехал следом за ним и помог мне выйти из салона.

— Со мной сестра, не возражаешь?

— Да мне по барабану, — откликнулся Мамай, не поворачивая головы в мою сторону.

Я прошла за Василием в дом и замерла в дверях гостиной, так, чтобы не попадаться на глаза ветерану Егорову, прикорнувшему на диване. Шах пересек комнату и учтиво поздоровался с Тимофеем Ильичом. Усевшись рядом со стариком, смотревшим по телевизору шумную передачу с Андреем Малаховым, Василий набрал на смартфоне номер с визитной карточки, оставленной в нашем доме адвокатом, которую я весьма своевременно прибрала к рукам.

— Адвокат господина Лурье? — перекрикивая телевизор, осведомился Шах. — У моего друга случайно оказался брегет Наполеона. Он хотел бы обменять часы на обещанную награду. Когда и где мы могли бы встретиться? Нам было бы удобно сегодня в одиннадцать часов вечера в придорожном кафе на сто тридцатом километре МКАД. Отлично, тогда до встречи.

Нажав отбой, Василий поднялся с дивана, хлопнул по плечу замершего у стола Мамаева и, проговорив «бывай, брат», направился к дверям.

— Что за дела? — оживился старик, при помощи пульта выключая телевизор. — Мишка, правда, что ли, у тебя брегет Наполеона? А ну ка покажи!

Мамай хмыкнул, неопределенно махнул рукой и вышел следом за Василием.

— Так что мне, в кафе, что ли, ехать? — вдогонку крикнул он.

— Нужны бабки — езжай, — пожал плечами Шах.

Мы вернулись в машину и, трогаясь с места, Василий проговорил:

— Что то мне подсказывает, что назревает убийство Мамая. Ну что, сестренка, возьмем мадам Полянски на мокрухе?

У меня похолодело внутри.

— Ты так спокойно об этом говоришь? — ужаснулась я.

— А какой от Мамая толк? — серьезно ответил Шах. — Только небо коптит и неразумных пацанов с толку сбивает.

Видя отвращение на моем лице, он мрачно проговорил:

— Расслабься, шучу. Надеюсь, до этого не дойдет.

— Ты за мной часиков в десять заедешь? — выбираясь из авто у подъезда дома бабушки, попросила я.

— Я не собираюсь никуда с тобой ехать, — лениво отозвался сводный брат.

— А как же твое предложение взять Веронику с поличным? — опешила я, замирая у распахнутой дверцы машины.

— Ты и будешь брать, а я отправлюсь по своим делам.

— У тебя мать в КПЗ, — напомнила я непослушными от мороза и обиды губами.

— И чем я могу ей помочь? — безразлично откликнулся Василий.

С силой захлопнув дверцу машины, я бегом устремилась в подъезд. Не надо мне никакой помощи! Если дала клятву сама вернуть брегет, значит — верну!

* * *

Марина шла по холодной темной Елабуге, больше похожей на деревню, чем на городок. Утопая в непролазной грязи, она с трудом вытягивала из чавкающей жижи усталые ноги, всякий раз рискуя потерять растоптанные туфли. Кругом топорщились заборами покосившиеся избы, и нужно было не ошибиться и отыскать ту избу, которая предназначалась для Цветаевой с сыном Георгием. Эвакуированных из Москвы литераторов частично разместили в Чистополе, а наименее ценных членов Союза писателей отправили дальше, в Елабугу. Всю дорогу до этого забытого богом татарского городка Мур без устали обвинял Марину во всех несчастьях, обрушившихся на их головы, и к концу пути Марина сама поверила, что так оно и есть на самом деле. Разве не она отдала брегет Родзевичу, который сразу же после расставания с ней утешился в объятиях Муны Булгаковой, а потом и вовсе предпочел ей Лучкову? А впрочем, повернись время вспять, она бы снова подарила талисман Константину, потому что Родзевич со всеми его недостатками был единственный, кого она могла назвать Белым Рыцарем. Вокруг нее всегда были Пьеро — зависимые, слезливые, неуверенные в себе, и только один Родзевич был смелый и решительный Арлекин. Выходит, отдав брегет Родзевичу, она спасла любимого, но украла счастье у своей семьи. И что же в итоге? Марина усмехнулась, вспомнив, как в холодной революционной Москве молила Бога оставить ее Сереженьку в живых и как поклялась, что неотступно будет следовать за ним, как собака. Вот и поехала за Сережей на родину, которой у нее больше нет. Место России заняла совершенно другая страна, с непроизносимым названием СССР. Ее муж, которого она превозносила как героя и защитника России нанес Марине самый большой и сокрушительный удар — стал за ее спиной сотрудничать с Советами. Эфрона обманули. Запутали. Сережа не мог столь подло поступить! Марина так и сказала в жандармерии, куда ее привезли на допрос после того, как Эфрон, никого не предупредив, тайно бежал в Москву. Во время многочасового допроса Марина перестала реагировать на окружающих и принялась читать стихи — Пушкина, свои, Рильке, и жандармы отпустили полоумную русскую, усомнившись в ее душевном здоровье. Все было плохо, все. Ариадна тоже отдалилась. Уехала в Россию, бросив ее один на один с ненавистным бытом. А перед уходом наговорила гадостей. А что Марина сказала? Лишь правду! Сказала, что не может дорваться до письменного стола, потому что ей вечно достаются уголь, печи и помои! А дочь не хочет помогать, отлынивает от всякой работы! «Неправда, мама! — выкрикнула Аля. — Вы только о стихах своих думаете, а все сваливаете на меня! И папа так говорит! Вашу лживость и эгоизм все знают!» Марина дала ей пощечину, и Аля ушла из дома. А вскоре и вовсе уехала из Франции. С тех пор Мур не давал ни минуты покоя, требуя последовать за Алей и Сережей, соотечественники эмигранты смотрели на нее как на прокаженную, и Марина решила вернуться. Они с Георгием сели на теплоход «Мария Ульянова» и, никем не провожаемые, поплыли на родину. Приехав в Москву, Цветаева узнала, что сестра Анастасия арестована. А через два месяца после Марининого возвращения арестовали Алю. Затем пришли за Сергеем, как за активным членом евразийского союза. Оставшись вдвоем с Муром, Марина каждый миг ждала, что сотрудники карательного органа придут и за ними на энкавэдэшную дачу в подмосковном Болшеве, где семья проживала после воссоединения, но, видимо, в предвоенной суматохе о Цветаевой забыли. Настала зима, а вместе с ней пришел лютый холод. И страх. Страх, что придут и заберут. Топить печь было решительно нечем, а покупать дрова не на что. Копеечных переводов, которые подбрасывал остывший к ней Пастернак, с трудом хватало на то, чтобы прокормить Мура. Мальчик привык хорошо питаться, превратился в крупного подростка и требовал постоянной заботы. Марина беспокоилась о нем все больше и больше. Из многочисленных и разнообразных жизненных дорог сына Цветаевой отчего то привлекали только два пути. Мур хотел стать либо мужем богатой жены, либо шпионом. Со знакомыми он держался так, будто оказывал им честь, снисходя до общения с ними, был расчетлив и не по годам циничен. Марина и сама понимала, что нарушила пятую заповедь, вырастила себе идола, сотворила кумира. И вот теперь за это расплачивается несправедливыми, обидными словами, которые постоянно срываются с любимых Муриных губ. «Марина Ивановна, — часто говорил Георгий, глядя, как она склоняется над тетрадью, обхватив руками голову и подыскивая рифмы для рождающихся стихов. — Для кого вы пишете? Для себя одной? Ведь только вы одна можете понять то, что написали!» Отдалившись от Сережи, Марина кружилась в вихре выдуманных страстей, искрометные романы матери случались на глазах сына, и Мур, не понимая сути происходящего, ее презирал, не скрывая своего отношения. Возлюбленных было много, и каждого Марина любила как в последний раз. И каждому в определенный период жизни посвятила всю себя и свои стихи. Анатолий Штейгер, Евгений Тагер, Арсений Тарковский — ее музы и вдохновители, тонкой душевной связи с которыми сын не понимал. Боясь одиночества и долгой лютой зимы, Марина съехала из Болшева и стала мыкаться по углам, удивляясь, отчего ей не могут предоставить хоть какое, самое плохонькое жилье, ведь раньше у нее был дом в Екатерининском переулке, который она считала недостаточно удобным, потом в Борисоглебском… Но в стране Советов обо всем нужно было хлопотать, и не приспособленной к быту Цветаевой это было тяжело и непонятно. Общие знакомые сказали, что Володя Нилендер, тот самый милый мальчик, ради которого появился на свет «Вечерний альбом», возглавляет Румянцевскую библиотеку, и Марина бросилась к нему. Ей было необходимо получить хоть какое нибудь место, и Марина не сомневалась, что бывший жених, занявший пост Ивана Владимировича Цветаева, не оставит ее в беде. Но некогда влюбленный в нее переводчик, осыпавший юную Цветаеву эсхиловскими строками, сделал вид, что видит ее в первый раз в жизни, и сообщил, что сотрудники женщины библиотеке не требуются. Поражаясь разительным переменам, случившимся с ее другом, Цветаева отправилась восвояси. Добрый к ней по старой памяти Пастернак помог Марине вступить в Союз писателей, и как члену Союза Марине удалось выхлопотать комнату в коммунальной квартире на Покровке. Но Цветаева так в ней и не пожила, началась война. Подростков обязали дежурить на крыше, тушить зажигательные бомбы, и каждое дежурство Мура Марина не находила себе места от беспокойства. Ей все время казалось, что каждая сброшенная на столицу бомба нацелена прямо в ее обожаемого сына. Она не раз говорила знакомым, что, если с Георгием что нибудь случится, она тут же поднимется на седьмой этаж и бросится из окна. Обстановка в Москве накалялась, началась эвакуация. Писателей вывозили в Татарию. Сын уговаривал не ехать, но Марина твердо решила, что поедет. И вот теперь она в Елабуге, живет в русской избе, в одной комнате с хозяевами, они — в одном углу, Марина с Муром — в другом. Но даже и это бы ничего, но чем кормить озлобленного ее упрямством сына? Тех писателей, что «подостойнее», оставили в Чистополе, хоть и маленьком, но все же городке. А ее и еще несколько семей отправили на пароме дальше, в беспросветную елабужскую глушь. Ни работы, ни жилья приличного, ничего. Марина ездила в Чистополь, просилась посудомойкой в писательскую столовую, но ей ответили, что заявлений много, а место одно. С ее везучестью это верный отказ. Как смотреть в глаза Муру?

