Гийом Аполлинер

Первый том Собрания сочинений{1}

ВСЛЕД ЗА ОРФЕЕМ

Вступительная статья

1

Однажды Аполлинер написал: «Все мои стихи — это поминовение мгновений моей жизни».

Гийом Аполлинер был удивительным в своем роде поэтом. Я имею в виду не его поразительную проницательность, не его открытия, не его роль «завершителя» классического периода французской поэзии и пропагандиста нового лирического сознания. Речь о том, что почти все, написанное Аполлинером, — про него самого и только про него самого. Прежде всего, что понятно, — любовная лирика. В редких стихах оптимистическая, по большей части наполненная недосказанной меланхолии, а то и трагичности. Проза поэта по природе своей — не исповедальная, но и в ней он нередко ассоциирует себя со своими героями и персонажами, то с трагическим пафосом, то с едкой иронией рассказывая о себе или о том, как он представляет мироустройство и свое место в культуре.

В новелле «Эстетическая хирургия» автор повествует о фантастической клинике, врачи которой совершают чудеса: фабричный надзиратель обзаводится здесь еще тремя глазами, политик — дополнительным ртом, полицейский — новой парой рук, а знаменитый натуралист просит пересадить ему на кончики пальцев глаза колибри, чтобы еще пристальнее изучать природу. Рассказчик иронически подтрунивает над ретивостью ученых, готовых видеть в физическом улучшении человеческой породы панацею от бед современной цивилизации.

Но — как это нередко случалось в писательской практике Аполлинера — сюжет оказался только поводом, чтобы вывести формулу для нового явления. Так под его пером появились в свое время орфизм и сюрреализм. Так на смену пластической пришла эстетическая хирургия.

Новое сознание, о котором Аполлинер размышлял всю свою творческую жизнь и которое в конце ее «сформулировал» в работе «Новое сознание и поэты», требовало новой эстетики. «Возникающее новое сознание, — писал он, — намерено прежде всего унаследовать от классиков твердое здравомыслие, убежденный критический дух, цельный взгляд на мироздание и человеческую душу…

Исследование и поиск истины — как в сфере, скажем, этической, так и в области воображения — вот основные признаки этого нового сознания». В то же время оно требует «невообразимой по изобилию свободы», это синтез искусств, это литературный эксперимент и это — изумление. «Именно благодаря изумлению, благодаря той значительной роли, какую отводит оно изумлению, новое сознание отличается от всех предшествующих художественных и литературных движений…

Новое сознание — это сознание той самой эпохи, в которой мы живем. Эпохи, изобилующей неожиданностями»[1].

Новая эстетика, которую предлагает Аполлинер, лежит в русле объединительной идеи: это эстетика всего здравого в классической традиции и всего необходимого, чтобы отступить от нормы.

2

Явлением поэта буквально отмечено наступление столетия: осенью 1901 года увидели свет первые публикации — сначала стихи, потом статья, и с этого времени отсчитывается существование в литературе Вильгельма Костровицкого, который через год, с публикации рассказа «Ересиарх», обрел литературную жизнь и судьбу под именем Гийома Аполлинера.

Его последнее по времени собрание сочинений (далеко не полное — в нем, в частности, отсутствует переписка) насчитывает четыре увесистых тома в самом престижном французском издании — «Библиотеке Плеяды», однако лирика и поэтический театр занимают всего лишь один из этих томов. Великий поэт был и блестящим прозаиком, автором книг «Гниющий чародей» (1909), «Ересиарх и Кº» (1910), «Конец Вавилона» (1914), «Три Дон Жуана» (1915), «Убиенный поэт» (1916), «Слоняясь по двум берегам» (1918), «Сидящая женщина» (опубликована в 1920 году), многих рассказов, сказок и историй, сохранившихся в рукописях или разбросанных по журналам, и проявил в них себя мастером самых разных литературных жанров — от элитарных до ставших впоследствии массовыми.

Аполлинер всегда подчеркивал, что считает для себя прозу не менее значимой, чем поэзия; с особым пристрастием он относился к новеллам, составившим книгу «Ересиарх и Кº», и полагал, что наделен талантом рассказчика не меньшим, чем талант лирического поэта. Но самыми существенными он считал два своих прозаических произведения, жанр которых достаточно трудно определить, — будем называть их притчами: «Гниющий чародей» (версии отдельных главок появлялись в периодике начиная с 1904 года вплоть до выхода книги в 1909 году) и «Убиенный поэт» (вошедший в одноименный сборник, который был опубликован осенью 1916 года).

Проза Аполлинера была по-настоящему собрана через много десятилетий после его смерти. Читатели традиционно предпочитали стихи, исследователи — биографию, и только он сам — во множестве намеков, пассажей, оброненных фраз — настаивал на собственной оценке своего творчества, в которой проза нередко занимала приоритетное положение. От первых набросков «Гниющего чародея», относящихся к 1898 году, до фрагментов незаконченного романа 1918 года «Привидение рода Гогенцоллернов», опубликованных только в 1977 году, написаны десятки новелл и эссе, несколько романов, в которых пережитое автором, прочитанное и услышанное сливаются в единую вселенную аполлинеровской прозы.

Говоря кратко, эксперимент Аполлинера-прозаика заключался в попытке продолжить, приблизить к современности, максимально разнообразить виды и жанры литературы и художественно их обосновать; его прозаическое творчество — это квинтэссенция грядущей беллетристики. Он оказался сродни Сезанну, чьим полотнам посвятил многие страницы своих критических изысканий и в ком усматривал ростки чуть ли не всех течений новейшей живописи.

Он одним из первых начал осваивать жанр фэнтези, попытавшись привнести в осмысление современности художественный опыт Средневековья. Он написал ряд новелл авантюрно-фантастического характера, выказав себя наследником Эдгара По и Гофмана и предшественником Марселя Эме и Пьера Буля. Он развил классическую традицию атеистической литературы, доведя атеизм до абсурда, а религию — до чернокнижия. Он стал подробным бытописателем, и его страсть к коллекционированию книг, редких слов, необычных предметов, камней, кулинарных рецептов, раритетов самого разного толка нашла отражение в его многочисленных перечислениях, в созданиях каталогов — в том, что было вскоре подхвачено сюрреалистами. Он увлекался этнографией и оставил несколько великолепных этнографических зарисовок. Он отдал дань мелодраме и философскому диалогу, самой неожиданной фантастике и натурализму, детективу и памфлету.

Он сделал попытку создать и теоретически обосновать новый театр и написал первую «сюрреалистическую» пьесу «Груди Тиресия», поставленную в 1917 году, который был, как говорили современники, «годом великих скандалов в искусстве». Он был неутомимым исследователем фривольной и потаенной литературы прошлого, публикатором маркиза де Сада и Аретино, да и сам написал несколько эротических произведений, не столько в трудную минуту зарабатывая деньги, сколько в очередной раз пытаясь доказать — прежде всего себе, — что для него нет ничего невозможного или запретного в литературе. Но главные его силы, время, эрудиция, фантазия уходили на колоссальную по интенсивности работу журналиста и критика искусства. Он вел многочисленные хроники в многочисленных газетах и журналах, не гнушаясь самыми мелкими событиями повседневности, о которых писал так же пылко, как о значительных событиях тогдашней художественной жизни. Он стал признанным авторитетом и знатоком в области искусства и литературы. Это был гигантский труд, который можно выразить всего двумя словами: Гийом Аполлинер.

3

Друзья Аполлинера любили его рисовать. Вламинк, Матисс, Таможенник Руссо, особенно Пикассо.

Макс Жакоб и Жан Кокто.

Мари Лорансен.

Его античный профиль, его голова, по словам писательницы Гертруды Стайн, «как у императора позднего Рима», притягивали художников. Поэта сравнивали то с Цезарем, то с Вергилием.

Романские корни определили его внешность и южную живость характера; славянские — гордость и открытость. К тому же почти всю жизнь он прожил французом без гражданства, которое с большим трудом смог получить всего за два года до смерти. Достаточно взрывчатая генетическая смесь, умноженная на повседневные обстоятельства, располагавшие к жесткости и обидчивости, — из всего этого мог получиться сложный и трудный характер.

Так — сложно и трудно — его и воспринимали: впечатлительный, наивный, немного суеверный; сангвиник, тиран, самодур; внутренне чистый, простой, легко сходящийся с людьми; блестящий и остроумный собеседник, постоянно готовый к шутке; певец меланхолии, поэтике которого вовсе не присуща радость… Польская писательница Юлия Хартвиг, автор превосходной книги об Аполлинере, свела воедино это удивительное разнообразие его психологических портретов: «Масштабы поэтического Гаргантюа, с трудом приспособляющегося к человеческим критериям». А чешский поэт Витезслав Незвал, один из самых последовательных проповедников Аполлинера, говорил о нем как о лирике, в стихах которого «темный язык меланхолии сплетен с розовым языком сладости и волшебства, веселости и шуток».

В годы, когда Аполлинер только начинал сочинять, в далекой России, притягательной для славянской частички его души, первооткрыватель французских символистов Валерий Брюсов писал о другом поэтическом гении, о Поле Верлене, как о «человеке двойственном», в котором уживались одновременно «ангельское» и «свинское». В какой-то степени таким же двойственным был и Аполлинер, всю жизнь метавшийся между любовью и игрой, соединяющий с традицией высокого лиризма страсть к низкой мистике, подкрепленную его изощренными познаниями в культуре Средневековья. Можно сказать, что и лирику, и прозу Аполлинера питали два источника: поиск любви и жажда мистификации. Это свойство его натуры так сильно вошло в сознание современников и обросло такими легендами, что даже солидные энциклопедические словари сопровождали имя поэта пометой «mystificateur».

4

Оба этих стремления — к любви и к игре — Аполлинер, очевидно, унаследовал от матери, Анжелики Костровицкой, женщины азартной и в чувствах, и в быту. В 60-х годах судьба забросила ее из Польши в Италию, — когда родился Гийом, Анжелике было двадцать два года, и уже несколько лет как она была «похищена» итальянским офицером Франческо дʼЭспермоном.

Мистификации преследовали Аполлинера со дня рождения: через пять дней после этого знаменательного события, которое произошло 26 августа 1880 года, он был зарегистрирован в римской мэрии под фамилией Дульчини — как ребенок от неназвавшихся родителей. Через два года та же судьба постигла его брата Альбера, который при рождении был записан под фамилией Зевини и чьи родители также были «не установлены». В дальнейшем это дало Аполлинеру повод пестовать и поддерживать самые фантастические россказни о своем происхождении — вплоть до того, что его предками были то ли Наполеон, то ли папа римский.

Таинственное происхождение бросило отсвет на всю жизнь поэта. Пока юный Вильгельм Костровицкий ходит в школу — сначала в коллеж в Монако и в Каннах, а затем в лицей в Ницце, — его мать играет в казино и приобретает репутацию «красивой авантюристки». И когда в Ницце семнадцатилетний начинающий поэт и его товарищ по лицею Анж Туссен-Люка приступают к изданию рукописного журнала, сразу же приходится думать о первой мистификации — о псевдониме. Как сообщает друг и биограф поэта Андре Бийи, в журнале публиковались стихи, статьи на политические темы и «театральная болтовня». При этом Вильгельм подписывал свои произведения именем Гийом Макабр (Гийом Мрачный), а Анж — Жеан Лок (Жеан Нищий).

В дальнейшем Аполлинер не раз прибегал к литературным мистификациям, псевдонимам — чего стоит одна история 1909 года, когда стали появляться статьи и стихи некоей Луизы Лаланн, сразу же привлекшие внимание читателей незаурядностью суждений о современной женской литературе и большим лирическим даром. Этот розыгрыш, устроенный Аполлинером, почти год будоражил публику, пока не наскучил самому мистификатору.

Карнавальность жизни и поэзии переплелись, чтобы уже никогда не оставлять поэта.

5

Первая поэтическая любовь и первая серьезная авантюра поджидали Аполлинера летом 1899 года, когда мать отправила его с братом в пансионат бельгийского городка Ставло, на каникулы. Здесь родился и первый серьезный поэтический цикл юного Аполлинера — «Ставло».

Именно в таком виде — как цикл стихов — он будет напечатан только через полвека, в сборнике «Меланхолический страж» (его переводят также как «Печальный часовой», 1952). Стихи, перевязанные ленточкой, сохранит юная и прелестная в те годы валлонка Марей — Мария Дюбуа, дочка владельца ресторанчика с Винавской площади в Ставло. Стихи эти были написаны в основном за три летних месяца, но, возможно, первое бурное увлечение отразилось и в других ранних произведениях поэта, заставляя его возвращаться к образу Марей и впоследствии. Собственно, уже в цикле «Ставло» Аполлинер становится изысканным любовным лириком — сладострастным и ранимым певцом неразделенной любви; эти стихи пронизаны легкой эротикой, слегка закамуфлированной туманными аллюзиями.

Любовь к Марей прервалась осенью, когда Анжелика Костровицкая, в очередной раз стесненная в средствах, повелела братьям тайком ускользнуть из пансионата, не расплатившись с хозяином. Братья бегут из Ставло — и побег надолго останется в памяти Гийома, как и последовавшее за тем судебное разбирательство, впрочем, ничем не кончившееся. Эта история, подобная многим, в которых чувствовалась рука властной и взбалмошной Анжелики, позволила позднее композитору Франсису Пуленку, хорошо знавшему поэта, произнести сакраментальную фразу: «Аполлинер провел свои первые пятнадцать лет у фривольных юбок деспотичной мамаши». На самом деле «пятнадцать лет» растянулись на всю жизнь Аполлинера: Анжелика Костровицкая умерла спустя четыре месяца после кончины ее старшего сына; с годами ее ревность и капризы приобретали все более гротесковый характер.

Достаточно двусмысленное и анекдотичное пребывание юного Аполлинера в Ставло не помешало впоследствии его поклонникам именно здесь, в бельгийских Арденнах, открыть ему первый памятник (23 июня 1935 года), а в 1954 году — единственный по сей день музей Аполлинера. Учитывая историческую перспективу, это справедливо: фольклор Арденн питал Аполлинера, как позже его собственная поэзия стала питать арденнских поэтов; и в стихах его, и в прозе постоянно слышатся отголоски этого яркого юношеского впечатления. Можно повторить вслед за исследователями творчества Аполлинера — Арденны во многом сформировали поэтический климат в его творчестве.

6

Давно замечено, что притягательная парадоксальность юности заключена в ее счетах со временем. Прошло несколько месяцев, а у Аполлинера — уже пытающегося сотрудничать в литературных журналах — очередное увлечение: шестнадцатилетняя Линда Молина да Сильва, младшая сестра его нового друга Фердинанда.

Темноволосой Линде, томной и тихой красавице, немного шепелявой, что, очевидно, придает удивительное очарование ее голосу, Аполлинер посвящает особый цикл лирических стихов — особый, во-первых, потому, что каждое стихотворение написано на обороте почтовой открытки, и открытки эти с апреля по июнь регулярно посылались на юг, где все семейство Молина да Сильва проводило весну и лето 1901 года; особый и потому, что все эти «любовные диктовки» — не что иное, как проба сил молодого Аполлинера. Будущий реформатор стиха, одержимый поисками новой гармонии, обязан был пройти школу и понять, что он может быть профессионалом, что ему доступна любая, даже самая изощренная поэтическая форма. Так возникают мадригал и акростих, «хвостатый сонет» и триолет, терцины и элегия.

Но Линда не хочет — или еще не умеет — ответить на это чувство. В письме к одному из общих приятелей она постоянно так и повторяет: «Это чувство». «Неужели он испытывает ко мне это чувство?», «Я не могу разделить это чувство», «Я думаю, он очень горд и много страдает, видя, что я не могу ему ответить на это чувство…».

Линда, как и Марей, сохранила все любовные послания молодого поэта и впоследствии передала их издателю и другу своего незабытого поклонника Жану Руайеру, который опубликовал их в 1925 году среди прочих стихов Аполлинера в его посмертной книге «Что есть».

7

На «это чувство» Аполлинера мало кто мог ответить. Не смогла это сделать и очаровательная англичанка Анни Плейден — его первая по-настоящему большая и по-настоящему трагическая любовь. Во всяком случае, безответное чувство сделало Аполлинера выдающимся лирическим поэтом.

Он познакомился с ней в Германии, в доме графини Элеоноры Мильгау, куда был приглашен учителем французского языка к малолетней дочери графини Габриэль и где Анни служила гувернанткой. Впоследствии два этих имени — Элеонора (Элинор), Габриэль — станут сквозными в его прозе, всякий раз неся на себе отпечаток сопутствующих им лирических воспоминаний.

О бурном романе — на берегах Рейна, Сены и Темзы, о побеге Анни Плейден в Америку от жарких домогательств не очень ей понятного и пугающего страстью и эрудицией поэта — уже написаны сотни страниц; но куда важнее написанное самим Аполлинером, и прежде всего «Рейнские стихи» — и те, что вошли в его книгу «Алкоголи», и те, что он по разным причинам в нее не включил. Сама по себе достаточно горькая и чуть ли не детективная история этой несчастной любви превращается в стихах из события личной жизни в явление поэтической культуры. Обширный круг исторических, фольклорных, литературных, живописных и просто бытовых ассоциаций растворяет любовь в жизни, придавая последней неповторимые колорит, глубину и напряженность. В это время круг тем и мотивов, связанных с Германией и немецким искусством, входит в творчество Аполлинера — как за два десятилетия до того это случилось при схожих обстоятельствах с другим французским поэтом — Жюлем Лафоргом.

Аполлинер хотел поначалу объединить все стихи этого цикла в небольшой книге «Ветер Рейна». Замысел не осуществился: самую значительную часть поэт поместил в «Алкоголи», отдельный цикл много позже был опубликован в «Меланхолическом страже», другие стихи, связанные с Германией, так и остались разбросанными по журналам и вошли в другие посмертные издания. Сегодня мы можем лишь слегка реконструировать этот замысел, помня о том, что чувством к Анни Плейден пронизаны многие строки в самых разных стихах первого десятилетия аполлинеровского творчества, да и большинство новелл того периода.

8

Это десятилетие, совпавшее с началом нового века, оказалось и началом новой эпохи во французской и мировой культуре. Все было новым: живопись шагнула от импрессионистов до кубистов, музыка — от Оффенбаха до Сати; поэзия, поднявшаяся до суггестивных высот символизма, вспомнила Рембо и «проклятых» поэтов и попыталась сочетать их иронию и усложненную семантику с последними открытиями живописи; театр был готов к встрече с русским балетом; в журналистике царил дух острой конкуренции, открывались многочисленные журналы, и толпы соискателей жаждали стать обладателями множества литературных премий и призов. На смену салонам, которые были центром художественной и артистической жизни Парижа конца века (Аполлинер еще застал один из последних — салон принцессы Матильды, просуществовавший до 1903 года), пришли литературные редакции с их духом свободолюбия и мужской солидарности. Во французском обществе создавался своеобразный, ни на что прежнее не похожий интеллектуальный климат. Это было время первых прорывов в поэтическое будущее — и их ознаменовал своим присутствием и своим активным соучастием Аполлинер. Но прежде чем стать певцом новой эстетики и нового лирического сознания, он станет великим завершителем эпохи французского стиха — и в этом тоже скажется его «двойственность». Начиналась эпоха Монмартра, улицы Равиньян, знаменитой «Прачечной на плоту», на долгие годы соединившая воедино «Триумвират», «Троицу», как их называли современники: Аполлинера, Пикассо и Макса Жакоба. Несколько позже началось знаменательное переселение художников с Монмартра на Монпарнас, в не менее знаменитый «Улей», — и все это войдет в историю как «belle époque», «прекрасная эпоха», время слома и смены эстетических позиций. Начинались новые мифы: скорость, механика, симультанность, то есть осознание в искусстве одновременности самых разных процессов. Воинственно вступали в жизнь католическое возрождение и мистические пророчества: Жакоб «видит» на стене своей комнаты тень Христа и становится ярым католиком; потом предсказывает литератору Рене Дализу первым из их круга умереть, причем в молодом возрасте, — и Дализ «первым», в 1917 году, гибнет на фронте; потом тот же Макс Жакоб предсказывает Аполлинеру, что тот умрет, не дождавшись славы, которая придет к нему только посмертно, а Джорджо де Кирико рисует пророческий портрет Аполлинера под названием «Человек-мишень», за много лет до ранения поэта отмечая то место на его виске, куда попадет осколок снаряда.

9

Многочисленные свидетельства дружбы Аполлинера и знаменитых художников того времени остались не только в его статьях, но и в их совместной работе. Дружба с Андре Дереном привела к их общему труду — первой книге Аполлинера «Гниющий чародей» (1909), дружба с Раулем Дюфи — к созданию «Бестиария» (1911).

Оба этих произведения, по словам известного французского ученого Мишеля Декодена, стали «центром воображения и всего творчества Аполлинера». Оба они были результатом великого пристрастия поэта к раритетам прошлого, реализацией его недюжинной эрудиции, попыткой создать, используя традиционные жанры, произведения современной литературы. Но главное, в этих, казалось бы, отстраненных от его личности книгах он формулирует тот самый основной закон его творчества, о котором мы уже упоминали: все, о чем бы он ни писал, он пишет про себя и только про себя. Практически все его произведения — это его жизнь, тысячью деталей, аллюзий, реминисценций входящая в ткань лирического повествования. В «Гниющем чародее» и «Бестиарии» с особенной силой выразилась его страсть к забытым и редким словам, к повседневной жизни, философии и литературным жанрам Средневековья, но, повторим, Средневековье здесь — всего лишь карнавальная маска, не слишком-то и скрывающая его душу, одновременно жаждущую все того же: любви и мистификации.

Идя вслед за средневековой легендой о волшебнике Мерлине, тело которого, заточенное в могиле озерной девой, коварной Вивианой, гнило, покуда душа оставалась живой, Аполлинер вводит в литературный обиход основные образы своей «лирической эстетики»: разверстая пропасть между мужчиной и женщиной, одержимость временем и греза о вечном, поиск собственной подлинности и идентификации своего «я», наконец, одержимость творчеством вплоть до экзальтации поэтического чувства.

Вивиана изменяет Мерлину (читай: Марей Дюбуа, Линда Молина да Сильва, Анни Плейден — все прошлые, трагические любови поэта — изменяют Гийому), используя против него магические силы, которым он ее обучил в обмен на ложную клятву в любви. Однако Мерлин — сын смертной женщины и дьявола (для Аполлинера это реализация мифов о его собственном «таинственном» происхождении), его душа бессмертна, у нее свой, «неслыханный» голос, голос всесильного знания, и когда опускается ночь, на поиски чародея, на этот голос приходят в лес многочисленные персонажи, олицетворяющие не только мифы, религию, литературу, но и намекающие на обстоятельства жизни, на чувства и раздумья автора, вызвавшего их из небытия. И в то время, как озерная дева не признает за любовью права победить смерть, поэт занимает место волшебника, чтобы восторжествовать над временем.

В «Гниющем чародее» Аполлинер использовал жанр средневековых споров и диалогов — как правило, они не обладали напряженной интригой, были лишены действия, да многие и писались, собственно, для чтения, а не для игры на сцене. Привнеся сюда поэтику романов артуровского цикла, которые он любил с юности, и собственные ощущения «злосчастного в любви», он создает произведение на стыке прозы и поэзии, «философскую драму», как ее называл друг Аполлинера поэт Андре Сальмон, или «Библию наизнанку», по словам комментатора «Гниющего чародея» Жана Бюрго.

Сам Аполлинер высоко ценил это произведение, отмечая, что оно одновременно вписывается в «кельтские глубины нашей традиции» и является прообразом будущей новой эстетики.

10

«Гниющий чародей» вышел тиражом сто экземпляров и продавался плохо. Такая же судьба постигла и вторую книгу Аполлинера — «Бестиарий, или Кортеж Орфея», тираж которой был всего лишь сто двадцать экземпляров: книги были дороги, и читающая публика с трудом приноравливалась к новым поэтическим и художественным веяниям.

Идея «Бестиария» пришла к Аполлинеру в 1906 году, в мастерской Пикассо, когда он наблюдал за работой друга-художника, гравировавшего в то время изображения животных. В 1908 году в журнале «Ла Фаланж» появился цикл из восемнадцати миниатюр — через шестьдесят лет, в первой книге Аполлинера на русском, Н. И. Балашов предложил точный и остроумный перевод названия этой подборки: «Коробейница, или Зверинец для мирян». В названии были сопряжены две традиции, подхваченные Аполлинером, — фольклорная и религиозно-нравственная, «бестиарийная». Собственно, эмблематика бестиариев, видимо, и привлекла поэта: на микропространстве каждой миниатюры он вновь смог поговорить о себе самом, использовать образ, «идею» каждого описываемого живого существа применительно к себе самому. Любовь, иногда доведенная до нарциссизма, — и в то же время рифменная игра с читателем, розыгрыш. Отталкиваясь от точной линии Пикассо, воссоздававшей форму каждого зверя, Аполлинер стремился к обобщенному образу или к такой детали, которая вела напрямую от животного к человеку, поэту. Это был путь от Пикассо к Раулю Дюфи, в котором Аполлинер нашел своего иллюстратора.

29 августа 1910 года в письме к Дюфи были уже перечислены все тридцать миниатюр аполлинеровского «Бестиария». На смену Коробейнице пришел Орфей, и фольклорная традиция оказалась вписана в общекультурную: поэт, как легендарный Орфей, зачаровал голосом свой «кортеж» — диких, домашних и просто выдуманных животных, рассыпая перед читателем аллегорические приметы своего бытия, чувственного и духовного.

Славянский «Физиолог» или средневековый европейский бестиарий, из которых исходил Аполлинер, были произведениями теологическими: в символической форме в них излагались постулаты христианского вероучения, и описание животных служило только поводом для морализаторства. Аполлинер (за спиной которого были и знаменитые «бестиарии любви», и «пастушеские календари», и стихотворные зарисовки средневековых натуралистов) по-своему насыщает эту многовековую традицию, главным пафосом делая столь свойственную ему как лирику печальную иронию, а вместо проповедника предлагая читателям Орфея, то есть поэта. Суть средневекового бестиария сводилась к формуле: свойство животного — символически-религиозное толкование — назидание. Формула Аполлинера: свойство животного — поэтическое толкование — ирония. Место теологии заступает поэзия.

Книжный вариант «Бестиария» Аполлинер снабдил собственными примечаниями — дал волю и фантазии, и насмешке и блеснул эрудицией, «обрабатывая» любимые свои сюжеты, связанные то с древним автором мистических книг Гермесом Трисмегистом и его философским сочинением «Пимандр» (Аполлинер пользовался известным в свое время переводом 1867 года Луи Менара; следы этого чтения — параллели, аллюзии, подхваченные мотивы можно найти в разных произведениях поэта), то с Розамундой, фавориткой английского короля Генриха II, и ее дворцом, «дворцом грез», который превратился у поэта в символ влекущего и недостижимого искушения.

Посвятил Аполлинер свой «Бестиарий» Элемиру Буржу, писателю, чьи книги он читал еще на школьной скамье и который со временем стал не только его старшим другом, но и почитателем его таланта: именно Бурж выдвинул на соискание Гонкуровской премии 1910 года книгу Аполлинера «Ересиарх и Кº».

11

«Ересиарх и Кº» поступил в продажу 26 октября 1910 года — это был год повышенной творческой активности Аполлинера. Большинство рассказов, вошедших в книгу, печатались начиная с 1902 года в периодике, но, оказавшись под одной обложкой, обрели ту архитектонику, которая придала всей композиции неожиданное своеобразие.

Расположенные не по хронологии, а по тематическим гнездам, все двадцать три рассказа были разделены на несколько циклов, объединенных одной идеей — идеей отступления от канонов, будь то религиозные догматы, установления общественной жизни или нормы морали и нравственности. Фактически уже в название книги было вписано ее главное слово: ересь, а герои новелл — это целая галерея отступников, еретиков, оспаривающих принятые истины.

В прозе Аполлинер, как правило, исследовал и описывал прежде всего незаурядные движения души, неожиданные поступки, нередко приводящие к трагическим последствиям.

И здесь, в «Ересиархе и Кº», автор ведет читателя по кругам своего ада. Не случайно в прологе книги — в новелле «Пражский прохожий» — возникает Вечный Жид, Исаак Лакедем: он дает автору свои уроки, показывая ему оборотную сторону той жизни, которая затем становится предметом изучения самого прозаика. Теперь уже мы, читатели, идем за ним по этим кругам. Сначала в цикле рассказов, связанных с католической верой, с экзотическими отклонениями от ее правил и обрядов («Святотатство», «Латинский еврей», «Ересиарх», «Непогрешимость»). Проблемы крещения (которая волновала Аполлинера еще в «Гниющем чародее»), греха и покаяния сплетены здесь в один узел, а в христианстве и иудаизме важны и привлекательны не носители веры, а бунтовщики против постулатов церкви и исследователи религиозных парадоксов. Точно так же, как в цикле из трех небольших новелл, объединенных одним названием «Три истории о Божьей каре», и в примыкающем к ним рассказе «Симон волхв» важна прежде всего «мораль наизнанку», которая оборачивается ядовитой пародией на само представление о грехе и искуплении. Аполлинер рассматривает церковь как институт подавления свободы воли, и в их столкновении явно отдает предпочтение последней.

«Этнографические» новеллы («Отмыка», «Чево-вам?», «Роза Хильдесхайма, или Золото волхвов», «Пьемонтские пилигримы») — новый цикл, в котором представлены выразительные и подчас трогательные сцены из современной автору европейской жизни. И если в первом цикле был важен доведенный до гротеска религиозный пафос, то здесь в не менее преувеличенном виде подаются бытовые истории, в которых, как говорил Андре Бретон (имея в виду прежде всего «фантазию» из жизни южной Бельгии «Чево-вам?»), «сверхнатурализм нашел свою формулу».

Следующие четыре повествования (отметим эту двойную четырехкратность: четыре цикла по четыре рассказа в каждом) — «Исчезновение Оноре Сюбрака», «Матрос из Амстердама», «История одного добродетельного семейства» и «Салфетка поэтов» — представляют нам Аполлинера как мастера детективной фантастики; реальная жизнь, скрупулезно описанная в этих рассказах, дается всего лишь как фон самых невероятных и занимательных событий. Так же как и последний в книге цикл — «Лжемессия Амфион, или История и приключения барона д’Ормезана» — представляют нам сверхчеловека в обычных обстоятельствах; именно в «Ажемессии Амфионе» впервые разработаны темы «бытовой фантастики», укоренившиеся в литературе XX века, а одна из новелл — «Осязаемость на расстоянии» (написанная задолго до введения самого понятия телепортации в 1931 году) — непосредственно предшествует, например, рассказу Марселя Эме «Сабины», превратившего этот сюжет в явление высокой литературы.

Герои Аполлинера — это изобретатели новых наук и искусств; автор нередко варьирует одни и те же сюжеты, стараясь до конца доиграть, додумать, дорассказывать свои истории. Эпизоды и персонажи перекликаются друг с другом, полифония становится объемной, свет и воздух сталкиваются друг с другом, как на полотнах импрессионистов. Время замедляется и, словно стрелки на часах «еврейской Ратуши» в «Пражском прохожем», идет вспять.

Таким образом, три мира — реальный, литературный и фантастический — переплелись в прозе Аполлинера, который действительно предстал в «Ересиархе и Кº» великолепным рассказчиком, что и дало повод писателю Элемиру Буржу, в то время члену Гонкуровской академии, представить эту книгу на соискание Гонкуровской премии.

«Ересиарх» провалился. Премию получил прозаик Луи Перго. Однако внимание Буржа к литературной судьбе Аполлинера осталось в посвящении, открывавшем «Бестиарий»: Аполлинер всегда был чуток к дружескому участию — не случайно он посвящал стихи только близким друзьям и любимым женщинам.

12

Если «Ересиарх и Кº» аукнулся много лет спустя в европейской прозе, то «Бестиарий» породил множество подражаний у поэтов (и не только французских), открывавших вслед за Аполлинером «человеческую» метафорику своих собственных зверинцев, а Франсис Пуленк (написавший в общей сложности три с половиной десятка мелодий на стихи Аполлинера) положил на музыку многие четверостишия из этой первой поэтической книги Аполлинера. Композитор вспоминал голос поэта — «такой своеобразный, полуироничный, полумеланхоличный». Это был голос певца уходящей любви, уходящего времени. Это был «тот неизъяснимый оттенок голоса, который заставляет трепетать наше сердце», как писал о прямом предшественнике Аполлинера — Верлене — Максимилиан Волошин.

«Голос чародея», — говорила Мари Лорансен.

Они познакомились с легкой руки Пикассо в 1907 году. Ей — двадцать два, ему — двадцать семь. Она художница и немного поэтесса, за его плечами крах сумасшедшей любви к англичанке Анни Плейден, уже значительный опыт работы журналистом и критиком, первые и серьезные публикации стихов и прозы. Они пробудут вместе пять лет, которые окажутся, возможно, наиболее существенным временем в жизни поэта, временем подготовки самой значительной книги Аполлинера — «Алкоголи».

«Алкоголи» вышли в апреле 1913 года. А за несколько месяцев до того — соответственно в декабре и ноябре 1912 года — были опубликованы два его стихотворения, открывшие дорогу новейшей поэзии: «Зона» и «Вандемьер». Работая над композицией «Алкоголей», поэт именно этими стихами начинает и завершает книгу, обрамляя будущим прошлое. Вслед за «Зоной» он помещает «Мост Мирабо», увидевший свет в феврале 1912 года. Это был знаменательный зачин. Первым шло грядущее, вторым — прощание с ушедшим; шли «рука об руку, лицом к лицу», как герои «Моста Мирабо».

Открывая «Алкоголи», Аполлинер использует прием обратной перспективы: за «Мостом Мирабо» он помещает «Песнь несчастного в любви» (опубликованную в мае 1909 года), затем «Безвременник» (ноябрь 1907), «Дворец» (ноябрь 1905) и снова возвращается к настоящему, посвящая стихотворение «Сумерки» «мадемуазель Мари Лорансен». Плавание по волнам времени и памяти начинается именно с «Моста Мирабо», трагического прощания с Мари, с чувства, растворившегося во всей книге и вобравшего в себя горькую память о всех прошлых отвергнутых Любовях, о всех тех, кто подобно Линде, героини «Любовных диктовок», могли сказать: «Я думаю, он очень горд и много страдает, видя, что я не могу ему ответить на это чувство…»

Попыталась ответить Мари Лорансен.

13

В «Автобиографии Алисы Б. Токлас» Гертруда Стайн, рассказывая о знакомстве с Мари, дает ее примечательный портрет:

«Пикассо все называли Пабло, а Фернанду — Фернанда, и Гийома Аполлинера все называли Гийом, а Макса Жакоба — Макс, но Мари Лорансен все называли Мари Лорансен… Она была худая и угловатая, как средневековая француженка с французского примитива. Она говорила высоким голосом с красивыми модуляциями…

Ведя странную жизнь и создавая свои странные картины, Мари Лорансен продолжала жить с матерью, очень спокойной, очень приятной, исполненной достоинства женщиной, и их быт напоминал монастырский. В их небольшой квартирке всюду висели вышивки матери по рисункам Мари Лорансен. Мари относилась к матери в точности как молодая монашенка к более почтенной. Все было очень странно…»[2]

«Странное» пятилетие любви Гийома и Мари было восхитительным и чудовищным. Непохожесть Мари на друзей Аполлинера, подмеченная Гертрудой Стайн, постоянное столкновение жестких и самостоятельных характеров, чуждые друг другу семейные традиции, вновь, как и в прежних любовных историях Аполлинера, убивающие живое чувство, и все-таки, как прежде, как всегда, — надежда, что все можно вернуть, повернуть вспять, остановить мгновение…

Мари Лорансен тоже напишет прощальное стихотворение: короткое, на одном дыхании, одной фразой, но не про него, не про них — про себя. И назовет его «для себя» — «Успокоительное»:

Не просто печальная

А скорбящая

Не просто скорбящая

А несчастная

Не просто несчастная

А страдающая

Не просто страдающая

А покинутая

Не просто покинутая

А сирая

Не просто сирая

А изгнанная

Не просто изгнанная

А мертвая

Не просто мертвая

А забытая.

В стихах же Аполлинера как раз забвения и не было.

Любовь в его творчестве драматична; это незаживающая рана, это «солнце с перерезанным горлом» — незабываемая метафора мощного лирического чувства. Любовь и смерть появляются почти всегда рука об руку. Здесь намечается та «область двусмысленности», которая так привлекает исследователей и комментаторов творчества Аполлинера и которая так пересекается с его биографией. Из европейских поэтов XX века по сумме толкований и комментариев Аполлинер сродни разве что другому не менее «затемненному» поэту — Мандельштаму.

Путь Аполлинера — это путь от поэта-верленианца к предвозвестнику иррациональных текстов современной поэзии, от «Осенней песни» Верлена к его собственной «Песне злосчастного в любви», наполненной темными аллюзиями и реминисценциями.

Всю жизнь Аполлинер писал о своих несложившихся Любовях; каждая новая была поводом помянуть прошлую, вновь напомнить об этом «аде» в душе, который он всякий раз выкапывал своими руками, о коренной, по его мнению, несхожести между мужчиной и женщиной, из которой проистекает все «злосчастие в любви», многократно испытанное самим поэтом. «Скажи: ты слышала, что смертны наши души?» — восклицает Аполлинер, странно перекликаясь с неведомой ему Анной Ахматовой, буквально в то же время восклицавшей: «Знаешь, я читала, // Что бессмертны души». И эта перекличка становится загадочной поэтической реальностью эпохи, в которой вновь мерцает тень Верлена — его «Стихи, за которые оклевещут» с их последней строкой: «Vite, éveille-toi. Dis, lʼâme est immortelle?» — «Очнись, молю! Скажи — бессмертны души?»[3]

С публикацией «Моста Мирабо» Аполлинер завоевал верленовскую славу любовного лирика. Может быть, именно Верлена вновь вспоминал он, когда десятки раз пересекал Сену по мосту Мирабо, спеша в тихий и буржуазный, тогда еще почти пригород — Отей, где жили мадам и мадемуазель Лорансен. Это был тот самый Отей, который воспет Верленом в «Записках вдовца».

Для прощания с любовью и — подспудно — с классической эпохой французской поэзии Аполлинер интуитивно выбрал такой же традиционный, как «этот Отей», и такой же мало подверженный изменениям жанр: песню. Как за четверть века до того Верлен и поэты его круга черпали вдохновение в салонном музицировании, водевиле, музыкальном кабаре, так и в эпоху Аполлинера художественный быт Монмартра и Латинского квартала, отнюдь не чуждый серьезной музыке, больше тяготел к домашней и народной песне. Аполлинер не был меломаном и, в отличие от художественной, не занимался музыкальной критикой. Как замечал один из редких в окружении Аполлинера композиторов — Жорж Орик, он «при всем понимании величия музыки, был к ней нечувствителен». Низовая музыкальная стихия Парижа рождала то, что было ему ближе всего, — «бардовскую» песню в современном толковании этого слова.

Знаменитый папаша Фреде, владелец «Проворного кролика», играл на гитаре, а завсегдатаи этого монмартрского кабачка, среди которых бывал и Аполлинер, всласть распевали за столиками все, что душе угодно. Мари Лорансен была по сердцу подобная атмосфера: ее мать часами напевала за рукоделием, и сама Мари осталась в памяти современников поющей красивым высоким голосом старинные нормандские песни. Не это ли сочетание домашнего шитья и народного пения вызвало в памяти Аполлинера ритмику старинной ткацкой песни XIII века? При первой, журнальной публикации он еще следует вплотную за народной мелодикой, выстраивая трехстрочный куплет песенного одиннадцатисложника:

Sous le Pont Mirabeau coule la Seine

Et nos amours, faut-il quʼil m'en souvienne?

La joie venait toujours apres la peine…

Но в работе над книгой смело делит вторую строку на две — по четыре и семь слогов, — создавая необычный поэтический эффект образовавшимся нерифмованным и словно выбивающимся из ритма четырехсложником. Не менее удивительный эффект узнавания происходит и в рефрене. Комментатор творчества Аполлинера Мишель Декоден указал на связь второй строки рефрена — «Les jours sʼen vont je demeure» — со строчкой из «Большого Завещания» Франсуа Вийона: «Aile sʼen est, et je demeure» — «Оно <время юности> ушло, а я продолжаю жить». Во французском «je demeure» — «я остаюсь, живу, пребываю в настоящем» анаграммировано «je meurs» — «я умираю, исчезаю, гибну». Эта игра на антитезе, борьба жизни и смерти, воплощенная в одном слове, вдвойне важна и как жест высокой печали, и как символ высокой поэзии.

Автор «Моста Мирабо» не просто созерцает, как река жизни уносит от него любовь, превращая судьбу в перечень утрат и несбывшихся надежд. Поэтическое мышление ищет аналогии увиденному, и этот поиск роднит Аполлинера с Бодлером, непреходящей мукой которого было чувство ускользающего времени. Аполлинер в разные годы отмечал свое родство Бодлеру — и в пристрастии к живописи, и в интересе к средневековым поэтам, и в том «духе современного сознания», которое, по его словам, впервые было воплощено именно в Бодлере. «Нас ежеминутно гнетут идея и ощущение времени», — записывал тот в дневнике; «Изменился Париж мой, но грусть неизменна», — говорил он в стихах; Аполлинер развивает эту «психологическую симультанность» и создает шедевр лирической поэзии.