* * *

Поднявшись на этаж, я отперла дверь, захлопнув ее за собой, и вошла в квартиру. Скинув сапоги, нагнулась за тапочками и увидела под трюмо полосатый черно белый шарф из тонкой шерсти. Подняв находку с пола, кинула шарф на подзеркальник. В лицо мне пахнуло знакомым горьковатым парфюмом Василия, и в памяти всплыли его невозмутимые глаза и ровный голос. Удивительный он человек, никого не любит и ничто его не волнует. Даже собственная мать. Должно быть, этот эгоист забыл свой шарф в ту ночь, когда пришел ко мне скандалить. Звонок в дверь заставил меня встрепенуться. Я никого не ждала, заглянуть ко мне могла только соседка, и потому я смело распахнула дверь. Но вместо тети Нины на лестничной клетке стояла Марьяна, распространяя вокруг себя аромат ландыша. Длинное черное пальто ее было застегнуто на все пуговицы, капюшон низко надвинут на глаза. Плохо понимая, что делаю, я протянула руку и откинула капюшон с ее головы. И отшатнулась назад, присвистнув от неожиданности.

— Света? — выдохнула я.

Девушка Василия тряхнула волосами и натянуто улыбнулась.

— Привет, Жень! Я войду? — махнула она рукой в глубь квартиры.

— Конечно, — я сделала шаг в сторону. — И, втянув носом воздух, явственно окрасившийся нотками ландыша, осведомилась: — Что у тебя за духи и почему ты в пальто моей мамы?

— Это мое пальто, я купила его у Марьяны две недели назад, потому что оно ей надоело, а мне давно нравилось, — надменно откликнулась незваная гостья, переступая порог квартиры. — А духи «Жадор» от Диор. Мне их Василий подарил.

— А зачем ты ходила за мной по пятам? — не переставала удивляться я, хотя мне хотелось расхохотаться от облегчения и неловкости.

Это же надо так бояться собственную мать, что даже после ее смерти придумать себе призрак Марьяны, который только и думает о том, как бы меня наказать!

— Потому что я за тобой следила! — выкрикнула Светлана.

Не давая мне и рта раскрыть, девушка Василия прошла в глубь прихожей и раздраженно продолжила:

— Я думала, мы с тобой ладим, а ты творишь такие вещи!

То, что мы ладим, сказано слишком сильно. Я просто кивала подружке сводного брата, когда она пробегала утром в широкой рубахе Василия в санузел между его и моей спальней. По большому счету мне было все равно, кто утром выходит из его комнаты — Оля, Таня или Света. Просто нынешняя пассия Василия была не так вульгарна и глупа, как предыдущие его подружки. Не выходила голой к столу, как это делала Мила, чтобы доказать Шаху свою любовь, и не бросалась с крыши торгового центра, как поступила Оксана, покинутая жестокосердным Василием в прошлый Новый год. Света работала врачом стоматологом в детском отделении медсанчасти и собиралась получить второе высшее образование, и мне импонировала ее целеустремленность. Большой симпатии к девушке я не испытывала, хотя и «вещей» особых не творила, во всяком случае ничего предосудительного, за что бы Света могла на меня обижаться, за собой не знала. Я с недоумением слушала подругу Шаха, не понимая сути ее претензий.

— В последнее время Василий совсем от меня отдалился, — горько пожаловалась девушка. — Только и делает, что ищет повод, чтобы куда то сбежать. Вот где он ночует? Дома его нет, на работе он тоже на ночь не остается. Кстати, что то ты к нему в сервис зачастила!

— Была пару раз, — откликнулась я.

Светлана скептически усмехнулась, всем своим видом показывая, что мне не доверяет, и обиженно сообщила:

— Сегодня планировали ехать в Москву знакомиться с моими родителями. Мы заявление подали, в начале марта свадьба.

— Поздравляю, — откликнулась я.

— Не с чем поздравлять, — разозлилась Светлана. — Василий позвонил и сказал, что не поедет. Дела у него неотложные образовались.

Я с удивлением взглянула на собеседницу и бесхитростно осведомилась:

— А я здесь при чем?

— Это ты все портишь! — выпалила девушка, покрываясь багровым румянцем. — Он же к тебе ходит! Я сама видела! Что ты дурой то прикидываешься?

— Прекрати на меня орать, никто ко мне ходит! — вспылила я.

Светлана взяла с подзеркальника полосатый шарф и насмешливо посмотрела на меня.

— Надеюсь, ты не станешь врать, что это твое?

— Не стану, — смутилась я.

— Даже не пытайся, я все знаю. Я следила за тобой и Шахом, и хоть вы и шифровались, я все равно видела, что он каждое утро выходит из этого подъезда. Ты редкая дрянь, Женя. Не будет тебе с ним счастья.

Светлана, собираясь уйти, рванула на себя незапертую входную дверь и нос к носу столкнулась на пороге с Василием. Мой сводный брат стоял на лестничной клетке, рука его была протянута к звонку, палец нацелен на кнопку. Еще секунда, и он позвонил бы в дверь, но девушка его опередила.

— Вот, пожалуйста! Явился! — выкрикнула Светлана, передумав уходить. — Это и есть, Васенька, твои неотложные дела?

— Света, иди домой, — бесстрастно разглядывая невесту, отозвался Василий.

— Значит, к моим родителям ты ехать не можешь, а сюда приходить очень даже можешь? — всхлипнула девушка.

— Иди домой, — настойчиво повторил Василий, подталкивая подругу к двери. Она упиралась, и Шаху пришлось взять Свету на руки и вынести за пределы квартиры. Светлана кричала, вырывалась и молотила кулачками по груди возлюбленного, но Шах был неумолим.

Как только за девушкой закрылась дверь, она тут же принялась стучать в нее ногами и проклинать меня, Василия и всю нашу ненормальную семейку.

— Сейчас тетя Нина прибежит, — обреченно констатировала я, слушая, как под сокрушительными ударами Светиных ног ходит ходуном хлипкая дверь. На лестничной клетке располагались по две квартиры, одна напротив другой, и, кроме Нины Борисовны, больше опасаться было некого.

— Не прибежит, — равнодушно откликнулся Василий. — Тетя Нина уехала к дочери в Екатеринбург.

— С чего бы это? — недоверчиво спросила я.

— Она давно мечтала о новенькой «Мазде», — сообщил Шах. — Твоя соседка получила то, о чем мечтала, сдала мне квартиру на длительный срок и уехала.

Равномерные удары продолжали обрушиваться на дверь, и Света подкрепляла их угрожающими выкриками, но я уже не слушала, что она там кричит. Я во все глаза смотрела на Василия.

— И зачем ты это сделал?

— Поступил так, как счел нужным, — сухо молвил он. — Можешь считать, что я тебя охраняю. Я всегда тебя охранял. И с матерью твоей полоумной все эти годы жил под одной крышей только из за тебя. Иначе она бы тебя окончательно затерроризировала. А так у Марьяны под рукой был враг более достойный, чем ты, и твоя мать отыгрывалась на мне.

Василий стоял так близко, что я чувствовала, как бьется его сердце под толстым белым свитером.

— С ума сойти, — пробормотала я, делая едва заметный шаг назад, чтобы не упираться носом в его шерстяную грудь. И сдавленно заговорила: — Что уж там скрывать, я, конечно, была влюблена в тебя в детстве и даже просила Дедушку Мороза, чтобы он сделал меня невозможной красавицей и открыл бы тебе глаза на мою красоту, но никогда не мечтала, чтобы ты сам, добровольно, поселился со мной по соседству. Я всегда думала, что стою у тебя поперек горла…

Не спуская глаз с моего лица, Василий обхватил ладонями мои щеки, молча притянул к себе и поцеловал так нежно и страстно, что у меня закружилась голова и подогнулись ноги. Как провели оставшееся до выезда время, я совершенно не помню. Вернее, помню, но не хочу об этом рассказывать, чтобы не потерять ни частички так неожиданно свалившегося на меня счастья.

* * *

Марина поравнялась со знакомой избой и, толкнув калитку, вошла на заваленный хламом двор. Хозяева топили печь, и легкий дымок поднимался из трубы. В избе пахло гречневой кашей, а на дальней половине лежал на кровати Мур и читал Луи Арагона в подлиннике. Увидев входящую мать, юноша приподнялся на локте и спросил по французски:

— Ну что, мама, вас взяли на работу?

— Все устроится, Мурлыка, — сдержанно ответила Марина. — Мне обещали помочь с этим местом.

— Марина Ивановна, вы что, не понимаете, что вас держат за дурочку? — гневно выкрикнул Мур. — От вас просто отделались, чтобы вы не мозолили глаза своей убогой береткой из жуткой верблюжьей шерсти! И это в конце августа! Посмотрите на себя! Вы выглядите как кошмарная деревенская старуха!

— Деревенская старуха? — вдруг заинтересовалась Марина столь необычным для нее сравнением. — А это совсем даже неплохо, что как деревенская. Хуже была бы старуха городская.

Сын глянул на нее как на блаженную и раздраженно приказал:

— Марина Ивановна! Немедленно отправляйтесь в Чистополь и не уезжайте оттуда до тех пор, пока вам не дадут место посудомойки! Вы и так изгадили мою жизнь, теперь еще голодом уморить решили! Уж точно, кого нибудь из нас вынесут отсюда вперед ногами!

Марина до боли закусила губу, глядя на крепко сбитого парня, лежащего на кровати, с такими родными чертами лица, все больше и больше напоминавшими ее жестокого Арлекина.

— Хорошо, Мур, я поеду, только не кричи, на нас смотрят. Я стою помехой на твоем пути, но я этого не хочу, надо устранить препятствие.

— Подумайте об этом, — согласился Мур, снова погружаясь в книгу.

Хозяйка перестала возиться с посудой и во все глаза смотрела на странных постояльцев. Если бы ее Гришка посмел так кричать на мать, она бы взяла хорошую хворостину и перетянула его пониже спины, а эта, интеллигентная, только не по русски под нос себе что то бормочет, мур да мур, вроде как успокаивает. И смотрит как то искоса, как будто виновата. Ссору постояльцев прервал вернувшийся с улицы хозяин. Оказывается, на колхозном поле собирают картошку, и всем, кто вызовется работать, дадут по буханке хлеба. Марина забрала у Мура из рук книгу и мягко, но настойчиво проговорила:

— Сходи, Мурлыка, поработай. Буханка хлеба не лишняя.