При всей аритмичности позднего Аполлинера, Аполлинера «Каллиграмм», песенные мотивы то и дело возвращаются в его поэзию: «В Ниме», «Времена года» (с характерным рефреном: «Ты помнишь Ги…»: так — Ги — он подписывался под своими фронтовыми письмами), «Прощание всадника», «Параллели», наконец, «Поет пичуга» — с ее проникновенным зачином:

Поет пичуга не видна

Или забыться не давая

Среди солдат чья грош цена

Зовет меня душа живая

Десятилетия спустя эту «птичью песню» подхватил венгерский поэт из Румынии Йожеф Мелиус, посвятивший в своей книге «Западное кафе» несколько поэтических страниц памяти Аполлинера: вокруг памятника поэта работы Пикассо, что стоит у церкви Сен-Жермен, растут, писал он, «деревья, чьих названий я не знаю, деревья в высшей степени странные; они словно ждут, что из красных их крон выпорхнут странные, разноцветные птицы, свистящие, кричащие, вопящие, очаровательно поющие, влюбленные, но в конце концов изменяющие птицы, одна — Анни, другая — Мари, третья — Лу, там — Мадлен, а вот еще одна, с дивными рыжими локонами: Жаклин; но, может быть, именно она, Жаклин, — не кто иная, как Анжелика Костровицкая, мать. Они поют. Поют не песни, а нечто иное. Они выкрикивают слова любви, каких не писал в этом столетии ни один поэт, только один он, открывший разговорную речь»[5].

14

Французский писатель Даниэль Остер как-то заметил, что в «Алкоголях» Аполлинер представляется Орфеем, спускающимся в ад воспоминаний. Последние два года перед выходом «Алкоголей» особенно могли смахивать на «ад» — во всяком случае, на ад душевный, в который нет-нет да и низвергался Аполлинер. По крайней мере, три события этого времени определили душевную напряженность, смятение и мучительный поиск поэтической сублимации, которые привели его к созданию лирических шедевров: разрыв с Мари Лорансен, история с похищением «Джоконды» и встреча с Блэзом Сандраром.

«Джоконда» была похищена из Лувра 21 августа 1911 года. Аполлинер был арестован 7 сентября по подозрению в причастности к этому преступлению. Подозрение пало на Аполлинера из-за его дружбы с неким Жери Пьере, одно время работавшим секретарем поэта; Пьере оказался нечист на руку, он похищал из Лувра всякие мелочи, которые затем продавал по дешевке коллекционерам, втянув в это дело даже Пикассо. Арест Аполлинера оказался непродолжительным, 12 сентября он уже был на свободе, благо сбежавший от правосудия Пьере дал заочные, но правдивые показания, а лицейский друг Аполлинера Анж Туссен-Люка, ставший к тому времени адвокатом, защитил своего старого товарища в суде. Однако дело было закрыто только в феврале 1912 года, и весь этот период панических мучений, обуревавших поэта, высветил то, что он порою скрывал от самого себя: его гражданскую «неполноценность», которая легко приводила к националистическим нападкам со стороны тех, кто видел в инородце опасность для общества и культуры.

Еще не стерлось из памяти современников дело Дрейфуса, интерес же поэта к славянским и еврейским традициям только подогревал лжепатриотизм его литературных недругов. Начавшаяся через три года война еще более усугубила эту очередную двойственность его положения — понятно, с какой силой он жаждал получения французского гражданства.

Пребывание в парижской тюрьме Санте стало поводом для написания выдающегося цикла стихотворений, знаменательного для «Алкоголей»: подхватывая традиции «тюремной лирики», прежде всего Верлена, Аполлинер создает шедевр в духе классической поэзии, следом за которым мог быть только один шаг — в сторону поистине новой поэтической эстетики.

Этот шаг был сделан в 1912 году, когда Аполлинер опубликовал «Зону» и «Вандемьер» (кстати, первое из аполлинеровских стихотворений, которое появилось в печати без знаков препинания).

Известно, что написанию «Зоны» предшествовало чтение Блэзом Сандраром в мастерской художника Робера Делоне своей поэмы «Пасха в Нью-Йорке», сочиненной в апреле 1912 года. Эта поэма, написанная Сандраром на одном дыхании, впервые открыла путь той ритмике, тому потоку поэтического сознания, без которых сегодня уже немыслима французская поэзия. По воспоминаниям бельгийского биографа Сандрара Робера Гоффена, Аполлинер после чтения «Пасхи» якобы воскликнул: «Великолепно! Что по сравнению с этим книжка стихов, которую я сейчас готовлю!» Но именно в этой «книжке», в «Алкоголях», были напечатаны «Зона» и «Вандемьер», в которых, оттолкнувшись от Сандрара, Аполлинер совершил переворот в поэзии, найдя для мощнейшего лирического чувства адекватную поэтическую форму. В «Зоне» Аполлинер показал, как можно совместить биографию, современность и поэзию, и это совмещение оказалось настолько точным, новым и чувственным, что именно «Зона», а не «Пасха в Нью-Йорке» стала, по словам Юлии Хартвиг, «поэмой поколения».

Напомним, что все эти события разворачивались на фоне мучительного разрыва Аполлинера с Мари Лорансен. История с похищением «Джоконды» еще больше отдалила художницу от поэта, так же как отдалила от него многих мимолетных друзей и знакомцев, так же как заставила его брата Альбера покинуть Париж, где он работал банковским служащим и, в опаске за поруганную честь фамилии, уехать в Мексику. Америка уже отторгла у него Анни и теперь забрала второго близкого ему человека. Мать Аполлинера негодовала и презирала сына, мадам Лорансен его явно недолюбливала. Ее смерть в пасхальную ночь 1913 года, буквально накануне выхода «Алкоголей», лишь на короткое время снова сблизила Мари и Гийома. А через год все пошло прахом: в июне 1914 года Мари выходит замуж за молодого немецкого художника Отто Вайтьена, а еще через месяц начинается Первая мировая война, поставившая крест на всей прежней жизни Гийома Аполлинера.

15

Оставшиеся ему три года представляются сегодня какой-то лихорадочной агонией: война, в которую он ринулся с головой, стараясь отнюдь не показным патриотизмом «заслужить» столь желанное французское гражданство; непрекращающееся бурное сотрудничество с парижской прессой; стихи и проза, которые пишутся, кажется, без оглядки на бои; наконец, новые любови, столь же лихорадочные, как вся эта военно-литературная жизнь, — сначала к великосветской красавице Луизе де Колиньи-Шатийон (76 поэтических «Посланий к Лу», написанных с октября 1914 по сентябрь 1915 года были опубликованы в 1947 году в книге «Тень моей любви»); затем к юной жительнице Алжира Мадлен Пажес (стихи и письма к ней появились в 1952 году в книге «Нежный, как память»); наконец, женитьба на рыжекудрой красавице Жаклин Кольб, с которой Аполлинеру удалось прожить всего полгода до его внезапной смерти от «испанки» 9 ноября 1918 года…

5 декабря 1914 года он был зачислен в 38-й артиллерийский полк, расквартированный на юге Франции, в Ниме, с апреля 1915 года почти год провел на передовой, был повышен в чине, получил долгожданное гражданство, а через неделю после этого, 17 марта 1916 года, был ранен в голову осколком снаряда.

Хроника этой жизни легла в основу его книги «Каллиграммы. Стихи Мира и Войны (1913–1916)», вышедшей в 1918 году. «Шесть разделов книги — шесть кругов прожитого и пережитого Аполлинером за годы после „Алкоголей“, а в своей совокупности автобиографический дневник-исповедь», — отмечает исследователь французской поэзии С. И. Великовский. И дает своеобразный «хронометраж» этого дневника, соответствующий названиям циклов оригинала: «Волны» — канун войны, дерзкий поэтический эксперимент, прерванный военными действиями; «Знамена» — от объявления войны до отправки на фронт в апреле 1915 года; «Ящик на орудийном передке» — приобщение новобранца к боевым действиям (лето 1915 года); «Зарницы перестрелки» — освоение ремесла бывалого солдата (осень 1915 года); «Лунный блеск снарядов» — добровольный переход в пехоту в офицерском чине и удел окопного обывателя (зима 1915–1916 годов); «Звездная голова» — канун ранения в голову, медленная поправка и включение заново в парижский круговорот.

Еще в 1914 году в поисках организации поэтического пространства Аполлинер увлекся каллиграммами (идеограммами, как тогда говорили, — слово «каллиграмма» Аполлинер впервые употребил в письме к А. Бретону в марте 1917 года) и опубликовал стихотворение «Письмо-Океан». И до того он пытался представить текст как идеограмматический объект, — в частности, при первом издании «Гниющего чародея» конец притчи был набран как перевернутый треугольник, который, согласно метафорическому строю повествования, можно истолковать как половинку песочных часов или воронку, засасывающую весь текст в небытие. Даже мелкие детали свидетельствует о его постоянной сосредоточенности на этой проблеме. В блокноте для записей, который Аполлинер вел с перерывами начиная с 1898 года, можно найти, например, характерное написание слова «octobre» («октябрь») — «8-bre», вскрывающее визуальную игровую подоплеку поэтической мысли.

Само по себе «типографическое видение» стиха старо как мир и восходит к греческому поэту Панару, практиковавшему фигурные стихи. Как показала практика европейской поэзии XX столетия, идеограмма связана не столько с попыткой перенести законы живописи или графики в литературу, сколько с лингвистической игрой, вскрывающей и обогащающей подтекст. Двойной — графический и лингвистический — подход к тексту делает его объемным, и Аполлинер, занявший одно из главных мест в художественной культуре столетия, уловил это в духе поисков того нового лирического сознания, которое определяло прежде всего поиск новых или обновленных идей.

Не случайно пик интересов Аполлинера к графике стиха пришелся именно на 1914 год: как раз в этом году вышло из печати первое издание «Броска игральных костей» Стефана Малларме (при жизни Малларме эта поэма была опубликована только в журнале), в котором автор попытался — пожалуй, впервые в новейшей поэзии — совместить методом монтажа разные шрифты одного поэтического текста. Свой план Аполлинеру в какой-то мере удалось осуществить в «Каллиграммах», где под одной обложкой оказались и стихи, и вписанные в них методом коллажа или отдельно помещенные идеограммы, подчеркивающие графические пристрастия автора.

Эти пристрастия по-разному выражались не только в последовательной работе Аполлинера-критика, не только в его попытках привносить живопись в поэзию, но даже в самом его почерке, графически «передававшем» те или иные обстоятельства жизни: почти готика «Рейнских стихов» с прямыми высокими линиями букв «f», «l» и «t», округлые буквы «Бестиария» с аккуратно выписанными «s» и «х» и сглаженные, почти превращенные в одну линию, словно хоронящиеся снарядов военные строки, как, например, в последнем письме к Лу 18 января 1916 года, когда нет времени выписывать буквы, разве что долгим прочерком перечеркивать двойное «t» в слове «lettre» — «письмо»…

16

Вернувшись из госпиталя, Аполлинер лихорадочно окунулся в возрождавшуюся культурную жизнь: он по-прежнему сотрудничает со множеством журналов, готовит к изданию новые книги. Одна из них, над которой он начал работать еще в 1913 году и которая вышла в 1916-м, «Убиенный поэт», обозначила возвращение поэта к литературе после его долгого и мучительного выздоровления. «Фантазмы», как их называл сам Аполлинер, «Ересиарха и Кº» стали еще более насыщенными в новых новеллах, в которых особое место заняли исторические сюжеты. В их разработке явственно сказалась эрудиция Аполлинера — мастера ассоциативных связей, из которых, собственно, в широком смысле и состоит культура.

В «Короле-Луне» на примере судьбы одного из своих любимых исторических героев — Людовика Баварского — поэт вновь создает фантастическую мифологию, подземный мир, где живет «этот старый лжеутопленник, который был когда-то безумным королем», ведущий себя как «король-солнце» в кругу своих вымороченных подданных. В «Орлиной охоте» возникает еще один загадочный исторический персонаж — герцог Рейхштадтский, и автор призывает нас в свидетели новой версии его гибели.

Здесь уместно вспомнить слова Е. Г. Эткинда, исследовавшего пьесу Э. Ростана «Орленок», посвященную тому же герою, что и рассказ Аполлинера: «Сын Наполеона, умерший от чахотки в Шенбрунне, стал центром национального мифа; французы надолго запомнили замечательный стих Гюго:

Орла взял Альбион, орленка взял австриец.

Среди историков и мемуаристов, увлеченных историей герцога Рейхштадтского, не было единодушия: некоторые полагали, что сын Наполеона стал настоящим австрийским офицером, забывшим о своем происхождении и даже не говорившим по-французски; другие видели в нем истинного патриота Франции, умершего не столько от туберкулеза, сколько от тоски по величию Империи…» Аполлинер находит третий путь.

Фантазия поэта безудержна. Любимые его сюжеты — такие как, например, тема пиров, книжности или человеческой судьбы в экстремальных обстоятельствах — находят в «Убиенном поэте», равно как и в «Несобранных рассказах», всевозможное развитие. Мифологемы, связанные с его рождением, сквозят в его новеллах, превращая их во фрагменты и осколки автобиографии. Так в рассказе «Джованни Морони» возникают яркие картинки его детства, проведенного в Риме. Покинутый ребенок, одиночество, «отцовские» образы (куда, кстати, более позитивные, чем «материнские») так или иначе им интерпретируются, а параллельно звучат отзвуки отрочества и ранней юности, особенно воспоминания об Арденнах и Ставло.

Новеллы «Убиенного поэта» и «Несобранных рассказов» многими ниточками связывают фантастику и реальность. «Дражайший Людовик» изобретает «тактильное искусство», предвосхищая манифест Маринетти «Тактилизм, или Искусство осязания» (1921); рассказы о кулинарии пародируют кубизм и драматизм; трагическое пребывание в военном госпитале весною 1918 года наталкивает Аполлинера на ряд историй о фантастических достижениях медицины. В последних рассказах (таких, как «Рабаши»), состоящих фактически из попурри разного рода историй и анекдотов, явственно прослеживается тяга автора к входящему в моду киномонтажу. Все это накладывается на модернистскую игру с перекличкой персонажей из разных рассказов Аполлинера — как это сделано в «Истории капрала в маске», или с игрой в даты (особенно с 26 августа — днем рождения поэта), разбросанной по разным новеллам.

В «Исчезновении тени» старый знаток скиомантии, или гадания по теням, уверяет автора, что тень покидает человека за тридцать дней до его смерти. «Мотив тени» пронизывает все творчество Аполлинера, став для него символом прошлого — и непреходящего настоящего. Как братья Лимбург, впервые открывшие тень в живописи, Аполлинер с энтузиазмом неофита и первопроходца «открывает» (а вернее, подхватывает у немецких романтиков) образ тени в литературе как смысловое художественное явление. «Мертвые не исчезают, — писал он в другом рассказе на ту же тему „Тень“. — Та одинокая нетленная тень, что бродила по улицам городка, не менее реальна, чем образы ушедших от нас, запечатленные в нашей памяти, — голубоватые призраки, не покидающие нас никогда». И в стихах он непременно обращается к этому символу — от «Алкоголей»:

Мертвые веселели

Видя как снова тела их плотнели и света

не пропускали

Они улыбались тому что опять обретали тени

И смотрели на них

Словно это и вправду была их прошедшая жизнь

до «Каллиграмм»:

Вот вы опять со мной

Воспоминанья о друзьях убитых на войне

………………………………………………

И ваш неосязаемый и темный облик принял

Изменчивую форму моей тени

…………………………………………………

Тень многоликая да сохранит вас солнце

Я верно дорог вам коль вы всегда со мной

Пылинок нет в лучах от вашего балета

О тень чернила солнца

Буквы света

Патроны боли

Униженье бога[6].

Символика образа тени у Аполлинера имеет самую широкую амплитуду — тень прошлого и тень любви, тень человека и тень Бога; история тени в интерпретации Аполлинера — это и традиция «темного текста» от «Пимандра» Гермеса Трисмегиста, автора тайных книг, полных мистики и суеверий, до «Химер» Жерара де Нерваля и «Озарений» Артюра Рембо, до отдельных мотивов Жюля Лафорга — поэта, сыгравшего немалую роль в становлении поэтики Аполлинера.

Написанная им самим в 1908 году «Онирокритика» (согласно Ларуссу — «искусство интерпретации слов»), вошедшая затем как последняя главка в «Гниющего чародея», предмет его тайной гордости, может считаться образцом такого иррационального текста — недаром он был высоко оценен сюрреалистами. «Некоторые поэты имеют право оставаться необъяснимыми, — писал он, — и, по правде сказать, те, что кажутся такими ясными, оказались бы не менее темны, если бы кто-то пожелал углубиться в подлинный смысл их стихотворений». Тема тени у Аполлинера в равной степени близка Максу Жакобу, сказавшему в стихотворении «Война»: «Уличные фонари отбрасывают на снег тень мой смерти», и другому его приятелю, Пьеру Мак-Орлану, позднее написавшему: «Тень женщины на углу интереснее, чем сама женщина, которая отбрасывает эту фантазию на опущенные шторы… Ибо тень молодой женщины бесконечно фантастичнее, чем сама молодая женщина».

17

Запечатленная на бумаге, тень не исчезает. Может быть, поэтому Аполлинер так много, подробно и с таким вдохновением писал про своих современников и ушедших из жизни друзей: исчезновение их тени он допустить не мог.

Эссеистика Аполлинера — особая страница в его творчестве, равно как работа журналиста, хроникера, художественного и литературного критика. Работа эта была в основном связана с Парижем, то есть с литературно-филологической и художественной культурой города, обогащенной сопутствующими бытовыми реалиями и оригинальными человеческими судьбами. В этой среде выросли многочисленные заметки и хроники Аполлинера и прежде всего — замечательная его книга «Слоняясь по двум берегам».

Трудно определить ее жанр. Это и очерки, и беглые зарисовки, и мимолетные воспоминания, и краткие, но глубокие исследования. Вослед Бальзаку можно было бы назвать их очередной «физиологией» Парижа, вослед Бодлеру — очередными «философскими фантазиями». Однако мы можем вспомнить и романтического Гюго, и богемного Мюрже, и натуралистического Золя, и лирического Мопассана, и декадентствующего Гюисманса, и многих других, не менее примечательных бытописателей Парижа, чей опыт угадывается, а то и прослеживается в подтексте книги Гийома Аполлинера.

Отдавая должное всем, вспомним одного — Бодлера. Определяя замысел своих знаменитых стихотворений в прозе, «Парижского сплина», автор сделал существенное дополнение: «философские фантазии парижского праздношатающегося». То, как впоследствии французская традиция распорядилась этим удивительным жанром, свидетельствует: стихи в прозе оживали, обретали дыхание и своеобразие, как правило, именно тогда, когда в них самих оживал город, Париж, когда урбанизм превращался в поэтическую философию литературы. Выхваченные из городской толпы лица, из городской жизни — детали, из городского говора — слова становились главными элементами новой поэтики.

Чуткий Теофиль Готье, одним из первых откликнувшийся на «Парижский сплин», заметил в 1868 году: «…одна фраза, одно-единственное слово, капризно выбранное и помещенное, вызывало целый неведомый мир забытых, но милых образов, оживляло воспоминания прежнего далекого существования и заставляло предчувствовать вокруг таинственный хор угасших идей, шепчущих вполголоса среди призраков беспрестанно отделяющихся от мира вещей». Готье писал о Бодлере, что тот «схватил и уловил нечто не поддающееся выражению, передал беглые оттенки, занимающие среднее место между звуком и цветом».

Отзвуки бодлеровской прозы в стихах во всю мощь зазвучали в XX веке — в поэтической прозе Аполлинера, в парижских картинах Франсиса Карко, в книгах Леона-Поля Фарга. Три этих имени надо поставить рядом — Париж первой четверти прошлого столетия обязан своим литературным воплощением прежде всего, возможно, именно этим писателям.

Книга Аполлинера «Слоняясь по двум берегам» вышла уже после смерти поэта, в конце 1918 года; ее французское название — «Le flaneur des deux rives» — отсылало к одному из рабочих названий «Парижского сплина» Бодлера; «Парижский фланер». Эссе и зарисовки аполлинеровского «Фланера» впитали и многолетний опыт парижского журналиста, и талант мемуариста, и ту смесь рационального и воображаемого, которая всегда была по сердцу французским поэтам.

Аполлинеру Париж интересен в той мере, в какой он проходит сквозь его судьбу. Парижский район Отей для него — один из наиболее трогательных и меланхолических уголков Парижа — здесь жила Мари Лорансен, здесь же, в военном госпитале, он был прооперирован после ранения в марте 1916 года. Быт и литературная история округа тесно переплелись с его жизнью. Так же как, например, достопримечательность Латинского квартала, улочка Бюси, вызывает воспоминания не только о дружеских посиделках в местных кабачках, но и об услышанных там ноэлях, замечательных образцах народного поэтического творчества, — Аполлинер их приводит со скрупулезностью и любовью собирателя-фольклориста.

Однако главными героями его «книжной» эссеистики становятся именно книги и то, что их порождает, окружает и пестует: библиотеки, книжные лавки, букинисты, типографы, издатели, коллекционеры, поэты из народа и те писатели-эрудиты, к которым Аполлинер относился с особенным трепетом и к которым в конечном счете принадлежал и сам. Воспоминания Аполлинера окрашены меланхолической иронией, сквозь которую проступает свойственная ему въедливая наблюдательность, — чего стоит хотя бы один отрывок из каталога книг некоего г-на Кюэну, выставленных на продажу для вожделеющих библиофилов. Порою читателю необходимо призвать на помощь эрудицию и ассоциативное мышление, чтобы до конца понять веселую подоплеку «профессиональных» комментариев:

АБЕЛЯР. Неполный, урезанный.

АВАР. «Амстердам и Венеция». Стиль водянистый.

АЛЕКСИС (П.). «Те, на ком не женятся». Со множеством пятен.

<…>

АРИСТОФАН. «Лягушки». Видимо, печаталась на сырой бумаге.

БАЛЬЗАК (О. де). «Шагреневая кожа». Переплет из того же материала.

БОМОН (А.). «Красавец полковник». Отличная сохранность.

БОРЕЛЬ (ПЕТРЮС). «Госпожа Потифар». Продается совершеннолетним.

БУАГОБЕ (Ф. де). «Обезглавленная». В двух частях.

<…>

ГАУПТМАНН. «Ткачи». В суровом полотне.

ГИБАЙ. «Морфинисты». Страницы исколоты.

ГРАВ (Т. де). «Темная личность». Без титульного листа.

ГРАНМУЖЕН. «Сейф». Роман с ключом.

<…>

ОРИАК. «Горшок». Бумага гигиенич.

РЕМЮЗА (П. де). «Господин Тьер». Маленький формат.

ТЬЕРРИ (Г.А.). «Бесцеремонный капитан». Неряшливая печать.

ФЛЕРИО (З.). «Иссохший плод». Премия Франц. академии.

ЭРВИЙИ (Э. д'). «Похмелье». Переплет с зеленцой. И т. д.

Аполлинер, пожалуй, первый в XX столетии писатель, к которому в полной мере можно отнести определение Мишеля Лейриса: «гражданин Парижа». В течение века ряд таких певцов города значительно пополнился, но имя Аполлинера — одно из ярчайших в этом ряду. Поэт путешествует по пространству и времени: пространство ограничено внешними бульварами Парижа, время — в основном знаменитая belle époque; по крайней мере, она — ключ к пониманию куда более пространной культурологической эпохи, где живые люди и тени умерших, реальные вещи и грезы равноценны, когда речь заходит о духовном осмыслении преходящих событий и вечных истин.

Аполлинер полагал, что современные поэты — прежде всего поэты «неизменно обновляющейся истины». Вот это движение к истине, к внутренней сосредоточенности, к вычленению из потока памяти драгоценных эпизодов прошлого тоже было своего рода «фланеризмом», то есть выбором духовной, умственной свободы, которая приходила к нему на его реальных и вымышленных маршрутах пешком по Парижу.

18

Выйдя из тени, Аполлинер предпринимал все новые и новые попытки вернуться к прежней интенсивной работе.

В июне 1917 года в театре Рене Мобеля на Монмартре, как в давние добрые времена, вновь встретились многочисленные друзья поэта на премьере его пьесы «Груди Тиресия», а в ноябре в знаменитом театре «Старая Голубятня» он прочитал текст, который фактически стал его поэтическим завещанием, — «Новое сознание и поэты». «Поэзия и творчество тождественны, — говорил Аполлинер, — поэтом должно называть лишь того, кто изобретает, того, кто творит — поскольку вообще человек способен творить. Поэт — это тот, кто находит новые радости, пусть даже мучительные»[7]. Несколько ранее он почти о том же писал Мадлен Пажес: «Конечно, жизнь поэта — жизнь незаурядная, но меня судьба втягивала в такие переделки, которые, несмотря ни на что, мне по душе — я умею радовать людей и сознаю это».

К Аполлинеру, к той радости, которую он умел создать и выпестовать, снова устремились молодые поэты. Некогда они отыскали Верлена, чтобы извлечь его из безвестности. Теперь настал подходящий момент, чтобы сгруппироваться вокруг Аполлинера. «В большей степени, чем кто-либо сегодня, — говорил тогда Пьер Реверди, — он начертал новые пути, открыл новые горизонты. Он заслуживает всего нашего увлечения, всего нашего благоговения».

К концу своей недолгой жизни Аполлинер добился не только признания; казалось, были удовлетворены и две его главные страсти: он обрел, наконец, взаимную любовь, что же до мистификации, то даже с его смертью была сыграна достойная шутка. 13 ноября, когда из церкви Святого Фомы Аквинского выносили гроб с телом поэта, толпа заполнила парижские улицы, но отнюдь не по случаю его похорон, а по поводу только что заключенного перемирия, — и в сотню глоток кричала: «Долой Гийома! Долой Гийома!..» Эти слова, обращенные к немецкому императору Вильгельму, были последним криком улицы, которым она невольно провожала своего покойного певца.

Жан Кокто, пришедший в тот день проститься с другом, впоследствии записал: «Красота его была столь лучезарна, что казалось, мы видим молодого Вергилия. Смерть в одеянии Данте увела его за руку, как ребенка». Если вспомнить, что именно Вергилий был певцом страстной любви, в которую безжалостно вторгалась современная ему жизнь с ее авантюрами и войнами, то эта метафора окажется не случайной и перекличка титанов, как и случается в культуре, обретет весомый и закономерный смысл.

А Макс Жакоб, вернувшись после похорон поэта, написал знаменитое стихотворение его памяти, в котором — опять же не случайно — тоже помянул античность и детство, ту «взрослость с глазами ребенка», которая вскоре станет излюбленной темой сюрреалистов, уже идущих открывать «своего» Аполлинера:

На прибрежных камнях, в белоснежных чертогах,

вдвоем

У таинственных скал обожженного солнцем залива,

Вот два мальчика — их имена Купидон и Гийом —

На пустом берегу, заигравшись, смеются счастливо…

Божий дух за века ничего не измыслил светлей,

Чем огонь, что горел на челе этих дивных детей[8].

Михаил Яснов

ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА

© Перевод М. Яснов

РАННИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (1896–1910)

ЮНОШЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ НЕБО

НЕБО{2}

О небо, ветеран в одних обносках,

Ты служишь нам уже пять тысяч лет,

Лохмотья туч торчат из дыр сиротских,

Но солнце — орден, знак твоих побед.

Глядишь на земли — что, не скучен лоск их

Банальных декораций, пошлый свет?

О небо, ветеран в одних обносках,

Ты служишь нам уже пять тысяч лет.

Тебе, должно быть, весело вверху

От наших криков, жалоб, жестов броских:

Тщеславье и другую шелуху

Ты видишь в душах, низменных и плоских…

О небо, ветеран в одних обносках!

СМЕРТЬ ПАНА{3}

С небес вернулся Феб; пора на отдых Флоре;

К Цитере{4} ластилось раскатистое море,

И белокурая пособница страстей

Венера слушала, как гимн слагают ей.

Олимп наполнился. Но Громовержец вскоре

Обеспокоенно возвысил голос в хоре —

Он перепуганных зовет своих детей:

Грозит бессмертным смерть, грядет исход их дней!

И небо вздрогнуло от слухов непривычных,

И пробил смертный час для всех богов античных,

И чей-то крик взлетел до самых облаков:

«Родился Иисус! Его настало время!

Бессмертен только он, рожденный в Вифлееме!

Пан умер! Умер Пан! И больше нет богов!»

ЗИМНЯЯ ЗАРЯ{5}

Заря-юница,

О солнце грезящая, лишь о нем одном, —

А зимнее светило чуть искрится,

Как замороженное, в небе ледяном —

Заря-юница

Разгоняет мрак

Так медленно, что можно видеть, как

Она от холода багрится,

И утренник ознобом обдает

Еще не пробужденный небосвод.

И вот

На свет выходит тусклое созданье,

Как будто зимних фей печальный хоровод

Похитил у него сиянье.

И юная заря,

Еще горя,

Но слезы утирая,

Теряет краски, умирая

На небе декабря,

Которое, стыдясь, глядит уныло

На им рожденное, но мертвое светило.

СБОР ЦВЕТОВ{6}

Мы в этот пышный сад пришли нарвать букеты.

Красавица моя, ты видишь, сколько их,

Всех этих роз любви, не переживших лето,

Поблекших и нагих?

Их стебли гнутся и под ветром на аллеи

Роняют лепестки — уходит время роз.

Красавица моя, сорви же их скорее,

Соцветья наших грез!

Запри покрепче дверь и кинь бутоны в кубок:

Жестока и нежна, пускай любовь глядит

На их агонию — с цветов, как с алых губок,

Хрип запахов слетит!

Сад-себялюбец отцветает, и в долине

Дневные бабочки рассеялись, легки.

Одни в его тоску слетаются отныне

Ночные мотыльки.

И в нашей комнате без воздуха и света

Роняют розы скорбь, спеша сгореть дотла.

Красавица, поплачь… Цветок увядший — это

Любовь, что умерла!

СТАВЛО{7}

ЛЮБОВЬ

Кольцо на пальце безымянном

За поцелуем шепот грез

Вся страсть признания дана нам

В кольце на пальце безымянном

Вколи в прическу пламя роз

«Улетела моя щебетунья…»

Улетела моя щебетунья

От меня под дождем проливным

В городок по соседству улетела моя щебетунья

Чтобы там танцевать с другим

Что ни женщина лгунья лгунья

«Люблю ли я ее не знаю…»

Люблю ли я ее не знаю

Простит ли мне зима грехи

На небе шуба дождевая

Любови прячутся тихи

И гибнут от Любви сгорая

ОТЗВУК

Напев коротких слов призыв из тихой дали

Порой ловлю впотьмах

Он мне любовь дарит в сегодняшней печали

Надежду в завтрашних скорбях

Слова где «эль» в конце как отзвук небосвода{8}

О простота

Трель вдумчивых небес хмель вожделенный меда

Как хмель душист как трель чиста

ЗОЛОТОЙ СОН

Губы ее приоткрыты

Солнце уже взошло

И проскользнуло в комнату

Сквозь ставни и сквозь стекло

И стало тепло

Губы ее приоткрыты

И закрыты глаза

А лицо так спокойно что сразу видно какие

Снятся ей сны золотые

Нежные и золотые

Мне тоже приснился сон золотой

Будто с тобой

У древа любви мы стоим

А под ним

Ночью безлунной и солнечным днем

Время подобно снам

Там котов ласкают и яблоки рвут

И темноволосые девы дают

Плоды отведать котам

Губы ее приоткрыты

О как дыханье легко

Этим утром в комнате так тепло

И птицы уже распелись

И люди уже в трудах

Тик-так тик-так

Я вышел на цыпочках чтоб не прервать

Сон ее золотой

НЕВИННАЯ ЛИЗА

Сегодня был долго день

Он кончился наконец

А завтра все опять повторится

Там на горе опускается вечер

На заколдованный замок

Мы устали сегодня

Но дома

Ужин дымится

А завтра с утра

Мы снова

Займемся своим трудом

Вот так-то

Добрые люди

ЗВУК РОГА

Моя любовь больной чьи муки утоляет

Тот самый яд что жжет и разрушает плоть

Да страсть меня томит безумье оскорбляет

Но тщетной яростью обид не побороть

Я думал ты светла а ты черней провала

В геенну мрачную ты жуткий мрак ночной

Любовь томление мое околдовала

И все опутала туманной пеленой

Быть может на тебе ни пятнышка а я-то

В своем безумии порок в тебе клеймил

Я как сама любовь глядел подслеповато

От слез бессонниц от волнения без сил

VÆ SOLI[9]{9}

Увы в недобрый час предвестники тщеты

Явились Диоген{10} с Онаном{11}

О эта книга сладострастная как ты

С тобою плачущая о желанном

А все же

Как далеки от ласк твоих уста

Царица гордая и та

С тобой бы разделила это ложе

Горячкой твоего желанья налита

Увы но руки руки в них лишь пустота

И так гравюра с нежной плотью схожа

«Я порой вспоминаю забавный куплет…»

Я порой вспоминаю забавный куплет

Никуда от него не деться

Если сердце ищет другое сердце

То это сердце и есть то сердце

Вот и я раздваиваюсь

Ибо я одинок

Я хотел бы уехать в город далекий

И жить-поживать

Может чьи-то строки

Мне навеяли образ что в городе вечная ночь

Или мне это только метится

И я от себя самого убегаю прочь

Меня привлекает неведомость этой мглы

Мне бы стать орлом поскольку только орлы

Могут видеть солнце

В стране где оно не видно

Однако ночь безысходна луна больна

И только кричащим совам

Во тьме не спится

Или мне это только мстится

Ибо я раздвоен

Кто знает что будет

Величье вечно

Двуличье вечно

Смерть бесконечна

Вовсе не надо

Пытать грядущее

Даже если мы можем

Прозреть грядущее

Вовсе не надо пытать грядущее

Не лучше ли попросту жить наслаждаясь

прохладой вечерней

Дремать и мечтать что любой из надежд

достоверней

Если что у меня и было так сердце из плоти

Я принес его к алтарю

Исполняя обет

Но увидел одно серебро

Серебро под тусклыми взглядами

Богородиц

А еще я увидел словно впервые

Золотые сердца Иисуса и Девы Марии

Святые сердца из мрамора

И из гипса

Которых так много в соборах

Я был пристыжен

И запрятал поглубже сердце из плоти

Сердце мое такое

Окровавленное живое

И потом я вышел со страхом глядя

Как сердца золотые пылали там в церкви

Сзади

Но сердце мое так меня стесняло

Что я закопал его в землю

Подальше

От монахов и от церквей

Принесите же черный ирис

Принесите туда где лежит оно утихомирясь

Черный ирис и розовый олеандр

«Вечерней мгле вовек не одолеть рассвета…»

Вечерней мгле вовек не одолеть рассвета

Нас тешат сумерки но жизнь дают утра

Смешна незыблемость

Мошна и камень это

Те самые ключи что сякнут Мне пора

Ладони окунуть в источник счастья

ЛЮБОВНЫЕ ДИКТОВКИ ДЛЯ ЛИНДЫ{12}

«У вас языческое имя и чуть-чуть…»{13}

У вас языческое имя и чуть-чуть

Претенциозное — и в этом ваша суть;

Оно как раз для вас и тайн своих не прячет:

В испанском языке «хорошенькая» значит,

И дышит нежностью в немецком языке —

Оно готово на апрельском ветерке

Волшебной липою, певучей, обернуться,

В чьем легком шелесте ночные духи вьются.

Оно красивей всех известных мне имен!

Им в Древней Греции был город наречен:

Он некогда расцвел, подобный райским кущам,

Среди цветущих роз на Родосе поющем.

«Легчайшей тенью вы слетаете опять…»

Легчайшей тенью вы слетаете опять

И словно нехотя пытаетесь играть

Ноктюрн или романс, в котором сердце тонет, —

Да так, что гаснет звук, лишь палец клавиш тронет,

А пианино вслед, как плакальщица, стонет.

«Почти погост, вороний град…»{14}

Почти погост, вороний град,

Тоска и зной тебя томят.

Как ты, столь странно нареченный,

Соединен с моей Мадонной,

С моей Смиренницей, чей взгляд

Опущен долу, потаенный?

Ту, чьи уста всегда молчат,

Я увенчать готов короной.

Печальница, сама как тень,

Как сонный город в жаркий день,

Темноволосая Тихоня, —

Я видел, этот ротик ал,

Подобно свежей анемоне;

Жаль, что я сердца не видал

И вовсе не был в Каркассоне.

СИЛА ЗЕРКАЛА

Презренный, как-то раз я подглядел тайком,

Как Линда в зеркале собою восхищалась.

И вот я покорен прекрасным двойником —

Изменника во мне открыла эта шалость.

Я прежде полагал, что нет ей равных, но

Мне зеркало в тот миг на все глаза открыло;

И сердце дрогнуло мое, соблазнено

Лицом, которое теперь мне тоже мило.

С тех пор я сравнивать пытаюсь без конца,

Едва захочется ей в зеркало всмотреться,

Два вожделенные, два юные лица,

Но выбрать не могу — нет смелости у сердца.

Да, я в сомнении твержу себе: ответь,

Неужто копия милей оригинала?

Я вижу, что она готова умереть,

Чтобы еще живей ее сестра предстала.

Я попросту пленен волшебным двойником,

Всей этой точностью, почти невыносимой,

Всей этой живостью и лживостью притом,

И каждой черточкой, мучительно красивой!

Но жизни не дано расплавить льда зеркал,

Все застывает в нем — и зеркало без меры

Не раз дурачило того, кто полагал,

Что любит женщину, но был в плену химеры.

КЛАД

Жила принцесса молодая,

Давным-давно, сто лет назад.

В каком краю? И сам не знаю.

Жила принцесса молодая —

Однажды чародейка злая

Принцессу превратила в клад.

Жила принцесса молодая,

Давным-давно, сто лет назад.

Колдунья в землю клад зарыла —

Такие были времена.

Да, в клад принцессу превратила

И в землю этот клад зарыла,

Там так уныло, так постыло —

А на земле цветет весна!

Колдунья в землю клад зарыла —

Такие были времена.

«Принцесса, я — лесная фея! —

Вдруг зазвучало под землей,

Все ласковее, все нежнее. —

Принцесса, я — лесная фея,

Как луговой цветок, в траве я,

Моя бедняжка, что с тобой?

Принцесса, я — лесная фея!» —

Вдруг зазвучало под землей.

«Лишь тот, кто смерти не боится,

Кто смел и юн, тебя спасет, —

Пропела фея, словно птица, —

Лишь тот, кто смерти не боится,

Тот, кто рискнет в тебя влюбиться,

А золотом — пренебрежет.

Лишь тот, кто смерти не боится,

Кто смел и юн, тебя спасет».

Сто лет его ждала принцесса

И услыхала звук шагов:

Смельчак, явился он из леса,

Сто лет его ждала принцесса —

Был храбр, но не богат повеса,

Он клад забрал и был таков.

Сто лет его ждала принцесса

И услыхала звук шагов:

Была невидимой бедняжка —

Ее он бросил в кошелек.

Ах, до чего ей было тяжко!

Была невидимой бедняжка.

Убил повесу побродяжка,

Взял кошелек — и наутек.

И горько плакала бедняжка —

Ее он бросил в кошелек.

Стал кошелек ей как могила,

А крикнуть не хватало сил.

Вослед им только буря выла:

Стал кошелек ей как могила,

Но некто видел все, что было,

Догнал убийцу — и убил.

Стал кошелек ей как могила,

А крикнуть не хватало сил.

Ее спаситель был поэтом.

Вскричал: «Дороже клада нет!

Он греет душу, но при этом

(Хоть был он бедным, но поэтом)

Любовью лучше быть согретым…»

Тут дева и явись на свет —

Ее спаситель был поэтом.

Вскричал: «Дороже клада нет!»

Вот вам история простая

Принцессы, жившей век назад.

Как ее звали? Сам не знаю.

Вот вам история простая

Про то, как чародейка злая

Принцессу превратила в клад.

Вот вам история простая

Принцессы, жившей век назад.

«И я ее увидел въяве…»

И я ее увидел въяве:

Еще по-детски шепелявя,

Всегда грустна, всегда в растраве —

Какой тоской? И с чем вразлад? —

Она так искренне скучала,

Ей все чего-то было мало,

Она «Люблю!» сказать мечтала,

Боясь, что скажет невпопад.

И вот мы в сумерках сидели,

И жабой кресло у постели

Во тьме казалось — в самом деле,

Был мир унынием объят.

Так тосковали неустанно

Когда-то фея Вивиана{15}

И Розамунда{16}, дочь тумана,

Но Линда краше во сто крат.

А мне, чья мысль всегда готова

Принять, взлелеять все, что ново,

Кто может вырастить из слова,

Как чародей, волшебный сад,

Кому подвластен, тайный, весь он,

Мне, знатоку баллад и песен

Сирен, чей голос так небесен,

Мне мрак и скука не грозят.