Нехотя поднявшись с кровати, парень накинул на плечи летнюю куртку и вышел за порог. Следом за Муром выбежали из избы и все остальные. Оставшись одна, Марина неторопливо развязала узел с пожитками, освободив крепкую веревку. Эту веревку принес ей Пастернак, пришедший на Покровку проводить Марину в дорогу. Марина усомнилась в ее крепости, и Борис в шутку сказал, что веревка хорошая, пеньковая, что угодно выдержит, хоть вешайся на ней. Слова Пастернака запали в душу, всю дорогу Цветаева размышляла над ними и теперь соорудила скользящую петлю, которую выучилась делать еще в детстве, лазая по деревьям в далекой и прекрасной Тарусе, недосягаемой, как солнце, которое она так любила. Затем привязала веревочный конец на вбитый в потолок гвоздь, загнутый крюком. Марина приметила гнутый гвоздь в первый же день, как только вошла в этот дом. Увидела — и сразу успокоилась. Значит, вот где конец. Смерти Марина не боялась, она ждала ее с ранней юности. Если бы не стихи, Цветаева распрощалась бы с бренным миром значительно раньше. Жизнь принесла Марине гораздо больше боли и страданий, чем она могла вынести, и новых мук ее душа принять была уже не в силах. Написав прощальное письмо к сыну и пару писем к друзьям писателям с просьбой не оставлять Мура, Марина вышла в сени и потянулась к Бориной веревке, чтобы покончить с этой бессмысленностью раз и навсегда. Когда из под ее ног с грохотом упала табуретка, в Праге с руки большеносой цыганки свалился литой серебряный браслет, разломившись на две половины. Место разлома по форме напоминало молнию. Подняв с пола само собою лопнувшее украшение, цыганка покрутила браслет в руках и велела внучке пойти закопать обломки во дворе. Похоронить, как хоронят покойников.

Вернувшиеся с работ хозяева нашли постоялицу висящей в сенях. Чтобы не травмировать Мура, его не пустили в дом, и сын Цветаевой, дождавшись на улице, когда вынесут тело матери, тщательно отутюжил брюки и ушел ночевать к приятелю Сикорскому. Молодой человек всегда следил за своим внешним видом и уделял одежде повышенное внимание. На похороны Георгий Эфрон не пошел, хотя находился в Елабуге, и точного места захоронения великого русского поэта Марины Ивановны Цветаевой до сих пор найти не удалось. Через две недели Георгия определили в Чистопольский дом интернат, а еще через неделю Мур записал в своем аккуратном, без единой помарки, дневнике: «Льет дождь. Думаю купить сапоги. Грязь страшная. Страшно все надоело. Что сейчас бы делал с мамой? Au fond [4] она совершенно правильно поступила, дальше было бы позорное существование. Конечно, авторучки стащили. Пришла открытка от В. Сикорского. Нужно написать ему доверенность на получение в милиции каких то драгоценностей М. И. Сейчас напишу…»

Из Чистополя, собрав бумаги Цветаевой, Мур уехал сначала в Москву, а потом в Ташкент, где, не привыкший голодать, обокрал старуху, сдававшую ему угол. Дело замяли — похлопотали писатели, и Георгий Эфрон вернулся в Москву. Некоторое время жил, продавая материалы из материнского архива и жалуясь знакомым на Марину Ивановну, предавшую его в тяжелую годину. В судьбе юноши принял деятельное участие Алексей Толстой, пристроив сына поэта Цветаевой в Литературный институт. Но о брони, которой в Литинституте не было, красный граф то ли забыл, то ли не подумал, и Мура призвали на фронт. Будучи поэтом и, как каждый великий поэт — пророком, Марина как то сказала, что мальчиков надо баловать, им, может, на войну придется…

После первого боя под деревней Друйка в книге учета полка была сделана запись: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению 7.7.44 г». О дальнейшей судьбе Мура ничего не известно. Однако находятся свидетели, знавшие юношу в эмиграции, которые утверждают, что встречали сына Марины Цветаевой после войны в Париже.

* * *

Место для встречи с французом было выбрано со знанием дела. Рядом с кафе располагалась заправочная станция, куда мы свернули с МКАД. Здесь, на парковочной площадке, нам было видно все, что происходит вокруг придорожного кафе. Мы с Василием просидели в засаде совсем недолго, когда к условленному месту подъехал роскошный «Роллс Ройс». Первым из машины вышел шофер и поспешил открыть дверцу со стороны пассажира, чтобы выпустить заметно нервничающего Франсуа Лурье. Когда художник в сопровождении водителя скрылся за дверью кафе, Василий удвоил внимание.

— Скорее всего, она уже где то здесь, — разглядывая фигуру присевшего на корточки на парковке бомжа, проговорил он. — Мужик не прав. К утру околеет.

Точно услышав слова Шаха, бродяга поднялся на нетвердые ноги и двинулся наперерез летящей на всех парах зеленой «Ниве». Машина пыталась избежать столкновения, но нетрезвый пьянчужка все таки не удержался на ногах и, поскользнувшись, покатился под колеса. Скрипнули тормоза, машина проехала еще несколько метров и остановилась. Из под капота выглядывали стоптанные кроссовки. Кроссовки не двигались, и это был плохой знак. Водитель высунулся по пояс из окна, увидел под машиной неподвижное тело и понял, что дело неладно. Распахнулась дверца, и из салона выпрыгнул Мамаев. Он бросился к лежащему на снегу человеку и попытался вытащить пострадавшего из под колес. Что случилось в следующее мгновение, я не поняла, но Мамай вдруг дернулся, схватился за бок и завалился на снег. «Электрошокером приложила», — пояснил Василий, продолжая бесстрастно наблюдать за происходящим. Между тем сбитый бомж ожил, выполз из под машины, склонился к Мамаеву и некоторое время так стоял. Потом выпрямился, огляделся по сторонам и со всех ног бросился бежать за угол кафе. Бежал он уверенно и твердо, и невозможно было поверить, что всего несколько минут назад этот человек с трудом держался на ногах. Через несколько секунд из за кафе выехала машина с потушенными фарами, в которой я узнала «Ауди» Андрея.

— Вот черт, — выругался Василий, ударяя по газам.

Он вылетел со стоянки, с ходу набрав скорость, и так, на скорости, врезался в машину отца. Раздался грохот, скрежет железа, я почувствовала резкую боль в колене, и все заволокла черная тьма. Очнулась я в тот момент, когда Василий выползал через разбитое лобовое стекло на воздух. Дверь заклинило, и выбраться нормальным путем не представлялось возможным. Болела нога, шумело в голове и двоилось в глазах, но это не помешало мне двинуться следом за Шахом. На улице свежий морозный воздух сделал свое дело. Мне стало значительно лучше. Обтерев лицо снегом, я более менее пришла в себя и, пошатываясь, поплелась к разбитой машине отчима. Сработавшая подушка безопасности скрывала лежащего на руле человека, и было непонятно, жив он или нет. Василий открыл дверцу и начал вытаскивать водителя из салона. Тот тряпичной куклой повис у Шаха на руках, должно быть, пребывая без сознания. Голова пострадавшего в низко надвинутой на глаза трикотажной шапке моталась из стороны в сторону, как увядший тюльпан на стебельке, руки, мешаясь, топорщились в стороны, ноги волочились корабельными канатами. Василий все таки справился с трудностями транспортировки, кое как дотащил и уложил бродягу на обочину, но тот вдруг изловчился и с силой ударил спасателя головой в переносицу. От неожиданности Шах схватился за лицо и завалился на спину, а бродяга бросился бежать в сторону леса. Тут же сорвавшаяся с места зеленая «Нива» нагнала беглеца и на этот раз действительно ударила сзади капотом по спине. Должно быть, Мамай горел желанием отомстить обидчику за разряд электрошокера, который никак не ожидал получить в бок. Подбежав к бесчувственному телу сбитого бродяги, Василий сдернул с головы его черную шапку, и светлые волнистые кудри рассыпались по снегу. Вероника открыла глаза и прошептала:

— Вызовите «Скорую». Мне плохо.