Тоска, сильны твои объятья

Для сердца, что хотел познать я.

Тоска — безвластие, проклятье,

Ее приход бедой чреват.

Пусть эти руки расцветают,

Как незабудки, и сияют,

Глаза внезапно оживают,

И явит пробужденный взгляд

Принцессу, фею, чаровницу,

В душе которой смерть томится, —

В карету жаба превратится,

И жизнь случится наугад.

«Вы уезжаете — о чем тут говорить?…»

Вы уезжаете — о чем тут говорить?

Пересчитаю вновь по осени потери.

О шепелявая мадонна, к вашей двери

Приду, как верный пес, вас ожидать и выть.

Вы уезжаете — о чем тут говорить?

Здесь все о вас без вас напомнит мне до дрожи:

К торговцам золотом, как прежде, забреду,

Все их сокровища, все перлы на виду —

На ваши ноготки и зубки так похожи!

Здесь все о вас без вас напомнит мне до дрожи.

Я ваши локоны увижу вслед лучам

Луны, когда о вас вздохну безлунной ночью.

Вы уезжаете, но вижу я воочью

Мою звезду, мое светило по ночам

И ваши локоны увижу вслед лучам.

Опять по осени, листвою зашуршавшей,

Я платья вашего припомню шорох — и

Опять почувствую, как вы близки, легки,

И свежестью цветов запахнет лист опавший

По осени, опять листвою зашуршавшей.

Мадонна томная, когда не будет вас,

Осыпавшийся лист и тот о вас расскажет,

Но вы забудете меня, и нас не свяжет

Уже ничто — ни ночь, ни отзвучавший вальс,

Мадонна томная, когда не будет вас.

ТЕРЦИНЫ ДЛЯ ВАШЕЙ ДУШИ

У вас душа — дитя: ее бы укачать,

Я слишком во плоти для этого фантома,

Чуть что готового исчезнуть, замолчать;

Я был бы рад воспеть с искусством Хризостома{17}

Всю вашу красоту, чья видимая часть

И то загадочна, и то полузнакома.

Она как монастырь, в котором дремлет страсть,—

Нужна особенная хитрость, непростая,

Чтобы открыть врата и в монастырь попасть.

Один предложит вам сокровища, желая

Вас ими приманить и внутрь войти скорей;

Потом другой вскричит с коварством: «Обожаю

Закаты, вечера, покой монастырей,

Где отзвук слышится, как память, протяженный…»

Но будет попусту стучаться у дверей.

У вас душа нежна и пахнет анемоной,

У вас душа хмельна, как поцелуй в огне,

У вас душа — лазурь воды незамутненной;

Я знаю, аромат растает как во сне,

Похитят поцелуй, что драгоценней клада,

И зачерпнут воды — я знаю, в глубине

Таятся, скрытые, и нежность, и прохлада.

О, быть на берегу, склоняясь, как цветок,

Над этим озером, — ну что еще мне надо?

Дитя, у вас душа — инфанта: видит Бог,

Ей тяжела парча, ей сон глаза туманит,

Ей хочется поспать, малышке, под шумок.

Дитя, у вас душа — инфанта: так и тянет

Ее под сень ветвей, где отдыхает знать;

Дитя, у вас душа властительницей станет.

У вас душа — дитя: ее бы укачать.

ПРОЩАЛЬНЫЕ СТИХИ

Когда весна пройдет, а осень уничтожит

Всю вашу красоту, когда в матроне злой

И раздражительной никто признать не сможет

Инфанту, девочку, прославленную мной,

Пусть в сердце ледяном, любовью не согретом,

Я оживу опять — иной, чем в наши дни:

Года приносят блеск и красоту поэтам,

Все то, что в юности так жаждали они.

С годами женский взор становится туманным,

Морщинки на висках плетут за нитью нить,

И если осень лет дано прикрыть румянам,

То облик старческий от зорких глаз не скрыть.

И усмехнетесь вы — ну что на ум пришли вам

За бредни! — «В девятьсот каком-то там году

Меня любил поэт — и был он молчаливым,

И некрасивым был в каком-то там году…»

Увы, я некрасив, а вы всех смертных краше

И ждете рыцаря, обещанного вам,

Который оживит желанные миражи{18},

Где счастье быть вдвоем под стать волшебным снам.

Сеньоры знатные склонятся перед вами{19},

За ласку посулят алмаз и изумруд, —

Потом, от вас вдали, с разбитыми сердцами,

Как тени бедные и бледные умрут…

ИЗ «РЕЙНСКИХ СТИХОВ»,

НЕ ВОШЕДШИХ В КНИГУ «АЛКОГОЛИ»{20}

ЭЛЕГИЯ

Слетались облака и стаи птиц ночных

На кипарисы Бриз кружил благоговейно

Как у возлюбленных сплетая ветви их

Как романтичен был тот домик возле Рейна

С такими окнами большими и с такой

Крутою крышею где флюгер басовито

Скрипел в ответ на шепот ветра Что с тобой

А ниже на дверях была сова прибита

Над низкою стеной бриз пел и выл взахлеб

А мы болтали и читали то и дело

На камне выбитую надпись в память об

Убийстве Ты порой на камне том сидела

— Здесь в тысяча шестьсот тридцатом убиенный

Почиет Готтфрид молодой

В душе невесты он пребудет незабвенный

Усопшему Господь навек даруй покой —

Гора вдали была обагрена закатом

Наш поцелуй как сок смородиновый тек

И ночь осенняя мерцающим агатом

В слезах падучих звезд легла у наших ног

Сплетались крыльями любовь и смерть над нами

Цыгане с песнями расселись у костров

Мчал поезд глядя вдаль открытыми глазами

Мы вглядывались в ночь прибрежных городов

СТРАСТИ ХРИСТОВЫ

У придорожного Христа стою опять я

Крест почернел коза пасется у распятья

А хутора вокруг томятся от страстей

Того кто вымышлен но мне всего милей

Лачуги вразнобой видны на заднем плане

Коза глядит с тоской как под вечер крестьяне

Покинув бедный лес оставив нищий сад

Бредут усталые уставясь на закат

Пропахший скошенной травой сухой и пряной

Как бог языческий округлый и багряный

Под стать моей душе уходит солнце в ночь

Ни людям ни Христу ее не превозмочь

СУМЕРКИ

Руины Рейна-старика

Здесь тень здесь мы нежны и кротки

Но открывает нас река

И поцелуи шлют нам с лодки

Внезапно как любовь на нас

Нисходит вечер на руины

И нам являются тотчас

То нибелунги то ундины

По виноградникам ночным

Разносятся хмельные пени

Там гномы пьют Все мало им

Не бойся слушай Рейна пенье

ПРЫЖОК В ВОДУ

За жемчугом речным вниз головой сквозь воду

То голубую то как охра в непогоду

Тень впереди тебя летит в стальную мглу

Рога трубят Тра-ра ветра гудят У-у

Вниз головой глаза открыты промельк плоти

И ноги буквой «V» распахнуты в полете

А корабли плывут волне наперерез

И поезд берегом ползет прополз исчез

ПАРОМЫ

По Рейну движутся паромы

Весной и летом там и тут

На них паромщики как дома

И тянут лямку и живут

За годом год снуют паромы

Покуда не уснут на дне

Влекут их цепи в глубине

Невидимы и невесомы

Паромщик в будке день-деньской

Проводит на лежанке сгорбясь

Святого Христофора{21} образ

Да перед ним цветы весной

Да четки да его услада

Две-три бутыли под столом

С прозрачным золотым вином

Иного старику не надо

Когда же колокол зовет

С ночного берега порою

Под ливнем или под луною

Паромщик крестится и вот

Встает обувку надевает

Гремит цепями гонит сон

Святого Христофора он

Себе на помощь призывает

Входите все И ты Христос

И вы ребята и красотки

Здесь места больше чем на лодке

Вам для любви молитв и слез

А все ж ему милей картина

Карет погруженных на борт

Все вдоль реки плывут Он горд

Что правит поперек стремнины

До смерти кружат по волне

Паромщики снуют паромы

В воде их цепи невесомы

И не видны на глубине

До изнуренья до истомы

Тяни паром тяни паром

Туда оттуда чередом

По Рейну движутся паромы

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

«В небе моем, как на синем поле…»

В небе моем, как на синем поле,

Осыпаются грезы, гаснет звезда.

Все мои грезы — сны, и не боле,

И не свершаются никогда.

Не каждая ива — плакучая ива,

Не у каждой розы розовый цвет.

Я знаю героев, бегущих трусливо,

И дверь, на которой запоров нет.

Ни страсти, ни пыл ничего не значат.

Все, что мы говорим, есть ложь.

Сердце отноет. Глаза отплачут.

А с голого разума что возьмешь?

СВАДЬБА{22}

Той, что отправилась на океанский берег

Мой пыл сегодня был с разлукой обручен.

Что ваше отрочество? Только ли свидетель

Того, как он сникал у ног ее, в ответе ль

За то, что нежностью смирен — и обречен?

Посланец страсти на пирах нагого лета,

Где небо греческим опять готово стать,

Он, маленький божок, другим богам под стать

Ревнует и не спит до самого рассвета.

В САДУ АННЫ{23}

Право же если бы мы жили в тысяча семьсот

шестидесятом

Это та самая дата Анна которую вы разобрали на

каменной лавке

И если бы к несчастью я оказался немцем

Но к счастью оказался бы рядом с вами

Мы бы тогда о любви болтали

Двусмысленно и что ни слово по-французски

И на моей руке повисая

Вы бы страстно слушали как развешиваю словеса я

Рассуждая о Пифагоре а думая о кофе

О том, что до него еще полчаса

И осень была бы такой же как наша точно такою

Увенчанная барбарисом и виноградной лозою

И порой я склонялся бы взор потупив при виде

Знатных тучных и томных дам

В одиночестве по вечерам

Я сидел бы подолгу смакуя

Рюмку мальвазии или токая

И надевал бы испанский наряд выбегая

Навстречу старой карете в которой

Приезжала бы меня навещать

Моя испанская бабка отказавшаяся понимать

немецкую речь

Я писал бы вирши напичканные мифологией

О ваших грудках о сельской жизни

О местных дамах

И поколачивал бы крестьян упрямых

О спины их трость ломая

И любил бы слушать музыку ее заедая

Ветчиной

И на чистом немецком я клялся бы вам утверждая

Что невиновен когда бы меня вы застали

С рыжей служанкой

И на прогулке в черничном лесу заслужил бы

прощенье

И тогда замурлыкал бы тихий припев

А потом мы бы слушали с вами как между дерев

с тихим шорохом в лес опускаются тени

ПРАЗДНИК

В сумрачной чаще сердца рог протрубил

Там шла охота на ланей воспоминаний

И тогда я унес этот лес трубящий лес во мне растущий

В гущу рощи

НОЧНОЕ

Ночное небо так над городом забылось

Что сердце с жизнью в такт от нежности забилось

Жизнь город делает живым и что ни час

Высвечивает тьму не утомляя глаз

Прельщают небеса свет улиц и витрины

Здесь дух и смертная материя едины

Любовь есть вечный дух и наша с миром связь

И умирает до конца не воплотясь

СПЕКТАКЛЬ{24}

Как задник — лес и берега,

День, близясь к вечеру, томится,

Там Арлекина в пруд глядится,

В траве раздевшись донага.

Там Арлекин, спектакль затеяв,

Сперва приветствует гостей —

Волшебников и чародеев,

Колдуний и богемских фей.

Он ловко набивает цену,

Вовсю жонглируя звездой,

Покуда трижды бьет ногой

Повешенный, и — свет на сцену!

ШАКУНТАЛА{25}

Четыре звездочки во мрак

С небес полуночных слетели,

Друг в друге отразившись, как

Мои глаза — в глазах газели.

О, гордый повелитель мой,

Оставь газель мою живой —

Стрелой любовной вместо цели

Меня пронзи у ног газели…

ЛА ГРЕНУЙЕР{26}

Под берегом острова друг о дружку

Бьются бортами пустые лодки

Нынче не встретишь

Ни в будни ни по воскресным дням

Ни художников ни Мопассана

Что засучив рукава катали вдоль острова дам

Пышногрудых и тупоголовых

Ах лодочки-лодки как много печали там

Под берегом острова

БЕГСТВО

В ладье с возлюбленным сбежала королева.

Король на берегу смятением объят,

И в такт его шагам, неистовым от гнева,

На пышной мантии жемчужины бренчат.

Гребцы запели в лад — о волшебство напева!

И в лодке беглецы, закрыв глаза, молчат;

Пусть будет справа риф, призыв сирены слева, —

Король могуч и стар, и нет пути назад.

А мерзости кругом — останков да скелетов!

Как будто их сюда нарочно принесло —

Всплывают из глубин то склизкое весло,

То рыжий клок, то бок медузы, фиолетов.

Ужасно бегство и неведом эпилог.

И с мантии летят жемчужины в песок.

ДЕТСТВО{27}

(Из стихов Луизы Лаланн)

Я в кипарисовом саду пряла, одна,

Следя за пряжею, — ее с веретена

Вздымал и уносил полдневный бриз игривый;

А после шла к пруду, оплаканному ивой,

Ступая медленно, пока меня жасмин

Не останавливал, и ирис рядом с ним,

Волшебный ирис цвел под лягушачьей стражей.

Мне каждый кипарис казался прялкой с пряжей,

И мирозданьем — сад, в котором боль и страсть

Даны мне, чтобы жизнь из этой пряжи прясть.

ПЕРЕД КИНОСЕАНСОМ

Итак вечерком

Всем скопом в кино

В кино Мастера как на подбор

Но вовсе не те кого называют Мастерами кисти

И не те кого называют Мастерами слова

Мастерами импровизации или композиции

Нет актеры с актрисами сплошь Мастера экрана

Когда бы мы были Мастерами экрана

Мы не ходили бы в кино

Мы ходили бы в киношку

Но если бы мы были профессорами да еще

из какой-нибудь тьмутаракани

Мы не ходили бы ни в кино ни в киношку

Мы ходили бы в кинематограф

В конце концов надо быть человеком со вкусом

ВАЛЛОНСКИЕ БОЛОТА{28}

Какая печаль неземная

Наполнила сердце мое среди этих безрадостных мест

Когда отдыхал я в чащобе с подошв отряхая

Груз километров покуда окрест

Свирепствовал вест

Я покинул тот сказочный лес

Где сновали проворные белки

Я пытался раздуть облака из курительной трубки

Но зенит

Оставался настойчиво чист

Мне неведомы тайны ну разве что странная песня

Торфяных перегнивших болот

Это вереск душистый как мед

Пчел влечет

Истоптал я не глядя

Голубику и вереск они

Новобрачным сродни

Борей

Борей

Здесь жизнь прочней

Сплетенных с ней

Корней

И хватки дней

Мертвей

Смерть на язык остра

Когда говорят ветра

«У спящих статуй так бледны и стерты лица…»

У спящих статуй так бледны и стерты лица

Их жажде умереть не воплотиться

Им холодно

Улыбки изо льда

И снег укрыл их

На могилах

Любви почившей навсегда

Под розами с вербеной

Так спит под мраморною пеной

Волна воспоминаний о

Цетере дальней и Элладе давней

Под золотой луной

Моя душа

Да не сожмет тебя в объятьях

Паросский мрамор

Посреди весны

А осы с мухами

Жужжат трубят о зле

Как горько быть добычею инстинктов

В земле где кровососы сторожат

От холодной влаги дождей

Станет плоть травы зеленей

Станет жизнью иной и тем

Что зовется ничем

Мой труп разложившийся в яме

Порастет густыми цветами

Для тех кто влюблен

И для похорон

Все это всем знакомо

Знакомо навсегда

Забудут и Гийома

Да-да

БЕССМЕРТИЕ{29}

Бесценная любовь, творенье рук моих,

Я сам раздул огонь души твоей и взгляда,

И создал, и люблю — и в этом нет разлада:

Так любят статую и совершенный стих.

Все мелочи учел и сверил каждый штрих —

И ты теперь всегда свидетельствовать рада,

Какая мне, творцу, и слава, и награда

В тебе, оставшейся навек среди живых.

И лишь одно меня смущает, что гордиться

Сама не можешь ты своею красотой:

Ведь это я тебя придумал, да такой,

Что ни один шедевр с тобою не сравнится,

И мы обручены и небом, и землей,

О божество мое, холст, мрамор и страница!

АД

Пустыню перейдя, измученный от жажды

Припал к морской воде, но пить ее не смог.

Я — путник жаждущий, ты — море и песок:

Я дважды изнемог, ты победила дважды.

А вот прохожий: он гулял себе однажды

И казнь влюбленного, ликуя, подстерег.

Несчастный висельник, когда настанет срок,

Неужто гнусному гуляке не воздашь ты?

Тот жаждущий, и тот повешенный, и тот

Зевака, — ждет их ад в душе моей, могила

С названием: «Хочу, чтоб ты меня любила!»

Я вырыл сам ее, пускай в нее сойдет

Любовь, — она как смерть прекрасна, и к тому же

Скажи: ты слышала, что смертны наши души?

«Стою на берегу; даль без конца и края…»

Стою на берегу; даль без конца и края.

Начало осени: курлычет птичья стая.

А волны пятятся и оставляют клад —

Серебряных медуз. Вдали друг другу в лад

Плывут суда, а я, устав от рифм несносных,

Гляжу, как дует бриз и умирает в соснах.

Здесь, где бродил Гюго «среди глубоких рощ»,

Я думаю о том, какая скрыта мощь

В церквях, и в кладбищах, и в жителях суровых,

И в горьком табаке в гостиницах портовых.

Но горше табака тоска моей души.

Задумчивый закат тускнеет, и в тиши

Напор угасших волн медлителен и редок —

Так в сердце кровь моя вскипает напоследок

И обнажает, как былое ни лови,

Обломки памяти на отмелях любви.

Но гордый океан берет свое впотьмах:

Он дик и одинок, он с бурей не в ладах,

И, побеждая страх, из мрака рвется к свету,

И все поет, поет, поет под стать поэту.

БЕСТИАРИЙ, ИЛИ КОРТЕЖ ОРФЕЯ [10](1911)

Посвящается Элемиру Буржу{30}

ОРФЕЙ

Что может быть сильней, глубинней

И благородней этих линий?

Как будто свет зовет на свет из тени мглистой,

Как мы читаем у Гермеса Трисмегиста{31}.

ЧЕРЕПАХА

Из Фракии волшебной миру

Как волшебство явил я лиру.

Спешит зверье, оставив страхи,

На зов струны — и черепахи!

КОНЬ

Хочу тебя взнуздать! И мне так часто снится,

Что триумфальная грохочет колесница

И что в мои стихи вцепился хваткий Рок,

Как в вожжи, свитые из лучших в мире строк.

ТИБЕТСКАЯ КОЗА

Шерсть этих коз и то руно, мой друг,

Что стоило Язону стольких мук{32},

Поверь, не стоят даже завитка

Тех кос, к которым льнет моя рука.

ЗМЕЙ

Красоту не ценишь ты нимало.

Сколько же прелестных женщин стало

Жертвами безжалостного жала!

Ева, Клеопатра… Видит Бог,

Я еще прибавил бы двух-трех.

КОШКА

Хочу, чтобы со мной жила

Благоразумная жена

В уюте, с книжками и киской

И чтоб душа была жива

Теплом души — живой и близкой.

ЛЕВ

О лев! Не лев — одно название:

Монарх, бессильный воцариться.

Теперь ты в Гамбурге, в Германии,

Царишь — за прутьями зверинца.

ЗАЯЦ

У зайцев и влюбленных две напасти:

Они дрожат от страха и от страсти.

С них не бери пример. Его бери

С зайчихи — и твори, твори, твори!

КРОЛИК

Вот братец кролик в закутке —

Он от меня бежит в поспешности.

Живет он в кроличьем садке —

В саду Любви и в царстве Нежности.

ВЕРБЛЮД

Дон Педро, принц, на четырех

Верблюдах в дальний путь пустился,

Мир осмотрел — и восхитился.

И я бы мог… А чем я плох?

Еще б верблюдов. Четырех!

МЫШЬ

Мелькают дни друг другу вслед,

Как мыши времени, — и что же?

Я прожил двадцать восемь лет.

До крошки сглодан я, о Боже!

СЛОН

Мои слова — иным забава:

Они как бивни у слона.

О мертвый пурпур!.. Бремя славы

Лишь вы окупите, слова.

ОРФЕЙ

Взгляните на тысячи ножек

И глазок — кого ни возьми:

Клещей, коловраток и блошек —

Все будут чудесней семи

Чудес на земле и чудесней

Дворца Розамунды из песни!

ГУСЕНИЦА

Трудись, поэт, не предавайся сплину —

Дорога к процветанью нелегка!

Так над цветком гнет гусеница спину,

Пока не превратится в мотылька.

МУХА

На севере есть мухи-божества,

И с ними наши, местные, поладили

И часто распевают вслух слова,

Которые услышали в Лапландии.

БЛОХА

Блоха, возлюбленная, друг —

Все любят нас. Жестокий круг!

Вся наша кровь до капли — им!

Несчастен тот, кто так любим.

АКРИДА

Была акрида неспроста

Едой святого Иоанна.

Будь так же, лирика, проста

И только избранным желанна!

ОРФЕЙ

Пусть будут небеса — водой, приманкой — сердце.

В речную ли волну, в морскую ли всмотреться —

Кто сыщется среди кувшинок иль медуз,

Божественный, как Ты, Спаситель, ИИСУС{33}?

ДЕЛЬФИН

Дельфин резвится — но волна

Всегда горька и солона.

Где радость? Встречусь ли я с нею?

Все горше жизнь, все солонее.

СПРУТ

Чернила выпустит — и вот

Со смаком кровь друзей сосет.

Такого лакомку видали?

Кто се чудовище? Не я ли?

МЕДУЗА

О бедные медузы, с бурой

Растрепанною шевелюрой,

Вы ждете не дождетесь бури —

А это и в моей натуре!

РАК

Сомнение, моя отрада,

С тобой, как раки, мы вдвоем,

Идя вперед, ползем назад, а

Назад идя, вперед ползем.

КАРП

Живете вы в садке, в запруде,

Подоле, чем иные люди.

Вы так печальны, что, поверьте,

Вас, карпы, жаль — и нам, и смерти.

ОРФЕЙ

Зимородок, Купидон

И Сирены — как споют нам,

Отзовется сладкий звон

Стоном смертным, страхом смутным.

Нет, не слушай пенье их —

Слушай ангелов благих.

СИРЕНЫ

Откуда эта грусть, Сирены, и печаль,

Когда ваш нежный плач плывет в ночную даль?

Я полон отзвуков, я схож с морского тьмою.

О эхо, мой корабль, зовущийся Судьбою!

ГОЛУБЬ

О голубь, нежность, дух святой,

Был сам Христос рожден тобой.

И я люблю Марию{34} — с ней

Дай обручиться мне скорей.

ПАВЛИН

Хвост распуская, эта птица

Всем демонстрирует наряд

И быть еще красивей тщится:

Кичится — обнажая зад.

ФИЛИН

Как филин, сердце ухает в груди —

Все ух да ух… Так в крест вбивают гвозди.

Все пыл, все кровь — хоть душу изгвозди.

Любимые, лишь вы меня не бросьте!

ИБИС

И я сойду, в тумане зыблясь,

В подземный мир — да будет так!

И на латыни мертвой ибис

Укажет мне мой путь во мрак.

БЫК

Вот херувим, рожденный бездной:

Друзья, он славит рай небесный,

Где мы сойдемся, наконец,

Когда позволит нам Творец.

ПРИМЕЧАНИЯ

Что может быть сильней, глубинней

И благородней этих линий?

Похвала относится к линиям, из которых созданы иллюстрации — превосходный орнамент этого поэтического дивертисмента.

Как будто свет зовет на свет из тени мглистой,

Как мы читаем у Гермеса Трисмегиста.

«Вскоре, — читаем мы в „Пимандре“ Гермеса Трисмегиста, — сгустилась тьма… и он пошел на невнятный возглас, казавшийся голосом света».

Рисунок, то есть линия, — вот он, «голос света», не правда ли? Стоит свету выразить себя полностью — и все обретает свет. В сущности, живопись — это речь света.

Из Фракии волшебной…

Орфей был уроженцем Фракии. Этот возвышенный поэт играл на лире, которую ему вручил Меркурий. Лира состояла из панциря черепахи, обклеенного в виде мембраны бычьей кожей, из двух рогов антилопы, подставки и струн, свитых из овечьих кишок. Такие же лиры Меркурий подарил Аполлону и Амфиону. Когда Орфей играл, напевая, даже дикие звери приходили послушать его гимны. Орфей стал родоначальником всех наук, всех искусств. Созданный волшебством, он мог прорицать будущее и, словно христианин, предсказал пришествие СПАСИТЕЛЯ.

Хочу тебя взнуздать! И мне так часто снится,

Что триумфальная грохочет колесница…

Первым, кто оседлал Пегаса, был Беллерофонт{35}, когда он отправился на бой с Химерой. И в наши дни их немало, этих химер, но прежде, чем сразиться с той из них, кто самая большая ненавистница поэзии, следует взнуздать и даже запрячь Пегаса. Весьма ясно, что я хочу сказать.

…Его бери

С зайчихи — и твори, твори, твори!

Известно, что самки зайцев отличаются излишней плодовитостью.

Дон Педро, принц на четырех

Верблюдах в дальний путь пустился,

Мир осмотрел — и восхитился.

В знаменитом описании путешествия, озаглавленном «История принца дона Педро Португальского», в которой повествуется о том, что произошло во время путешествия, каковое он предпринял, обойдя семь частей света, изложенная Гомесом де Сантистеваном, одним из тех двенадцати, кто сопровождал принца[11], говорится, что португальский принц дон Педро дʼАльфарубейра посетил с двенадцатью спутниками семь частей мира. На четырех верблюдах путешественники проехали по Испании, добрались до Норвегии, а оттуда отправились в Вавилон и на Святую землю. Португальский принц посетил также родину первосвященника Иоанна и через три года и четыре месяца вернулся домой.

…Дворца Розамунды из песни.

Об этом дворце упоминается в грустной народной песенке, автора которой я, естественно, не знаю и которая рассказывает о несчастной любви английского короля. Вот ее куплет:

У королевы была не в чести

Его Розамунда, и, чтобы спасти

Ее от беды, построил король

Дворец, не виданный в мире дотоль.

На севере есть мухи-божества…

Речь идет не о снежных хлопьях, но о тех мухах, многие из которых приручены финскими и лапландскими колдунами и повинуются им. Колдуны передают этих мух из поколения в поколение и держат запертыми в особом ящике, где они невидимы, но готовы целым роем вылететь на свет, чтобы изводить воров, напевая магические слова; к тому же эти мухи бессмертны.

Была акрида неспроста

Едой святого Иоанна.

«Иоанн же носил одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих и ел акриды и дикий мед» (Мк. 1:6).

Зимородок, Купидон

И Сирены — как споют нам,

Отзовется сладкий звон

Стоном смертным, страхом смутным.

Мореплаватели, услышав пение зимородка, готовились к смерти, за исключением разве что середины декабря, когда эти птицы вьют гнезда, и было принято считать, что в ту пору море спокойно. А Купидон и Сирены, волшебные крылатые существа, поют столь божественно, что те, кто их слушает, готовы даже ценою жизни заплатить за их песни.

Вот херувим, рожденный бездной…

В небесной иерархии существуют те, кто обречен служить божеству и восславлять его, а среди них встречаются создания невиданных форм и удивительной красоты. Херувимы — это крылатые быки, но вовсе не чудовища.

…Когда позволит нам Творец.

Те, кто занимается поэзией, не ищут и не любят ничего другого, кроме совершенства, — оно само по себе есть Бог. Неужели же эта божественная красота, это высшее совершенство могут покинуть тех, целью жизни которых именно было их открыть и прославить? Такое представляется мне невозможным, и, по-моему, поэты имеют право надеяться на то, что после смерти обретут счастье, высшую красоту, к чему ведет лишь познание Бога.

АЛКОГОЛИ (1913)

МОСТ МИРАБО

Под мостом Мирабо исчезает Сена

А с нею любовь

Что же грусть неизменна

Уступавшая радостям так смиренно

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

Словно мост мы сомкнули руки с тобою

Покуда волна

За волной чередою

Взгляд за взглядом влечет под него с тоскою

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

Вот и наша любовь подобна стремнине

И медлят года

Как река на равнине

Но надежда неистова и поныне

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

Дни уходят недели тают как пена

И словно любовь

И как жизнь постепенно

Под мостом Мирабо исчезает Сена

Тьма спускается полночь бьет

Дни уходят а жизнь идет

АННИ{36}

На побережье Техаса

По дороге из Мобила на Галвестон{37}

В огромном саду где сплошные розы

Дом укромный стоит за кустами он

И сам наподобье огромной розы

Одна недотрога уж я-то знаю

Одиноко гуляет в этом саду

И когда я дорогой под липами мимо иду

Мы глазами встречаемся с нею

Она меннонитка{38} и соблюдает запрет

На пуговицы и я возражать не смею

Я сам две своих с пиджака потерял и вернее

Способа стать одноверцем с ней кажется нет

ДОМ МЕРТВЫХ{39}

Морису Рейналю{40}

Дом мертвых стоял у кладбища

Примостившись к нему подобно монастырю

За его большими стеклами

Похожими на витрины модных лавок

Манекены не стояли а лежали

Со смертными гримасами вместо улыбок

Я в Мюнхене был уже две-три недели

Но случайно оказался впервые

Здесь где не встретил никого живого

И задрожал от страха

Увидав эту местную публику

Выставленную на обозрение

И принаряженную к похоронам

И вдруг

Мгновенно как память моя

В каждой из этих стеклянных клеток

Зажглись глаза

И Апокалипсис

Небо наполнил ожившей толпой

А земля

Такая же плоская как в догалилеево время

Покрылась тысячью мифов застывших

Ангел алмазом провел по стеклам

И мертвые с потусторонними взглядами

Меня окружили со всех сторон

Но вскоре их лица и позы

Утратили эту мрачность

И небо с землею стали

Куда реальней

Мертвые веселели

Видя как снова тела их плотнели и света не пропускали

Они улыбались тому что опять обретали тени

И смотрели на них

Словно это и вправду была их прошедшая жизнь

И тогда я всех сосчитал

Оказалось их сорок девять

Женщин мужчин и детей

К ним на глазах возвращался их прежний облик

И теперь они на меня глядели со всей

Сердечностью

Нежностью даже

И таким дружелюбием

Что

Я внезапно решился и словно хороших друзей

Пригласил их скорей прогуляться поодаль

От руки не отняв руки

Напевая военные марши

Да простятся ваши грехи

Уходили мы дальше и дальше

Мы город пересекали

И то и дело встречали друзей и родных

Кого-то из тех кто скончался совсем недавно

И с собой уводили их

И было так мило и славно

Так весело среди них

Что вряд ли бы вы отличили

Покойников от живых

Выйдя за город

Все разделились

Тут к нам присоединились

Два всадника встреченных криком веселым

Из бузины и калины

Они

Вытачивали свистульки

И детям дарили их

А потом мы попали на сельский праздник

Партнеры держали друг друга за плечи

И пары кружились под цвеньканье цитры

Они не забыли все эти па

Мертвые кавалеры и дамы

Они пропускали стакан за стаканом

И время от времени

Колокол бил возвещая о том

Что новая бочка с вином открыта

Одна из покойниц сидела в саду

На скамье под кустом барбариса

А какой-то студент

Перед ней на коленях

В любви объяснялся

Я буду ждать вас сколько хотите

Десять лет или двадцать лет

Как скажете так и будет

Я буду ждать вас

Всю вашу жизнь

Мертвая отвечала

Дети

Того и этого света

Встали в один хоровод и пели

На языке своем птичьем

Заумном и поэтичном

На том что остался от древних времен

Цивилизации

А студент колечко

Надел на палец мертвой невесты

Это залог любви моей вечной

Свидетельство нашей помолвки

Ни разлука ни время

Не разведут наши судьбы

И в день нашей будущей свадьбы

Миртовыми ветвями

Украсим мы нашу одежду и вашу прическу

Будет богатым венчание

Долгим застолье

И столько музыки

Музыки столько

А наши дети будут конечно

Шепчет она

Всех краше на свете

Увы! рассыпалось в прах колечко

Краше золота будут дети

Крепче алмаза белее льна

Всех светлей всех светлей на свете

Краше чем звезды и чем луна

Краше чем первый луч на рассвете

Краше чем взгляд ваш такой сердечный

Благоуханней всего на свете

Увы! рассыпалось в прах колечко

Благоуханней лилий в букете

Благоуханней чем розы и тмин

Чем лаванда и розмарин

Музыканты исчезли

Мы продолжили путь

Камешки мы бросали

С берега озера в воду

И вместе с ними плясали

Как камешки плоские волны

Возле причала качались

Привязанные лодки

Мы их отвязали

И всей толпою в них разместились

И мертвые за весла схватились

И стали грести подражая живым

В лодке которой я управлял

Мертвый сидел на носу и беседовал с юной особой

Одетой в желтое платье

С черным корсажем

У нее были синие ленты и серая шляпка

С единственным гладким пером

Я люблю вас

Он ей говорил

Как голубь голубку

Как ночная бабочка

Любит свет

Слишком поздно

Ему отвечала живая

Отступитесь от этой запретной любви

Я замужем

Видите вот и колечко

Но руки дрожат

И слезы текут я хочу умереть

Лодки причалили

Всадники выбрали место

Где эхо реке отвечало

И все закричали

Стали вопросы забавные задавать ему наперебой

И эхо в ответ отзывалось так кстати

Что все хохотали

А мертвый меж тем обращался к живой

Мы вместе не будем бояться разлуки

Над нами сомкнется вода

Что же вы плачете что же дрожат ваши руки

Нам сюда не вернуться уже никогда

И вот мы ступили на землю пора и назад

Влюбленные обнимались

Парочки отставали

И отстав целовались

Мертвецы выбирали живых

А живые

Мертвых

И порою кусты можжевельника

Их пугали как привидения

Впалые щеки надув

Дети свистели в свистульки

Из бузины

И калины

А в это время служивые

Пели тирольские песни

Перекликаясь как будто

На горных склонах

В городе

Наша честная компания стала редеть

Все говорили друг другу

Пока

До завтра

До скорого

Многие заходили в пивнушки

А кто-то

В мясную лавку

Надеясь что-нибудь взять на ужин

И вот я остался один с мертвецами

Которые тут же отправились прямо

На кладбище

Где

Под аркадами дома

Я снова увидел их всех

За большими стеклами

Неподвижных

Лежащих

И принаряженных к похоронам

Мертвые так и остались в неведении

В чем же они принимали участие

Но живые хранили воспоминание

Об этом неожиданном счастье

И достоверном настолько

Что они не боялись его лишиться

И стали жить они так благородно

Что даже тот кто еще накануне

На них поглядывал как на равных

Или скорее высокомерно

Теперь восхищался их богатством

Их могуществом их интеллектом

Поскольку ничто вас не возвышает так

Как любовь к мертвецу или к мертвой

От этой любви вмороженной в память

И от прошлого не отторжимой

Становятся столь чисты и сильны

И от напастей защищены

Что ни в ком не нуждаются больше

ШЕСТВИЕ{41}

Леону Бельби{42}

Птица прядущая взад и вперед свой полет{43}

Тихая птица с гнездом в облаках

Там среди горних высот где земля серебрится звездой

Веко второе прикрой ибо чуть встрепенешься как свет

Может тебя ослепить

Я твой близнец но бледней и темней

Блеклый туман затемняющий свет фонарей

Чья-то ладонь что внезапно ложится на веки

Свод отделяющий свет от любого из вас

Так вот и я улечу озаренный в пучину теней

Путь вычисляя по взглядам возлюбленных звезд

Птица прядущая взад и вперед свой полет

Тихая птица с гнездом в облаках

Там среди горних высот там где память моя

серебрится звездой

Веко второе прикрой

Не потому что земля или солнце раскинут

слепящие сети

А потому что иной разгорается свет

Так что однажды он станет единственным светом

на свете

Это однажды

Однажды себя поджидая

Говорил я себе ну давай же Гийом

Приходи и поможешь узнать мне себя самого

Мне познавшему прочих

Для чего существуют все главные чувства

и несколько прочих

Мне достаточно просто увидеть стопу чтобы мог

воссоздать я толпу

Лишь движенье стопы да один волосок с головы

Будь я врач я бы только взглянул на язык пациента

Будь пророк мне хватило бы только взглянуть на дитя

На суда корабельщиков на чернила собратьев моих

На монетку слепого на пальцы немого

На письмо человека которому минуло двадцать

Ибо мне интересней словарь а не почерк

Мне достаточно запаха воска в церквях

Или ряски речной в городах

И в садах аромата цветов

О Корнелий Агриппа{44} довольно мне запаха псины

на улицах Кельна

Чтобы с точностью мог описать я сограждан твоих

Их волхвов и стоических спутниц Урсулы {45}

Побудивших тебя по ошибке всех женщин воспеть{46}

Мне достаточно лавра отведать чтоб сразу понять

что люблю и над чем насмехаюсь{47}

Прикоснуться к одежде и сразу узнать

Не мерзляк ли ее обладатель

Да я знаю людей

Мне достаточно шума шагов

Чтобы я наперед указал их дорогу

Всех ушедших хватило бы мне чтоб уверовать в право

Всех других воскрешать

Так однажды себя поджидая

Говорил я себе ну давай же Гийом

Приходи ибо шли все кого я люблю шли как стих

за стихом

Все помимо меня

Шли покрытые тиной гиганты подводные шли по

своим городам

Чьи высокие башни подобны встающим из вод

островам

А прозрачность и ясность бездонных морей

Бились в сердце моем были кровью моей

Следом тысячи белых племен на земле объявились

Шли мужчины у каждого роза в руке

И с тех пор говорю я на их языке

На котором они говорить сговорились в пути

Шествие шло но себя я не мог в нем найти

Все кто не были мной все помимо меня

Приносили с собой по частице меня

Шаг за шагом меня возводили как башню возносят

А народ прибывал и являлся я день ото дня

Сотворенный из тел претворенный из дел человечьих

Прошли времена Ушли племена И меня создавшие

боги

Я тоже лишь миг только малый шаг по этой общей

дороге

И взгляд отводя от той пустоты что ждет в грядущей

судьбе

Все больше прошлого нахожу и больше всего в себе

Ничто не мертво кроме того чего еще нет на свете

Рядом с бесцветным будущим днем минувший

в цвету и в цвете

И не имеет формы все то чего еще нет в былом

Когда совершенство было трудом и стало его плодом

БЕЛЫЙ СНЕГ

О сколько ангелов над головой

Один одет как рядовой

В халате повара другой

И горний хор вокруг

Один как небо голубой

Весной ты будешь награжден с лихвой

Медалью солнца золотой

Медалью золотой

Ощипывает повар кур

Неодолимый

Снег и любимой

Нет меж моих простертых рук

СТИХИ ПРОЧИТАННЫЕ НА СВАДЬБЕ АНДРЕ САЛЬМОНА 13 июля 1909 г.{48}

Увидев с утра многоцветные флаги я не был ничуть

удивлен

И себе не сказал мол опять нищету драпируют

богатством

Мол под ложным стыдом демократия язвы скрывает

Мол хотят чтоб свобода листве подражала

О свобода природы последняя в мире свобода

Мол пылают дома потому что уходят из них навсегда

Мол взволнованно машут нам руки что завтра

вернутся к станкам

Мол повесили тех чья проиграна жизнь

Мол опять обновляется мир и Бастилия пала

Нет его обновляют лишь те кто в поэзию страстно

влюблен

И Париж оживлен многоцветьем знамен ибо

женится друг мой Андре Сальмон

Встретились мы в дрянном погребке

Оба юнцами были

Оба курили обноски носили рассвет поджидали

А как мы слова любили чью суть изменить предстояло

И как мы обмануты были бедные бедные дети

не умевшие улыбаться

Стол и два стакана на нем вдруг привиделись нам

лицом умирающего Орфея

Стаканы скатились стаканы разбились

И мы научились смеяться

И тогда мы пошли разбрелись кто куда пилигримы

сомненья изгнанья

По дорогам земли по глухим перепутьям сознанья

А потом я увидел его у реки где качалась Офелия

Нежно белея в кувшинках как сон

Гамлеты бледной безумной толпою его окружали и он

Флейтой озвучивал странное это веселие

После я видел как он с мужиком умиравшим сидел

размышляя о благодати

Видел как он восхищался снегом подобным нагому

женскому телу

Видел как делал он то и другое вспоминая слова

что мы так любили

Слова изменившие детские лица и я говорю это все

наделен

Памятью и Предвидением ибо сегодня женится

друг мой Андре Сальмон

Будем же радоваться но вовсе не потому что наша

дружба была изобильной рекой

И плодородьем прибрежных почв которые могут

вскормить любого

Не потому что наши стаканы снова смотрят на нас

подобно умирающему Орфею

Не потому что мы так повзрослели что можно принять

одно за другое наши глаза и звезды

Не потому что знамен многоцветье плещется в окнах

довольных граждан которые вот уже больше

столетья гордятся каждой мелочью быта и готовы

живот положить за нее

Не потому что имеем право на рифмы и ритмы

которым по силам изменять Мироздание

Не потому что мы научились плакать и не казаться

смешными не потому что умеем смеяться

Не потому что мы пьем и курим как прежде когда

мы были юнцами

Будем же радоваться потому что силой внушенной

огню и поэтам

Любовью наполняющей светом

Всю Вселенную испокон

Любовью приказано чтобы сегодня женился друг мой

Андре Сальмон

ПРОЩАНИЕ

Я сломил эту ветку вереска

Видишь осень мертва опять

Нам уже никогда не встретиться

Запах времени ветка вереска

Только помни что буду ждать

БРОДЯЧИЕ АКРОБАТЫ{49}

Луи Дюмюру{50}

Вдоль по равнинам мимо садов

Минуя кров постоялых дворов

По нищим селеньям с зари до заката

Идут бродячие акробаты

К ним детвора пристает на ходу

За ними она бредет как в бреду

И каждая ветка подносит плод им

За их работу политую потом

Обручи вертят гири несут

Бьют в барабан зазывая люд

Их мудрые звери мартышка с медведем

Обходят круг собирая медь им

ОСЕНЬ

Плетется сквозь туман крестьянин колченогий

И вол медлительный бредет за ним вослед

В туман где ежится и стынет кров убогий

Крестьянин затянул вполголоса куплет

Все про любовь поет измены да наветы

Про бедный перстенек про боль сердечных ран

Ах осень осень вот и ты убила лето

Две тени серые плетутся сквозь туман

РОЗАМУНДА

Андре Дерену{51}

Я долго ждал у двери за

Которой скрылась эта дама

И шел за нею два часа

По набережным Амстердама

И поцелуи слал вослед

Но был безлюден белый свет

И пуст канал и не видал

Никто как эти поцелуи

Летели к той за кем с тоской

Я шел их тщетно посылая

Я Розамундой называл

Ту что цвела голландской розой{52}

Запоминал как был он ал

Цвет губ ее и шел за грезой

И Розу Мира я искал

РЕЙНСКИЕ СТИХИ

РЕЙНСКАЯ НОЧЬ

В стакане у меня вино горит хмельное

А лодочник в ночи выводит свой напев

Поет как видел он семь женщин под луною

Длинноволосых фей зеленокудрых дев

Так что ж молчите вы вставайте в круг и пойте

Чтоб хором заглушить тревожащий напев

И светлокосых див передо мной постройте

Пусть пляшут юные и смотрят обомлев

Рейн пьян в дымину пьян и виноградник спит

Как золото в воде мерцая до рассвета

А лодочник поет а песня все томит

Зеленокудрых фей зачаровавших лето

И мой стакан как смех на сотни брызг разбит

МАЙ

Май несравненный май по Рейну в лодке плыл

И дамы на него смотрели с косогора

Вы были так милы а он исчез так скоро

В тени плакучих ив Кто боль им причинил

Он плыл среди садов где все в цвету навеки

Где вишни вешние роняют лепестки

И эти лепестки прозрачны и легки

Как ваши ноготки нежны как ваши веки

Цыгане вдоль реки в лохмотьях и в пыли

На привязи вели медведя с обезьяной

А ослик впереди дорогою песчаной

Кибитку волочил покуда флейтой рьяной

Мотивчик полковой истаивал вдали

Май несравненный май кустами дикой розы

Оплел развалины плющом их испещрив

А ветер над водой терзает ветви ив

И шепчущий камыш и зябнущие лозы

СИНАГОГА

Оттомар Шолем и Авраам Леверейн

Надев зеленые шляпы в субботний день поутру

Торопятся в синагогу минуя холмистый Рейн

По склонам которого рыжие лозы качаются на ветру

Они по дороге ругаются так что перевести их

не выйдет

Мать твою обрюхатили в месячные Чтобы черти

отцу твоему раздробили кости

Старый Рейн ухмыляясь отвел водянистый свой

взгляд будто он их не видит

Оттомар Шолем и Авраам Леверейн лопаются

от злости

Потому что в субботу курить им нельзя никак

А кругом христиане курят вонючий табак

Потому что они в одночасье влюбились вдвоем

В Лию с овечьим взглядом и выпуклым животом.

Однако войдя в синагогу они друг за другом

Прикоснутся губами к Торе завидные шляпы свои

приподняв

Запоют и сквозь ветви зеленые Праздника кущей {53}

Оттомар улыбнется и ответит ему Авраам

И на громкое их на нестройное пенье откликнется

Рейн из тумана

Гулом осени стоном и оханьем Левиафана{54}

И лулавы качнутся над каждою шляпою лесом

живым{55}

Ханотейн нэ Камот багоим толахот балэумим{56}

ШИНДЕРХАННЕС

Мариюсу-Ари Леблону{57}

Лесной разбойник Шиндерханнес{58}

В тени спасительных ветвей

Ржет от восторга женихаясь

Кутит с разбойницей своей

Корпит над Библией упорно

Грабитель Бенцель целый день

А шляпа другу служит Борну

Тот превратил ее в мишень

Жюльетта Блезиус щебечет

Икает и рыгает враз

А Шиндерханнес кукаречит

И Шульц вино несет тотчас

Слезу притворную роняя

Кричит разбойник Да пускай

Придут жандармы дорогая

Ковша из рук не выпускай

Пей дорогуша сердце просит

Ковш до краев наполнен пей

Что лучше мозельского Прозит

А ну бандиты в пляс живей

Пьяна лесная одалиска

И валит Ханнеса в траву

А тот Еще не время киска

Неси-ка лучше нам жратву

Смолите факелы ребята

Нам спать сегодня недосуг

Жидовская мошна богата

Набит флоринами сундук

Все пьют и жрут гогочут зычно

Поди веселье удержи

И по-немецки педантично

Готовят ружья и ножи

ЛУННЫЙ СВЕТ{59}

Луна с безумных губ всю ночь роняет мед

И пригород его как лакомка сосет

А звезды роем пчел слетаются на это

Садам приевшееся медоточье света

На эту патоку что капает с луны

Ее лучи густы и в мед превращены

Гляжу с опаскою на приторную сцену

Боюсь пчела Арктур{60} тебе я знаю цену

Не с розы ли ветров он собран этот мед

Что тянется как луч и мне ладони жжет

1909

У нее было синее платье

Платье из тонкого шелка

А хитон с золотою нитью

Был двумя отрезами ткани

Скрепленными на плече

Она смеялась смеялась

И глаза ее танцевали подобно ангелам в небе

И лицо ее напоминало три цвета французского флага

Голубые глаза белые зубы и очень красные губы

Да лицо ее напоминало три цвета французского флага

У нее было круглое декольте

Прическа а-ля Рекамье{61}

И прелестные голые руки

Засидишься ли ты в этом доме чтобы полночь

пробили часы

Та у которой было платье из синего шелка

И хитон с золотою нитью

И круглое декольте

Выставляла на обозренье

Локоны под золотой повязкой

И медленно переступала туфельками на пряжках

Она была так прекрасна

Что ты никогда не дерзнул бы ее полюбить

Я любил этих грубых женщин в огромных кварталах

Где что ни день выводили на свет существ небывалых

Их кровью было железо а мозгом пламя

Я любил я любил это бойкое племя рожденное веком

Где всего лишь накипью были красивость и роскошь

Она же была так прекрасна

Что меня охватывал страх.

ОХОТНИЧЬИ РОЖКИ

Как маска древнего тирана

Высок трагичен и суров

Роман который как ни странно

Не требует волшебных слов

Ни риска в нем и ни обмана

Вот так де Квинси{62} пить готов

Свой опиум невинно-сладкий

За бедной Анной бездной снов

И я блуждаю без оглядки

Нам этот путь знаком и нов

Стихает память как в распадке

Призыв охотничьих рожков

VITAM IMPENDERE AMORI{63} (1917)

«В твоих объятиях мертва…»

В твоих объятиях мертва

Любовь а помнишь встречу с нею

Мертва но встреча с ней жива

Надейся вновь на встречу с нею

Ушла весна еще одна

Она была такою нежной

Прощай ушедшая весна

Но к нам вернись такой же нежной

«Томится глядя в полумрак…»

Томится глядя в полумрак

Где сонм чужих страстей клубится

Твое воспоминанье как

К цепи прикованная птица

О руки памятью упорной

Вы скованы вас пламя жжет

Воспоминанье феникс черный

Нас на своем насесте ждет

Цепь незаметно перетрется

И феникс взмоет к облакам

О как над нами он смеется

Дай мне припасть к твоим ногам

«Понять секрет мой не дано…»

Понять секрет мой не дано

Тебе на этом маскараде

И мы уже не заодно

И оттого с собой в разладе

Уносит розу по волне

И маски разбрелись по саду

Как бубенец секрет во мне

Дрожит дразня твою досаду

«Стемнело в несколько минут…»

Стемнело в несколько минут

Рассказчицы простоволосы

Пугливо россказни плетут

А ночь им рассыпает косы

О дети дети темен сад

Исчезла ваших крыльев стая

Теряет роза аромат

Себя от смерти защищая

Ни перьев ни цветов ни кос

Час мелких краж он тих и черен

Теперь пора любимца роз

И сам фонтан сорвать под корень

«Спускалась ты к воде прозрачной…»

Спускалась ты к воде прозрачной

А я тонул в твоих глазах

Чужак а ей и горя мало

Нагнулась веточку сломала

Качаешься в полночных волнах

Огонь цвет сердца моего

Подобье гребешка морского

В воде тебя укрывшей снова

«Моя покинутая юность…»

Моя покинутая юность

Венком увядшим обернулась

Вот и пришла пора опять

Подозревать и презирать

На заднике пейзаж далекий

Фальшивой кровью залит холст

Паяц проходит одинокий

Под деревом с цветами звезд

Луч лег на сцену пыльной точкой

С твоей заигрывая щечкой

Грохочет выстрел крик в ответ

В тени осклабился портрет

Стекло разбито в старой раме

И воздух еле ощутим

Дрожит меж мыслью и словами

Между грядущим и былым

Моя покинутая юность

Венком увядшим обернулась

Вот и пришла пора опять

И сожалеть и прозревать

КАЛЛИГРАММЫ СТИХОТВОРЕНИЯ ВОЙНЫ И МИРА 1913–1916 (1918)

ПОНЕДЕЛЬНИК УЛИЦА КРИСТИНЫ

Ни консьержка ни мать ее ничего не заметят

Будь со мной этим вечером если ты мужчина

На стреме хватит и одного

Пока второй заберется

Зажжены три газовых фонаря

У хозяйки туберкулез

Кончишь с делами перекинемся в кости

И вот дирижер который с ангиной

Приедешь в Тунис{64} научу как курить гашиш

Вроде так

Стопка блюдец цветы календарь

Бом бум бам

Эта грымза требует триста франков

Я бы лучше зарезался чем отдавать

Поезд в 20 часов 27 минут

Шесть зеркал друг на друга глядят в упор

Этак мы еще больше собьемся с толку

Дорогой мой

Вы просто ничтожество

Нос у этой особы длинней солитера

Луиза оставила шубку

Я же хоть и без шубки но не мерзлячка

Датчанин глядит в расписание пуская колечки дыма

Пивную пересекает черный котяра

Блины удались

Журчит вода

Платье черное цвета ее ногтей

А вот это исключено

Пожалуйста сударь

Малахитовый перстень

Пол посыпан опилками

Ну конечно

Рыженькую официантку умыкнул книготорговец

Один журналист кажется мы с ним знакомы

Жак послушай-ка все что скажу это очень

серьезно

Мореходная компания смешанного типа

Сударь он мне говорит не хотите ли посмотреть

на мои офорты и живопись

У меня всего лишь одна служанка

Утром в кафе Люксембург

Он тут же представил мне толстого малого

А тот говорит

Вы слышите что за прелесть

Смирна Неаполь Тунис

Да где ж это черт подери

В последний раз что я был в Китае

Лет восемь назад или девять

Честь достаточно часто зависит от часа

означенного на часах

Ваши биты

ОБЛАЧНОЕ ВИДЕНИЕ

Помнится накануне четырнадцатого июля

Во второй половине дня часам к четырем поближе

Я из дому вышел в надежде увидеть уличных

акробатов

Смуглолицые от работы на свежем воздухе

Они попадаются ныне куда как реже

Чем когда-то в дни моей юности в прежнем Париже

Теперь почти все они бродят где-то в провинции

Я прошел до конца бульвар Сен-Жермен

И на маленькой площади между церковью

Сен-Жермен-де-Пре и памятником Дантону

Я увидел уличных акробатов

Толпа молчаливо стояла и безропотно выжидала

Я нашел местечко откуда было все видно

Две огромные тяжести

Как бельгийские города которые русский рабочий

из Лонгви приподнял над головой

Две черные полые гири соединенные неподвижной

рекой

Пальцы скатывающие сигарету что как жизнь

и горька и сладка

Засаленные коврики лежали на мостовой

в беспорядке

Коврики чьи складки уже не разгладить

Коврики все сплошь цвета пыли

На которых застыли грязные желто-зеленые пятна

Как мотив неотвязный

Погляди-ка на этого типа он выглядит жалко и дико

Пепел предков покрыл его бороду пробивающейся

сединой

И в чертах вся наследственность явлена как улика

Он застыл он о будущем грезит наивно

Машинально вращая шарманку что дивно

И неспешно бормочет и глухо вздыхает порою

И захлебывается поддельной слезою

Акробаты не шевелились

На старшем было трико надето того розовато —

лилового цвета который на щечках юницы

свидетельствует о скорой чахотке

Это цвет который таится в складках рта

Или возле ноздрей

Это цвет измены

У человека в трико на спине проступал

Гнусный цвет его легких лилов и ал

Руки руки повсюду несли караул

А второй акробат

Только тенью своей был прикрыт

Я глядел на него опять и опять

Но лица его так и не смог увидать

Потому что был он без головы

Ну а третий с видом головореза

Хулигана и негодяя

В пышных штанах и носках на резинках по всем

приметам

Напоминал сутенера за своим туалетом

Шарманка умолкла и началась перебранка

Поскольку на коврик из публики бросили только

два франка да несколько су

Хотя оговорено было что их выступление стоит три

франка

Когда же стало понятно что больше никто ничего

на коврик не кинет

Старший решил начать представление

Из-под шарманки вынырнул мальчик крошечный

акробат одетый в трико все того же розоватого

легочного цвета

С меховой опушкой на запястьях и лодыжках

Он приветствовал публику резкими криками

Бесподобно взмахивая руками

Словно всех был готов заключить в объятья

Потом он отставил ногу назад и преклонил колено

И четырежды всем поклонился

А когда он поднялся на шар

Его тонкое тело превратилось в мотив столь нежный

что в толпе не осталось ни одной души равнодушной

Вот маленький дух вне плоти

Подумал каждый

И эта музыка пластики

Заглушила фальшивые лязги шарманки

Которые множил и множил субъект с лицом

усеянным пеплом предков

А мальчик стал кувыркаться

Да так изящно

Что шарманка совсем умолкла

И шарманщик спрятал лицо в ладонях

И пальцы его превратились в его потомков

В завязь в зародышей из его бороды растущих

Новый крик алокожего

Ангельский хор деревьев

Исчезновение ребенка

А бродячие акробаты над головами гири крутили

Словно из ваты гири их были

Но зрители их застыли и каждый искал в душе

у себя ребенка

О эпоха о век облаков

ДОЖДЬ{65}

Дождь женских голосов льет в памяти моей как

из небытия

То каплями летишь из прошлого ты волшебство

далеких встреч

И вздыбленные облака стыдят вселенную всех

раковин ушных

Прислушайся к дождю быть может это старой

музыкою плачут презрение и скорбь

Прислушайся то рвутся узы что тебя удерживают

на земле и небесах

ДЫМЫ

И покуда война

Кровью обагрена

Вкус описав и цвет

Запах поет поэт

И ку —

рит

та —

бак

души —

ст ЫЙ

Как букли запахов ерошит вихрь цветы

И эти локоны расчесываешь ты

Но знаю я один благоуханный кров

Под ним клубится синь невиданных дымов

Под ним нежней чем ночь светлей чем день бездонный

Ты возлежишь как бог любовью истомленный

Тебе покорно пламя-пленница

И ветреные как блудницы

К ногам твоим ползут и стелются

Твои бумажные страницы

ЗАРЕЗАННАЯ ГОЛУБКА И ФОНТАН{66}

Зарезаны нежные образы

Эти губы что так цвели

Миа Марей

Иетта Лори

Анни и Мари

где вы

о юные девы

но

возле фонтана

что бьет из земли

и плачет и стонет смотри

голубка трепещет до самой зари

Воспоминанья боль моя

Где вы теперь мои друзья

Взлетает память в небосвод

А ваши взоры здесь и вот

С печалью тают в дреме вод

Где Брак{67} Жакоб{68} а где твой след

Дерен{69} с глазами как рассвет

Где вы Дализ{70} Бийи{71} Реналь{72}

О звук имен плывущий вдаль

Как эхо в церкви как печати.

Кремниц{73} был добровольцем он

Исчез как все о звук имен

Полна душа моя тоской

Фонтан рыдает надо мной

Все те что призваны пожалуй ушли на север воевать

Все ближе ночь О море крови

И олеандр цветет опять цветок войны кроваво-алый

РЕКОГНОСЦИРОВКА

Мадемуазель П…{74}

Вдали где свет пошел на убыль

Береза гаснет и по ней

Всего верней измерить угол

Меж сердцем и душой моей

Как тень скользят воспоминанья

Сквозь мглу сирени сквозь глаза

Вот-вот и жерла ожиданья

Исторгнут

грезы

в небеса

НАВОДКА{75}

Мадам Рене Бертье

Зеландия перевод квиток вишневого цвета

Легенды новых времен выквакивают пулеметы

Свобода люблю тебя ты бодрствуешь в подземельях

Серебрянострунная арфа о моя музыка дождь

Деньги мой тайный враг раны монет под солнцем

Ракета как ясновидица грядущее разъясняет

Слышишь плещется Слово неуловимой рыбой

И города сдаются каждый в свой черед

Бог примеряет небо как голубую маску

Война аскеза и кротость отвлечение отстраненье

Ребенок с обрубками рук среди орифламм и роз

ПРАЗДНИК

Андре Руверу{76}

Огонь взметенный в облака

Невиданной иллюминацией

О порыв подрывника

Отвага смешанная с грацией

Мрак обагрив

Двух роз разрыв

Две груди вдруг увидел въяве я

Два дерзкие соска узрев

УМЕЛ ЛЮБИТЬ

вот эпитафия

Поэт в лесу он одинок

Глядит без страха и угрозы

На взведенный свой курок

С надеждой умирают розы

О сад Саади{77} сколько грез

И роз Поэт стоит в унынии

Напоминает абрис роз

Двух бедер бархатные линии

Настойка воздуха полна

Сквозь марлю сцеженными звездами

В ночи снарядам не до сна

Ласкают мглу где спишь ты в роздыми

Плоть роз умерщвлена

ВРЕМЕНА ГОДА

Святые времена Прозрачным утром ранним

Простоволосые босые наугад

Мы шли под кваканье снарядов и гранат

Глупец или мудрец любовью всякий ранен

Ты помнишь Ги как на коне

Он мчался в орудийных громах

Ты помнишь Ги как на коне

Таскал он пушку на войне

Вот был не промах

Святые времена конверт солдатской почты

Грудь сдавливал сильней чем в давке городской

Снаряд сгорал вдали падучею звездой

Гром конных батарей перемогал всю ночь ты

Ты помнишь Ги как на коне

Он мчался в орудийных громах

Ты помнишь Ги как на коне

Таскал он пушку на войне

Вот был не промах

Святые времена В землянке спозаранку

Из алюминиевой ручки котелка

Сгибал и шлифовал колечко ты пока

Вновь наступала ночь и мрак вползал в землянку

Ты помнишь Ги как на коне

Он мчался в орудийных громах

Ты помнишь Ги как на коне

Таскал он пушку на войне

Вот был не промах

Святые времена Война все длится длится

Солдат свое кольцо шлифует день за днем

И слышит командир как в сумраке лесном

Спешит простой напев с ночной звездою слиться

Ты помнишь Ги как на коне

Он мчался в орудийных громах

Ты помнишь Ги как на коне

Таскал он пушку на войне

Вот был не промах

ИЗГНАННАЯ БЛАГОДАТЬ{78}

Оставь покинь свои края

Исчезни радуга запретная

Изгнанье вот судьба твоя

Моя инфанта семицветная

Ты изгнана как изгнан тот

Кто украшал тебя бывало

И лишь трехцветный флаг встает

Под ветром там где ты вставала

НАЙДЕННАЯ ПРЯДЬ

Найдется в памяти потеря

Прядь русая волос твоих

И вспомнит он почти не веря

Что помнишь ты о нас двоих

Она в ответ я помню много

О том далеком дне о той

Дороге к твоему порогу

Бульвар Шапель Монмартр Отей

Подобно осени туманным

Воспоминаньем канет прядь

Туда где нашим судьбам странным

Предрешено как день сгорать

БИВАЧНЫЕ ОГНИ

Дрожат бивачные огни

И наши сны от их подсветки

Живым видениям сродни

Всплывают медленно сквозь ветки

Как земляника по полям

Раздавлена до крови жалость

И память с тайной пополам

В золе дымящейся смешалась

НЕТЕРПЕНИЕ СЕРДЕЦ

Там всадник скачет по равнине

А дева думает о нем

Весь мир опутан и поныне

Античным пламенным дождем

Они сорвали розу сердца

И расцвели глаза в ответ

И никуда губам не деться

От жарких губ Да будет свет

ПРОЩАНИЕ ВСАДНИКА

Простите! на войне бывают

Свои досуги песни смех

Под ветром ваши вздохи тают

Ваш перстень мне милей утех

Прощайте! снова раздается

Приказ в седло во тьме ночной

Он умер а она смеется

Над переменчивой судьбой

В ОКОПЕ

Я бросаюсь к тебе ощущая что ты метнулась

навстречу ко мне

Нас бросает друг к другу сила огня сплавляя тебя

и меня

И тут вырастает меж нами то отчего ты не можешь

увидеть меня а я тебя

Я лицом утыкаюсь в излом стены

Осыпается известняк

На котором остались следы лопат эти гладкие ровные

срезы лопат будто не в глине а в стеарине

А движенья солдат моего расчета сбили скруглили

углы

У меня в этот вечер душа подобна пустому окопу

Бездонная яма в которую падаешь падаешь падаешь

без конца

И не за что уцепиться

И в бездонном паденье меня окружают чудовища

бог весть откуда и рвущие сердце

Эти монстры я думаю детища жизни особого рода

жизни исторгнутой будущим тем черновым все еще

не возделанным низким и пошлым грядущим

Там в бездонном окопе души нет ни солнца

ни искорки света

Это только сегодня этим вечером только сегодня

К счастью только сегодня

Ибо в прочие дни я с тобой ты со мной

Ибо в прочие дни я могу в одиночестве в этих

кошмарах

Утешаться твоей красотой

Представляя ее предъявляя ее восхищенной вселенной

А потом я опять начинаю твердить себе все мол

впустую

Для твоей красоты не хватает мне чувства

И слов

Оттого и бесплоден мой вкус мой порыв к красоте

Существуешь ли ты

Или просто я выдумал нечто и вот называю любовью

То чем я населяю свое одиночество

Может так же ты мною придумана как те богини

которых себе в утешенье придумали греки

О богиня моя обожаю тебя даже если твой образ

всего лишь придумал и я

ФЕЙЕРВЕРК

Мое сокровище черный локон твоих волос

Моя мысль спешит за тобой а твоя навстречу моей

Единственные снаряды которые я люблю это груди

твои

Память твоя сигнальный огонь чтобы выследить

цель в ночи

Глядя на круп моей лошади я вспоминаю бедра твои

Пехота откатывается назад читает газету солдат

Возвращается пес-санитар и в пасти чью-то трубку

несет

Лесная сова рыжеватые крылья тусклые глазки

кошачья головка и лапки кошки

Зеленая мышь пробегает во мху

Привал в котелке подгорает рис

Это значит в присмотре нуждается многое в мире

Орет мегафон

Продолжайте огонь

Продолжайте любовь батарей огонь

Батареи тяжелых орудий

Безумные херувимы любви

Бьют в литавры во славу Армейского Бога

На холме одинокое дерево с ободранною корой

В долине буксуют в глине ревущие тягачи

О старина XIX век мир полный высоких каменных

труб столь прекрасных и столь безупречных

Возмужалость нашего века

Пушки

Сверкающие гильзы снарядов 75-го калибра

Звоните в колокола

МОРСКОЙ ПЕРЕХОД{79}

Твои глаза как два матроса

Волна была нежна светла

Так из Пор-Вандра до Палоса

На быстром судне ты плыла

И охраняла субмариной

Моя душа его полет

И слышала как над пучиной

Твой взгляд ликующий поет

ЛАЗУТЧИЦА{80}

Лазутчица любви моей

О память память на заметку

Ты все берешь иных верней

Всего на час уйдя в разведку

Всего на час

Но найден лаз

Чтоб крепость взять без подготовки

И сердцу дать на этот раз

Осуществить его уловки.

Мы наугад сквозь гарь и дым

Моя лазутчица с тобою

Пройдем и сердце убедим

Что можно победить без боя

ОТЪЕЗД

Бескровны были эти лица

Осколки этих слез в крови

Как хлопья снега на ресницы

И как на губы тень любви

Листва летит со мной проститься

ПОЧТОВАЯ ОТКРЫТКА

Опять пишу тебе в палатке

День умирает и опять

Уже цветет во все лопатки

Покрыв лазурь за пядью пядь

Огонь гремящий в беспорядке

И блекнет отступая вспять

ТОСКА ЗВЕЗДЫ{81}

Минерва мудрая рожденная моею

Пробитой головой{82} пришел желанный срок

Чтоб выйти из виска под небом багрянея

Кровавая звезда нетленный мой венок

Почти смертельная зияет эта рана

А все ж не худшая из всех возможных бед

Но бред горячечный взлелеян был нежданно

Подспудной мукою одной на целый свет

Несу ее в себе пытаясь притерпеться

Заложник пламени так светлячок парит

Так бьется Франция в моем солдатском сердце

А в сердце лилии ее пыльца горит

СТИХИ 1914–1918 ГГ

ИЗ ПОСМЕРТНЫХ СБОРНИКОВ

ГОСТИНИЦА

Похож на клетку номер мой и солнце

Ко мне в окно протягивает руку

Хочу курить в дыму мираж проснется

А что и вправду от рассвета прикурю

Курить курить и дым пускать а не писать

«Огонь огонь мои ладони озаряет…»

Огонь огонь мои ладони озаряет

В потемках ощупью я засветил звезду

Ладонь оплавила мне руку плоть сгорает

А солнце

С горами дальними играет в чехарду

ПЕРЕДЫШКА

Ночь нынче так светла и так воркуют пули

И мы в шрапнели с головою утонули

Порой ракета освещает небосклон

То раскрываясь то пожухнув как бутон

И стонет вся земля и словно гул прибоя

Мою траншею заливают волны воя

«На самом дне твоих глубоких глаз…»

На самом дне твоих глубоких глаз

Моя душа покоится сейчас

Ее никто не спас

На самом дне любви где замолчали

Воспоминанья и Печали

«Опять зима опять печали…»

Опять зима опять печали

И сердце бьется в пустоте

Пустые дни пустые дали

Зимой отдаться бы мечте

Да сердце выдержит едва ли

Оно саднит и ноет так

Что тяготит разлуку нашу

Ты ждешь меня подай же знак

И я созвездьями украшу

Невыносимый полумрак

В небесном воинстве желаний

Я рядовой твоей мечты

Что этой грезы постоянней

И все о чем мечтаешь ты

Живет не зная расстояний

А я с утра себя ловлю

На том что мучусь и пылаю

И что ни день тебя люблю

И что ни ночь тебя желаю

«Тетрадь забытая давно…»

Тетрадь забытая давно

Черновики наброски лица

Как выдержанное вино

С ним молодое не сравнится

А сколько чар и волшебства

В аккордах музыки старинной

Всегда нежна всегда жива

В борьбе со скукой и рутиной

И старый том и старый друг

И дом пропахший стариною

Все это радует но вдруг

Нас покорит совсем иное

Что обновляет день за днем

Что движет солнце и светила

Что покоряет целиком

Жить иль не жить — о чем? о ком?

И лишь бы ты меня любила

МОЕМУ ДРУГУ ПАБЛО ПИКАССО В ПАМЯТЬ О ЕГО СВАДЬБЕ 12 ИЮЛЯ 1918 ГОДА{83}

Мой друг война все длится длится

Война где веселеют лица

Где каждый нежностью объят

Где как букет любой снаряд

Война все длится и в подарок

Приносит день он чист и ярок

Дитя любви и тишины

Он не настал бы без войны

Коль нос присущий Клеопатре

Был разделен хотя бы на три

Тогда бы мир иных услад

Благословил твой целибат

Живи сказал бы без подружки

Но мы прочистим наши пушки

Две свадьбы наших два плода

Войны и ратного труда

Итак виват военной меди

Мы с ней придем к своей победе

С любовью данной нам двоим

Мы длительность благословим

Войны пленительной и томной

А также этот нос огромный

Царицы знавшей в смерти толк

Господь решил и гром умолк

У страсти с мудростью на страже

Да освятит он свадьбы наши

И каждый холст и каждый стих

А после встретит нас двоих

И наших избранных любимых

Среди счастливых душ незримых

Чей хор взойдя на небосвод

Во славу вечности поет.

ГРУДИ ТИРЕСИЯ{84}

Сюрреалистическая драма в двух актах с прологом{85}

1917

© Перевод Е. Боевская

ПРЕДИСЛОВИЕ

Не требуя снисхождения, прошу заметить, что перед вами — произведение юношеское, поскольку за вычетом пролога и последней сцены второго акта, которые относятся к 1916 году, вся эта вещь была написана в 1903-м, то есть за четырнадцать лет до ее постановки на сцене.

Я назвал это произведение драмой, желая отделить его от жанров комедии нравов, трагикомедии, легкой комедии, вот уже более полувека поставляющих на сцену произведения, многие из которых превосходны, но второразрядны; назовем их попросту пьесами.

Для определения своей драмы я воспользовался неологизмом, который мне простится, поскольку такое со мной случается редко, и выдумал прилагательное «сюрреалистическая» — оно не таит в себе никакого символического смысла, вопреки подозрениям г-на Виктора Баха{86}, высказанным в его драматическом фельетоне, но довольно точно определяет тенденцию в искусстве, которая хоть и не нова, как не ново ничто под солнцем, но, во всяком случае, никогда еще не служила для того, чтобы сформулировать какое-либо кредо, какую-либо художественную или литературную гипотезу.

Вульгарный идеализм драматургов, пришедших на смену Виктору Гюго, искал правдоподобия в условном местном колорите, перекликающемся со скрупулезным натурализмом нравоописательных пьес, возникших задолго до Скриба{87}, и со слезливой комедией Нивеля де ла Шоссе{88}.

Пытаясь если не обновить театр, то по крайней мере сделать для этого все от меня зависящее, я подумал, что следует вернуться к самой природе, но не подражая ей на манер фотографов.

Когда человек затеял подражание ходьбе, он создал колесо, которое не похоже на ногу. Так он, сам того не зная, открыл сюрреализм.

Впрочем, я не в силах решить, серьезна моя драма или нет. Ее цель — заинтересовать и развлечь. Такова цель всякого театрального произведения. Другая ее цель — обратить внимание на вопрос, имеющий жизненную важность для тех, кто понимает язык, на котором она написана, — на проблему деторождения.

Я мог бы написать на эту тему, которой еще никто не разрабатывал, пьесу в саркастически-мелодраматическом тоне, какой ввели в моду изготовители «пьес с моралью».

Я предпочел тон менее угрюмый, потому что, по-моему, театр никого не должен доводить до отчаяния.

Я мог бы также написать идейную драму и польстить вкусу современной публики, которой нравится воображать, будто она мыслит.

Я предпочел отпустить на волю свою фантазию — таков мой способ толкования природы, — фантазию, в которой по временам то больше, то меньше меланхолии, лирики или сатиры, но всегда, насколько это в моих силах, присутствует здравый смысл, подчас несколько новаторский, так что может шокировать и возмутить, но добросовестным зрителям он будет очевиден.

Сюжет, по моему мнению, настолько задевает за живое, что дает право понимать слово «драма» в самом его трагическом смысле, но все зависит от французов: как только они вновь примутся производить на свет детей, мою пьесу можно будет переименовать в фарс. Это доставит мне ни с чем не сравнимую патриотическую радость. Поверьте, мне не дает уснуть слава, которой удостоился бы, знай мы его имя, автор фарса о мэтре Пьере Патлене.

Говорят, будто я пользуюсь средствами, которые идут в ход у авторов эстрадных обозрений; понятия не имею, когда это я ими пользовался. Но как бы то ни было, этот упрек ничуть не может меня смутить, потому что народное искусство — прекрасный фон, и я почел бы за честь черпать из этого источника, если бы все сцены не рождались у меня одна за другой сами, в согласии с выдуманной мною фабулой, главное положение которой — мужчина, производящий на свет детей, представляет собой нечто новое в драматургии и вообще в литературе, но не должно шокировать сильнее, чем кое-какие невероятные выдумки романистов, популярность которых зиждется на якобы научных чудесах.

Более того, в моей пьесе, совершенно простой и ясной, нет никаких символов, но вы вольны усматривать в ней какую угодно символику и вкладывать в нее сотни смыслов, как в пророчества Сивиллы.

Г-н Виктор Бах, не поняв или не пожелав понять, что речь идет о воспроизводстве населения, настаивает на том, что моя пьеса Символична; вольному воля. Но он добавляет: «Первое условие символистской драмы: необходимо, чтобы отношение между символом, который всегда есть знак, и обозначаемой вещью было ясно с первого взгляда».

На самом деле далеко не всегда это так: существуют замечательные произведения, символический смысл которых дает простор множеству интерпретаций, подчас противоречащих одна другой.

Я написал свою сюрреалистическую драму прежде всего для французов, как Аристофан сочинял свои комедии для афинян.

Я предупредил их о серьезной, всеми признанной опасности, которой подвергается нация, притязающая на процветание и могущество, коль скоро она не желает производить на свет детей, и указал им, как можно помочь беде и что для этого следует делать.

Г-н Деффу{89}, остроумный литератор, хоть я и подозреваю его в запоздалом мальтузианстве, усматривает нелепое сходство между резиной[12], из которой сделаны мячи и шары, изображающие груди (возможно, именно в этом г-н Бах усматривает символику), и некими предметами гигиены, рекомендованными неомальтузианством. Честно говоря, эти предметы тут совершенно ни при чем, ибо нет страны, где бы ими пользовались меньше, чем во Франции, между тем как в Берлине, например, и дня не проходит, чтобы одна из этих штук не свалилась вам на голову, пока вы гуляете по улицам, — так широко пользуются ими немцы, доныне весьма плодовитые.

Другие причины, которыми, наряду с гигиеническими способами предотвращения беременности, объясняется сокращение численности населения, — например, алкоголизм — существуют повсюду в мире, причем в куда более значительных масштабах, чем во Франции.

В недавно вышедшей книге об алкоголе г-н Ив Гийо заметил, что если, согласно статистике, Франция занимает первое место по алкоголизму, то второе место отдано Италии, стране, как известно, весьма мало пьющей! Судите после этого, можно ли верить статистике: это сплошной обман, и полагаться на нее — чистое безумие. С другой стороны, заслуживает внимания тот факт, что французские провинции, где рождается больше всего детей, — это как раз те самые, что занимают первое место по алкоголизму!

Нет, причиной всему более тяжкая вина, более серьезный порок; истина такова: во Франции больше не рожают детей, потому что мало любят. В этом суть.

Но хватит. Тут надо писать целый том, менять нравы. Дело за власть имущими: пускай упрощают церемонию вступления в брак, поощряют любовь, обильную потомством, — тогда разрешатся на благо и во славу страны и другие важные вопросы, такие как детский труд.

Вернемся к искусству театра: в прологе к настоящему произведению вы обнаружите основные черты предлагаемой мной драматургии.

Добавлю, что, по-моему, это будет современное, простое, быстрое искусство, с такими поворотами и преувеличениями, которые необходимы, если хочешь поразить зрителя. Сюжет достаточно всеобъемлющий, чтобы драматическое произведение, в основе которого он лежит, могло влиять на умы и нравы, располагая их к долгу и чувству чести.

Временами трагическое будет брать верх над комическим и наоборот. Но не думаю, что в наше время публика терпеливо вынесет театральную пьесу, в которой не противопоставлялись бы эти элементы, ибо в нынешнем человечестве и в молодой современной литературе заложена такая энергия, что даже величайшее несчастье подчас оказывается для нас не лишенным смысла и его можно рассматривать не только с точки зрения доброжелательной иронии, позволяющей над ним посмеяться, но и с позиции истинного оптимизма, дарующего немедленное утешение и укрепляющего надежду.

В остальном, театр — это уже не жизнь, а лишь ее интерпретация, точно так же как колесо — не нога. Следовательно, я считаю вполне законным привнести в театр оглушительные эстетические новации, которые подчеркивают сценический характер персонажей и придают постановке больше блеску, не видоизменяя, однако, ни патетики, ни комизма ситуаций — они должны оставаться самодостаточными.

Наконец, добавлю, что, выделяя среди современных литературных дерзаний некое направление, которое считаю своим, я никоим образом не притязаю на роль основателя школы, но прежде всего протестую против иллюзионизма, которому большей частью подвержено сегодня театральное искусство. Этот иллюзионизм наверняка уместен в кинематографе и, на мой взгляд, как нельзя более противоречит искусству драмы.

Скажу еще, что, по-моему, в драме уместен только гибкий стих, основанный на ритме, на сюжете, на дыхании и подчиняющийся всем театральным надобностям. Драматургу не следует презирать музыку рифмы, которая в наше время уже не должна служить ограничением, быстро утомляющим автора и слушателя, но может украсить собой патетику и комизм, добавить красоты некоторым репликам, концовкам отдельных тирад или помочь достойному завершению акта.

Ресурсы такого драматического искусства воистину безграничны. Оно открывает простор воображению драматурга, который, отбросив путы, прежде казавшиеся необходимыми, а подчас и подхватывая традицию, прозябавшую в забвении, не считает нужным ниспровергать самых выдающихся своих предшественников. Он в своем труде воздает им дань уважения, причитающегося тем, кто возвысил человечество над жалкой очевидностью, которою пришлось бы довольствоваться роду людскому, не будь гениев, которые превосходят его и ведут вперед. Но гении разворачивают перед людьми новые пространства, которые, расширяя их горизонты и бесконечно разнообразя окружающее, дарят им радость и честь совершать все новые и новые поразительные открытия.

ЛУИЗЕ МАРИОН{90}

Луиза Марион вы напоили гордо

Нас новой мудростью из всех своих сосцов

Итак, доказан вред бесплодья и аборта

Искусству вняли все от старцев до юнцов

Ваш голос Францию извлек из долгой спячки

И чрева дрогнули в живительной горячке

МАРСЕЛЮ ЭРРАНУ

Вы доблестный супруг мудрец и чародей

Творили нам богов плодили нам детей

И если мы сравним их с нашим поколеньем

Любой ваш выкормыш разумник и храбрец

С младых ногтей чужды упрямство скука лень им

И с благодарностью заботливый отец

Потомки сохранят вас в глубине сердец

Прославив на земле наш город наконец

ЙЕТЕ ДЕССЛЕ

Как в Занзибаре вам жилось месье Лакуф

Вам умиравшему без лишних «Ах» и «Уф»

Носитель новостей ходячая газета

Источник разума распространитель света

Открывший публике что надобно рожать

Дабы забвения и смерти избежать

Вы олицетворить собой решились прессу

И мысли вложенные мною в эту пьесу

Доступны стали всем кто слушать захотят

Спасибо вам Дессле

А толпы негритят

Определившие исход второго акта

С народом Франции сольются без помех

И станут все как вы белы румяны так-то

Мадам и в этом ваш успех

ЖЮЛЬЕТТЕ НОРВИЛЬ

Мадам пришла пора вооруженным людям

Прервать молчание и мы молчать не будем

Я высказал свое

Гарцуя на коне

Блюли порядок вы на сцене и в стране

Вдвоем народу мы французскому привили

Любовь к гармонии и детородной силе

И многодетного супруга предъявили

ЭДМОНУ ВААЛЕ

Спасибо милый Престо

Вмиг опустело место

Что занимали вы но всех осилил страх

Кто слушал ваш рассказ о звездах в небесах

ГОВАРДУ

Мой дорогой народ тебе молчать пришлось

Не занзибарский нет французский ты насквозь

По свету странствуя останься дому верен

Будь рассудителен и в прихотях умерен

Отвагою гори и подвигов ищи

За благо Франции грядущей трепещи

Пускай не знать тебе ни отдыха ни срока

Стремись к познанию вперяй все дальше око

И любознательно внимай речам пророка

А главное пойми детишки это клад

Детишек наплоди и станешь ты богат

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ ПЕРВОЙ ПОСТАНОВКИ

Директор                                        Эдмон Валле

Тереза-Тиресий и гадалка       Луиза Марион

Муж                                                   Марсель Эрран

(Жан Тийуа)

Жандарм                                          Жюльетта Норвиль

Парижский журналист               Йета Дессле

Сын                                                   Йета Дессле

Киоск                                                Йета Дессле

Лакуф                                               Йета Дессле

Престо                                             Эдмон Валле

Занзибарский народ                   Говард

Дама                                                  Жюльетта Дюбюэ

Нини Гийяр

Хоры                                                 Морис Леви

Макс Жакоб

Поль Морис и т. g.