— О! — воскликнул Мамай, и в возгласе его прозвучала радость узнавания. — Это же батянина «ласточка», которая приходила к нам насчет алиби! Мой старик как увидел ее, чуть не расплакался — ученицу, говорит, свою лучшую встретил! У нее талант мужиков окучивать! — И, обращаясь к Веронике, выдохнул: — Что же ты, паскуда, творишь? Мы с отцом тебя от легавых отмазываем, а ты меня грабишь, стерва?

— Вы меня с кем то путаете, — слабым голосом проговорила Вероника. — Я вас впервые вижу. Я ранена. Мне нужна помощь.

— В полиции окажут, — коротко пообещал Шах. — Поехали, Вероника Николаевна, в управление. Вас там с нетерпением ждут приятные мужчины, к которым вы умеете находить подход.

* * *

В университетском городке Кембридже все знали чудаковатую старуху леди Трейл. Она обожала кошек и не терпела людей. Поговаривали, что она русская шпионка и много лет назад подстроила аварию свекру, сэру Трейлу, чтобы прибрать к рукам его денежки — стомиллионное состояние и пятьдесят судов для перевозки разных грузов. Но даже если это и было так, то мужа Роберта уж точно убила не она. Что ей было делать в Испании, где Роберта Трейла застрелили в первые же дни его пребывания в объятой войной стране? Правда, пуля почему то попала англичанину добровольцу в спину, ну да чего только не случается во время военных действий! Как жила и что делала все эти годы леди Трейл, для соседей являлось загадкой, но факт остается фактом: бизнесвумен из нее не получилась. За несколько десятков лет вдова Роберта Трейла умудрилась пустить прахом бизнес с двухвековой историей и теперь сдавала комнаты внаем. Квартиранты леди Трейл в основном были студентами и на старуху внимания не обращали, живя своей бурной студенческой жизнью. Но француз Франсуа Лурье выбивался из общего ряда беззаботных кембриджцев. Ночами Франсуа мыл учебные классы, а днем рисовал странные картины, уверяя квартирную хозяйку во время очередной просьбы об отсрочке платежа, что очень скоро он станет знаменитым художником. Старуха недоверчиво слушала, попыхивая сигаретой и потягивая винцо, и молча махала рукой, разрешая Франсуа остаться. Разговаривала леди Трейл исключительно с кошкой и в основном по русски. Русский Франсуа знал вполне прилично, ибо отец говорил с ним преимущественно на этом языке. Профессор античной философии Жорж Лурье практически всю жизнь прожил во Франции, но к старости вдруг стал сентиментален, с гордостью известил всех друзей и знакомых, что он по рождению русский и что будет теперь говорить на языке Льва Толстого, Пушкина и Лермонтова. Знакомые не возражали и, подыгрывая выжившему из ума старику, припоминали других русских классиков. Когда речь заходила о Марине Цветаевой, Жорж Лурье мрачнел и уходил в себя. Только супруга могла вернуть Жоржа к действительности, напоминая, что раз муж взял ее фамилию, то должен и общаться с ней на языке ее предков. Русский она знать не обязана, и если Жоржу так хочется, он может обучать этому варварскому языку их младшего сына. Так Франсуа стал в семье козлом отпущения и вынужден был сбежать из дома, чтобы пресечь отцовские поползновения заставить его писать по русски стихотворные вирши. Старик вдруг с чего то решил, что в их семье непременно должны быть великие поэты, и возложил поэтический крест на безответного малыша Франсуа. Достигнув совершеннолетия, юноша окончательно возненавидел навязываемые отцом лингвистические занятия и дал деру. Однако сейчас Франсуа был благодарен старику за полученные знания и находил русскую речь довольно мелодичной, по утрам слушая сквозь вентиляционную решетку, как хозяйка жалуется кошке на какого то своего старого знакомого, оставившего ее без денег.

— И ведь что обидно, Жюли, — обращалась леди Трейл к своей сиамской любимице, — этот олух даже не знает, что в часах есть тайник! Он сто раз мог брегет потерять, продать, подарить! И я хороша! Иметь номер счета в одном единственном экземпляре и убрать в такое доступное место! Дура я, дура! Не запомнить всего девять цифр! Да любая из моих учениц запечатлела бы их в памяти навечно с одного взгляда! Но меня то никто не учил, я сама до всего доходила! Ну, ничего, Жюли. Мы обязательно разыщем месье Бордеса и заберем наш брегет. Там, сбоку, есть чуть заметная кнопка, и если на нее надавить, откинется верхняя часть сдвоенной крышки. Первым делом я куплю тебе фунт куриной печенки, а себе — ящик «Вдовы Клико».

Пользуясь добрым расположением старухи, Франсуа и сам старался оказывать ей мелкие услуги. Возвращаясь с работы ранним утром, парень вынимал из ящика почту и заносил хозяйке. В день ее смерти Франсуа отнес леди Трейл еженедельную газету и пару счетов. Не успел он подняться к себе, как услышал радостный возглас:

— Да вот же он, Жюли! На фотографии, как живой! Совсем не изменился! Подумать только, Луис Бордес! Лепит из глины каких то нелепых лошадей и знать не знает, что у него в часах хранится огромное состояние! Жюли, ты слышишь? Я наконец то нашла брегет, принадлежавший самому Наполеону! Возможно, часы были у Бонапарта в кармане, когда сфинксу отбивали нос! — захихикала старуха. — И живет, между прочим, месье Бордес в Русском доме, в Париже, а это означает, что денег на достойную старость у него нет. Значит, тайник он не нашел и счет в швейцарском банке не тронул. И мы с тобой, Жюли, можем отправиться в Базель и забрать свои денежки из банка! Жюли, где телефонный справочник? Так, сейчас мы узнаем адрес нашего друга.

Заинтригованный Франсуа притаился под дверью хозяйской комнаты и стал дожидаться, чем закончится попытка старухи выяснить адрес ее старинного приятеля. Леди Трейл дозвонилась до справочной и после этого начала звонить в Сент Женевьев Дюбуа.

— Луис Бордес? Добрый день! Да, я! Надо же, столько лет прошло, а вы узнали мой голос! Жив ли еще брегет, который вы так вероломно забрали у меня в нашу последнюю встречу? Вот и прекрасно! Честно говоря, мне не терпится вас увидеть. Да? Вот как? Любопытно.