Действие происходит в Занзибаре в наши дни.

Автор декораций и костюмов для первого представления — г-н Серж Ферра, партию рояля исполняла м-ль Нини Гийяр, поскольку из-за нехватки в военное время музыкантов обеспечить оркестр не удалось.

ПРОЛОГ

Перед опущенным занавесом появляется Директор труппы; он во фраке, с тростью в руке вылезает из суфлерской будки.

СЦЕНА ЕДИНСТВЕННАЯ

Директор труппы

Итак я снова среди вас

Я вновь собрал блистательную труппу

Я подыскал подмостки

Но театральное искусство я нашел

По-прежнему в упадке и в бесславье

Мне жаль что все точь-в-точь как до войны

Когда на сцене что ни вечер нагло

Царил порок никем не побежден

Но пробил час когда нужны мужчины

Я на войну ушел как все мужчины

Артиллерийское избрал я ремесло там

На фронте северном командовал расчетом

Однажды вечером на нас глядели звезды

И по-младенчески моргали с вышины

Внезапно сноп ракет из вражеской траншеи

Нам резко высветил орудия врага

Я помню так как будто было все вчера

Я слышал выстрелы не слыша попаданий

Вдруг видим скачет с наблюдательного пункта

Солдат с известием что наш сержант который

Ориентируясь на вспышки их орудий

Определял и устанавливал прицел

Предупреждает что орудия врага

Настолько дальнобойны что разрывы

От их снарядов невозможно услыхать

И тут докладывают мне мои ребята

Что в небе гаснет за звездой звезда

И с нашей стороны раздался вопль

ВРАГ ВЫСТРЕЛАМИ ГАСИТ В НЕБЕ ЗВЕЗДЫ

В осеннем небе звезды умирали

Как память в бедном пасмурном уме

У старика что хочет что-то вспомнить

И вот мы умирали там как звезды

И под мертвящим светом от разрывов

Молчали в ужасе предчувствуя конец

ОНИ ГУБИЛИ ЦЕЛЫЕ СОЗВЕЗДЬЯ

Но голос долетел из мегафона

Он шел из блиндажа

Откуда офицеры подавали нам команды

И незнакомый командир тот что всегда спасает

крикнул

ПОРА ОПЯТЬ ЗАЖЕЧЬ НА НЕБЕ ЗВЕЗДЫ

И подхватили все французские солдаты

ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ НЕ СКУПИСЬ

Прислуга оживилась

Наводчики очнулись

И вновь пошла пальба

И вновь небесные светила стали загораться

Наш порох вспыхивая их воспламенял

И вражеские пушки замолчали

Все эти звезды ослепили их

Вот так со звездами у нас на фронте вышло

С тех пор в себе я каждый вечер зажигаю

Все что угасло от чужой руки

Ну а теперь я снова среди вас

Актеры я прошу вас потерпеть

И зрители терпенья не теряйте

Я пьесу вам принес которая должна

воздействовать на нравы

Тема пьесы моей семья и дети

Вполне домашнее дело

Вот почему я выбрал тон простой задушевный

Здесь ни крик ни вытье не допустимы

Исполнителям нужен от вас только здравый смысл

И при этом все они сил не пощадят чтобы вас

развлечь

Чтобы вы повеселились усвоили те

Идеи важные что вложены в пьесу

Пускай нам детские взоры повсюду в мире засветят

Пусть их будет больше над нами чем звезд небесных

Уроками войны проникнитесь французы

Крепите чахлые родительские узы

Попробуем здесь вдохнуть новый дух в искусство

сцены

Веселье негу добродетель

И вытесним с подмостков пессимизм ему уже сто лет

Слишком почтенный возраст для такой скукотищи

Эта пьеса написана для старого театра

Потому что нового нам никто не построит

Нам бы круглый театр с двумя сценами

Одна посередке а другая кольцом

Окружающая зрителей вот тогда бы мы

Показали вам современное искусство во всей красе

Где без видимой связи переплетаются как в жизни

Звуки жесты краски крики шумы

Музыка танец акробатика поэзия живопись

Хоры действие и какие угодно декорации

Вы увидите эффекты

Которые дополняют и украшают основное действие

Переход от наивысшей страсти к бурлеску

Чистый вымысел хотя и в разумных пределах

И актеров простых и коллективных

Но не копии людей из толпы

А выжимки из целой вселенной

Потому что театр это вам не картинка-обманка

Драматург смело может распоряжаться

Миражами, какие попадутся ему под руку

По примеру феи Морганы на горе Гибел{91}

Толпы и вещи обретают у него дар речи

По его мановенью

И он не обязан считаться

Ни со временем ни с пространством

Его вселенная это пьеса

Внутри которой он творец-вседержитель

Управляющий полновластно

Звуком, жестами, поступками, материей и цветом

Пытаясь не только

Сфотографировать так называемый кусок жизни

Но явить эту жизнь в ее истинном виде

Ибо нужно чтобы пьеса была целой вселенной

Со своим творцом

Чтобы это была живая природа

А не только

Отрывочное изображенье

Нашей жизни или былых времен

Простите мне друзья мои актеры

И публика прости великодушно

Я говорил пожалуй слишком долго

Уже давно я к вам сюда вернулся

Но там вдали еще пожар пылает

И в этом пламени еще сгорают звезды

А те кто зажигает их опять

Просят вас воспарить до этих дальних светил

И светить вместе с ними

О зрители

Станьте факелом неугасимым и пылайте новым огнем

АКТ ПЕРВЫЙ

Рыночная площадь в Занзибаре, утро. Декорация изображает дома, пространство перед гаванью, а также то, что может дать французам намек на игру в Занзибар — азартную игру в кости. На авансцене укреплен мегафон в форме рожка для костей, украшенный игральными кубиками. Сбоку от него дворик и вход в дом; с другой стороны сад, газетный киоск, в котором выставлено множество товаров; в киоске продавщица-кукла, одна рука у нее двигается; обращенная к зрителям стена киоска украшена зеркалом. При поднятии занавеса в глубине зала видно коллективное безмолвное действующее лицо — занзибарский народ. Народ сидит на скамье. Справа от него стол, под рукой у него инструменты, с помощью которых он сможет в надлежащих случаях производить шум: это револьвер, волынка, большой барабан, барабан поменьше, аккордеон, трещотки, бубенцы, кастаньеты, игрушечная труба, битая посуда. В дальнейшем все звуки, издаваемые этими инструментами, производит занзибарский народ, а все, что снабжено ремаркой «В мегафон», следует выкрикивать в публику.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Занзибарский народ, Тереза.

Тереза

Голубое лицо, длинное голубое платье, расписанное фруктами и мартышками. Входит, когда занавес уже поднят, но еще прежде, чем занавес пошел вверх, слышно, как она старается перекричать шум оркестра.

Нет мой друг мой супруг

То что вы велите я не стану делать ни за что

Шипение.

Я феминистка авторитета мужчины я не признаю

Шипение.

И вообще я хочу поступать по-своему

Мужчины уже давным-давно делают что хотят

Я в конце-то концов тоже хочу лупить врагов

Я хочу солдатом быть ать ать ать

Я хочу воевать (Трещотки) и не хочу детей рожать

Нет мой друг мой супруг вы мне больше не указ

Делает три наклона задом к публике.

В мегафон.

Оттого что вы когда-то бегали за мной

в Коннектикуте

Я по-вашему теперь ходи за вами в Занзибаре

Голос мужа

Бельгийский акцент

Дайте мне сальца говорю дайте мне сальца

Звон битой посуды.

Тереза

Слыхали у него на уме одна любовь

Бьется в истерике.

Ты и не догадываешься дурак

Чихает.

Что после солдата я хочу стать артисткой

Чихает.

Вот именно вот именно

Чихает.

А еще депутатом адвокатом сенатором

Чихает дважды.

Министром президентом навигатором

Чихает.

Врачом который лечит и грипп и истерики

Чтобы ставить клизму Европе и Америке

Рожать и хозяйничать ни за что

Тараторит.

Хочу быть философом химиком математиком

Официантом цирковым акробатиком

Хочу субсидию дать пожилой балерине

Пускай гуляет зимой в меховой пелерине

Чихает, тараторит, затем подражает шуму паровоза.

Голос мужа

Бельгийский акцент

Дайте мне сальца говорю дайте мне сальца

Тереза

Слыхали у него на уме одна любовь

Наигрыш волынки.

На месте мозгов у него морковь

Большой барабан.

Кажется у меня растет борода

Грудь моя ты куда

С громким воплем распахивает балахон, из-за пазухи у нее показываются груди, одна красная, другая синяя; Тереза отпускает их, и они улетают (это воздушные шары), но улетают недалеко, потому что привязаны за ниточки.

Прочь улетайте трепетные птицы

И так далее

Женские прелести как вы милы

Упруги круглы

Так бы и съела

Дергает за ниточки, шары танцуют в воздухе.

Довольно дурить

Не станем тратить время на полеты

Будем лучше упражняться в добродетели

Бесспорно порок опасная штука

Поэтому пожертвуем красотой

Красота зацепка для греха

Поэтому долой наши грудки

Подносит к шарам горящую зажигалку, шары лопаются; затем она корчит публике издевательскую гримасу и швыряет в зал мячи, которые достает из-за пазухи.

Вот это да

У меня растут усы а не только борода

Гладит внезапно отросшую бороду, подкручивает усы.

О черт

Я словно спелая нива в ожидании механической

жнейки

В мегафон.

Я мужчина образцовый

С головы до ног

Я такой бычок

Крепкий да бедовый

Без мегафона.

Я тореро новый

Только чур молчок

Герой на подвиги готовый

Немного потерпи

А ты женоподобный муж

Давай вопи

Сколько влезет

Продолжая тараторить, идет к газетному киоску и смотрится в зеркало, висящее на киоске.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Народ Занзибара, Тереза, муж.

Муж

Входит с большим букетом цветов, замечает, что она на него не смотрит, и швыряет цветы в зал.

Говорю тебе хочу сальца

Тереза

Слыхали у него на уме одна любовь

Муж

Во время его реплики Тереза тараторит все громче. Он подходит, желая, видимо, отвесить ей пощечину, но тут его разбирает смех:

Ах но это не моя Тереза

Продолжает уже более сурово, в мегафон.

Что за хам надел ее наряд

Подходит ближе, осматривает ее, потом отходит. В мегафон.

Это без сомнения и есть ее убийца

Без мегафона.

Тереза милая Тереза где же ты

Задумывается, обхватив голову руками, потом принимает вызывающую позу, руки в боки.

Я убью тебя мерзавец переодевшийся Терезой

Дерутся, она побеждает.

Тереза

Ты прав я больше не твоя жена

Муж

Еще чего!

Тереза

Но я Тереза

Муж

Еще чего!

Тереза

Я Тереза но я уже не женщина

Муж

Это чересчур

Тереза

Теперь остаюсь при своем интересе я

Муж

Вот так известие

Тереза

И буду отзываться на мужское имя

Тиресия

Муж

складывая руки как при молитве

Прощай моя бессия

Она уходит.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Занзибарский народ, муж.

Голос Тиресия

Я съезжаю

Муж

Прощай моя бессия

Она по порядку выбрасывает из окна ночной горшок, таз и судно. Муж подбирает горшок.

Рояль

Подбирает судно.

Скрипка

Подбирает таз.

Масленка положение усугубляется

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Те же, Тиресий, Лакуф, Престо.

Возвращается Тиресий, несет одежду, веревку, какие-то причудливые предметы. Бросает все на землю и накидывается на своего мужа. Слыша последнюю реплику мужа, Престо и Лакуф, вооруженные картонными браунингами, с важным видом вылезают из-под сцены и уходят в зал; тем временем Тиресий, одержав верх над мужем, стаскивает с него брюки, раздевается, натягивает на мужа юбку, связывает его, надевает штаны, состригает свои волосы и нахлобучивает себе на голову цилиндр. Эта сцена продолжается до первого револьверного выстрела.

Престо

Старина Лакуф с вами я продулся в занзибар

В прах и пух

Лакуф

А я ничего не выиграл господин Престо

И потом здесь вам не Занзибар а Париж совсем

другое место

Престо

Занзибар

Лакуф

Париж

Престо

Как вы можете

Нашей дружбе десять лет

Я наговорил о вас за это время всем и каждому

столько гадостей

Лакуф

Ну и что я разве просил меня рекламировать вы

в Париже

Престо

Нет это был занзибар иначе бы я не продулся

Лакуф

Господин Престо давайте драться

Престо

Давайте

С важностью карабкаются на сцену и становятся на заднем плане друг напротив друга.

Лакуф

Равным оружием

Престо

Сколько угодно

Любые выстрелы допускаются

Прицеливаются. Занзибарский народ дважды стреляет из револьвера, и они падают.

Тиресий

Покончив с переодеванием, вздрагивает при звуке выстрела и восклицает.

Приветствую тебя желанная свобода

Но сначала купим газету

Узнаем что творится в мире

Покупает газету и читает; тем временем занзибарский народ устанавливает по обеим сторонам сцены по плакату.

ПЛАКАТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ ПРЕСТО

Не в Занзибаре а в Париже

Он проигрался в занзибар

И превратился в прах и в пар

ПЛАКАТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ ЛАКУФУ

Лакуф остался при своих

Он насмешил народ как рыжий

Играя в занзибар в Париже

Как только занзибарский народ возвращается на свой пост, Престо и Лакуф встают на ноги; занзибарский народ стреляет из револьвера, и дуэлянты опять падают. Удивленный Тиресий бросает газету.

Тиресий

В мегафон.

Наконец-то я поживу всласть

Все мне доступно женщины власть

Захочу стану муниципальным советником

Но что это там за шум

Пойду-ка я лучше отсюда подальше

Уходит подальше, продолжая тараторить; тем временем ее муж подражает шуму паровоза.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Занзибарский народ, муж, жандарм.

Жандарм

Занзибарский народ играет на аккордеоне, тем временем жандарм, гарцуя на коне, утаскивает мертвеца за кулису, так что на виду остаются только его ноги, объезжает сцену, делает то же самое со вторым мертвецом, второй раз объезжает вокруг сцены и замечает на заднем плане связанного мужа.

Здесь пахнет преступлением

Муж

Наконец передо мной представитель занзибарской

власти

Окликну его

Эй сударь здрасьте

Если паче чаяния вы ко мне по делу

Достаньте пожалуйста из левого кармана

нагрудного

Мой военный билет если вам конечно не трудно

Жандарм

В мегафон.

Хорошенькая

Без мегафона

Скажите малютка

Кто с вами обошелся так жутко

Муж

в сторону

Он принял меня за барышню

Жандарму.

Ежели вы жениться на мне хотите

Жандарм прижимает руку к сердцу.

Для начала меня развяжите

Жандарм развязывает его, заодно щекочет, оба хохочут, при этом жандарм все время повторяет: какая хорошенькая.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Те же, Престо, Лакуф.

Едва жандарм начинает развязывать мужа, Престо и Лакуф возвращаются на те места, где они перед тем упали.

Престо

Мне уже надоело быть мертвецом

Подумать что многие умирают охотно

Воображая что быть покойником страшно почетно

Лакуф

Теперь-то вы убедились что были не в Занзибаре

Престо

А жаль мне туда очень хотелось

Но какой кошмар что мы с вами дрались на дуэли

Решительно мы думаем о смерти лучше

Чем она заслуживает

Лакуф

Что вы хотите мы слишком высокого мнения

О человечестве его наследии и творении

Что остается у ювелира на дне ночной вазы

Уж наверное не жемчуга и не алмазы

Престо

Случаются вещи и похлеще

Лакуф

Короче мсье Престо

Споры не ваше сильное место вы же

Видите мы с вами в Париже

Престо

И все-таки это был занзибар

Лакуф

Цель-ся

Престо

Огонь

Занзибарский народ стреляет из револьвера, и они падают. Жандарм прекращает грезить о муже.

Жандарм

Вы арестованы

Престо и Лакуф убегают в сторону, противоположную той, откуда появились. Аккордеон.

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Занзибарский народ, жандарм, муж, одетый женщиной.

Жандарм

Все окрестные дуэлянты

Не помешают мне вам сказать

Ваши плечи на ощупь нежны как резиновые мячи

Муж

Ап-ччиии

Разбитая посуда.

Жандарм

Вы простудились я вас излечу

Муж

Апп-ччууу

Барабан. Муж задирает юбку, мешающую ему ходить.

Жандарм

Доступная женщина

Подмигивает.

Неважно зато хорошенькая

Муж

в сторону

А что он прав

Я женщина тому причиной

То что жена моя стала мужчиной

Жандарму, стыдливо.

Я честная женщина мужеска пола

А жена моя омужчинела и унесла скрипку

масленку рояль

Теперь она министр адвокат по-всякому служит

людям

И как заправский артиллерист гордится могучим

огромным огрудием

Жандарм

О груди ем

Муж

Груди-то лопнули так что теперь она гордится

слышите вы наградием

Жандарм

Виноград и ем

О как сладостны спелые грозди

Словно музыка

Волынка играет печальную мелодию.

Муж

Я имел в виду она избрала военное дело

А без музыки что за война

Музыка годится на все времена

Жандарм

Какие тут могут быть возражения

Муж

Недосуг мне с вами беседовать

В мегафон.

Где моя жена

Женские голоса

за кулисами

Тиресию виват

Хватит с нас ребят хватит с нас ребят

Трещотка и большой барабан.

Муж корчит зрителям гримасу и подносит к уху руку, сложенную воронкой; тем временем жандарм достает из кармана трубку и преподносит ее мужу. Бубенцы.

Жандарм

Угодно ли трубочку пастушка

А я вам сыграю на трубе

Муж

Летала пернатая подушка

По воздуху ничего себе

Жандарм

По воздуху что за нескладушка

Занзибарский народ вывешивает плакат со словами:

УГОДНО ЛИ ТРУБОЧКУ ПАСТУШКА

А Я ВАМ СЫГРАЮ НА ТРУБЕ

ЛЕТАЛА ПЕРНАТАЯ ПОДУШКА

ПО ВОЗДУХУ НИЧЕГО СЕБЕ

ПО ВОЗДУХУ ЧТО ЗА НЕСКЛАДУШКА

Жандарм

Мадмуазель или мадам я не стану любовной

нести чепухи

Читать вам стихи

А предлагаю вам себя в женихи

Муж

Аппччхиии

Вы что не видите я мужчина

Жандарм

Я мог бы жениться на вас несмотря ни на что

Через подставное лицо

Муж

Глупости

Лучше рожайте детей

Жандарм

Еще чего

Мужские голоса

за кулисами

Тиресию виват

Генералу Тиресию виват

Депутату Тиресию виват

Аккордеон играет военный марш.

Женские голоса

за кулисами

Хватит с нас ребят хватит с нас ребят

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

Те же, киоск.

Киоск с двигающейся рукой киоскерши медленно перемещается к другому концу сцены.

Муж

Вы представители порядка и властей

Слыхали ль вы одну из главных новостей

Стремится женщина к политике и праву

И жизнь в супружестве ей нынче не по нраву

Вы слышите кричит Довольно с нас ребят

Слонихи что ли нам детишек народят

Мартышки горлицы жирафихи горгульи

Она ж бесплодная как жительница улья

Но те хотя бы воск нам делают и мед

Беспола и другим покоя не дает

И я пока еще не поздно слава Богу

В мегафон.

Вас господин жандарм прошу

Без мегафона.

поднять тревогу

Нам бедствие грозит страшнее чем пожар

Плодите же детей спасайте Занзибар

Ах женам некогда Пускай мужья рожают

Тем более они детишек обожают

Я буду первым

Жандарм и Киоск

Вы

Киоск

в мегафон, который ему протягивает муж

Неслыханнейший трюк

Оповещу о нем скорее всех вокруг

Ты не зря сюда зритель пришел

Пожелай же побед ребятишкам

Все мы сможем ничто нам не слишком

Если только изменим свой пол

Муж

Сведя с природными законами знакомство

Я нынче к вечеру произведу потомство

Жандарм

Ну если вечером я здесь найду потомство

То углублю свое с природою знакомство

Я не такой простак меня не проведешь

Я сразу отличу где правда а где ложь

Киоск

Наконец-то жандарм развлечется

Увлечется и выпустит пар

Что ему мюзик-холл или бар

Об одном он все время печется

Чтоб детьми населить Занзибар

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

Те же, Престо.

Престо

щекочет мужа

Призадуматься самое время

Как назвать это юное племя

Плоть от плоти от семени семя

Жандарм

Ну если вечером я здесь найду потомство

То углублю свое с природою знакомство

Муж

Сведя с природными законами знакомство

Я нынче к вечеру произведу потомство

Все

хором

Танцуют: муж в паре с жандармом, Престо — с киоском, время от времени меняясь партнерами. Занзибарский народ танцует один, играя на аккордеоне.

Угодно ли трубочку пастушка

А я вам сыграю на трубе

Летала пернатая подушка

По воздуху ничего себе

По воздуху Что за нескладушка

Занавес.

АНТРАКТ

Хоры

I

Ты не зря сюда зритель пришел

Пожелай же побед ребятишкам

Все мы сможем ничто нам не слишком

Если только изменим свой пол

II

Наконец-то жандарм развлечется

Увлечется и выпустит пар

Что ему мюзик-холл или бар

Об одном он все время печется

Чтоб детьми населить Занзибар

III

Призадуматься самое время

Как назвать это юное племя

Плоть от плоти от семени семя

АКТ ВТОРОЙ

На том же месте в тот же день на закате солнца. Декорация та же, но ее дополняет множество колыбелек с новорожденными. Одна колыбель пуста, рядом с ней огромная бутыль чернил, гигантская банка с клеем, перьевая ручка немыслимых размеров и пара ножниц соответствующей величины.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Занзибарский народ, муж.

Муж

В каждой руке у него по ребенку. На сцене, за кулисами и в зале — постоянные детские крики ad libitum[13]. Далее уточняется лишь, в какие моменты они становятся громче.

Я прямо голову теряю от счастья отцовского

40 049 детишек и все в один день

Вот счастье привалило

Тише тише

В глубине сцены детские крики.

Семейные радости

И жена не висит на шее

Роняет детей.

Тише

Детские крики в левой половине зала.

Современная музыка — это потрясающе

Да и декорации современных живописцев не хуже

Процветающие не на каком-нибудь там базаре

А в Занзибаре

И не нужно таскаться ни на русские балеты ни

на Старую Голубятню

Тише тише

Детские крики в правой половине зала. Бубенцы.

Наверное с ними бы нужно построже

Да ладно пускай пошумят непоседы

Погляжу я на эти рожи

Когда я им всем накуплю велосипеды

То-то будут они хороши

Горластые мои малыши

То-то пошумят от души

Дети мало-помалу смолкают, он аплодирует.

Браво браво браво

Стучат.

Войдите

СЦЕНА ВТОРАЯ

Те же, парижский журналист.

Журналист

Лицо голое, на лице нет ничего кроме рта. Входит танцуя. Аккордеон.

Hands up[14]

Добрый день господин муж

Я из Парижа и журналист к тому ж

Муж

Из Парижа

Добро пожаловать

Журналист

пританцовывая делает круг по сцене

Газеты

В мегафон.

американского города Парижа

Без мегафона.

Урра

Выстрел из револьвера, журналист разворачивает американский флаг.

Полны вестей

О том что вы придумали как мужчины

Могут рожать детей

Журналист скатывает флаг и подпоясывается им.

Муж

Да это так

Журналист

Но как но как

Муж

Нет предела человеческому гению

Журналист

Они у вас чернокожие или такие как все

Муж

Все зависит от точки зрения

Кастаньеты.

Журналист

Вы конечно богач

Муж

Нет что вы право

Журналист

Как же вы прокормите такую ораву

Муж

По первости я им варить намерен кашу

Ну а потом они начнут кормить папашу

Журналист

В сущности вы девушка-отец или вроде того

Вас наверно не к отцовству а к материнству влечет

Муж

Нет с моей стороны это чистый расчет

Дети в доме истинный клад

Дороже денег и каменных палат

Журналист записывает.

Вот это дитя в колыбели мне уже принесло миллион

Младенец кричит. Журналист разглядывает его с головы до ног.

Его зовут Артюр и он успел потрудиться слегка

На перепродаже створоженного молока

Игрушечная труба.

Журналист

Совсем недурно как первый вклад

Муж

А это Жозеф

Младенец кричит.

он у нас писатель

Его последний роман разошелся шестисоттысячным

тиражом

Примите в подарок экземплярчик мы для своих

бережем

Сверху спускается огромная книга-плакат, на первой странице написано:

КАКОЕ СЧАСТЬЕ!

РОМАН

Муж

Читайте себе на здоровье

Журналист ложится, муж листает книгу; на каждой странице написано по одному слову:

ЖИЛА БЫЛА ДАМА СТРОЙНЕЙ ГИППОПОТАМА

Журналист

встает, кричит в мегафон

Жила была дама стройней гиппопотама

Смеется в мегафон: хи, ха, хе, хо!

Муж

Согласитесь чудесная манера изложения

Журналист

без мегафона

Ха-ха-ха-ха!

Муж

Удивительно развит для своего возраста

Журналист

Хо-хо!

Муж

Такие данные на дороге не валяются

Журналист

Hands up

Муж

Что ни говорите

Мы получили за этот роман

Около двухсот тысяч

Плюс литературная премия

Двадцать ящиков динамита

Журналист

пятится назад

До свидания

Муж

Не беспокойтесь динамит в банке в моем личном

сейфе

Журналист

All right

А дочерей у вас нет

Муж

Как не быть вот эта недавно развелась

Дочь кричит. Журналист разглядывает ее.

С картофельным королем

Получает от него алименты сто тысяч долларов

ренты

А эта у нас (дочь кричит) артистка каких еще

не бывало

Журналист боксирует.

Пасмурными вечерами она слагает стихи

Славится лирическим даром и титаническим

гонораром

И недаром любима всем Занзибаром

Журналист

Я вас от души поздравляю my dear

У вас пушинка на пиджаке

Позвольте вот она уже у меня в руке

Муж с благодарностью улыбается журналисту, который держит двумя пальцами пушинку.

И знаете у меня идея вы мне три су не одолжите

Муж

А ну пушинку на место положите

Все дети орут. Муж пинками ноги прогоняет журналиста. Тот удаляется приплясывая.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Занзибарский народ, муж.

Муж

Да это просто как перископ

Чем больше у меня детей

Тем я богаче тем легче мне прокормиться

Говорят что треска в день производит столько

икринок что дождавшись приплода

Можно прокормить треской по-провансальски

и заливным

Всю землю в течение целого года

Большая семья это потрясающе

Какие дураки экономисты

Они внушили нам что ребенок

Это лишний рот

А на самом деле все наоборот

Слыханное ли дело чтобы треска умерла в нищете

Так будем и дальше плодить детей

Для начала родим журналиста

Тогда я буду знать все

Чего не узнаю то угадаю

А остальное придумаю

Сучит ногами, руками и зубами рвет газеты. Все это он должен проделать очень быстро.

Он должен быть мастером на все руки

Писать для газет любых направлений

Кладет разорванные газеты в пустую колыбель.

Какой это будет замечательный журналист

Аналитические статьи репортажи с места события

Разоблачения и открытия

Пускай у него в жилах течет не кровь а чернила

Берет бутылку чернил и выливает ее в колыбель.

Еще ему нужен спинной хребет

Кладет в колыбель огромную перьевую ручку.

Мозги чтобы поменьше задумывались

Выливает в колыбель содержимое банки с клеем.

И язык чтобы плеваться

Кладет в колыбель ножницы.

Еще ему нужен голос и нюх шантажиста

А ну-ка музыку быстро

Грохот.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Те же, сын.

Все время, пока длится монолог сына, муж повторяет «раз, два». Вся сцена происходит очень быстро.

Сын

стоя в колыбели

Папаша если хотите узнать какие делишки

проворачивают прохиндеи

Выдайте мне скорее

Немного карманных денег на расходы

Уже типографский вал закипает водами вешними

И листики на деревьях как флаги над головой

шелестят

Отрастают газеты так сорви их не мешкая

И приготовь из них своей малышне

превосходный салат

Если ты дашь мне хотя бы франков пятьсот

Я умолчу о ваших делишках

А если не дашь то наоборот

С три короба наговорю о тебе сестренках

братишках

Напишу что вы вступили в брак

С некой трижды беременной дамой

Я вас изрядно скомпрометирую

Ославлю убийцей жуликом вором и все

как следует аргументирую

Муж

Браво маленький шантажист

Сын вылезает из колыбели.

Сын

Мои дорогие в едином лице родители

Последние местные новости

Узнать не хотите ли

Уничтожен огромным пожаром Ниагарский

водопад

Муж

Я очень рад

Сын

Известный конструктор Альсиндор

Наряженный как альпийский стрелок

Собрал бандитов и перед ними в упор

Трубил до самой полуночи в рог

И вероятно трубит до сих пор

Муж

Ну и ладно лишь бы не у нас над душой

Сын

А княгиня Бергамо

Выходит замуж за некую даму

С которой познакомилась на вокзале

Кастаньеты.

Муж

Зачем вы все это мне рассказали

Мне нужны нормальные новости о моих друзьях

Сын

раскачивая колыбель

Я вчера видал с друзьями

На Монмартре Пикассо

Пишет он пейзаж что в раме

Крутится как колесо

Муж

Это значит Пикассо

Полюбил игру в серсо

Ах сынок

Отдохни у меня уже мозги набекрень

Я узнал кажется все что надо

Про вчерашний день

Сын

Пойду поразмыслю о том что будет завтра

Муж

Скатертью дорожка

Сын уходит.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Занзибарский народ, муж.

Муж

Какой неудачный сынок

Не лишить ли его наследства

В этот миг прибывают плакаты-радиограммы.

ОТТАВА

НА ПРЕДПРИЯТИИ Ж.К.Б{92}. ПОЖАРОМ УНИЧТОЖЕНО 20 00 °CТИХОТВОРЕНИЙ В ПРОЗЕ ТОЧКА ПРЕЗИДЕНТ ВЫРАЖАЕТ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ

РИМ

А.НР.М.Т.СС{93}. ДИРЕКТОР ВИЛЛЫ МЕДИЧИ ЗАВЕРШАЕТ РАБОТУ НАД ПОРТРЕТОМ СС.

АВИНЬОН

ВЕЛИКИЙ ХУДОЖНИК Ж-РЖ БРАК ИЗОБРЕЛ МЕТОД ИНТЕНСИВНОГО ВЫРАЩИВАНИЯ КИСТЕЙ

ВАНКУВЕР

СВЯЗЬ ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ СОБАКИ МЕСЬЕ ЛЕ-ТО БАСТУЮТ{94}

Муж

Хватит с меня хватит с меня!

На свою голову подписался я на всю эту прессу

Теперь я не взвижу белого дня

И безо всякого для себя интересу

На что мне вся эта чепухня

В мегафон.

Алло барышня слышите меня

Моя подписка отменяется

И пускай пресса больше мною не занимается

Без мегафона.

Меняю курс хватит кормить дармоедов

Да здравствует экономия

Прежде всего рожу себе ребенка портного

И начну ходить на гуляния снова

Стану модником

И даже дамским угодником

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Те же и жандарм.

Жандарм

Вы еще больше похорошели

И слово свое я вижу сдержали

40 050 детей вы победили

И нас в своей правоте убедили

Муж

Я богатею

Жандарм

Но население Занзибара

Вымирает от голода

Слишком много появилось едоков

Муж

Дайте народу карты они его отвлекут

Жандарм

А где их взять?

Муж

У гадалки

Жандарм

Ясновидение

Муж

Черт побери обычная предусмотрительность

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Те же и гадалка.

Гадалка

Входит из глубины зала. Ее голова освещена электрической лампочкой.

Вот и я целомудренные занзибарские граждане

Муж

Новое явление

И опять я ни при чем

Гадалка

А вот кому погадать

И судьбу рассказать

Жандарм

Мадам заявляю вам определенно

Что ваше занятие вне закона

Чего только люди не выдумают

Лишь бы не работать

Муж

У себя дома я не потерплю никакого скандала

Гадалка

зрителю в зале

Хотите чтобы я вам погадала

Скоро у вас родится тройня

Муж

Появляется конкуренция

Дама

(одна из зрительниц в зале)

Госпожа гадалка

По-моему он мне изменяет

Звон разбитой посуды.

Гадалка

Держите его в плотно закрытой сковороде

Поднимается на сцену. Детские крики, аккордеон.

Снявши голову не стоит плакать по волосам

Муж

Вы не могли бы меня постричь я не умею сам

Гадалка

Барышни нью-йоркские

В саду срывают сливы

Едят ветчины Йоркские

Потому и красивы

Муж

Дамочки парижские

Самые лилейные

Далекие и близкие

Филейные желейные

Гадалка

Вы хотели сказать желанные

Все

хором

Ищите чем бы потешиться

Играйте пойте свободно

Чешитесь если почешется

Однообразие бесплодно

Любите все что угодно

Гадалка

Целомудренные подданные занзибарской державы

Не желающие детей рожать для страны

Знайте что ее богатство и слава

Ананасы кокосы жирафы слоны

Все эти блага принадлежать должны

На основании естественного права

Тем кто нарожает детей для страны

Все дети на сцене и в зале поднимают крик. По знаку гадалки с потолка падают карты. Дети смолкают.

А вы что были столь плодовиты

Муж

Плодовит плодовит

Гадалка

мужу

Вы станете обладателем десяти миллиардов

Муж с размаху садится на землю.

Гадалка

жандарму

А вы не рожающий детей

Умрете в кошмарной нужде

Жандарм

Вы меня оскорбляете

Именем Занзибара вы арестованы

Гадалка

Обижать женщину какой позор

Расцарапывает его, потом душит. Муж протягивает ей трубку.

Муж

Угодно ли трубочку пастушка

А я вам сыграю на трубе

Летала пернатая подушка

По воздуху ничего себе

Гадалка

По воздуху Что за нескладушка

Муж

А сейчас я сдам вас комиссару полиции

Убийца

Тереза

сбрасывая с себя живописные лохмотья гадалки

Обожаемый муж, разве ты меня не узнаешь

Муж

Тереза она же Тиресий

Жандарм воскресает.

Тереза

Официальное местонахождение Тиресия

Штаб армии Палата депутатов Ратуша

Но не волнуйся я в грузовике привезла назад

Скрипку масленку рояль

А также трех влиятельных дам которых

соблазнила с грехом пополам

Жандарм

Спасибо что вы обо мне подумали

Муж

Мой генерал мой депутат

Тьфу нет не то моя Тереза

Ты плоская стала как лист железа

Тереза

Ах нет мой друг не говори

Знай ты мне нужен до зарезу

Гуляй со мною до зари

Не дуйся и вовек цари

В моей душе любя свою Терезу

Муж

Терезу

Тереза

Ах жизнь без любви оказалась постылой

Люби меня милый люби меня милый

Не то эта сцена мне станет могилой

Муж

Ты не должна моя Тереза

Быть плоской словно лист железа

Приносит из дому букет воздушных шаров и корзину с мячами.

А вот и запас материалов

Тереза

Мы оба обходились без этого добра

И дальше обойдемся

Муж

И верно не будем усложнять себе жизнь

Давай лучше на пару зададим им жару

Тереза

Отпускает воздушные шары и бросает мячи зрителям.

Прочь улетайте трепетные птицы

Трудитесь на благо возрождения

Народонаселения

Все

хором

Занзибарский народ пляшет, потрясая погремушками.

Ищите чем бы потешиться

Играйте пойте свободно

Чешитесь если почешется

Однообразье бесплодно

Любите все что угодно

Занавес.

ГНИЮЩИЙ ЧАРОДЕЙ

1909

© Перевод М. Яснов

Что сердцу моему среди сердец влюбленных{95}? Жила некогда девушка редкой красоты, дочь одного обедневшего землевладетеля. Пришла пора замужества, но она говорила отцу с матерью, что не вступит в брак и что она твердо решила не смотреть на мужчин, ибо ее сердце не сможет этого вынести и с этим смириться. Родители не раз пытались ее урезонить, но дочь их не поддавалась ни на какие уговоры. Девушка сказала, что, если ее принудят хотя бы бросить взгляд на мужчину, она тотчас умрет или же лишится рассудка; тогда мать, как и подобает матери, спросила ее с глазу на глаз, не хочет ли она вообще воздержаться от связи с мужчиной, на что ее дочь ответила, что вовсе нет и что, если бы она нашла человека, с которым можно было бы жить ни разу на него не взглянув, она даже могла бы его полюбить. Бедняга землевладетель и его жена, у которых больше не было детей, любили свою дочь, как любят единственного ребенка, и страшились ее потерять. День за днем они пребывали в печали и в надежде, что она образумится. Но время шло, отец умер, и после его похорон мать снова стала умолять свою дочь выйти замуж, однако дочь и слышать об этом не хотела. Как-то раз в ту пору, темной ночью, явился ей в постели дьявол. Он принялся с нежностью уговаривать девушку снизойти к его любви и пообещал, что она никогда его не увидит. Тогда она спросила, кто он. «Я чужестранец, — отвечал дьявол, — и, так же как вы не хотите видеть мужчину, я не могу видеть женщину, с которой жаждал бы разделить ложе». Девушка протянула в темноте руку и ощутила его тело, которое показалось ей прекрасным. И она возлюбила его всей душой и удовлетворила свое желание, желанное для ее матери и для избранника.

Так ночь за ночью прошел месяц, она отяжелела, а потом родила, и все вокруг только диву давались, потому что никто никогда не видел отца ребенка, она же не имела охоту о нем говорить. Ребенок оказался мальчиком, и назвали его Мерлином{96}. А когда исполнилось ему одиннадцать лет, его отвели к Утеру Пендрагону{97}.

После того как герцог Тинтажельский умер от измены Утера Пендрагона и Мерлина, обманувших герцогиню Эжерве ради любви к ней Утера Пендрагона, Мерлин удалился в глухой лес, мрачный и древний. По природе своей Мерлин был в отца: коварный и вероломный, он знал все, что только может знать извращенное сердце. Жила в том краю девица невиданной красоты, которую звали Вивиана, или Эвиена{98}. Мерлин полюбил ее и стал все чаще приходить днем и ночью туда, где мог ее застать. Девица эта была умна и учтива, она долго не подпускала его к себе, пока однажды не уговорила Мерлина признаться, кто он, и он сказал ей правду. Девица дала слово исполнить все, что он захочет, если сначала волшебник обучит ее хотя бы толике своих чар и премудростей. И Мерлин, который любил ее так, как не может любить ни один смертный, обещал научить ее всему, о чем она попросит. «Я желаю, — отвечала она, — чтобы вы мне сказали, как, каким образом и при помощи каких заклинаний я могла бы заточить, кого захочу, и там, где захочу, и чтобы никто не мог ни войти туда, ни выйти оттуда. А еще хочу, чтобы вы меня научили, как я могу усыпить того, кого пожелаю».

«Для чего, — спросил Мерлин, — вам нужно знать все это?»

«А вот для чего, — отвечала девица. — Если бы мой отец проведал, что вы хотите разделить со мной ложе, он убил бы меня тотчас, и я должна быть уверена в том, что он спит, когда мне это потребуется. Но не вздумайте меня обмануть и знайте, что в таком случае не видеть вам ни моей любви, ни моего расположения».

Волшебник обучил ее всему, о чем она попросила, и девица записала заклинания, которые услышала, и стала произносить их всякий раз, как он к ней приходил. И тогда Мерлин ненадолго засыпал. Так она уходила с ним все глубже в лес, и когда он ее покидал, то всякий раз думал, что то была ночь любви. Она могла обманывать его, поскольку он был смертным, но он был еще и дьяволом, и ей оказалось не по силам обмануть его до конца, ибо дьявол не дремлет. Наконец, благодаря Мерлину она узнала столько чудес, что разверзла перед ним землю, и он сошел в могилу посреди леса, глухого, мрачного и дикого. Сотворившая все это была озерной девой. Она жила в озере и могла выходить из него, когда хотела, и возвращаться в него по своему желанию, — сомкнув ноги и ныряя в глубину.