Старуха замолчала, слушая собеседника. Франсуа ждал продолжения разговора, но леди Трейл не торопилась с ответом. Пауза затягивалась. Простояв с полчаса под дверью и так и не услышав, чем же закончится телефонная беседа, молодой человек деликатно постучался и, не дождавшись привычного возгласа «войдите», приоткрыл дверь. Старуха сидела в кресле в неестественной позе, свесив руки, как плети. Рот ее был открыт, остекленевшие глаза смотрели в одну точку. Телефонная трубка валялась на полу рядом с креслом, и оттуда доносились короткие гудки. Толстая белая кошка с коричневой маской на индифферентной морде сидела на коленях хозяйки, сосредоточенно вылизывая лапы. Франсуа приблизился к журнальному столику, на котором лежала раскрытая на последней странице газета, и внимательно изучил статью, расположенную под фотографией пожилого господина, окруженного странными фигурами из глины, отдаленно напоминающими лошадей. Затем квартирант леди Трейл достал из кармана записную книжку и старательно перенес в нее всю информацию о Луисе Бордесе. И только после этого, пощупав пульс на высохшей, как куриная лапка, руке хозяйки, он озабоченно покачал головой и вызвал медиков. Приехавший врач констатировал смерть от инсульта, а подоспевшая полиция связалась с родственниками и выдвинула квартирантам требование в двадцать четыре часа освободить дом покойной. Франсуа не стал дожидаться назначенного часа, а отправился на вокзал и, истратив последние деньги на билет, сел на экспресс через Ла Манш, чтобы как можно скорее оказаться во Франции. Уже через три дня после смерти старухи Франсуа Лурье работал санитаром в Русском доме, обхаживая месье Бордеса. Но старик, чувствуя неискренность нового служащего, ни в какую не хотел идти на контакт. Однако Франсуа не так то просто было сбить с толку. Однажды санитар увидел, как строптивый испанец пытается отдать брегет невзрачной девице экскурсоводу. Франсуа пресек попытку старика одарить сокровищем русскую переводчицу, в последний момент укатив коляску с месье Бордесом на процедуры, и поклялся себе, что любой ценой завладеет брегетом, ибо за деньги он был готов на многое, за большие деньги — на все.

* * *

Следователь Чавчавадзе, заложив руки за спину, расхаживал по кабинету, и байковая рубашка его в красно синюю клетку мелькала то в одном углу помещения, то в другом. Он был возбужден и необычайно многословен, пребывая в эйфории от того, что преступление наконец то раскрыто.

— Вы молодец, Вероника Николаевна, все точно рассчитали! — хвалил задержанную Гия Соломонович. — Однако вы не учли кое какие детали, которые выдали вас с головой, госпожа Полянски.

— Любопытно будет послушать, — сухо откликнулась задержанная.

— Прежде всего вас завтра же опознает свидетель Алексей Кочетов, которому вы представились как Валентина. Интересно, на что вы рассчитывали? Что парень не узнает в холеной красавице своей недавней собутыльницы?

— Не понимаю, о ком вы говорите, — надменно заметила Вероника, — но уверена, что раз вы называете меня собутыльницей, то парень был пьян, и для суда он не свидетель. Грамотный адвокат — а сейчас сюда приедет самый лучший специалист по уголовным делам — не оставит от его показаний камня на камне!

— А что вы скажете по поводу крови Марьяны Колесниковой на ботинках, в которых вы якобы гуляли с собакой? Мы обследовали эти ботинки и были изрядно удивлены, обнаружив на подошве одного из них кровь убитой. Ей было неоткуда там взяться, ведь утром, когда прислуга подняла шум, в детскую вы вбежали в домашних туфлях, а вернувшись ночью с прогулки, по вашим словам, наверх не поднимались, в детскую не заходили и убитую подругу не видели. Я уверен, что кровь попала на вашу обувь в тот самый момент, когда вы подходили к трупу, чтобы вложить в руку Марьяны меховой помпон. Если бы вы были в тот вечер трезвы, вы бы ни за что не допустили такой оплошности, ведь правда, Вероника Николаевна?

Вероника лишь дернула плечом, не переставая следить за передвижениями следователя, как кошка за мышью, и не спуская загадочных глаз с его колышущегося от ходьбы живота. В очередной раз проходя мимо задержанной, Чавчавадзе вдруг остановился перед Вероникой и, опершись ладонями о стол, проговорил, задорно блестя прищуренными глазами:

— А хотите, гражданка Полянски, я расскажу вам, как было дело?

Вероника завораживающе посмотрела на сотрудника Следственного комитета синими глазами, она молчала, но это не смутило старшего следователя. Тишину он расценил как согласие задержанной. Заложив руки за спину, Гия Соломонович снова пустился в путь по кабинету, при этом начав повествование:

— Итак, вы дружили с Марьяной со времен ее обучения в институте. Познакомились со стажеркой Колесниковой, присланной к вам в «Интурист», и как старший товарищ взяли над новой сотрудницей шефство. Но в отличие от Марьяны, вы с самого детства были девушкой с активной жизненной позицией и охотно брали на себя не только шефство над новичками, но и другие общественные нагрузки. Например, активно участвовали в профсоюзной жизни родной организации. Однако в вашем случае профсоюзные семинары — это только прикрытие, на самом деле вы проходили обучение и регулярную переподготовку в разведшколе рядом с Лесным городком. Вы приступили к обучению еще в старших классах общеобразовательной школы, по полгода проводя в «санатории». Я наводил справки, вы, гражданка Полянски, были в «Ласточкином гнезде» на очень хорошем счету. Вас любила и всячески выделяла создательница школы Вера Лучкова, работавшая под псевдонимом Леди. Когда вы там обучались первый год, Леди завершала карьеру преподавательницы. Сколько ей было? Шестьдесят восемь? Семьдесят? Старовата для штатной обольстительницы, но если с памятью все в порядке, то такая дама может многому научить. А голова у Веры Александровны работала отлично, и Лучкова рассказала вам о тайнике в брегете Наполеона. Рассказала потому, что в силу возраста не надеялась разыскать брегет сама, но пример для будущих разведчиц был хороший, и его следовало использовать. Леди рассказала, как открыть тайник и что в нем лежит. Вы очень сдружились с преподавателем по стрельбе Тимофеем Егоровым и посвятили его в детали этой истории. Шли годы, вы продолжали работать по линии международного туристического агентства в Париже, а заодно по поручению органов присматривали за своими коллегами. Ваша подруга Марьяна завела роман с французским художником Франсуа Лурье, сотрудничающим с английской разведкой, и, как положено в таких случаях, вы сообщили об этом на Лубянку. Колесникову отозвали домой, а вы остались во Франции трудиться на благо родины. Там вы совершенно не случайно удачно вышли замуж и стали мадам Полянски. Приехавшая к вам в гости Колесникова, отличавшаяся редкой настырностью и упорством, вновь разыскала своего француза, но, несмотря на безумную страсть, остаться с ним не захотела.

Гия Соломонович качнул подбородками и в недоумении почесал кустистую бровь, искоса поглядывая на задержанную.

— Если во всей ситуации я более менее разобрался, — смущенно проговорил он, отдуваясь от ходьбы, — то этот момент для меня по сей день остается загадкой.

— Все очень просто, — игриво усмехнулась Вероника. — Марьяна пришла в неурочный час, а у ее художника в постели лежала другая женщина. Сесиль отправилась лечиться от бесплодия, и художник пустился во все тяжкие. Для Марьяны это была мировая катастрофа. Как же! Ее предали! Ей изменили! И это при том, что сама Колесникова к тому моменту уже много лет была замужем за Андреем, который ее боготворил, и явилась к французу не просто так, а чтобы изменять обожающему ее мужу. Такая уж порода была у Марьяны. Гадючья. Подлая. Дрянная. Она легко изменяла сама, но не прощала измены другому.