Будучи в полном сознании, чародей сошел в могилу и лег там, как лежат в могилах трупы. Озерная дева привалила сверху камень и, убедившись, что гробница плотно закрыта, громко рассмеялась. Итак, Мерлин умер. Но поскольку по природе своей он был бессмертен, хоть и стал жертвой женских козней, то душа его оставалась живой в мертвом теле. А снаружи, сидя на могильном камне, смеялась озерная дева, которую звали Вивиана, или Эвиена, и смех ее будил эхо в лесу, глухом и мрачном. Успокоившись, она воскликнула, полагая, что никто ее не слышит: «Древнее отродье дьявола мертво! Я заколдовала коварного и вероломного колдуна, которого охраняли змеи, гидры и жабы, я так сделала, потому что молода и красива, потому что сама коварна и вероломна, потому что и мне ведомы змеиные чары, потому что и меня любят гидры и жабы. Я устала от этой работы. Сегодня начинается весна, цветущая весна, я не выношу ее; но она пролетит быстро, эта душистая, завораживающая меня весна. Боярышник покроет землю лепестками цвета невинности. И от всех моих танцев останется только невольная пляска зыби на поверхности озера. Но горе! Весна неизбежно вернется, и вновь зацветет боярышник. И тогда я покину землю, как бывает каждой весной, и запрусь в моем дивном подводном дворце, наполненном легким мерцанием драгоценных гемм. Но горе! И она неотвратима, эта невольная пляска зыби на поверхности озера. Я заколдовала старого колдуна, коварного и вероломного, а меня, колдунью, покорят и околдуют неотвратимая весна и неотвратимая пляска озерной зыби. Все справедливо устроено в мире: старый чародей, коварный и вероломный, умер, а когда я стану старухой, весна и озерная зыбь убьют и меня».

Мертвый Мерлин лежал в гробнице, однако душа его была жива. «Сударыня, — раздался голос его души, — почему вы это сделали?» Озерная дева вздрогнула: это был голос чародея, он исходил из могилы, но был ей незнаком. Не ведая о его душе, дева решила, что плоть его еще жива, и, ударив ладонью по теплому камню, на котором сидела, она воскликнула: «Смирись, Мерлин, ты живым сошел в могилу, но уже погребен и скоро умрешь!» Мерлин в душе улыбнулся и тихо произнес: «Я уже мертв. А теперь уходи — ты свое отплясала, пьеса твоя окончена».

Только сейчас, при звуке неведомого ей, но истинного голоса его души, озерная дева почувствовала, как устала она танцевать. Потянувшись, она вытерла капельки пота со лба, и от этого движения венок из цветов боярышника упал с ее головы на могилу чародея. Дева вновь рассмеялась и так ответила Мерлину: «Я прекрасна, как сад в апреле, как лес в июне, как фруктовая роща в октябре, как снежная равнина в январе». И, раздевшись, она восхитилась своей красотой. Она была как апрельский сад, где над землей вздымаются гривы петрушки и укропа, как июньский лес, густой и овеянный поэзией, как фруктовая роща в октябре, полная спелых плодов, округлых и аппетитных, как январская равнина, белая и холодная.

Чародей не отзывался, и дева подумала: «Он умер. Подожду немного. А потом отправлюсь в мой дивный подводный дворец, наполненный легким мерцанием драгоценных гемм». Одевшись, она вновь опустилась на камень надгробья и, ощутив его холод, громко сказала: «Ну вот, чародей, теперь ты и вправду умер, твой могильный камень подтверждает это». Она обрадовалась так, словно прикоснулась к самому покойнику, и добавила: «Камень говорит мне, что ты умер, труп твой уже холоден, и скоро уже ты сгниешь». И, расположившись на могиле, она замолчала, прислушиваясь к шуму леса, глухого и мрачного.

Время от времени издалека доносились печальные звуки рога — это Говэн, рыцарь Благородных Дев, единственный в мире, кто мог еще знать, где находится Мерлин, трубил в свой провидческий рог, будоража окрестности. Солнце садилось, и вслед за ним исчезал вдали и Говэн. И поскольку земля кругла, Говэн и солнце становились все меньше и меньше, — и так далеки отсюда были солнце и Говэн, и так схоже было их предназначение, что они сливались воедино{99}.

Лес наполнялся хриплыми криками, шорохом крыльев и шелестом песен. Призрачные тени скользили над могилой чародея, мертвого и безгласного. Озерная дева сидела не шелохнувшись и с улыбкой вслушивалась в эти звуки. К могиле сползались змеиные выводки, то там, то здесь мелькали феи, двурогие демоны и ведьмы, пропитанные ядовитыми испарениями болот.

Змеи

Мы шипели и не могли бы шипеть лучше, и это шипение было нашим лучшим зовом. Но ни разу нам не ответил наш соплеменник, тот, кого мы любим и кто умереть не может. Мы ползли — а кому не ведомо, что ползущие могут проникнуть повсюду. И если они вроде нас — гибкие, тонкие и скользкие, — то самые узкие щели для них подобны широким воротам. Но мы не смогли отыскать его, нашего соплеменника, того, кого мы любим и кто умереть не может.

Толпы двурогих

Эй вы, нелепые сосиски, умеющие ползать, к какому такому племени причисляете вы Мерлина? У него не было с вами ничего общего, он вовсе не был земным, не то что вы. Он порождение небес, ибо мы, дьяволы, сошли сюда с горних вершин.

Змеи

Да, мы шипим, шипим, но ни к чему нам спорить с вами, дьяволы, поскольку вас просто не существует, однако мимоходом мы все же заметим: есть рай на земле, и нам он известен. Вот и ползем мы вперед и шипим, шипим!

Жабы

Пускай прозвучит и наш печальный призыв, потому что мы тоже хотим отыскать Мерлина. Он нас любит, и мы его любим. Мы тоже могли бы сыграть свою роль в этом странном спектакле. Давайте же прыгать, давайте искать его! Мерлин любил все то, что красиво, а это гибельное пристрастие. Но мы бы не стали его обвинять: мы и сами влюблены в красоту.

Два друида

Мы тоже ищем его, поскольку он ведал наши науки. Он знал, что нет лучшего средства от жажды, чем лист омелы во рту. Он ходил в белом, как мы, но, сказать по правде, наше платье усеяно пятнами от человечьей крови, а местами оно обгорело. У него была арфа, которую мы нашли вон там, под кустом боярышника, певучая арфа с порванными струнами{100}. Неужели он умер? Когда-то нас было много, мы были вместе, и это давало нам власть. Но сегодня осталось нас, может быть, только двое. Что же нам делать? Мы только издали можем беседовать друг с другом? Ветра еще повинуются нам и разносят повсюду звуки наших арф. И бог Люгю{101} нас еще охраняет, жестокий бог, а вот его ворон: он с карканьем кружит над землей и ищет того, кого ищем мы.

Сумерки спустились в глухой потемневший лес. И ворон, каркая, сел на могилу чародея возле неподвижной озерной девы.

Друиды{102}

Ворон бога Люгю исчез. Продолжим поиски. Если бы у нас было время, мы в прихотливых строфах восславили бы Мерлина и его участь так, чтобы эхо отозвалось по всему лесу. Но мы не можем найти того, кто одет в тунику, подобную нашей; но раз уж мы снова вместе, хоть побеседуем от души.

Ворон

Одна жива, другой мертв. Чую сладостный трупный запах, но клюв мой не в силах крошить камень. Тем хуже: все достанется терпеливым червям. Злодеи те, кто хоронит мертвых в таких могилах. Нас они оставляют без пищи, а им трупы ни к чему. Дождусь ли я своей мертвечины? Нет, скорее я сам умру от голода, покуда мои птенцы ждут кормежки. Я знаю, где Мерлин, но мне ни к чему это знание. У городских ворот умирают такие же, как он, и их никто не хоронит. Их глаза вкусны, а еще я могу найти отменную падаль; но непростое у нас ремесло, ведь грифы сильнее нас — эти мерзостные ублюдки не умеют улыбаться и настолько глупы, что я никогда не слышал от них ни единого слова. А мы, жизнелюбцы, готовые жить даже в неволе, лишь бы нас хорошенько кормили, — мы охотно учимся говорить, хоть бы и на латыни.

И, каркая, он улетел.

Первый друид

Что делаешь ты один на горе, в тени священных дубов?

Второй друид

Каждую ночь я вострю мой серп, и когда луна, ущербная слева, становится ему подобна, я приношу в жертву приговоренного к смерти. Вот недавно приходил ко мне один король и спрашивал, можно ли ему жениться на собственной дочери, в которую он влюбился. Я отправился с ним во дворец, увидел принцессу, всю в слезах, и развеял сомнения старого правителя. Ну а ты что поделываешь?

Первый друид

Я смотрю на море. Я учусь опять превращаться в рыбу. В моем доме жили несколько жриц. Я их прогнал; даром что девственницы, они истекали кровью. Женская кровь портила воздух в моем жилище.

Второй друид

Ты слишком чист, ты умрешь прежде меня.

Первый друид

Ты этого не знаешь. Однако не будем терять время. Воры, жрицы и даже рыбы могут занять наше место — что же тогда нам останется делать? Будем жестоки, и нам подчинится вселенная.

Тем временем пришла в лес фея Моргана. Она была стара и безобразна.

Моргана{103}

Мерлин! Мерлин! Я так тебя искала! Что за колдовство удерживает тебя под цветущим боярышником?.. Дружба моя жива, несмотря на разлуку. Я покинула мой замок Безвозвратный на горе Гибел{104}. Я покинула в замке Безвозвратном юношей, которых люблю и которые всей душой любят меня, равно как любят они природу, дам, гуляющих по фруктовым садам, и даже античных наяд. Я люблю их за все то, что они скрывают под гульфиками, увы, слишком часто мягкими, а еще я люблю древних циклопов, несмотря на их дурной глаз. А Вулкан, хромой рогоносец, наводит на меня такой страх, что, завидев его, я начинаю пускать ветры с шумом, подобным треску хвороста в очаге. Мерлин, Мерлин! Не я одна его ищу. Все пришло в волнение. Вот два друида, ждущие знака о его смерти. Я готова ублаготворить их: пусть будут счастливы, хотя и обмануты, и уйдут с миром.

Как подобает, она взмахнула рукой, и возник мираж. Перед глазами довольных друидов появилось озеро Ломонд{105}, а на нем — триста шестьдесят островов. У самой воды стайками прогуливались барды, извлекали жалобные звуки из маленьких арф и напевали стихи, затверженные наизусть, не понимая их смысла. Внезапно прилетели орлы, и каждый из них опустился на свой каменистый островок, потом орлы взлетели и, собравшись в стаю, исчезли за горизонтом. Мираж рассеялся. Тогда друиды обнялись, радуясь своему могуществу ясновидцев, а сладострастная фея посмеивалась над их легковерностью.

Песня друидов{106}

Бог дровосеков и богиня молнии,

О чем полет орлиный говорит?

О том, что та, чьи груди мы запомнили,

Сегодня чародея умертвит.

Пусть за орлом, летящем к солнцу в темени,

Следит тот бог, что покарает нас, —

А мне желанней ворон, что на темени

Сидит во тьме и склевывает глаз.

О черный ворон, прядающий в сторону,

Нашел ли ты холодный свой менгир{107}?

А в тесной яме что желанней ворону,

Чем этот труп гниющий, этот пир?

Мой дом на море, твой на горной тверди, и

Теперь мы разойдемся по домам,

Но прежде, брат, мне поклянись в бессмертии:

Мертв чародей, любовь осталась нам.

Друиды распрощались друг с другом; Моргана все окликала Мерлина, и чародей, который был мертв, но чья душа оставалась живой, сжалился над своей подругой. Он заговорил, однако озерная дева, по-прежнему неподвижно сидящая на могиле, не услыхала ни звука.

Голос мертвого чародея

Я мертв и хладен. Но твои миражи могут сгодиться и для покойников; прошу тебя, оставь на моей могиле запасы еды, чтобы мой голос мог ею насытиться. И пусть она будет разной — та на день, а та на ночь, та на зиму, а та на лето, та одного цвета, а та другого, той крошка, а той кусок. Возвращайся в замок Безвозвратный на горе Гибел — и прощай! Потешь себя вволю, а когда на своих кораблях приплывут к тебе мореходы, расскажи им о моей славе. Расскажи им о моей славе, ведь ты знаешь, что я был волшебником и пророком. Не скоро теперь появятся на земле чародеи, но времена их вернутся.

Моргана услышала Мерлина. Не смея ему отвечать, она сотворила над его могилой миражи разнообразных яств, невидимых озерной деве. А потом вернулась на гору Гибел, в свой замок Безвозвратный.

Торжественная речь первого друида

очень далеко, на берегу Океана

Про все, что на слуху, я этой арфе вслед

Спою — про вас троих на берегу, про сходство

Менгира с божеством: восстав, глядит на свет

Бог, без тестикулов познавший детородство.

Я от коровьих губ прибоя ослабел,

Как бедра, берега им распахнули устья,

И воткнуты дубы в сухую плоть омел;

Трех жриц на берегу один познать берусь я.

Крестясь, к вам моряки плывут в недобрый час,

Крещенные, они — как дикий рой без улья.

Пловцы скорей умрут, но не достигнут вас,

Их руки над водой, как символы безумья{108}.

Сумерки уже охватили весь лес, глухой и темнеющий. Однако за лесом ночь была светла, а небо покрыто звездами. Второй друид шел на восток, направляясь к высокой горе. И, поднимаясь на нее, он увидел вдали город, окруженный стенами и сверкающий огнями. Тогда с горной вершины взлетел орел и стал парить над этим пылающим городом. На арфе друида лопнула струна — это был знак, что один из богов умер. Другие орлы присоединились к первому и, подобно ему расправив крылья, застыли над далеким сверкающим городом.

Торжественная речь второго друида

очень далеко, на полпути к вершине горы, на отвесной тропе

Бледнеют в небесах поддельные богини,

Зенит одной звездой свинцовой оперен.

Львы Мавритании рычат в своей пустыне,

И клювами пробит орлиный аквилон{109}.

Внизу ползет, как плющ, расплющенное солнце

Большого города, где заполночь светло.

Что ослепленному тем светом остается?

Ждать, чтобы истинное солнце все сожгло.

Между тем в лесу по-прежнему искали Мерлина. Порою доносился пронзительный и в то же время стройный звук — это бог Пан играл на флейте, погоняя стадо прелестных сфинксов.

Стадо сфинксов

Ночь в этом лесу подобна киммерийскому мрак{110}у. А мы загадыватели загадок, все ищем. Мы усмехаемся. Один требует разделить радость на двоих, а получается третий. Отгадывай, пастух!

Несколько сфинксов

А если он падает, уже ничего не поделать — ни наслаждаться нельзя, ни страдать. Отгадывай, пастух!

Сфинксы

Едва ее ранишь, как она начинает испытывать настоящий голод. Отгадывай, пастух!

Стадо сфинксов

Кому по силам умереть? Отгадывай, пастух, чтобы у нас было право умереть по собственной воле.

И они удалились.

Сова

в дупле дерева

Да-да, я узнала этих сфинксов. Они пришли из прошлого. Им должны быть больше по нраву оливковые рощи, в которых я долго жила, почитаемая всеми. Когда-то брали за образец мою мудрость, а мое изображение даже чеканили на монетах. Я хорошо вижу в темноте, я узнаю старинные вещи не хуже антиквара. И я рада, что еще не оглохла: я слышала очаровательные загадки этого стада, которое вечно на грани смерти.

Появилось чудище на драконьих лапах, с кошачьей головой, конским торсом и львиным хвостом.

Чудище Шапалю{111}

Однажды я его видел и не удивлюсь, если он умер. Он был очень стар. Я ищу его, потому что он все знал и мог бы меня научить, как иметь потомство. Однако мне и одному неплохо. Я умею мяукать. Хорошо, если он придет, надеясь, что я покатаю его на спине. Хуже, если он умер, но я не собираюсь из-за этого лезть вон из кожи.

Летучие мыши

тяжело взлетая

Плевать на чародеев! У них отравленная кровь. Нам больше по нраву обжоры, которых разом хватил удар. К сожалению, не часто они объявляются здесь, в лесу. Мы так нежны, наши засосы так сладострастны, и мы влюблены друг в друга. Мы следуем предначертанному, похожи на ангелов, созданы для любви. Неужели нас можно не любить? Разве что комары да пиявки готовы строить нам козни. Мы влюблены друг в друга, и нет ничего более поучительного, чем видеть, как вечерами, при луне, мы летаем парами, мы, подлинные образцы земного совершенства.

Сказочные змеи{112}

прекрасногубые, с чешуйчатыми телами, оставляющие на земле тысячи извилин

Нас куда больше, чем думают. Мы хотели бы впиться в него губами, нашими прекрасными губами. Чародей, мы любим тебя, чародей, ты внушил нам такую светлую надежду, что однажды она непременно сбудется{113}. Разумеется, пока мы молоды и способны к деторождению, ибо потом бесполезно пожирать кого-либо глазами. Коль скоро мы не крещены, мы животные, а потому, вопреки этой светлой надежде, мы нередко забираемся в свои доступные жилища и кусаем сами себя, кусаем себе губы, наши прекрасные губы.

Лягушки

И почему мы всегда оказываемся на бессмысленных шабашах, мы, царицы прудов{114}, хоть и не поем подобно царицам? Все нас домогаются, как вдовствующих монархинь. Ох уж эти трогательные женщины! О женщины!

Ящерицы

едва шевелясь

Что за скверные ночи! Весной по ночам заморозки, но завтра, похоже, солнце вовсю припечет.

Старая сказочная змея

со своим змеенышем

Губы высохли, выцвели губы. Вот и все, чародей, вот и все, выцвели губы мои.

Сказочные змеи

Мы хотели бы впиться в него губами, мы их облизываем, чтобы они казались еще краснее. Чародей, мы любим тебя, чародей! Ах, если бы надежда осуществилась! Разумеется, пока мы молоды и способны к деторождению, ибо потом пожирать кого-либо глазами бесполезно и нам, — не считая того, что мы крещены, мы всего лишь животные и вопреки этой светлой надежде нередко забираемся в свои доступные жилища и кусаем себе губы, наши прекрасные губы, мучаясь от бессонницы.

Сова

не двигаясь

Эти современные, а та, что вот сейчас пришла, древняя. Она несчастна, она вовсе не думает о чародее. Ей и вправду больно. Она очень высокая. Местами на ее теле видны ожоги от небесного огня. Она кричит, как ночная птица, и я горжусь тем, что такая превосходная особа мне подражает. Ух!.. Ух!.. С тех пор как я ее знаю, она много раз становилась матерью.

Змеиный выводок

на лесной опушке

Кто это так жалобно кричит? Это не ночная птица. Голос больше похож на человеческий. За чем дело стало? Нам надобно приподняться и с шипением оглядеться. Если бы двурогие расспросили эту женщину, что кричит, как ночная птица, она бы, конечно, подтвердила наше райское происхождение. Мы видели ее, она была в земном раю, когда там были мы. А мы все шипим, мы ищем нашего соплеменника, того, кого любим и кто умереть не может.

Лилит{115}

кричит, как ночная птица, высоко над лесом

Все дети — мои, я праматерь, все дети — мои! Увы! О бегство! О злоба иерархов! О изгнание! Увы! Я забыла имена ангелов, которые меня преследовали. О Красное море, ты так далеко!

Аббат

в своей келье, отрываясь от рукописи

Лилит вопиет, как зверь в пустыне. Моя душа ужасается, ибо несовершенна, а потому боится Дьявола. Хоть я и стар, но позволь мне, Господи, распорядиться толикой оставшейся жизни, дабы завершить мое земное бытие. Освободи меня, Господи, от жалобных воплей этой отступницы! Возгласы ее смущают мое одиночество, ибо это крики живой женщины. Освободи меня, Господи, от женских криков! Благослови мои труды и прими урожай моей старости! Моя седая старость, белая, как выцветшее надгробье, моя бедная трясущаяся старость прочна и спокойна в любви к Тебе, Господи. Исполни меня желанием неутоленной любви! Не отворачивайся от своего слуги, Господи, даже если из чрезмерной осторожности он сторонится бездны. По правде сказать, бездны созданы вовсе не для того, чтобы от них отворачиваться, но для того, чтобы преодолевать их одним прыжком. Сделай же так, Господи, чтобы я более не слышал криков этой великанши, этой чадолюбивой отступницы, ибо от них ужасается душа моя. И поскольку она отступница, моя душа бессильна что-либо сделать для этой проклятой матери. Смилуйся, Господи, ибо я не молился за ту, что вопиет, как зверь в пустыне, за мать, за проклятую. Но хотя бы во имя урожая моей старости освободи эту мать от Твоих ангелов, освободи эту мать от Твоих благих ангелов, о Господи, Господи, ибо она мать. И во имя Красного моря, Господи, которое после ее изгнания в бессмертие Ты явил своим солнечным небесам и своему избранному народу. Да будет так.

Лилит смолкла и исчезла. Все дети в округе умерли этой ночью. Змеи-искатели продолжали жалобно шипеть в лесу, глухом и мрачном.

Выводок змей

Увы, эта мать исчезла, не успев подтвердить истину. Скрылся свидетель нашего райского происхождения. А мы ведь и впрямь родились в земном раю и всем телом касаемся нашей земли. Мы шипим и ищем этот рай, он существует и нам известен. И с шипением ищем нашего соплеменника, того, кого любим и кто умереть не может.

Сова

в дупле

Теперь, когда замолчала эта кричавшая, как я, в ночи, моя старость кажется мне еще более тяжелой и унылой. Может быть, эта мать ныне счастлива, и стоило бы предпочесть ее горести и стенания моему благополучному ночному гуканью. Сколько всего я вижу и слышу в лесу, глухом и мрачном! Столько созданий древних и нынешних. Опыт мне подсказывает, что эта ночь будет находкой для антиквара.

Толпа созданий, прекрасных и безобразных, веселых и печальных, наполняла глухой и мрачный лес. Явились демоны обоего пола, и среди них — сатиры, фавны и лесные духи; явились гномы и карлы; вслед за нимфами то там, то здесь мелькали вулканы{116}, блуждающие огоньки и крылатые существа, пожиратели огня. В разнообразных старинных экипажах прибыли волшебники со всех сторон света: слепец Тиресий{117}, который благодаря богам мог становиться то мужчиной, то женщиной, Талиесин{118} и Аршелаус{119}. Явились волшебницы — Цирцея{120}, Омфала{121}, Калипсо{122} и Армид{123}а. Явились вампиры, вурдалаки, ламии и лемуры{124} — и лес наполнился пророческим постукиванием кастаньет. Явились вещуньи и прорицательницы — Дельфская жрица{125}, Аэндорская волшебница{126} и Кумская сивилла{127}. Явились дьяволы всех разборов, а также самые красивые дьяволицы и сатанихи. Явились бедные колдуны в поисках тех, кому можно продать их смрадные снадобья, и опытные ведьмы, прислужницы при ворожбе, с их непременной утварью, которая может понадобиться по малейшему поводу, — котелком и метлой. Явились знаменитые маги, алхимики и астрологи. Среди последних выделялись три призрака волхвов, пришедшие из Германии{128}, одетые как священники и с митрами на головах.

Призраки трех волхвов

В давние времена мы часто смотрели на звезды, и как-то ночью одна из них, сверкая в зените, возвестила путь, по которому мы, волхвы, пришли из трех разных царств к одной и той же пещере, однако там уже были набожные пастухи, собравшиеся незадолго до первого дня новой эры. С тех пор нам, священнослужителям из западных стран, никогда больше не светила путеводная звезда, и все же сыновья богов продолжают рождаться, чтобы принять смерть. Ныне ночь Погребального Рождества, мы знаем это, хотя и забыли науку звезд, но зато изучили на Западе науку теней. Мы ждали этой блаженной ночи с того дня, как нам отрубили головы. Мы пришли в этот лес, глухой и мрачный, ведомые тенью. Наши полые головы бескровны, западная бледность покрывает наши лица, в которых нет больше ни капли восточной крови. Мы пришли сюда, ведомые тенью.

Призрак Бальтазара

с лицом мертвеца, белым, как пятна на ногтях

Сын поддельного бога под камнем спит,

Этот старик любовью убит.

Забудем в пути о вещем светиле —

Нас только тень приведет к могиле.

Призрак Каспара

с лицом цвета неплавленного воска

Мы не приносим, подобно волхвам,

Золото, мирру и фимиам,

Однако ртутью, солью и серой{129}

Украсим этот могильник серый.

Призрак Мельхиора

с темным лицом цвета слоновьей кожи

Поруганной честью родившей того,

Кто ведал пророчество и волшебство,

Клянемся забыть о вещем светиле —

Нас только тень приведет к могиле!

Итак, призрак Бальтазара нес ртуть, призрак Каспара — соль, а призрак Мельхиора — серу. Тень, которая вместо звезды указывала им путь, оказалась превосходным провожатым: все трое остановились как раз перед склепом, возложили свои дары на камень, постояли с минуту в задумчивости и один за другим отошли в сторону.

Их место заступили маленькие святые, те простецкие фигурки, которыми украшают Рождественские ясли, — тень указующей тени тоже привела их к надгробию. Крестьяне, вилланы, крепостные, слуги, ремесленники и торговцы принесли на могилу чародея всевозможные яства — склянки с темными винами, ветчину, свиную колбасу, фазаний паштет, изюм, пряности, мак, лавровый лист, розмарин, тимьян, базилик, мяту, майоран, ягоды можжевельника, тмин; были там говядина, свинина и дичь; были фрукты; были бисквиты, круглые пироги, торты, сушки, пирожные с кремом и ватрушки с сыром, а также все виды варенья. Столько яств было положено на могилу, что под ними скрылись и сам камень, и те дары, которые возложили на него призраки волхвов.

Призраки маленьких святых

Ведомые тенью указующей тени, тенью киммерийского мрака, мы несем тебе, сын жрицы{130}, вкусные блюда, бесполезные для тебя. Мы не дарим тебе ничего молочного, поскольку ты презираешь стада, и это столь же верно, как то, что ты не слышишь, как стройным хором мы поем наши фаршированные куплеты{131}. Да, сегодня блаженная ночь, Погребальное Рождество, и поскольку ты не зажег огня, никакой доброй воле не пробиться сквозь этот мрак.

Призраки маленьких святых удалились, а затем исчезли, словно по волшебству, подобно тому, как исчезли призраки волхвов.

Голос чародея

Слишком уж много дивных и волшебных персонажей пришли в этот лес, глухой и мрачный, — не обмануть им меня миражами Похоронного Рождества! Однако дары неподдельны, и я мог бы найти им достойное применение. Проклятые миражи моего Похоронного Рождества! Реальные дары призрачных волхвов слишком роскошны, так роскошны, что я опасаюсь воспользоваться ими наугад, не зная их настоящей цены. Реальные дары призрачных святых наполнили меня радостью, у меня даже слюнки потекли. Увы, про хлеб-то они забыли. Этот волшебный мираж жесток, как желание. Они забыли про хлеб.

Урганда Непризнанная{132}

колдунья без метлы

Среди самых больших редкостей на земле наверняка можно назвать фекалии папы римского, однако меня куда больше устроило бы немного дерьма того, кто нынче умер. Я ищу именно этот уникальный продукт, а вовсе не само тело чародея. Ненавижу спать с трупами, но что еще делать возле трупа, как не спать.

Колдун

Я знаю превосходные травы и растения против ворожбы: ирландскую траву, селаж{133}, мандрагору, белый вереск. До меня дошел слух, что дева заколдовала чародея, и теперь многие утверждают, что он умер. Я опоздал, но пришел с самыми лучшими намерениями.

Эльфы

в хрустальных башмачках

Поползновения бессильны перед силой воли. Ты ничего не можешь, импотент!

Колдун

Я четырех детей вскормил!{134}

Эльфы

Бедняга! Мы тебе доверим большой секрет. Иди в Арденнский лес, там ты найдешь маленькую речку, поросшую ольхой; это Амблева, в ней полно жемчуга{135}.

Колдун

Спасибо, благодетели. Какой мне теперь резон искать чародея? Я стану искателем жемчуга.

Тут во всей своей красе явились в лес кудесницы, самые вероломные на свете.

Медея{136}

Я с удовольствием расцелую ту, что сгубила чародея. Я расцелую ее, будь она даже призраком. Я презрела науку побегов. Чародей! Плюю на эту землю, как хотела бы плюнуть на тебя самого.

Далила{137}

Бессердечная мать! Ты отдала аргонавту Золотое руно, зато я отрезала волосы у своего возлюбленного. Мы обе любили, но по-разному. Ты любила сильных мужчин, а я была сильной женщиной. Та, что заколдовала чародея, наверняка последовала моему примеру и отрезала у него волосы. Как думаешь?

Медея

Искательница вшей, не говори о волшебстве! Густоволосый после стрижки становится смешным. Стала бы ты сильней или слабей, если бы тебя остригли? Ни то ни другое. Смогла ли бы ты справиться со стриженым без других мужчин? Из-за тебя все пошло прахом. Мужчина всегда был сильнее тебя, сильнее женщин.

Елена{138}

старая и накрашенная

Признаться, в ту пору, когда я любила троянского пастуха{139}, а он любил меня, мне было больше сорока. Но тело мое было прекрасным и белоснежным, под стать моему отцу, влюбленному лебедю, который уже спел свою последнюю песню. Я была хороша, да и нынче я куда красивей той девочки, которую совратил победитель разбойников{140}. Я была на редкость хороша, я знала, как быть красивой и в наготе своей, и в каждодневных борениях. Я знала также (поскольку Полидамна{141} обучила меня этому в Египте), из каких трав делать притирания и приворотные зелья. Я прекрасна и — в колдовстве или во плоти — всегда остаюсь счастливой и неутомимой любовницей, к тому же я никогда не стригла своих возлюбленных и не убивала своих детей. Зачем уничтожать мужчин? Они и без нас умеют истреблять друг друга. Хотела бы я знать, почему эта дева решила убить старика, который был ее любовником, а ведь он, конечно же, был ее любовником.

Анжелика{142}

Кому это ведомо? Она одна это знает, ведь он обучил ее всему, что знал сам. Никто не сможет разгадать загадку смерти чародея. Мужчины и без нас умеют истреблять друг друга. Он уже умер, тот юноша, которого я нашла однажды в лесу, которого я исцелила и который полюбил меня так, как полюбила его я. Тогда мне было сорок лет, и я была хороша более, чем когда-либо. Нет, нет, вовсе нет смысла в том, чтобы женщина убивала мужчину.

Затем послышались жалобные пени. То стенали колдуньи, дьяволицы, чародейки и волшебницы.

Женский хор

Вот он, живой дух, живой запах женщины, в этом лесу, глухом и мрачном. Самцы вступают в пору спаривания, думая, что вымысел становится правдой. Но Анжелика только прикидывается живой в этом лесу, глухом и мрачном.

Мужской хор

Разве это столь редко и странно? Иногда вымысел становится разумным и вглядывается в то прекрасное, что существует в его образах. Какой же образ в наш век прекраснее образа Анжелики? Мы тебя любим, разумный вымысел, мы тебя любим, потому что ты подобно нам ищешь высшую красоту века — труп чародея. Однако наш разум беспомощен: чародей погребен, и мы никогда не сможем его увидеть. Разумный вымысел, мы и впредь будем любить тебя, чтобы скорбеть до конца наших дней, ибо отныне мы тоже разумны, но слишком поздно: этот прекрасный, прекраснейший труп погребен, мы никогда его не увидим, и, несмотря на всю нашу любовь, ты так и сгинешь бесплодным в нашем бесформенном сознании, ты, разумный вымысел, который мы так любили.

Анжелика

На самом-то деле я жива и счастлива в любви, куда счастливее той, чьи звездные братья, Диоскуры, мерцают на небе{143}. Да, я жива, жива! Я родилась на Востоке, проклятая нечестивица, тогда-то я и была призраком, а вовсе не теперь, когда я живу по-настоящему и проклинаю вас, порождения вымысла, поскольку с тех пор я крестилась, приняв крещение от самого чародея.

Смешанный хор

Китаянка{144} взывала к нам своим истинным голосом. Однако это не зов невинности, это жалкое признание. Посмотрите, как она преклоняет колени. Она не молится, она прикрывает лицо руками от стыда. Ее скорбь показная. Ее стыд — признак злобности. Неужто труп чародея был настолько постыден, что его надо было зарыть и спрятать от наших глаз? Увы! Увы, славный труп, должно быть, смердит.

Женский хор

Она не девственница. Надо бы за нее помолиться.

Анжелика

Я вас проклинаю! Да, я не девственница, но я царица, возлюбленная, мое имя говорит само за себя. Я буду спасена.

Неслыханный хор небесных чинов

Имеющая ангельское имя его достойна. Возлюбим же ее и передадим эту любовь из уст в уста, от одного безмолвного имени к другому, чтобы и наши имена говорили сами за себя. Откроем же пред ней небесные врата, ибо она возлюблена нами.

Анжелика

Восхваляю тебя со скорбью, моя черная греза, сон моей судьбы.

Неслыханный хор небесных чинов

Эта сорокалетняя прекрасна, как юная девственница, поскольку у нее ангельское имя. Она забыла все языческое, колдовское, все данное ей от природы. Ее имя повергает самцов в нерешительность. Откроем же пред ней небесные врата, ибо она уже на коленях.

Мужской хор

Мы тебя любим, о коленопреклоненная Китаянка, мы тебя любим вопреки твоему имени.

Один за другим они изнасиловали этот разумный вымысел, эту прекрасную и точную копию живой Анжелики. Лес, глухой и мрачный, наполнился древними криками сладострастия. Живая, она еще долго трепетала, а потом, вся израненная, умерла. Тело ее содрогнулось с последним хрипом бесстыдной страсти и, все еще на коленях, согнулось так, что голова мертвой коснулась земли. Ночной мрак не стал помехой грифам, которые со всех сторон слетелись на запах трупа и, разорвав на лоскутья, унесли по ту сторону небес зримую плоть покойницы.

Неслыханный хор небесных чинов

Душа этой бесплодной сорокалетней очистилась в радостной муке. Она пребудет обнаженной на небесах, где ее введут в дом огня{145}, ибо имя ее сказало само за себя.

Изнасилованная

Ничего более не знаю, все неизреченно, и больше нет тени.

Архангел

неслыханный, мимолетом

Она спасена благодаря своему имени. Она все сказала и ничего более не знает.

Архангел Михаил неслыханный и победоносный

Прежде бывало, что иных осуждали на муки, несмотря на их имя. Не говорите: она спасена. Сущность ее теперь обнажилась. Она возносится, она решительна, она знает, что делает, у нее нет имени.

Херувим

Спасена, спасена, раз ее не видно, она уже слилась с Богом.

Мужской хор

Ну да, она божественна.

Неслыханный хор небесных чинов

Она спасена, потому что у нее ангельское имя.

Архангел Михаил

Она проклята.

Тщетно, от сферы к сфере, искала мировая скорбь то место на небесах, где могла быть обреченная душа.

Огорчились насильники и с протяжными заунывными стонами исчезли из леса, глухого и мрачного. На прогалине, разбросанные по земле, остались лежать кости их жертвы, чью плоть унесли грифы на одну из кружащихся горних сфер. И только несколько фей, не знающих, что произошло, все еще бродили в поисках чародея по лесу, глухому и мрачному.

Мадуана{146}

Это справедливо, если его обманули. Он сам из тех, кто при случае даже фею обведет вокруг пальца.

Лори{147}

Сестра моя, ты говоришь о Ларисе, о том рыцаре, который обманул тебя в Мальвернском лесу{148}? Что ж, если любишь, можно и обмануться.

Элинор{149}

Ты так говоришь, потому что безответно любишь Говэна, солнечного рыцаря. Озерная дева не обманывала чародея.

Мадуана

Чародей прекрасен, но страшно обманут. Беда, если он и вправду мертв.

Лори

Так ли это? Вот дева исчезла.

Элинор

Может, она сама и умерла?

Мадуана

Возможно. Вот был бы мне подарок, я мечтаю, чтобы чародей обратил на меня внимание! Но способна ли она умереть?

Лори

Конечно, она на все способна. Если она умерла, то от родов.

Элинор

Не будем ничего придумывать. Все говорят о смерти чародея, а у нас о ней какие-то смутные сведения.

Лори

Зато у нас есть сведения о его жизни.

Мадуана

Только он один все знает.

Элинор

А дева? Дева?

Лори

Ей никогда не будет ведома истина.

Голос мертвого чародея

Я мертв и хладен. Уходите, феи; она бодрствует здесь, на могиле, заваленной прекрасными дарами, — та, кого я люблю, что знает больше, чем знаю я, но так и не смогла меня постичь. Уходите. Вскоре мой труп сгниет, и я не хочу, чтобы вы меня этим попрекали. До самой смерти я пребываю в тоске, и когда мое тело было живым, оно исходило кровавым потом. До самой смерти моя душа пребывает в тоске, и причиной тому мое Погребальное Рождество, эта драматическая ночь, в которой предан проклятию вымышленный образ, оказавшийся на моем месте, разумный и обреченный.

Феи

Совершилось!{150} Пойдем в другое место, поразмышляем над нашим невольным проклятием{151}.

Феи удалились, и покуда озерная дева все еще сидела на могиле чародея, подрагивая от озноба, вновь появилось чудище Шапалю на драконьих лапах, с кошачьей головой, конским торсом и львиным хвостом.

Чудище Шапалю

Мяукал я, мяукал, но повстречал только ночных сов, которые подтвердили, что он умер. У меня никогда не будет потомства. Его имеют только достойные. Признаться, за собой я никаких достоинств не знаю. Я нелюдим. И проголодался, очень проголодался. Вот достоинство, которое я в себе открыл: я голодный. Нужно найти еду. Кто ест, тот не одинок.

Несколько сфинксов отстало от прелестного стада бога Пана. Темнота оказалась им не помехой, — глядя на чудище мерцающими проницательными глазами, они приступили к нему с вопросами.

Сфинксы

Твои ясные глаза выдают смышленое существо. Ты такой же, как мы: в тебе множество «я». Скажи истину. Вот загадка. Она нетрудная, потому что ты все-таки животное. Что самое неблагодарное? Отгадывай, чудище, чтобы у нас было право умереть по собственной воле. Что самое неблагодарное?

Чародей

Рана самоубийцы. Она убивает своего творца. Я говорю вам это, сфинксы, из соображений высшего гуманизма: вам всегда казалось, что вы на пороге смерти, пусть же у вас будет право умереть по собственной воле.

Сфинксы, отставшие от прелестного стада бога Пана, встали на дыбы, побледнели, улыбка на их лицах сменилась мерзкой, панической гримасой страха, и вдруг, выпустив когти, они вскарабкались на деревья, каждый на свое, и с самого верха низверглись на землю. Чудище Шапалю, ни о чем не догадываясь и ничего не понимая, стал невольным свидетелем внезапной смерти сфинксов. Он насытил свой лютый голод, сожрав их еще трепещущие тела. Между тем в лесу светлело. Опасаясь прихода дня, он быстрее заработал челюстями и сладострастным языком. И едва настал скорбный рассвет, чудище Шапалю бросился в самую темную глушь. С зарей лес наполнился шумом и ослепительным светом. Проснулись певчие птицы, а старая мудрая сова заснула. Много разных слов прозвучало этой ночью, но чародей удержал в памяти и до конца осмыслил разве что слова обманутого друида, пришедшего к морю: «Я учусь опять превращаться в рыбу». И улыбнулся, вспомнив изречение мяукающего Шапалю: «Кто ест, тот не одинок».

Солнце освещало лес, прохладный и цветущий. Птицы щебетали. Ни единого человеческого звука не примешивалось к лесному шуму. Озерная дева ощутила благотворность первых лучей. Даже намек на окружающую беду ее не тревожил, наоборот, радость от встречи с утром росла в ней, поскольку она была уверена, что чародей, лежащий в могильных потемках, не разделит с ней эту радость. Муравьи и пчелы суетились во имя благополучия своих мирков, но озерная дева не обращала на них внимания, она презирала племена, стада, вообще любую толпу. Немало мерзостей унаследовала она от чародея, пока он обучал ее. И именно из жестокости избрала она лес местом его погребения. Тем временем солнце осветило вдали город — со всех сторон он был окружен стенами и рвами со стоячей водой. Этот город, в который можно было войти через трое ворот, назывался Оркенизой{152}, и по его мостовым во все стороны сновали барышни, менестрели, обыватели и каноники. Повсюду распахивались низкие двери и открывались лавки торговцев александрийским ладаном, перцем, воском, тмином, суконными товарами, кошельками, игральными костями, а также сапожные, скорняжные, ювелирные мастерские и меняльные лавочки; золотых дел мастера чеканили серебряные чаши и золотые кубки. На рассвете из этого города вышел пешком рыцарь по имени Тиоле{153}. К полудню Тиоле дошел до опушки леса, в котором лежало в земле, как и положено трупам, тело чародея. Поплутав по чащобе, где ему не встретилось ни тропы, и утомившись, путник опустился у подножия раскидистого бука. А потом принялся весело насвистывать. К слову сказать, рыцарь Тиоле обладал удивительным свойством: он умел свистом подзывать животных. И вот весь лес пришел в волнение, все загудело и задрожало от бега и прыжков. Со всех сторон слетелись птицы и уселись на самых низких ветвях дерева, к стволу которого прислонился Тиоле, со всех сторон сбежались звери и тесным кольцом окружили насвистывающего рыцаря. Явились грифоны, драконы, чудище Шапалю, голуби, снежные барсы, химеры, сказочные змеи и змееныши, сфинксы, всегда живущие на пороге смерти, лисы, волки, пауки, змейки, скорпионы, драконы-тараски{154}, жабы, саранча, лягушки и их головастики, барсуки, пиявки, бабочки, филины, орлы, грифы, малиновки, синицы, снегири, сверчки, соловьи, коты, оборотни, стада голодных коров и стада тучных в сопровождении быков, летучие мыши, ласки, мухи, куницы, Бегемот{155}, медведи, цикады, ихтиозавры, стада оленей с оленятами, Левиафан, лани, кабаны, мокрицы, черепахи, двуутробки, лесные совы, шершни, гадюки, ужи, аспиды, питоны, павлины, козодои, пчелы, муравьи, комары, стрекозы, богомолы. Все пресмыкающиеся и четвероногие, все птицы, все крылатые и бескрылые насекомые, все, кто только мог услышать веселый свист, сошлись на этот зов и внимательно уставились на Тиоле. Однако рыцарь перепугался, увидев вокруг себя такое скопище животных. Он встал с земли и огляделся по сторонам. Сотни дружеских глаз смотрели на него; тогда, приободрившись, Тиоле сказал:

«Я злоупотребил своими возможностями. Я-то свистел, чтобы поразвлечься. А вы все пришли ко мне. И вот я стою среди вас, одинок и безоружен. Простите, что бессмысленно вас созвал, видите, у меня даже собак нет, чтобы защититься. Видите, я у вас в плену и боюсь вас. Вы откликнулись на мой свист, но я вам чужак, я ничего не смыслю в пении птиц, в криках зверей, в шевелении усиков насекомых. Я чужак. Уж коли я вас собрал, воспользуйтесь этим, но дайте мне уйти ради вашего благополучия, да и моего тоже, все равно я не могу вас ничему научить».