— Н да, любили вы подругу, — хмыкнул Чавчавадзе. — Однако продолжим. Вернувшись в Россию, Марьяна рожает сына, но не от мужа, а от Франсуа Лурье. Вы, Вероника Николаевна, первая узнаете эту новость и потираете руки — это прекрасный повод для шантажа. Жизнь — штука сложная, случается разное, и никогда не знаешь, какая именно информация может пригодиться в следующий момент. И когда ваш супруг, месье Полянски, выгоняет вас из дома, лишив всего, к чему вы за годы замужества уже успели привыкнуть, вы решаете, что ваш час настал. Вы приезжаете к Колесниковой и становитесь крестной матерью Юрия. А сами ждете удобного момента, чтобы потребовать за молчание денег, но не успеваете — Марьяна в силу своей эксцентричности устраивает на открытии выставки скандал и информирует о своем грехопадении общественность. Вы поставлены в тупик — денег практически нет, как жить — неизвестно, а Марьяне все опять сошло с рук. И тут к Колесниковой приходит Франсуа Лурье и открывает вам глаза на старые часы, которые хранятся у Марьяны и о которых она всем рассказывает, что это наследство от отца. Оказывается, что это и есть тот самый брегет Наполеона, о котором упоминала Леди. Выход напрашивается сам собой — забрать из брегета то, что в нем спрятано, и уехать куда нибудь подальше. Вы дожидаетесь, когда все в доме стихнет, и идете в гостиную, чтобы обследовать крышку часов. Но к вашему глубокому разочарованию, артефакта на привычном месте не оказывается. Тогда вам в голову приходит мысль, что Марьяна, опасаясь, что Франсуа украдет ее реликвию, перепрятала часы в другое место. Вы пили весь вечер коньяк, и это не могло не отразиться на трезвости вашего мышления. Если сначала вы хотели просто забрать то, что находится в тайнике, то теперь решились на крайние меры. Злясь на подругу, вы отправляетесь во флигель. Вы профессиональная разведчица и не могли не заметить, как Василий накануне стащил у отца и припрятал «макаров». Вы думаете, что, если припугнете Марьяну, приставив оружие к голове нежно любимого ею Юрика, мать малыша отдаст брегет, и вы, получив желаемое, застрелите их обоих, свалив преступление на Василия. Ведь все же знают, что пасынок не ладит с мачехой, да и пистолет у отца похитил именно он. Полиция начнет копать и непременно выйдет на его след. Итак, вы идете во флигель и видите там спящую Клавдию Шаховскую. Бывшая жена Андрея Сергеевича сильно пьяна, она храпит, а в комнате стоит запах перегара. Это вас наводит на мысль, что убийство можно свалить даже не на Василия, а на его мать. Вооружившись «макаровым», вы возвращаетесь в дом и идете в детскую. Но кроватка в детской пуста, и вас осеняет: должно быть, Марьяна забрала все самое ценное — брегет и ребенка — и сбежала вместе с французом! На вас накатывает приступ ярости, вы плохо понимаете, что делаете, и от безысходности и злости палите в пустую кроватку. Как мы теперь знаем, на самом деле Юру похитила супруга Франсуа Лурье, в то время как Марьяна Колесникова находилась в своей спальне. Ваша подруга просыпается от звуков выстрелов и бросается в детскую. Однако она не знает, что в кроватке никого нет, и когда вбегает в комнату, то думает, что вы расстреливаете ее Юрика. И мать бросается под пули, чтобы закрыть собою сына. И только когда Марьяна падает замертво, вы понимаете, что натворили. Вы ликвидировали источник информации, так и не узнав, где брегет. Но вам уже не до брегета. Нужно заметать следы. Во флигеле спит нетрезвая Клавдия, а рядом с кроватью на стуле лежит ее одежда. Вы возвращаетесь во флигель и отрываете помпон от приметной дубленки первой жены Шаховского, после чего идете в детскую и вкладываете этот помпон в остывающую руку Марьяны. Тогда то вы и наступаете в растекшуюся по комнате лужу крови. Одевшись, как для прогулки с собакой, вы зовете Босю, но собака не приходит, а времени искать непослушного йорка у вас уже нет. И вы находите оригинальный выход из ситуации — не зря же вас хвалили в «Ласточкином гнезде»! Вы прячете под куртку собачий комбинезон таким образом, чтобы он выглядывал как можно больше наружу, и отправляетесь в ближайший магазин, нарумянив щеки так, будто половину ночи провели на свежем воздухе. В магазине видите Алика, который ругается с продавщицей, из за позднего времени отказывающейся продать ему водку. Вы видели этого парня раньше и знаете, что он работает в автосервисе Василия. Парень грозится пойти в дальний магазин, и у вас рождается дерзкий план, как подставить Клавдию по полной программе. Вы бежите во флигель и переодеваетесь в вещи Клавдии, понимая, что в таком свинском состоянии она будет спать до самого утра и одежды не хватится. Взяв из хозяйского бара бутылку коньяку, вы торопитесь к дальнему магазину, куда наверняка уже отправился Алик. И действительно, все вышло, как вы и полагали. Вы подходите к магазину и слышите, как парень снова скандалит — значит, ему и здесь не продают спиртное. Дальше очень легко. Вы сводите знакомство с Аликом и отправляетесь с ним в автосервис. Должно быть, вы что то подсыпали в коньяк своему кавалеру и, как только он уснул, подбросили пистолет в банку с эмалью. После этого вы тут же вернулись во флигель, скинули одежду Клавдии и, чтобы она уехала, как только проснется, а не мелькала у дома своей приметной дубленкой, подбросили ей свое портмоне с небольшой суммой денег и пустыми кредитными карточками, которые было не жалко. План сработал, Клавдия отправилась в Москву, увозя ваш кошелек и не помня себя от счастья. На всякий случай вы укрепили свое алиби, заручившись поддержкой старинного приятеля и любимого учителя Тимофея Ильича Егорова. Он ведь не случайно проживал рядом с Марьяной, не так ли? Когда он был покрепче, вас связывали не только приятельские отношения? Я прав?

— Я просила Тима никому не болтать о нашей спецшколе, но старого дурака точно черти за язык тянули, так ему хотелось рассказать о своих подвигах, — скривилась Вероника.

— Вы не уезжали потому, что искали в доме брегет, — продолжал Чавчавадзе. — А потом вы вдруг подумали, что брегет Марьяна могла и не прятать. Часы мог и в самом деле похитить художник, потому вы и обыскали номер в отеле, в котором остановился Франсуа Лурье, но брегета так и не нашли. И немудрено, хотя француз и украл шкатулку с часами. Дело в том, что Сесиль Лурье уехала на машине, торопясь увезти Юрика, и Франсуа был вынужден ловить частника. Частник оказался мелким уголовником, избил и ограбил француза, после чего отправился в известный в Лесном городке притон и проиграл брегет вместе со шкатулкой в карты. По иронии судьбы притон располагался в доме Егорова, и содержал его вышедший после отсидки сын вашего старого друга. Так брегет попал к Михаилу Мамаеву. Женя вместе со следователем Лизяевым отправилась переговорить с ветераном насчет лжесвидетельства массажистки. В доме Тимофея Ильича она увидела Марьянины часы, фотографию, на которой вы засняты вместе с Леди, все поняла, и они вместе с Василием придумали, как вас задержать. И вот ведь что странно — все сложилось для вас довольно удачно, вы сумели соблазнить полковника Шаховского. Жить бы да поживать, но вам было мало. Вам нужен был брегет!