Молодой соловей

К сожалению, он прав.

Ихтиозавр

Тиоле! Никто из нас не считает тебя чужаком; однако ты прав. Мы тебе чужие.

Левиафан{156}

Иди, но не свисти больше, иначе тебе подобные примут тебя за змея.

Круг животных разомкнулся, и рыцарь Тиоле пошел сквозь лес в сторону города Оркенизы.

Едва он скрылся, животные взволновались и разделились — самцы отошли в одну сторону, самки в другую. Осталось только несколько гермафродитов да тех, кто вообще не имел пола. Бегемот вышел из группы самцов и заговорил. Все животные ему внимали.

Бегемот

Обратили ли вы внимание на примечательные доводы человека? Мы ему, видите ли, стали чужаками. Частичка правды в этих словах есть, но все остальное — сущее бахвальство. Ему было бы лучше остаться с нами, а нам лучше воспользоваться теперь тем, что он нас собрал; ушел же он отсюда трусливо. Я могу говорить от имени вас всех: я один вынашиваю все те ясные мысли, что каждый из вас по отдельности имеет при себе. Поэтому, если никто не возражает, я объявляю себя диктатором… Итак, я диктатор. Слушайте голос первозданного Бегемота. Теперь мы расселимся в этом лесу с могилой посередине, будем жить приятно и общительно и играть в игру под названием «кто умрет первым». Однако в игру будут приняты не все животные. Прежде всего, из нее исключаюсь я, как диктатор, поскольку я первозданен, уникален, непоколебим и к тому же, полагаю, бессмертен. Также исключаются все бесполые, ни самцы, ни самки. Они продолжат свою полезную работу и будут добывать нам ежедневную пищу. Что касается гермафродитов, то, естественно, они должны быть ликвидированы, поскольку существование их бессмысленно.

Едва Бегемот закончил свою речь, как животные набросились на гермафродитов, и, поскольку то, что сказал диктатор, всем показалось разумным, те, не сопротивляясь, позволили себя уничтожить. Таким образом плотоядные млекопитающие получили свой первый завтрак. Чудище Шапалю тоже был не прочь утолить зверский голод, который был единственным его достоинством. Тем не менее, разместившись перед Бегемотом, он произнес:

«Возможно, некоторые бесполые животные и обладают коллективным разумом, понуждающим их работать на других, как на самих себя; я же батрачить не буду. Да, я не могу произвести потомство, зато у меня превосходный аппетит, он меня сводит с другими существами, а большего мне и не надо. К тому же я скверный работник, и если вы на меня надеетесь, то рискуете околеть с голоду. Правда, подобный исход и есть цель вашего эксперимента. Но, в сущности, все это мне безразлично, поэтому я предпочитаю остаться свободным. Прощайте».

И, мяуча, ушел.

Тогда заговорили сказочные змеи:

«Мы, пожалуй, тоже уползем, поскольку наша цель совершенно иная. Мы надеемся на человеческий поцелуй. Нам так хотелось получить его у этого рыцаря, который только что здесь насвистывал, но, увы, он ушел, даже не взглянув на наши прекрасные губы. Нам нет никакого резона оставаться с вами, ведь, получив человеческий поцелуй, мы рассчитываем стать совсем другими. Прощайте».

Бегемот

Сказочные змеи, вы считаете себя чужаками среди нас, но вы обманываетесь в происхождении человека да и в своем собственном. Другие куда ближе к преображению, чем вы. Да и сам человек, на что он-то надеется? Только на нечто туманное, и все же он ближе к преображению, чем вы.

Но сказочные змеи не вняли словам Бегемота и, прихватив змеенышей, уползли в свои доступные жилища, облизывая губы, чтобы они казались еще краснее.

Тогда заговорили сфинксы:

«Наша цель тоже другая. Мы загадываем загадки, чтобы иметь право умереть по собственной воле. Прощайте».

Бегемот

Пусть уходит это стадо, которое всегда пребывает на пороге смерти. Если бы они остались, наша игра никогда бы не кончилась. Пусть они будут победителями, ведь мы всего лишь животные. Ступайте, прелестные сфинксы, идите в Оркенизу или в Камалот{157}, быть может, вы встретите там проницательных ученых, которые ничем не пренебрегут, ни постом, ни бессонными ночами, чтобы вы смогли умереть по собственной воле и даже торжественно.

Сфинксы

Нам не нужны твои советы, Бегемот! Здесь, вокруг могилы, разбросаны останки сфинксов. Мы могли бы умереть и оставшись с вами, но вовсе не благодаря вам. Ради вашего же благополучия мы отправляемся на поиски своей добровольной смерти. Прощайте.

Прелестное стадо сфинксов удалилось и догнало Пана, своего пастуха.

Скорпионы

Мы тоже уходим. И у нас цель иная, хотя мы также хотим умереть без принуждения, но не так, как умирают сфинксы. Мы это делаем, когда захочется. Нам не нужно специально лишать себя жизни, мы умираем при любом удобном случае, понравится — и все. Прощайте.

Бегемот

Вы несправедливы, скорпионы. Уходите, вы не достойны жить даже ради того, чтобы узнать на опыте, что такое невольная смерть.

Скорпионы удалились; у могилы чародея остались только те животные, которые были расположены к экспериментам. Бесполые по привычке принялись за поиски ежедневной пищи. Остальные по сигналу Бегемота перемешались и стали совокупляться в соответствии со своими вкусами и видами.

Однако мертвый чародей все слышал; он ненавидел племена, стада и вообще любую толпу, поэтому пришел в неописуемый гнев и принялся кричать — это был самый неслыханный голос в лесу, цветущем и солнечном.

Голос чародея

Безумные животные, неужели вы и вправду так далеки от вашего грядущего преображения, что этот неповоротливый Бегемот, этот зверь зверей без роду без племени, смог вас убедить? Вы что, слепые? Он же бессилен, этот диктатор. Верьте мне, я люблю вас и знаю каждого из вас по имени. Разделитесь и не плодитесь, пока вы не пожрали друг друга от голода.

Животные не услышали голос чародея и продолжали свои кладбищенские совокупления под бесплодной диктатурой Бегемота.

С того мгновения, как рыцарь Тиоле засвистел, чародей начал постигать, что внутри его трупа вершится большая и серьезная работа. Все скрытые, все паразитирующие существа, которые томились от тоски в течение жизни человека, оживились, заспешили навстречу одно другому и принялись оплодотворять друг друга, ибо наступил час гниения. Чародей предал проклятию все эти орды, но он осознавал, что труд, цель которого — до белизны обнажить человеческие кости, полезен и необходим. Он даже обрадовался, когда представил себе, что его труп еще какое-то время будет полон жизни.

Гниющий чародей

Свист, изначальный человеческий зов, ты собрал первые племена. И первые стада объединились по твоей воле. У рыцаря хорошая память, он вспомнил свист первобытных людей. Вот откуда пришла беда. Древний свист, из-за тебя я ныне начинаю гнить. Мое тело, мое бедное тело, пусть же тебе хорошо гниется в земле. Могилы куда естественнее, чем урны, но они занимают много места. Безумные животные, уходите подальше от этого Бегемота без роду без племени и добывайте огонь, говорю вам: ищите и добывайте настоящий огонь, и, если на свое счастье вы сможете его сохранить, — сжигайте трупы. Вперед, животные, время глупостей кончилось, собственно говоря, теперь-то и начинается игра. Кто умрет первым? Бедные животные, ваши глаза печальны, есть еще время, разделитесь и прекратите кладбищенские игрища, из них извлечет выгоду один лишь Бегемот.

Однако животные продолжали свои похоронные любовные утехи. Тогда взволновалась и озерная дева, которой чародей передал ненависть к племенам, стадам и вообще к любой толпе.

Озерная дева

Животные! Столько всяких тварей и ни одной рыбы, ни морской, ни речной. Подлый свист вас созвал и объединил. Теперь я зову! Мой зов полон мужества, он страшит и разгоняет. Животные, разбегайтесь от страха! Коровы, худые и тучные, знаки достоверного утреннего сна, что вы предвещаете — голод или изобилие?{158} Разбегайтесь, животные, и волшебные, и живые!

Голос озерной девы разбудил эхо в лесу, цветущем и солнечном. Животные прекратили спариваться и разбежались, печальные и испуганные. Неколебимый Бегемот исчез, так и не сдвинувшись с места. Левиафан добрался до ближайшей реки и, плывя по течению, достиг Океана, в который и погрузился, не успев опровергнуть слова девы о рыбах. Остальные животные разделились, и их разнообразные крики еще долго смущали радость озерной девы, сидящей на теплой могиле, покрытой дарами.

Гниющий чародей

Впервые я сожалею, что мертв и непоследователен. Прерванная игра должна была чем-то закончиться. Ну конечно, животные знают, кто умер первым. Невозможно представить, что в окрестностях существует еще какая-нибудь могила, кроме моей.

Но озерная дева не слышала голос Мерлина, и ей были неинтересны итоги игры. Тем не менее она почувствовала шум ассоциаций. С наступлением сумерек на поляну началось паломничество основателей городов, и первыми из них пришли девять Тельхинов, степенных и обнаженных.

Тельхины{159}

Вот место нового города, уже опустевшего, земля изрешечена логовищами и муравейниками, в дуплах деревьев остался запах ладана. Ветви усеяны покинутыми гнездами, полными бесполезных яиц. Животные бежали. Диктатор исчез, несмотря на свою непоколебимость. О Линда, город цветов, который мы воздвигли на Родосе, когда-нибудь и ты станешь подобен этому заброшенному месту. О Линда, счастливый город, плод нашего изгнания. От тебя же, город животных, ничего не останется. Даже имени. Пустой город, прибежище мертвецов!

Тельхины подняли несколько тел, покоящихся на прогалине.

Тем временем озерная дева заснула от усталости на теплом могильном камне, покрытом дарами.

Гниющий чародей

Вот дивное мгновение, сейчас я узнаю итоги игры. Кто умер первый или последний? Необходимо сказать: первый{160}.

Тельхины

Умершие были крылатыми.

Тельхины благоговейно положили тела там, где их нашли, отправились в сторону моря и стали его первыми завоевателями.

Чародей

Умершие первыми были крылатыми существами. Наконец-то я знаю истину о смерти и о крыльях.

Появился человек высокого роста и надолго остановился на том месте, где прежде стоял Бегемот. Затем он собрал одно к одному крылатые тела, ощупал их и отбросил с печальным видом. Но тут снова пришла ночь, и лес опять стал глухим и мрачным.

Кадм{161}

Странный город, где было собрано столько народов! Но после первых смертей он опустел. А мертвые? Все крылаты и без зубов. Счастливый город, который не познал ни ужасов Фиваиды{162}, ни мучительного голода, ни разорительной засухи. Я удачливый зубодер, но пришел впустую. Первые мертвые были крылаты и без зубов.

Кадм отправился на восток и постепенно достиг Венгрии{163} в надежде отыскать там источники, охраняемые драконами.

Появился худой человек с горящими глазами, присел на корточки и пылко прижал к груди крест.

Святой Симеон Столпник{164}

Я невольно основал город. Люди собрались вокруг моего столба; так возник город, в котором мало проку. Так слава мученика сделала меня причиной всех грехов моего города-грешника. Животные, вы поступили дурно, разойдясь и разделившись. Бог любит тех, кто собирается вместе и тем прославляется. Он повелел Ною собрать в ковчеге всякой твари по паре. Он благословил стада Лавана{165}. Он созвал псов к телу нечестивой Иезавели{166}. Господи, ты предал смерти крылатые существа, именно тех, кого ты любишь. Твои ангелы крылаты, Господи. Я, проклятый всеми дурными чудесами на свете, сидел, как птица, на своем высоком столбе и, совершая добрые чудеса, одолевал искушения согласно температуре воздуха. Ардабур{167} стрелял в меня стрелами, как в птицу.

Чародей

Ты покинул города и землю, которая их поддерживает. Поднявшись над землей, ты обманулся близостью птиц. Однако эти первые умершие хороши только для предсказаний. Их полеты — проклятые провозвестники. Пусть никто не подражает крылатым существам, умершим первыми. Что ты говоришь об ангельских крыльях? У меня вовсе нет крыльев, однако во всем, кроме крещения, я ангел. И ты, Чудотворец, во всем, кроме крещения, тоже ангел!

Святой Симеон Столпник

Помни же подольше о своем крещении. Прощай. Ты отличаешься от меня, как подземный кладбищенский склеп отличается от столба, устремленного в небо.

И он удалился. Черви суетились в теле чародея. Прошла ночь, и на рассвете первые солнечные лучи разбудили озерную деву. Она томно подняла веки и увидела последнее перышко от крыла, которое подобно палому листу еще скользило по воздуху.

В лесу, глухом и древнем, стояла безмолвная ночь.

Медный рыцарь, огромный и великолепный, остановился у подножия обрывистой скалы, которая вздымала над округой высокий замок. Рыцарь направил своего коня, покрытого серой железной кольчугой, в обход скалы, по тропе, ведущей к главным воротам замка. Дозорный на башне высмотрел всадника и протрубил в рог. И когда медный рыцарь, огромный и великолепный, остановился возле рва, в воде которого дрожали лунные блики, он услышал голос, окликнувший его из башни: «Чего вы хотите?» И ответил: «Снять заклятие с этого замка!»

В спящей Оркенизе дворовые псы выли на луну. Ворота города были закрыты. Один из домов занимал часть крепостной стены, окна его выходили на поле и дорогу, идущую вокруг города, а из дома доносился женский голос несказанной красоты, напевавший:

Ах, мастер-ювелир, красив и молод он!{168}

Девчонки что ни ночь грустят и слезы прячут,

Про гостью позднюю с подружками судачат,

Влюбленную в того, по ком так горько плачут.

«Пойдем рука в руке, найдем цветущий склон,

Вот золото волос, вот серебро запястий,

Огрань мой поцелуй и отчекань мне счастье —

Любовь заменит все: крещенье и причастье».

Ах, мастер-ювелир, грустит Эскавалон,

Девчонки что ни год не знают утешенья.

Померкло золото, утихло искушенье, —

Как стали тяжелы все эти украшенья!

У королевы Камалота начались роды. Она лежала на кровати, в своем дворце; чадили неяркие лампы, вокруг постели теснились акушерки, а врачи в темных капюшонах с горностаевой оторочкой толпились в стороне, готовые в любой миг прийти на помощь. Король тем временем воевал чужие земли. Королева в муках родила девочку, а потом другую. Спальня, в которой только что раздавались крики роженицы, наполнился криками новорожденных.

Ворота открылись и пропустили медного рыцаря, огромного и великолепного. Но ничто не тревожило спящий замок. Оставив во дворе своего коня, покрытого серой железной кольчугой, рыцарь поднялся по ступеням. Готовый дать отпор любому, кого встретит, человеку или чудищу, он двигался вперед, пересекая пустые залы, освещенные одной луной.

По дороге, идущей вокруг города Оркенизы, шли три менестреля и, подняв глаза, увидели девушку, которая, напевая, причесывалась у окна. Когда они проходили мимо, что-то упало к их ногам. Тот, что был ниже ростом, наклонился и подобрал гребень, полный оческов.

Новорожденных близнецов положили в приготовленные колыбели. Вошел уродливый карлик в сопровождении астролога. «Не правда ли, как пригожи принцессы? — пробормотал карлик. — Они ростом как раз с меня!» Служанки прыснули, врачи переговаривались вполголоса, затем явился капеллан, чтобы крестить новорожденных близнецов.

Медный рыцарь, огромный и великолепный, вошел в мрачный зал, внезапно осветившийся, и тут же ему навстречу поползла страшная сказочная змея. Рыцарь изготовился к бою, но вдруг почувствовал, как в его сердце рождаются любовь и сострадание, потому что у змеи оказались губы женщины, и эти влажные губы тянулись к его губам. Их уста соединились, и пока длился поцелуй, змея превратилась в принцессу, в настоящую принцессу, к тому же влюбленную, а замок пробудился.

Поутру брели по дороге менестрели. И по очереди несли гребень, случайно упавший к их ногам. А в Оркенизе что ни вечер девушка напевала под луной у окна свою песню.

Капеллан крестил новорожденных близнецов и вышел, роженица спала, служанки болтали, старухи пряли, а в спальне появились крестные феи, которые одарили своих крестниц и с первыми проблесками рассвета стремительно исчезли из дворца, воспользовавшись каминными трубами.

Лежа в склепе, чародей размышлял о рыбах и крылатых существах. На прогалине под солнцем разлагались останки первых мертвецов, тех, что были крылатыми. На теплом могильном камне, покрытом дарами, тосковала озерная дева. Уже давным-давно не слыхала она голос Мерлина. И, оставшись в одиночестве, с грустью вспоминала те времена, когда она, неутомимая плясунья, чаровала чародея, те времена, когда она обманывала свою любовь. Озерная дева мечтала о своем подводном дворце, наполненном легким мерцанием драгоценных гемм.

В лесу появились шестеро. Это были те, что не ведают смерти.

Енох{169}

Если бы мое тело умерло, я бы и весь умер. Я никогда не умирал, хотя и вернусь умереть, и мне удивительно, что ты познал смерть до смерти.

Чародей

Ты явился на свет раньше меня, допотопный чародей, намного раньше меня. С тех пор все изменилось. Почему же ты не хочешь знать о том, что прошло, — потому ли, что жил всегда?

Енох

Эпилептик, не заставляй меня ни в чем сознаваться. Не задавай вопросов. Спаситель нам обещан во времени. Ведь мы все уверены, что он вернется, не так ли?

Чародей

Почему ты спрашиваешь? Ты же меня хорошо знаешь. Да и кто, патриарх, у нас не спаситель? А может, ты и сам будешь истинным спасителем, когда вернешься умирать? Что до меня, то я был крещен.

Енох

Увы, я не могу сказать того же. В мое время воде не придавали особого значения.

Чародей

Не выводи меня из себя, блаженный и лукавый старик! Оставь меня в покое…

Енох

…До тех пор, пока твои рассыпавшиеся кости не восстанут вновь!

Илия

Эй, ясновидец, что ты обо мне думаешь?

Чародей

Гермафродит{170}! Несправедливо, что ты бессмертен.

Илия

Виршеплет! Не волнуйся, я умру, как все гермафродиты. Тебя же не воскресят и пятнадцать знамений Страшного суда{171}.

Чародей

Ты плохой прорицатель.

Илия

Человек! Клянусь, ты слишком уповаешь на гниение.

Чародей

Ошибаешься! Я предпочел бы, чтоб меня сожгли, и было бы совсем хорошо, если бы сожгли и тебя.

Илия

Я не труп, а прославленный пророк.

Чародей

Ты всего лишь гермафродит.

Эмпедокл{172}

Замогильный философ, почему ты мертв и почему все знают, что ты мертв?

Чародей

Я мертв от любви.

Эмпедокл

Ты все знаешь.

Аполлоний Тианский{173}

Ответишь ли ты мне лучше гимнософистов{174}?

Чародей

О девственный философ, ты можешь воздерживаться от бобов, провозглашать переселение душ, ходить в белых одеждах, но здесь, на Западе, не сомневайся в смерти. Ты знаешь, что на острове Родосе, в городе Линде, сохраняют и боготворят твою могилу. Ты еще не напутешествовался.

Исаак Лакедем{175}

А я — хорошо ли я попутешествовал, покинув Иерусалим?

Чародей

О богатый путешественник, я не обрезан и крещен, а все же и я был в Иерусалиме, правда, иным, не крестным путем я туда пришел, и я был в Риме, правда, иными дорогами, не теми, что туда ведут. Ты много знаешь, но не можешь научить, ты много видишь, но не можешь запечатлеть…

Исаак Лакедем

Прощай!

Чародей

Поторопись! Я знаю все, что мне подобно.

Симон Волхв{176}

Ты понимаешь толк в крыльях?

Чародей

Недавно первыми в лесу умерли крылатые существа.

Симон Волхв

Из-за своих крыльев?

Чародей

Возможно.

Симон Волхв

Как ты собираешься умереть, если ни на что не можешь ответить определенно? Я тебе сделаю хороший подарок, но сначала ответь по правде, потому что ты все знаешь.

Чародей

Только то, что мне подобно. Ты хочешь подарить мне хлеб?

Симон Волхв

Хлеб? Какой же хлеб ты хочешь? Мацу?

Чародей

Настоящий хлеб, из теста! Можешь мне его дать?

Симон Волхв

Попроси лучше чуда.

Чародей

Твои чудеса бесполезны.

Симон Волхв

А крылья?

Эмпедокл

Лучше расскажи о самоубийстве, ведь ты живой лежишь в могиле.

Чародей

Созревший плод падает, а не ждет, когда его сорвет садовник. То же и человек, плод, что зреет на древе света. Вас, еще не познавших смерть, шестеро в лесу, — как пять пальцев, сжимающих один кинжал: что же вы не сжимаетесь, не складываетесь? О пальцы, которые могли бы разрывать, о кулак, который мог бы закалывать кинжалом, о рука, которая могла бы бить, указывать, копаться в гнили! Допотопный! Гермафродит! Вечный жид! Неистовый! Колдун! Девственник! Вы же не мертвецы, вас шестеро, как пять пальцев, сжимающих один кинжал: что же вы не действуете, как рука, колющая кинжалом? Увы! Уже давным-давно вы перестали быть бессмертными!

Аполлоний Тианский

Тишина есть бессмертие.

Чародей

Помолчи, тихоня!

Пели птицы, и в разгаре дня озерная дева скучала, сидя на теплом могильном камне, покрытом дарами. Над поляной кружилась стрекоза, то и дело она возвращалась к могиле чародея, и озерная дева развлекалась, следя за ее полетом. Стрекоза еще не освободилась от кокона, пустой, он парил следом за ней{177}, и вскоре озерная дева стала ее отличать от других.

Озерная дева

Что ж, барышня, ты скрасила мое одиночество, небось это из-за тебя, когда идут грибные дожди, говорят, что дьявол колотит свою женушку{178}. Может, и у дьявола есть предрассудки, а у его жены нет никакой щепетильности?{179} О стрекоза, всей твоей любви — крохотная щепоть, а все-таки она есть и у барышни, и у дьяволицы. Сам дьявол порой становится таким маленьким, что и он весит не более такой щепотки — щепотки твоей любви, стрекоза; и тогда он ездит на тебе верхом, этот маленький дьявол. Я не дьяволица, я даже не волшебница, я, может быть, всего лишь одно-единственное заклинание, но, подобно тебе, подобно дьяволице, отвергла любовь человека и обманула любовь чародея. Да, я как ты и как дьяволица; на мой взгляд, дьявол, чародей да и вообще все мужчины слишком стары. Никакой мужчина не может нас любить, потому что мы из другой эпохи, мы из прошлого или даже из будущего. Мужчины принимают нас за призраков — а что делать с призраками? Можно просить их о пророчестве, можно их бояться, можно попытаться ими овладеть… Увы, как овладеть призраком? Было всего шестеро тех, кто не бегали за призраками. Вот в чем дело: из-за отсутствия чувства меры мы и оказались без любви, без дружбы. В конце концов, это утомительно — быть существами, которых считают призраками, в лучшем случае способными на пророчество. Роды — вот наше лучшее пророчество, самое точное и самое наше. Мужчины это знают. Величайшая ошибка дьявола, чародея и вообще всех мужчин — считать нас призраками и обращаться с нами как с призраками; мы просто-напросто далеки от них, далеко впереди или далеко позади, но мужчина всегда остается в центре: мы, как круг, его обступаем. Нельзя овладеть весной, можно жить в ней, в самом ее центре, и нельзя прекрасную цветущую весну называть призраком. Мужчина должен жить нами — как живут весной. Весна у него не всегда, но мы-то всегда здесь, — заклинание, дьяволица или стрекоза. А он не желает жить нами, он пытается нас уловить, полагая, что это и значит любить друг друга.

Чародей

Женщины не ведают любви, а мужчина — может ли мужчина полюбить любовь, воплощенную в женщине? Изначально никто не знает, как любить. Женщины мечтают о любви, а мужчины — мужчины-то чего хотят?

Миражи, оставленные Морганой голосу Мерлина, еще витали над могилой. Чародей захотел вызвать одновременно два призрака и трижды воззвал: «Двое самых мудрых и самых сведущих в любви!»

И тогда голос чародея породил миражи Соломона и Сократа. Он спросил их: «Что вы предпочитаете?»

Соломон{180}

Нет никого лучше… хромоножки.

Сократ{181}

Нет никого лучше… шелудивого.

Миражи развеялись. Озерная дева, которая не могла услышать голос чародея, заметила эти призраки над могилой, и звуки голосов издалека донеслись до нее. Стрекоза исчезла, озерная дева приняла ее за сотадическое видение{182}.

Озерная дева

Она преуспела, эта стрекоза! Да будут девочки хромыми, а мальчики шелудивыми! Отцы семейств искалечат своих дочерей и взрастят заразу на головах детей мужского пола. Но девочки пока еще не хромают. Возможно, они еще за себя отомстят. Нет, не стоит, они же целомудренны. Не стоит мстить, лучше не отвечать. Пусть невинные молчат, поскольку быть невинным значит молчать, как первомученик Стефан{183}, который не считал камней, которыми его побивали!

Подняв глаза, озерная дева увидела четырех мошек, которые танцевали в воздухе.

Озерная дева

Эти мошки-танцовщицы похожи на меня. Но им не одиноко, они резвятся в воздухе, резвятся, когда весна отцветает в свои последние дни. Они прилетают вчетвером, иногда впятером, и танцуют все вместе. Четыре выстраиваются квадратом, пятая посредине. Они резвятся часами, то приближаясь друг к другу, то парами разлетаясь по диагонали. Они танцуют долго, легко и сладострастно. И, наконец устав, летят на все гниющее. Сначала здесь порхала влюбленная стрекоза, теперь танцуют мошки. В них тоже есть что-то дьявольское, как в той барышне. Натанцевавшись, они разлетаются в поисках гнили и желают смерти всему, что может сгнить. Танец мошек — это погребальный танец вокруг любой смерти и вокруг их собственной, поскольку паук плетет свою паутину между стволом дерева и ветвями, и солнечный луч играет на уже сотканных нитях, а возможно, и ветер уже сладко покачивает эту пряжу.

В лес вошла Цирцея. По вине ее колдовства на земле уже не осталось ни одного мужчины. Ныне каждый мужчина — одновременно стадо свиней и их погонщик. Погонщик указывает на небеса этим свиньям, что сопят и хрюкают, рылом к земле. Он ударами палки понуждает их задрать головы, и тогда эти чревоугодники хрюкают, рылом к небу. Там, на небе, есть свое корыто: это солнце, доверху наполненное утратами и потерями. Свиньи и погонщик идут по небу, спиной к земле. Наступает ночь, и на небе остается только порожняя луна. Свиньи хрюкают, рылом к своей земле, которая отныне всего лишь планета в глубине их новых небес. Погонщик погоняет стадо и говорит ему: «Чтоб увидеть землю, надо вознестись в небо». Но как стоящим на небе увидеть землю, если они повернуты к ней спиной?

Чародей

Дева, я любил тебя; кому ты подаешь знаки здесь, в лесу, где слышу тебя я один? Ты говоришь о мужчине, ты говоришь об этом плохо охраняемом стаде, уходящем к солнцу. Что же я могу сказать о женщине, об этой весне, бесполезной для стада свиней и погонщика, ведь под весенними дубами не найдешь опавших желудей?

Озерная дева

О счастье, я тебя еще слышу, мой возлюбленный, знавший все, что знаю я!

Чародей

Ты, которую я любил, не произноси пустые слова. Женщина и мужчина не похожи друг на друга, и их дети подобны им.

Но мы похожи, потому что я научил тебя всему тому, что подобно мне. Мы похожи, и у нас нет детей, подобных нам. Ты, которую я любил, ты на меня похожа.

Мы похожи, но мужчина и женщина не похожи друг на друга. Он — это стадо с пастухом, поле со жнецом, мир со своим создателем. Она — это бесполезная весна, вечно бурный океан, пролитая кровь. Ты, которую я любил, ты, что на меня похожа, ты похожа и на всех прочих женщин.

Озерная дева сидела на теплой могиле чародея и грезила о весне, которая отцветает в свои последние дни.

Чародей

Ты, которую я любил, я знаю про все, что похоже на меня, а ты на меня похожа; но все, что похоже на тебя, на меня не похоже. Ты, которую я любил, помнишь ли ты о нашей любви? Ведь ты меня любила! Помнишь ли наши ласки, что были как жаркое лето в зимние холода. Ты помнишь? Я плакал у твоих ног от любви и от того, что знал обо всем, даже о смерти своей, что мне была дорога ради тебя, ради тебя, ничего об этом не знавшей. В те времена, когда я был жив, ради нашей любви я думал о тебе, даже во время страшных приступов эпилепсии. О ты, которую я любил, ты, ради которой могильные черви так терпеливо ждали своего часа, так долго, с самого моего рождения, — о время, когда мой мозг пребывал еще в материнской утробе! — скажи мне правду…

В этот миг, в тот самый, когда весна, отцветая, уходит, озерная дева побледнела, встала с камня, с дерзкой поспешностью приподняла свое незапятнанное платье и отошла от могилы; но голос чародея зазвучал еще громче, он так отчаянно вопрошал о любви, пережившей смерть, так жаждал ответа, что неподалеку от могилы озерная дева в нерешительности остановилась, и вдоль ее ног потекли красные слезы окончательной утраты.

Внезапно она бросилась вперед — и бежала долго, не оборачиваясь и оставляя позади себя кровавый след. С деревьев облетали лепестки и парили в воздухе, покидая отцветшие ветви, ожидающие плодоношения. И только на берегу своего озера дева наконец остановилась. Медленно спустившись по откосу, на который взмывала безмолвная вода, она погрузилась в танцующие волны и уплыла в свой дивный подводный дворец, наполненный легким мерцанием драгоценных гемм.

Онирокритика{184}

Раскаленные уголья неба так были близки, что я страшился их жара. Казалось, еще немного, и они меня спалят. Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Два совершенно разных зверя совокуплялись, и кусты роз грузно свисали с подпорок, уже отяжеленных лунными гроздьями. Из обезьяньей глотки вырвались языки пламени и наводнили мир геральдическими лилиями. В миртовой роще белел горностай. Мы спросили у него, какова причина этой преждевременной зимы. Я поглотил темные стада. На горизонте показалась Оркениза. Мы направились к этому городу, скорбя по долинам, где пели, свистели и рычали яблони. Но песня пашен была прекрасна:

В славный город Оркенизу

Верхового путь ведет.

Славный город Оркенизу

Покидает нищеброд.

«Что несешь?» — пытают стражи

Нищеброда у ворот.

«Все я здесь оставил, стражи,

Даже сердце», — молвил тот.

«Что везешь?» — пытают стражи

Верхового у ворот.

«Я везу невесте, стражи,

Только сердце», — молвил тот.

Что за город Оркениза!

Бравых стражей смех берет.

Верховой, твой путь неблизок,

Склизок путь твой, нищеброд.

Мало дел у бравой стражи.

Невелик ее доход;

На продажу вяжут стражи

Да судачат у ворот.

Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Небо кормило грудью своих пардов. И тогда я заметил у себя на руке багровые пятна. К утру пираты увели девять кораблей, стоящих в порту на якоре. Монархи забавлялись. А женщины не желали оплакивать мертвых. Они предпочитали старых королей, более сильных в любви, чем старые псы. Жрец, совершающий жертвоприношение, пожелал сам быть принесенным в жертву. Ему вскрыли живот. Я увидел там четыре И, четыре О, четыре Д. Нас угостили свежим мясом, и, поев его, я внезапно вырос. Обезьяны, подобные деревьям, на которых они обитают, разрывали древние могилы. Я окликнул одну из них, ту, на которой росли листья лавра. Она принесла мне голову, целиком сделанную из одной жемчужины. Я обнял эту голову и принялся задавать ей вопросы, пригрозив, что снова брошу ее в море, если она не станет мне отвечать. Однако жемчужина оказалась невеждой, и море ее проглотило.

Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Два совершенно разных зверя любили друг друга. И только короли нисколько не умирали от этого смеха, и двадцать незрячих портных явились с намерением кроить и шить покров на сардоникс. Я сам, пятясь, указывал им путь. К вечеру деревья улетели, обезьяны застыли, как статуи, а я превратился в сотню себе подобных. Толпа моих «я» расселась на берегу моря. Большие золотые корабли проплывали на горизонте. И когда тьма сгустилась, ко мне приблизились сто языков пламени. Я произвел на свет сто младенцев мужского пола, и кормилицами им стали луна и гора. Младенцы полюбили бескостных королей, которым махали с балконов. Дойдя до берега потока, я взял его двумя руками и высоко поднял. Этот меч утолил мою жажду. И этот изнемогающий источник предупредил меня: если я остановлю солнце, то удостоверюсь, что оно квадратное. Превратившись в сотню себе подобных, я поплыл к архипелагу. Сто матросов меня встретили и, отведя во дворец, убили меня там девяносто девять раз. Тут я разразился смехом и принялся танцевать, а они зарыдали. Я танцевал на четвереньках. Матросы не смели пошевелиться: я принял устрашающий облик льва…

На четвереньках, на четвереньках…

Мои руки и ноги уподобились друг другу и мои размноженные глаза бережно меня венчали. Затем я поднялся на ноги, чтобы танцевать, как танцуют руки и листья.

Я был в перчатках. Островитяне привели меня в свои фруктовые сады, чтобы я собирал там плоды, похожие на женщин. И остров, плывя по течению, заполнил собой залив, где из песка тотчас выросли красные деревья. Животное с мягкой плотью, покрытое белыми перьями, пело невыразимо прекрасно, и весь народ слушал его без устали. Я снова нашел на земле голову, целиком сделанную из одной жемчужины, и голова эта плакала. Я высоко поднял поток, и толпа рассеялась. Какие-то старики ели сельдерей, и бессмертные страдали не больше мертвых. Я почувствовал себя свободным, свободным, как цветок в пору цветения. Солнце не более свободно, чем созревший плод. Стадо пасущихся деревьев ощипывало невидимые звезды, и заря протягивала руку буре. В миртовой роще чувствовалось влияние тени. Весь народ, набитый в давильню, истекал кровью и пел. Жидкость, вытекавшая из давильни, родила мужчин. Они высоко поднимали другие потоки, и те ударялись друг о друга с серебристым звоном. Тени вышли из миртовой рощи и легли в палисадниках — их орошал отросток с глазами человека и зверя. Прекраснейший из людей схватил меня за горло, но мне удалось опрокинуть его на землю. Упав на колени, он оскалился. Я дотронулся до его зубов, из них вырвались звуки и превратились в змей цвета каштанов; змеиный язык носил имя святого Фабо. Они отрыли какой-то прозрачный корень и съели его. Корень был величиной с репу. И мой поток, успокоившийся на время, взмыл к ним, но не затопил их. На небе было полным-полно испражнений и луковиц. Я проклинал эти возмутительные светила, свет которых стекал на землю. Все живое исчезло. Но отовсюду доносилось пение. Я брел к безлюдным городам и ночевал в пустых лачугах. Я подобрал короны всех королей и сотворил из них неподвижного министра этого словоохотливого мира. Золотые корабли, покинутые матросами, проплывали на горизонте. Гигантские тени обрисовывались на далеких парусах. Тьма веков отделяла меня от этих теней. Я потерял надежду. Но я сознавал, как несхожи вечность мужчины и вечность женщины. Затейливые тени затеняли своей любовью алые плоскости парусов, а мои глаза множились на поверхности вод, в городах и на горных снегах.

Примечания

1

Перевод В. Козового.

2

Перевод И. Ниновой.

3

Перевод А. Гелескула.

4

Перевод Б. Дубина.

5

Перевод Ю. Гусева.

6

Перевод И. Кузнецовой.

7

Перевод В. Козового.

8

Перевод А. Смирновой.

9

Горе одному (лат.).

10

С примечаниями Гийома Аполлинера.

11

Перевод с испанского.

12

Дабы очиститься от каких бы то ни было подозрений касательно использования резиновых грудей, приведу газетную выдержку, подтверждающую, что в этих органах нет ровным счетом ничего предосудительного:

«Запрещается продажа любых сосок, кроме изготовленных из чистой резины, полученной способом горячей вулканизации. 28-го числа февраля месяца сего года в „Журналь оффисьель“ был обнародован закон от 26 февраля 1917 года, в котором изменена статья первая закона от 6 апреля 1910 года, суть которой сводилась к запрещению детских рожков в форме трубочек.

Отныне обновленная статья первая этого закона гласит:

Запрещается продажа, изготовление для продажи, реклама и импорт:

1. детских рожков в форме трубочек;

2. сосок, изготовленных из любых материалов кроме чистой резины, а также резины, полученной иначе как способом горячей вулканизации, и не имеющих рядом с фабричным или торговым клеймом специального обозначения „чистая резина“.

Разрешаются только соски, изготовленные из чистой резины способом горячей вулканизации» (Примеч. авт.).

13

По своему усмотрению (лат.).

14

Руки вверх (англ.).

Комментарии

1

В первом томе настоящего издания произведений Гийома Аполлинера дается его избранная лирика; поэтический театр Аполлинера представлен его знаменитой «сюрреалистической пьесой „Груди Тиресия“», а ранняя проза — притчей «Гниющий чародей»

Ряд переводов, вошедших в настоящее издание, публикуется впервые.

При подготовке комментариев учитывались французские издания:

Guillaume Apollinaire. Œuvres poétiques. Texte établi et annoté par Marcel Adéma et Michel Décaudin. Paris, 1956. Bibliothèque de la Pléiade (ссылка на это издание — сокращенно I-а);

Guillaume Apollinaire. Œuvres en prose complètes. Textes établis, présentés et annotés par Pierre Caizergues et Michel Décaudin. T. I–III. Paris, 1977–1993. Bibliothèque de la Pléiade (I–III);

Michel Décaudin commente «Alcools» de Guillaume Apollinaire. Paris, 1993 (A).

В комментариях учитывались также примечания Жана Бюрго в книге: Guillaume Apollinaire. LʼEnchanteur pourrissant. Edition établie, présentée et annotée par Jean Burgos. Paris, 1972.

Известно, что Аполлинер отказался от знаков препинания в 1913 г. при подготовке к изданию книги «Алкоголи». В посмертных сборниках при перепечатке ранних журнальных публикаций пунктуация сохранена; мы также оставляем знаки там, где они сохранены в оригинале.

2

Самое раннее из сохранившихся стихотворений Аполлинера. Датировано: «Канны, 1896» и подписано «Вильгельм де Костровицки».

3

Подписано псевдонимом Гийом Макабр.

В «школьном сочинении» о смерти Пана Аполлинер ссылается на известный миф, пересказанный Плутархом. Согласно позднейшим толкованиям мифа, смерть греческого бога Пана, покровителя природы, рожденного от земной женщины и не обладавшего бессмертием богов, осмыслялась в истории христианской культуры как конец язычества, связанный с явлением Иисуса Христа. Выражение «Умер великий Пан», относившееся к закату эллинской культуры, со временем стало означать вообще конец какого-либо исторического периода. В этом смысле и для самого Аполлинера, завершающего классический и открывающего новейший периоды в истории французской поэзии, стихотворение «Смерть Пана» приобретает символическое значение.

4

Цитера — прославленный в мифологии и литературе остров в Лаконийском заливе, на котором находился знаменитый храм в честь Венеры.

5

Первое появление псевдонима Гийом Аполлинер. (В печати этим псевдонимом впервые был подписан рассказ «Ересиарх», опубликованный в 1902 г.)

6

Одно из ранних стихотворений Аполлинера, примыкающее к циклу «Ставло». Впервые опубликовано в посмертном сборнике Аполлинера «Есть» (1925).

7

Цикл впервые опубликован в посмертном сборнике Аполлинера «Печальный часовой» (1952).