— И я бы его получила! Я бы сейчас уже была далеко, и вы бы меня никогда не поймали! — сверкнула глазами Вероника. — Сменила бы имя и уехала на острова. Когда старик позвонил и сказал, что брегет Наполеона у его сына и сын собирается продать часы французу, я подумала, что игра сделана. Все, пешка вышла в дамки! Я нашла брегет, осталось только протянуть руку и взять его! Не расскажи прислуга про собаку, Женька ни за что не заподозрила бы меня в убийстве Марьяны! Ведь я была ей роднее матери!

— И что бы вы делали с брегетом? — хмыкнул следователь. — Продали бы? Или сами носили на длинной красивой цепочке?

— Несмешно, — обиделась Вероника. — Вы лучше меня знаете, что в брегете находится тайник. Дайте мне часы на минуту, обещаю, я ничего с ними не сделаю. Только открою и посмотрю. Для меня это очень важно.

— Прежде чем выполнить вашу просьбу, я хочу вам дать кое что послушать, — усаживаясь за стол, проговорил Чавчавадзе. — Это запись беседы с человеком, который тоже охотился за брегетом Наполеона.

* * *

Старший следователь нажал кнопку диктофона, и из него полился голос Франсуа Лурье. Француз довольно чисто говорил по русски с мягким приятным грассированием.

— В тысяча девятьсот девяностом году я работал медбратом в Русском доме в пригороде Парижа в Сент Женевьев Дюбуа. Когда месье Бордес умер, я должен был собрать его вещи в коробку, чтобы передать родным. Среди карандашных набросков я обнаружил досье на некоего Родзевича. Думаю, этот господин некогда перешел дорогу месье Бордесу, и тот собирал на врага компромат. Я просмотрел бумаги и был потрясен. Этот Родзевич страшный человек! Сын генерала, он сначала воевал в Белой гвардии, затем переметнулся к красным и, когда его взяли в плен белые, снова объявил себя белогвардейским офицером. Это человек с двойным дном, у Бордеса хранятся две диаметрально противоположные автобиографии этого Родзевича. Одна написана для РККА, вторая — для Белой гвардии. Он был сотрудником НКВД. Судя по найденным мною бумагам, Родзевич являлся организатором убийства генерала Колесникова. Именно он решил привлечь к убийству Веру Лучкову, которую я знаю как леди Трейл. Когда то я снимал у нее комнату и случайно услышал, как квартирная хозяйка беседует с Луисом Бордесом по телефону. Они говорили как раз о брегете. Так я о нем и узнал. Я бы хотел искупить вину и помочь следствию. Возможно, полиции понадобятся компрометирующие материалы на Родзевича?

— Дело в том, — после минутной паузы раздался голос следователя Чавчавадзе, — что Константин Родзевич и Луис Бордес Авера — одно и то же лицо. Под этим именем Константин Болеславович отправился в Испанию, оттуда двинулся в Швейцарию… Он везде чувствовал себя превосходно, живя на широкую ногу. Женщины, казино, лучшие отели и рестораны. Он изъездил весь мир. В хрущевскую оттепель Родзевич даже посетил Москву, встретился с Ариадной Эфрон, признался в запоздалой любви к ее матери, Марине Цветаевой, прокатился на трамвае и — о, русская сентиментальность! — сохранил на память об этой поездке трамвайный билет.

— Зачем вы мне это рассказываете? — насторожился француз.

— Месье Лурье, откройте брегет, — вместо ответа предложил Гия Соломонович.

— Где то здесь, на боковой стенке, должна быть едва заметная кнопка, — забормотал грассирующий голос, — если на нее надавить, вот так, то откроется… Что это?

— Полагаю, тот самый билет от московского трамвая, который Константин Болеславович решил сберечь на память о милой родине и для большей сохранности спрятал в отличный тайник, который когда то давно показал ему Сергей Эфрон. Именно Родзевич был патроном Сергея Яковлевича, и с ним муж Цветаевой советовался насчет вербовки Веры Лучковой. Думаю, организовывая убийство генерала Колесникова, Родзевич как агент опытный и жесткий просчитал дальнейшие действия Лучковой, когда так великодушно дарил ей брегет и как бы невзначай показывал, каким образом им можно воспользоваться в агентурной работе. И для него не стала неожиданностью припрятанная в тайничке рекламка с нацарапанным рукой генерала номером банковского счета.

— Он был сентиментальным, этот старик Бордес, — прошептал голос Лурье. — Там, в Русском доме, он узнал в Марьяне наследницу убитого им генерала Колесникова, и что то шевельнулось в его душе. Может быть, заговорила совесть?

— Не думаю, — с сомнением протянул голос следователя.

— Ах, ну да, конечно, — спохватился француз. — Какая может быть совесть у человека с двойным дном? Промотать деньги любовницы, рисковавшей ради них собственной жизнью, и подсунуть в тайник вместо банковского шифра трамвайный билет, через много лет подарив его внучке ограбленного и убитого тобой генерала! Редкий цинизм и нахальство!

Чавчавадзе выключил запись и озорно глянул на поскучневшую Веронику.

— Ну что, мадам Полянски, вам все еще хочется подержать в руках брегет Наполеона?

Вероника стряхнула с себя оцепенение, закинула ногу на ногу и долгим призывным взглядом посмотрела на следователя.

— Гия Соломонович, вы знаете, что вы потрясающий мужчина? — грудным контральто проговорила она, загадочно улыбаясь. — Мы могли бы договориться… Обещаю, не пожалеете! Я умею быть благодарной. Как вам известно, у меня была весьма достойная учительница! Я вам такое покажу, чего вы никогда не видели.

— Весьма польщен пикантным предложением, — усмехнулся Чавчавадзе, — но вынужден его отклонить. Промашка с кровью на подошве ботинка дает мне повод усомниться в вашем высоком профессионализме, а следовательно, и в вашей исключительности как женщины. Мне кажется, что Лучкова вас явно переоценивала. Должно быть, старушка уже теряла профессиональное чутье и не могла отличить плохую потенциальную секс разведчицу от хорошей. Кроме того, я не по этой части. Я больше рыбалку люблю. Нет ничего лучше утренней зорьки на Волге. Тишина, благодать, а воздух!.. В нашем с вами возрасте пора бы о душе подумать. Кроме шуток, Вероника Николаевна! Когда освободитесь из тюрьмы, поезжайте на Волгу! Вот где красота! Какая там Франция!

Примечание

1

Герой рассказа Марины Цветаевой «Черт».

2

Русской девочки.

3

Письмо С. Эфрона к М. Волошину.

4

В сущности (фр).

Content

Мария Спасская
Роковой оберег Марины Цветаевой

Примечание