8

Имеются в виду «архангельские» имена (Mots finissant en el comme le nom des anges), в частности имя архангела Гавриила (Gabriel), которое в оригинале рифмуется со словами «небо» и «мед» (соотв. фр. «ciel» и «miel»).

9

Горе одному — цитата из Библии: «…горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его» (Еккл. 4, 10).

10

Диоген — древнегреческий философ — моралист Диоген Синопский (ок. 400 — ок. 325 до н. э.), практиковавший крайний аскетизм и, по преданию, живший в пифосе — глиняном сосуде для хранения зерна.

11

Онан — библейский персонаж, сын Иуды (Быт. 38, 9).

12

Цикл впервые опубликован в посмертном сборнике Аполлинера «Есть» (1925).

13

В стихотворении обыгрывается значение слова «Линда» в испанском (linda — красивая, хорошенькая) и немецком (Die Linde — липа, lind — нежный, кроткий) языках. В 3-й строфе имеется в виду древнегреческий город Линдос на восточном берегу острова Родоса.

14

Стихотворение написано на обороте почтовой открытки, изображающей средневековую крепость города Каркассона. Название города ассоциируется с французским словом la carcasse — скелет.

15

Вивиана — «озерная дева», фея, героиня кельтского фольклора, возлюбленная волшебника Мерлина. Чтобы стать безраздельной владычицей его души, она заживо погребла его в глухом лесу. Этот сюжет лег в основу книги Аполлинера «Гниющий чародей».

16

Розамунда (Розмонда) — персонаж многих стихотворений Аполлинера. Поэт неоднократно обыгрывал ее имя (см. стихотворение «Розамунда»). Дворец Розамунды превратился в его стихах в «дворец грез» (в «Алкоголи» вошло стихотворение на эту тему под названием «Дворец»). В реальности Розамунда была фавориткой английского короля Генриха II (1133–1189). Ее загадочная судьба породила множество легенд и фольклорных сюжетов.

17

Имеется в виду святой Жан Хризостом (Иоанн Златоуст, 347–407), один из отцов церкви, знаменитый своим красноречием.

18

В оригинале: «un mirage du mont Gibel»; по старинным преданиям, на горе Жибель, или Гибел (ит. Монджибелло — от арабск. «джебель»: гора — мифологическое название вулкана Этны на острове Сицилия), жила фея Моргана, одна из двух — вместе с Мелузиной — самых знаменитых фей средневековой литературы. В бретонском фольклоре и романах артуровского цикла Моргана занимает особое место как носительница воинствующего зла; в ее замке находилось множество плененных ею юношей, которых она завлекала с помощью миражей («Фата-моргана»), См. также соответствующее место в «Гниющем чародее».

19

В оригинале: Ricombres, от исп. ricohombre — сеньор очень знатного происхождения.

20

Цикл впервые опубликован в посмертном сборнике Аполлинера «Печальный часовой» (1952).

21

Святой Христофор — согласно христианским преданиям, мученик, обративший в христианство десятки тысяч язычников и убитый ок. 250 г. в Ликии. «Христофор» в переводе с греческого означает «несущий Христа»; по одной из легенд, он переносил через поток ребенка, который оказался Иисусом. Считается покровителем путников и моряков, а также защищает от болезней и внезапной смерти. День святого Христофора отмечается 9 мая.

22

Стихотворение примыкает к циклу «Любовные диктовки для Линды» и было ей отправлено летом 1901 г. в г. Кабур, где она проводила каникулы.

23

Одно из первых стихотворений, посвященных Анни Плейден и написанных осенью 1901 г., в начале пребывания Аполлинера в Германии.

24

Стихотворение, помеченное «Среда 1 ноября 1905», было отправлено Аполлинером (вместе с первоначальным вариантом стихотворения «Бродячие акробаты») Пабло Пикассо по адресу его мастерской на улице Равиньян. В это время Аполлинер был в пригороде Парижа Шату, неподалеку от Везине, — как раз там в 1905 г. он познакомился с живописцами Дереном и Вламинком, дружба с которыми во многом определила его художественные пристрастия. «Спектакль», навеянный воспоминаниями о Германии, — одно из первых стихотворений, входящих в широкий спектр произведений Аполлинера, связанных с живописью. С вариантами строк, добавлением еще двух строф и под названием «Сумерки» оно вошло впоследствии в книгу «Алкоголи», с посвящением «Мадемуазель Мари Лорансен». Известно, что в самом конце жизни Аполлинер задумал собрать все свои «живописные» стихи в отдельную книгу и издать ее под названием «Продавец птиц», но этот план остался неосуществленным.

25

Сохранилась первая версия этого стихотворения (1905), посвященная Пикассо:

Четыре звездочки во мрак

С небес полуночных слетели,

Друг в друге отразившись, как

Мои глаза — в глазах газели.

Пускай же повелитель мой,

Коль он, охотясь, ищет цели,

Пронзит любовною стрелой

Меня — но не убьет газели.

26

Ла Гренуйер (La Grenouillère — «Лягушатник») — в конце XIX — начале XX в. знаменитое кафе на острове Круасси, под Парижем; сюда после 1904 г., когда неподалеку, в Везине, поселилась его мать, Аполлинер нередко наведывался в обществе художников Андре Дерена и Мориса де Вламинка. По словам Мопассана, описавшего «Ла Гренуйер» в «Подруге Поля» и «Иветте», кафе представляло собой огромную лодку под крышей, пришвартованную к берегу. Хозяин сдавал внаем посетителям прогулочные лодки — лодочные катания были в то время в моде. «Ла Гренуйер» изображали многие художники-импрессионисты, прежде всего Ренуар и Клод Моне, запечатлевшие «Лягушатник» на своих новаторских полотнах 1869 г.

27

Первое из произведений, подписанных именем Луизы Лаланн и опубликованных Аполлинером в 1909 г. в журнале «Marges». Среди них статьи о творчестве писательниц (в том числе Анны де Ноай и Колетт), а также несколько стихотворений, два из которых впоследствии были атрибутированы как принадлежащие перу Мари Лорансен (I-а, 1119).

28

Это стихотворение было опубликовано в 1915 г., однако его черновики относятся к наиболее раннему периоду творчества Аполлинера эпохи цикла «Ставло».

Валлонские болота — местность в бельгийских Арденнах.

29

Стихотворение опубликовано в 1912 г. В рукописи один из его вариантов носил название «Искусство и Любовь».

30

Бурж, Элемир (1852–1925) — французский писатель, покровительствовавший молодому Аполлинеру.

31

Имя Трисмегиста несколько раз возникает в лирике Аполлинера. Гермесом Трисмегистом (т. е. «трижды величайшим») греки называли Тота, египетского бога луны, мудрости и счета. В эпоху раннего христианства Гермес Трисмегист считался египетским царем, мудрецом, автором тайных книг (отсюда термин «герметизм» — закрытость), полных мистики и суеверий. Наибольшей известностью пользовалось его философское сочинение «Пимандр».

32

Язон, легендарный предводитель аргонавтов, во время морского похода в Колхиду за золотым руном претерпел множество испытаний.

33

Символом Христа в эпоху раннего христианства было слово «рыба» — по-гречески «ихтюс» — анаграмма слов «Иисус Христос Сын Божий Спаситель».

34

Мария — Мари Лорансен (1885–1956) — художница, возлюбленная поэта.

35

В греческой мифологии герой, совершивший множество подвигов. На крылатом коне Пегасе, который был подарен Беллерофонту богами-покровителями, он смог напасть с воздуха на страшную Химеру и победить ее.

36

Аполлинер никогда не был в Америке, и это стихотворение — плод поэтического вымысла, рожденного разлукой с Анни Плейден.

37

Мобил и Галвестон — порты на американском побережье Мексиканского залива. Причем Галвестон находится именно в Техасе, а Мобил — в Алабаме, и их разделяет по прямой почти 700 километров. В этом географическом гротеске — «На побережье Техаса / По дороге из Мобила на Галвестон» — скрыта та же грустная ирония, что разлита и по всему стихотворению.

38

Она меннонитка… — То есть последовательница одного из течений в протестантизме (по имени основателя секты Симониса Менно, 1496–1561), на членов которого налагаются значительные религиозные запреты. В оригинале строгость и неприступность Анни подчеркнута семантически: «Ses rosiers et ses vêtements nʼont pas de boutons». Эту игру слов трудно передать при переводе, поскольку французское слово bouton означает одновременно и бутон цветка, и пуговицу (т. е. «На ее кустах роз не было бутонов, а на ее одежде — пуговиц»).

39

Это поэтическое воспоминание о путешествии Аполлинера в марте — апреле 1902 г. в Мюнхен было сначала написано и в 1907 г. опубликовано как «фантазия в прозе» под названием «Книга записи умерших». Впоследствии Аполлинер разбил текст на строки, попытавшись в одном стихотворении совместить свободный и рифмованный стих — прием, который он использовал и в ряде более поздних произведений, — в то же время настаивая на том, что «Дом мертвых» — это «поэтическая проза» (А, 77).

40

Рейналь, Морис (1884–1954) — писатель, журналист, художественный критик, друг Аполлинера.

41

В композиции «Алкоголей» «Шествие» занимает особое место в ряду других «длинных» стихотворений («Зона», «Дом мертвых», «Вандемьер»), написанных нерегулярным стихом. Сохранились документальные свидетельства того, что по первоначальному замыслу «Шествие» под названием «Брюмер» вместе с «Вандемьером» должно было войти в цикл из двенадцати стихотворений «Республиканский год» — эту идею Аполлинер обдумывал в 1908–1909 гг., используя наброски, относящиеся к 1906 г. Однако опубликованный в 1912 г. текст «Шествия» был уже переосмыслен в духе того «нового лирического сознания», которым проникнуты «Алкоголи», а также разрывом с Мари Лорансен, воспоминания о которой формируют весь пласт прошлого, запечатленный в стихах, «золотой век» их отношений.

42

Бельби, Леон (1867–1954) — журналист, с 1906 г. — издатель газеты «L’Intransigeant» («Непримиримый»), в которой с 1910 по 1914 г. Аполлинер вел хронику художественной и литературной жизни.

43

Идея памяти, которой проникнуто стихотворение, связана со средневековой легендой о птицах, постоянно летающих и никогда не садящихся на землю.

44

Корнелий Агриппа — под этим именем вошел в историю кельнский врач и философ Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486–1535), исследователь оккультных знаний, за что приобрел славу чернокнижника и каббалиста.

45

По одной из христианских легенд мощи трех волхвов, которые засвидетельствовали рождение Иисуса Христа, были впоследствии перенесены из Константинополя в Кельн, где и поныне хранятся в Кельнском соборе. Согласно другой легенде, под Кельном были истреблены гуннами одиннадцать тысяч девственниц во главе с дочерью британского короля Урсулой, которые возвращались после паломничества в Рим (III–IV вв.). Впоследствии Урсула была канонизирована католической церковью.

46

Имеется в виду «маленький трактат» Корнелия Агриппы «О благородстве и превосходстве женского пола» (написан в 1509 г., опубликован в 1529 г.).

47

Лавр — одно из самых распространенных растений в поэтическом гербарии Аполлинера. С одной стороны, в лавре сосредоточен образ желаемой женщины, «запах женщины-лавра», который преследует поэта и о котором он вспоминает во многих стихах и в прозе («Она и уродство, и красота; она то, что нам нравится сегодня. И она, наверное, пахнет лавровым листом», — говорит один из героев повести «Убиенный поэт» Бенинский Птах о возлюбленной поэта Крониаманталя, в образе которого Аполлинер прежде всего изобразил себя самого); с другой стороны, в лавре сосредоточены отталкивающие силы, горечь и разочарование. Исследователь творчества Аполлинера Мишель Декоден предположил, что запах лавра, равно как и все, связанное с лавровым деревом у Аполлинера, есть реализация метафоры, заложенной в звуковом подобии слова «лавр» (фр. le laurier) и фамилии Мари Лорансен (Laurencin) (Guillaume Apollinaire, № 8. La revue des lettres modernes, № 217–222, 1969. P. 166).

48

Поэт Андре Сальмон (1881–1969) был одним из ближайших друзей Аполлинера. Ассоциативный ряд стихотворения строится на том, что свадьба Сальмона состоялась накануне 14 июля 1909 г., когда отмечалось 120-летие Французской революции. По воспоминаниям поэта Филиппа Супо, Аполлинер написал эти стихи на империале омнибуса по дороге в мэрию (I-a, 1055). Сальмон интересовался Россией, бывал в Петербурге, что нашло отражение и в стихотворении Аполлинера.

49

Первоначальный вариант, посланный Пикассо (см. примеч. к стихотворению «Спектакль»), имел дополнительный строфы, сближающие оба этих стихотворения:

Один из них умер в дороге, днем,

А завтра уже забудут о нем.

Лишь самый юный из всей ватаги

Платком прикроет лицо бедняги.

И словно забвенье летейских вод,

Дитя из груди молоко сосет

Рядом с карликом, грустным артистом,

И арлекином трисмегистом.

50

Дюмюр, Луи (1863–1933) — французский писатель и критик, один из основателей и постоянных сотрудников журнала «Mercure de France», в котором с 1904 г. печатался Аполлинер.

51

Дерен, Андре (1880–1954) — французский художник, иллюстратор Аполлинера.

52

В строфе обыгрываются разные значения имени «Розамунда» — «Роза Мира»; mond — по-нидерландски «рот», отсюда цепь поэтических ассоциаций в строке «Sa bouche fleurie en Hollande» (A, 55).

53

Речь идет об иудейском Празднике кущей, или шалашей (Суккот); осенью 1901 г., когда было написано стихотворение, он совпал с субботой 28 сентября.

54

Левиафан — согласно книге Иова (41,5–24), библейское чудовище, обитающее в море; мифический змей, в средневековой демонологии — воплощение духа зла.

55

Во время Праздника кущей верующие используют лулав — пальмовые, миртовые или ивовые ветви.

56

Ханотейн нэ Камот багоим толахот балэумим — искаженная цитата из Псалтири (Псалом 149, ст. 7), в переводе с древнееврейского языка приблизительно означающая: «Вершащий возмездие среди племен, месть среди народов…» Эту фразу (равно как и формулы проклятий, которые насылают друг на друга герои стихотворения) Аполлинер мог прочитать в одном из выпусков «Криптадии» — сборника, посвященного фольклору европейских стран; одиннадцать книг этой серии вышли в свет с 1883 по 1911 г., и Аполлинер, по мнению французских исследователей, обращался к ним при работе над стихами и новеллами (I, 1129; А, 116).

57

Леблон, Мариюс-Ари — этим общим именем подписывались два французских писателя Жорж Атена (1877–1953) и Эме Мерло (1880–1958), соиздатели журнала «La Grande France», в котором в сентябре 1901 г. были опубликованы первые стихотворения Аполлинера.

58

Шиндерханнес (наст. имя Иоганн Бюклер) — легендарный предводитель разбойников, казненный в 1803 г. Историю его банды, в которую входили упомянутые в стихотворении Якоб Борн, Бенцель, Шульц и Юлия (Жюльетта) Блезиус, Аполлинер, очевидно, услышал из уст гончара-стилизатора, о котором пишет в статье «Подделки» (1903) и который спел ему старинную немецкую песню, «прославляющую Шиндерханнеса»(II, 77).

59

Первое появление стихов Аполлинера в печати (La Grande France, № 19, 15 сентября 1901 г.). Стихи подписаны именем Вильгельм Костровицки.

60

Арктур — звезда из созвездия Волопаса, самая яркая в Северном полушарии.

61

Прическа а-ля Рекамье… — Жанна-Франсуаза-Жюли-Аделаида Рекамье (1777–1849) вошла в историю как хозяйка одного из самых блестящих французских салонов и как символ высшего света буржуазной Франции своего времени.

62

Квинси, Томас де (1785–1859) — английский писатель, автор «Исповеди опиомана» (1822), которая вошла во французскую литературу благодаря ее подробному изложению и анализу Бодлером во второй части его «Искусственного рая» (1860). Анна — шестнадцатилетняя нищенка-наркоманка, подруга юного писателя в скитаниях по Лондону; после их случайной разлуки она становится героиней его наркотических галлюцинаций.

63

Название книги в переводе с латыни означает «Жизнь посвятить любви». Здесь Аполлинер перефразирует и обыгрывает слова римского поэта Децима Юния Ювенала (между 50 и 60 — после 127) Vitam impendere vero — «Жизнь посвятить правде» (в русском переводе Д. Недовича — «…за правду пожертвовать жизнью»; Сатиры, I, 4, ст. 91). В свое время эти слова взял своим девизом Жан Жак Руссо. Книга, состоящая из шести стихотворений, в настоящем издании приводится полностью.

64

В стихотворении, написанном как лирический монтаж обрывков разговоров, услышанных в открытом кафе, «мотив поездки в Тунис» («Поезд в 20 часов 27 минут», «Смирна Неаполь Тунис») неслучаен. Поэт Жак Диссор (1880–1952), о котором в 1914 г. Аполлинер отзывался как об «одной из наиболее известных фигур среди молодых литераторов» (III, 192), долгое время по роду своей журналистской деятельности был связан с Тунисом и, в частности, накануне одной из своих поездок в Африку в конце 1913 г. провел вечер с Аполлинером и директором копенгагенского Королевского музея Карлом Мадсеном в кафе на улицы Кристины. «На следующий день, — вспоминал Жак Диссор, — я должен был отправиться в Тунис и пришел попрощаться с моими друзьями. В тот вечер мы были единственными клиентами этого маленького кафе. Официантка с рыжими волосами и веснушчатым лицом принесла нам выпивку в застекленный зал, освещенный как аквариум. Фразы, которыми мы перебрасывались, вы можете найти в одном из лучших стихотворений Аполлинера, бегло записанном именно там, на краешке стола…» (I-а, 1084).

65

В оригинале это стихотворение — каллиграмма (идеограмма, «рисованное стихотворение»), В настоящем издании приводятся переводы еще двух каллиграмм — «Зарезанная голубка и фонтан» и «Наводка».

66

В каллиграмме перечисляются друзья Аполлинера, призванные в армию и ушедшие на фронт.

67

Брак, Жорж (1882–1963) — французский художник, один из основателей кубизма.

68

Жакоб, Макс (1876–1944) — французский поэт и художник, с 1904 г. — один из самых близких друзей Аполлинера.

69

Дерен — см. примеч. к стихотворению «Розамунда».

70

Дализ, Рене (наст. имя Рене Дюпюи, 1879–1917) — друг детства Аполлинера, морской офицер, впоследствии журналист и писатель. Получив известие о гибели Дализа на фронте 7 мая 1917 г., Аполлинер откликнулся на это известие большой статьей, в которой, в частности, вспоминал об их детской дружбе, начавшейся в 1892 г., в шестом классе коллежа Сен-Шарль в Монако, где они «все уроки проводили за игрой в солдатики» (III, 256; см. также третий том нашего издания). Памяти «самого давнего», как он неоднократно подчеркивал, из своих друзей Аполлинер посвятил книгу стихов «Каллиграммы».

71

Бийи, Андре (1882–1971) — писатель, журналист, литературовед, один из создателей журнала «Les Soirée de Paris», в котором печатался Аполлинер; близкий друг поэта, оставивший о нем пространные воспоминания.

72

Рейналь — см. примеч. к стихотворению «Дом мертвых».

73

Кремниц, Морис (1875–1935) — поэт и прозаик.

74

Стихотворение посвящено Мадлен Пажес.

75

10 июня 1915 г., посылая эту каллиграмму Мадлен Пажес, Аполлинер писал в сопроводительном письме, что «из-за соображений учтивости» посвящает ее невесте своего сотоварища по военной службе, литератора Рене Бертье (I-а, 1093). В книге «Слоняясь по двум берегам», опубликованной в 1918 г., Аполлинер упоминал, что Бертье был организатором в Тулоне литературной группы под названием «Грани», а также с похвалой отзывался о его стихах (см. третий том нашего издания).

76

Рувер, Андре (1879–1962) — художник, писатель и журналист, друг Аполлинера. Впоследствии начало «Праздника» было использовано поэтом в одном из «Посланий к Лу» (LXXVI, Воинские розы).

77

Саади (между 1203 и 1210–1292) — персидский поэт, автор книги «Гулистан» («Розовый сад», 1258).

78

Это стихотворение, открывающее один из разделов книги под названием «Зарницы перестрелки», а также последующие шесть стихотворений (в настоящем издании также переведены из них «Найденная прядь», «Бивачные огни», «Нетерпение сердец» и «Прощание всадника») составляют общий цикл, посвященный Мари Лорансен. Этот цикл под названием «Захлопнутый медальон» был послан Аполлинером 20 августа 1915 г. писательнице Луизе Фор-Фавье (1871–1961), знакомой Аполлинера, для передачи его Мари.

79

Стихотворение, обращенное к Мадлен Пажес, было написано вослед ее рассказам о плавании из Франции в Алжир.

80

Стихотворение посвящено Мадлен Пажес и было послано ей 1 октября 1915 г.

81

Стихотворение написано Аполлинером в госпитале после ранения в голову 17 марта 1916 г.

82

Греческая богиня мудрости Афина (в римской мифологии — Минерва) родилась, по легенде, из головы Зевса.

83

Стихотворение было подарено Аполлинером Пабло Пикассо в день свадьбы последнего с Ольгой Хохловой 12 июля 1918 г. Аполлинер был приглашен на эту свадьбу свидетелем (вместе с Жаном Кокто и Максом Жакобом), как за два с лишним месяца до того, 5 мая 1918 г., Пикассо был приглашен свидетелем на свадьбу Аполлинера с Жаклин Кольб.

84

Тиресий — в греческой мифологии фиванский прорицатель. По одной из версий, он ударил палкой спаривающихся змей и за это был превращен в женщину, а через семь лет за подобный же поступок — в мужчину. Когда Зевс и Гера поспорили о том, кто получает большее удовольствие при интимной близости — женщина или мужчина, они обратились за разъяснениями к Тиресию, знающему свойства обоих полов. Тиресий отдал предпочтение женщине. За это разгневанная Гера его ослепила, а Зевс наделил его даром прорицания и продолжительной жизнью.

85

Премьера пьесы состоялась 24 июня 1917 г. в театре Рене Мобеля, на Монмартре. Декорации были выполнены художником Сержем Фера (наст. имя Серж Ястребцов, 1881–1958), музыку написала Жермена Альбер-Биро (1877–1931). «За исключением Луизы Марион, актеры были либо дебютантами, либо — как Макс Жакоб, который дирижировал хором, — любителями» (I-а, 1188). После 1917 г. «Груди Тиресия» ставились на французской сцене множество раз. Франсис Пуленк создал на ее основе оперу-буфф (1947). В январе 1918 г. «Груди Тиресия» были опубликованы в издательстве журнала «SIC», основателем которого был поэт Пьер Альбер-Биро (1876–1967), с иллюстрациями Сержа Фера.

86

Философ и критик Виктор Бах (1863–1944) опубликовал в газете «Le Pays» от 15 июля 1917 г. отзыв на постановку «Грудей Тиресия», в котором, в частности, писал (ниже, в тексте «Предисловия», Аполлинер приводит часть его высказывания): «Пьеса г-на Гийома Аполлинера есть драма сюрреалистическая, то есть, говоря по-французски, символистская <…> Однако вот первое условие символистской драмы: необходимо, чтобы соотношение между символом, который всегда есть знак, и обозначаемой вещью было ясно с первого взгляда. Как же обстоит дело с „Грудями Тиресия“? Думаю, что это всего лишь сатира против феминизма, или, скорее, против злоупотреблений феминизма» (I-а, 1188–1189).

87

Скриб Огюстен Эжен (1791–1861) — драматург, член Французской академии, прославившийся как автор комедий и водевилей.

88

Нивель де ла Шоссе, Пьер Клод (1692–1754) — драматург, один из создателей сентиментальной комедии во Франции.

89

Деффу, Леон (1881–1945) — журналист. Статья Деффу, на которую ссылается Аполлинер, появилась в газете «La Caravan» 20 июля 1917 г.

90

Луизе Марион — шесть поэтических посвящений актерам, исполнителям первой постановки, были опубликованы как отдельный цикл стихотворений в журнале «SIC» № 18 в июне 1917 г.

91

См. примеч. к стихотворению «Прощание».

92

Ж.К.Б. — имеется в виду Макс Жакоб.

93

А.НР.М.Т.СС. — Анри Матисс.

94

Имеется в виду Поль Леото (1872–1956) — писатель, критик; он снимал в Фонтене-о-Роз дом с садом, где давал приют бездомным животным, у него жило около 10 собак, 20 кошек, коза, гусь и обезьяна.

95

По сообщению французских комментаторов, эта фраза, представляющая собой строку александрийского стиха, единственная в первой главе, непосредственно принадлежащая Аполлинеру. Начиная со второго предложения, вся глава (до слов «Будучи в полном сознании…») является переложением соответствующего места из средневековой легенды о рыцаре Ланселоте, герое романов «Круглого стола», при этом Аполлинер контаминировал разные известные ему тексты.

96

Мерлин — волшебник, ясновидец и предсказатель, один из важных персонажей кельтского фольклора и романов артуровского цикла. Имя его появилось в литературе в XII в. в произведениях средневекового английского историка и писателя Гальфрида Монмутского «Пророчества Мерлина» (1134) и «Жизнь Мерлина» (1148). В конце XII в. был опубликован «Роман о святом Граале» Робера де Борона, который представил Мерлина как сына дьявола и девственницы. С тех пор Мерлин занял свое место в многочисленных легендах, средневековых романах, а в Бретани стал символом независимости и национального самосознания.

97

Утер Пендрагон — согласно средневековым легендам, Утер, по кличке Пендрагон («Драконья голова»), был королем бриттов. Мерлин предсказал, что Утер станет отцом короля Артура. Предсказание сбылось после того, как, воспользовавшись чарами Мерлина, Утер Пендрагон овладел супругой герцога Тинтажельского Эжерве (Иджерной) под видом ее мужа и от этой связи был рожден Артур.

98

См. примеч. к стихотворению «И я ее увидел въяве…».

99

Говэн — племянник короля Артура, герой многочисленных произведений средневековой литературы, в частности «Персеваля» Кретьена де Труа (ок. 1130 — ок. 1191), или романов одного из его последователей Рауля де Уденка (ок. 1170 — ок. 1230), в которых он предстает образцом куртуазности и дружбы и служит пробным камнем в отношениях многочисленных героев. У кельта Говэна была особенность, зафиксированная во многих произведениях: его силы росли или уменьшались в зависимости от времени суток и согласовывались с движением солнца.

100

В бретонской традиции (в частности, в бретонских народных балладах и песнях, опубликованных Теодором Эрсаром де Да Вильмарке в 1839 г.) Мерлин считался бардом, игравшим на арфе, и слыл первым прорицателем своего времени. В поэтике раннего Аполлинера арфа Мерлина была таким же символом творчества, а через него — прорицания будущего, как лира Орфея из его «Бестиария».

101

Речь идет о кельтском боге Луге, покровителе королевской власти, игравшем важную роль в ирландской мифологии; имя его ассоциировалось со словом «ворон».

102

Друиды — жрецы у древних кельтов, в Галлии и Бретани; считались предсказателями, сведущими в науках, певцами и бардами. Составляли замкнутый мистически-религиозный орден, носили особую одежду белого цвета и вплоть до времени Римской империи приносили человеческие жертвы. В дальнейшем, особенно в Бретани, друиды продолжали свое существование преимущественно в качестве бардов.

103

Моргана — одна из двух, вместе с Мелузиной, самых знаменитых фей средневековой литературы. В бретонском фольклоре и романах артуровского цикла Моргана занимает особое место как носительница воинствующего зла. В отличие от Мелузины и ей подобных фей, которые при определенных условиях оставались жить со смертными, феи морганатического типа безвозвратно уводили тех, кого любят, в загробный мир. Моргана — младшая дочь герцога Тинтажельского и герцогини Эжерве, двоюродная сестра короля Артура, ученица Мерлина, который обучил ее всем своим наукам. По известности и месту в кельтском мифологическом мире она сродни древнегреческой Цирцее.

104

По старинным преданиям, фея Моргана жила на горе Гибел (см. примеч. к стихотворению «Прощание»); в ее замке находилось множество плененных ею юношей, которых она завлекала с помощью миражей. Эти миражи в окрестностях Этны, на побережье Калабрии, изображающие людей и животных, существуют в действительности и получили свое название по имени феи Морганы («фатаморгана»).

105

Ломонд — озеро с многочисленными островами в Шотландии, упоминается в романах артуровского цикла; в одном из вариантов текста Аполлинер дал в этом месте более развернутое описание: «Романтический пейзаж озера Ломонд, в Шотландии, с его тремястами шестьюдесятью островами».

106

В тексте стихотворения упоминаются три кельтских бога, имена которых встречаются еще у римского поэта I в. Лукана: бог дровосеков Езус, жертву которому приносили посредством повешения на дереве; бог грома и молнии Таранис (у Аполлинера, который следует за Луканом, это богиня), жертвы которому сжигались; наконец, бог Тевтат — жертвы, ему приносимые, топили в воде.

107

Менгир — культовый памятник: длинный камень, вертикально врытый в землю.

108

Оригинал (Ressembleront bientôt au svastica des crushes) дает возможность прочтения этой строки как зрительной метафоры: руки пловцов сравниваются со свастикой — одним из орнаментальных мотивов средневекового искусства.

109

И клювами пробит орлиный аквилон… — В оригинале подразумевается игра слов: lʼaquilon (аквилон) и aquilin (орлиный).

110

В «Одиссее» Гомера киммерийцами называется племя, живущее в северной стране, окутанной вечным мраком и туманом. Отсюда выражение «киммерийский мрак» как олицетворение ночи в царстве мертвых.

111

Чудище Шапалю (Капалю, в древних сагах — Cath Paluc) — персонаж многих произведений артуровского цикла, кот гигантских размеров, с которым сражаются средневековые рыцари.

112

Сказочные змеи — фантастические создания из средневекового бестиария, наполовину женщины, наполовину змеи.

113

Имеется в виду центральный эпизод из средневекового романа Рено де Боже (ок. 1165–1230) «Прекрасный Незнакомец» (ок. 1200), когда сказочная змея целует героя романа в губы и тотчас превращается в юную девушку.

114

Аллюзия на Лафонтена (см., напр., его басню «Солнце и лягушки»).

115

Лилит — согласно Талмуду, первая жена Адама («Первая Ева»), считавшая, что они с мужем равны, поскольку оба созданы из глины. После ссоры с Адамом она улетела, но над Красным морем ее настигли три ангела, посланные Богом. Отказавшись вернуться и заявив, что она создана, чтобы вредить новорожденным, Лилит навлекла на себя наказание, согласно которому с тех пор ежедневно должны погибать сто ее детей. В то же время она дала клятву ангелам, что не посмеет войти в дом, на котором написаны их имена — Сеной, Сансеной и Санмаглоф (эти имена стали писаться на домах рожениц). В иудейской традиции Лилит — злой дух женского пола: она наводит порчу на рожениц и младенцев и насильно овладевает мужчинами, чтобы родить от них детей. (На древнееврейском имя Лилит синоним слова «сова» — отсюда, например, упоминаемый Аполлинером в «Гниющем чародее» ее крик, подобный крику ночной птицы). В Европе начиная с позднего Средневековья отождествляли Лилит с красивой и соблазнительной женщиной.

116

Вулканы — в средневековой демонологии создания Ада, демоны огня; ассоциировались с древнеримским Вулканом, богом и повелителем огня.

117

См. примеч. к пьесе «Груди Тиресия», сюжет которой построен на «амбивалентности» фиванского прорицателя.

118

Талие́син (в переводе с валлийского — «светлое чело») — средневековый бард, живший, согласно легенде, в VI в. и оставивший собрание валлийских песен под названием «Книга Талиесина». В некоторых источниках Талиесин выступает как первый бард и учитель Мерлина.

119

Аршелаус (Аркалос-чародей) — злой волшебник из испанского рыцарского романа «Амадис Галльский» (1508), предположительно принадлежавший перу Гарсиа Ордоньеза де Монтальво.

120

Цирцея — в греческой мифологии волшебница, жившая на острове Эя и превратившая прибывших на остров спутников Одиссея в диких животных. Имя Цирцеи стало синонимом ревности и коварства.

121

Омфала — согласно греческому мифу, царица Лидии, у которой в рабстве в течение года пребывал Геракл. По ее прихоти Геракла наряжали в женские одежды и заставляли прясть шерсть.

122

Калипсо — нимфа, владелица острова Огигия, на котором она в течение семи лет держала в плену Одиссея, но не смогла заставить его забыть родину.

123

Армида — героиня поэмы Торквато Тассо (1544–1595) «Освобожденный Иерусалим», действие которой происходит в 1099 г. во время осады и взятия Иерусалима войсками крестоносцев под началом Готфрида Бульонского. Волшебница Армида, выполняя волю своего дяди, дамасского царя и мага Идроата, является в лагерь христиан, влюбляет в себя многих доблестных рыцарей и увлекает их за собой, заставляя покинуть войско.

124

Согласно греческой мифологии, ламии — это злые духи, которых представляли как змей с женской головой и грудью; считалось, что ламии убивают детей, питаются мертвецами и пьют кровь соблазненных ими мужчин. Лемуры, перешедшие в средневековую европейскую демонологию из римской мифологии, — призраки мертвецов, не получивших должного погребения и потому тревожащих по ночам людей, доводя их до безумия.

125

Дельфийская жрица — то есть пифия из храма Аполлона в Дельфах, которая в состоянии экстаза сообщала предсказания Дельфийского оракула.

126

Аэндорская волшебница — библейская прорицательница (1 Цар. 28, 7–25).

127

Кумекая сивилла — жрица оракула Аполлона в г. Кумы — греческой колонии на севере Италии. Прорицала в пещере с многочисленными выходами, откуда доносились ее предсказания.

128

Имеются в виду звездочеты, маги христианских преданий, поклонявшиеся младенцу Христу. В Библии нет указания на то, откуда они пришли в Вифлеем; Аполлинер пользуется народной легендой об их «западном» происхождении. В Средние века получили распространение имена волхвов — Каспар, Мельхиор и Бальтазар, а также апокриф об их мученической смерти в восточных странах. Их предполагаемые останки были перенесены из Константинополя в Кельн и стали предметом поклонения в Кельнском соборе.

129

Имеются в виду три основных элемента, которые использовались в алхимии.

130

При написании «Гниющего чародея» Аполлинер использовал самые разные средневековые источники. По одним из них, мать Мерлина была дочерью «обедневшего землевладетеля», по другим, наиболее древним, — дочерью весталки.

131

Ср. аналогичный пассаж в сказке Аполлинера «День четвертый» (1918): «Отсюда и пошло распространенное в Обжиралии поверье, что существует некоторая аналогия между музыкой и гастрономией и что трапеза сродни оркестру с его аккордами, арпеджио, соло, ансамблями, адажио и фортиссимо».

132

Урганда Непризнанная — речь идет об Урганде Неведомой, фее из романа «Амадис Галльский», противнице злого волшебника Аршелауса. Она носит прозвище Неведомая, поскольку появляется в романе под самыми необычными и неожиданными обличьями.

133

Селаж — растение, наряду с омелой, священное для друидов; широко использовалось в практике суеверий.

134

Предыдущая реплика Эльфов и ответ им Колдуна — типичный пример аполлинеровского соединения в единый текст нескольких, как правило, пародируемых цитат. В данном случае парафразе из Канта («Поползновения бессильны перед силой воли») отвечает цитата из Расина («Сутяги», 1668) — имеется в виду диалог купца Шикано и секретаря судьи Интиме (действие второе, сцена четвертая), когда вымогатель Интиме, отвечая на попытки Шикано поколотить его, восклицает: «Что ж, лупите! Я четырех детей вскормил…»

135

Небольшая река в бельгийских Арденнах, протекающая через городок Ставло, в котором летом 1899 г. юный Аполлинер и его младший брат Альбер проводили каникулы; в ту пору по берегам реки еще можно было найти пресноводные раковины с жемчугом.

136

Медея — согласно греческому мифу, волшебница, умевшая оживлять мертвых. Страстно влюбленная в Ясона, она помогла ему добыть золотое руно. Судьба неоднократно заставляла ее бежать от преследования недругов — отсюда реплика Медеи о «науке побегов». Преданная Ясоном, решившим жениться на Креусе, дочери коринфского царя Креонта, она, желая отмстить за свою поруганную любовь, убила двух своих детей от Ясона. Поэтому Далила в последующей реплике называет ее «бессердечной матерью».

137

Далила — в Ветхом Завете возлюбленная героя Самсона, которому было суждено спасать Израиль от филистимлян. Выпытав, что невиданная сила Самсона скрыта в его волосах, она, по наущению врагов, усыпила его «и призвала человека, и велела ему остричь семь кос головы его. И начал он ослабевать, и отступила от него сила его» (Суд. 16, 19).

138

Елена — в греческой мифологии дочь Зевса и Леды, спартанская царица, прекраснейшая из женщин.

139

Троянский пастух — Парис.

140

Победитель разбойников — Тесей, который похитил Елену еще девочкой.

141

Стр. 301. Полидамна — жена египетского царя Тона, у которого нашли приют Менелай и Елена во время своих скитаний после взятия и разрушения Трои.

142

Анжелика — героиня поэмы Ариосто «Неистовый Роланд» (1532). В песне XII рассказывается о том, как Анжелика нашла в лесу раненого юношу Медора, выходила его и в него влюбилась. В поэме воспевается «ангельская красота» Анжелики, о чем упоминает и Аполлинер. Французские исследователи проводят параллель между нею и матерью поэта — Анжеликой Костровицкой, так же как между самим поэтом и Мерлином. При таком толковании текста Анжелика на «Погребальном Рождестве» начинает играть роль Богоматери наизнанку. Польский писатель Анатоль Стерн, внимательный исследователь Аполлинера, посвятил специальную работу образу матери в творчестве французского поэта и показал, что черты Анжелики Костровицкой так или иначе несут в себе все женские персонажи «Гниющего чародея»: «Этот размноженный образ матери, словно отраженный тысячью зеркал, создает атмосферу „разумной ирреальности“, вопрос о существовании которой с такой настоятельностью поставлен в притче. Фрейдистское толкование образа Анжелики увязывается с греховным „запахом женщины“, которым проникнуты оба текста — и „Гниющий чародей“, и „Убиенный поэт“». А. Стерн приводит слова одного из соучеников Вильгельма Костровицкого по коллежу Сен-Шарль: «Когда м-м Костровицкая присутствовала на одной из религиозных церемоний в маленькой часовне при коллеже, в котором учился ее сын, то всех его одноклассников настолько взволновал запах ее духов — „odor di femina“, — что кюре был вынужден открыть двери часовни для проветривания» (Stern A. Angélique Kostrowicka // Guillaume Apollinaire, № 8. La revue des lettres modernes, № 217–222, 1969. P. 192–194).

143

Согласно греческому мифу, братья Кастор и Полидевк (Поллукс), Диоскуры (т. е. сыновья Зевса), прославились братской любовью друг к другу, но Полидевк считался бессмертным, а Кастор — смертным. По одной из легенд, после гибели Кастора Полидевк упросил Зевса поделить между братьями дар бессмертия, и оба они стали попеременно появляться на небе в виде утренней и вечерней звезды в созвездии Близнецов. Полидевк и Елена считались детьми Зевса и Леды, а Кастор и другая их сестра, Клитеместра, — детьми Леды и спартанского царя Тиндарея.

144

Согласно «Неистовому Роланду», Анжелика родилась в Индии; но, по средневековым источникам, область эта считалась относящейся к Китаю.

145

В ветхозаветной апокрифической Книге Еноха говорится, что Бог на небесах пребывает в «доме огня».

146

Мадуана — фея, персонаж одного из романов артуровского цикла «Кларис и Ларис».

147

Лори — фея из средневекового романа в стихах «Чудеса Ригоме», возлюбленная рыцаря Говэна.

148

Мальвернский лес — одно из мест, где разворачивается действие легенд артуровского цикла. По легенде, он находится на берегу реки Северн в графстве Вустершир.

149

Элинор — фея, возлюбленная Говэна, мать его сына Гильяна, персонаж романа Клода Платена «История Гильяна, сына мессира Говэна, короля галлов, и его сотоварища Жоффруа из Майнца» (ок. 1500).

150

Совершилось! — Имеется в виду последнее слово Иисуса Христа, сказанное им перед смертью (Ин. 19, 30).

151

Все три феи, Мадуана, Лори и Элинор, были обмануты своими возлюбленными и брошены ими.

152

Оркениза — название, часто встречающееся в средневековых текстах: то это резиденция короля Артура, то владение Лота, отца Говэна, то просто один из сарацинских городов.

153

Тиоле — имя этого рыцаря также почерпнуто поэтом в средневековой литературе. Способность Тиоле привлекать к себе и приручать диких зверей сближает его с Орфеем — любимым героем молодого Аполлинера.

154

Драконы-тараски — во французском фольклоре чудовища, обитавшие в пещерах по берегам Роны, в окрестностях Тараскона.

155

Библейский образ Бегемота, данный в Книге Иова (40, 10–19) как олицетворение животной, всепобеждающей силы (слово «бегемот» в древнееврейском и значило «зверь зверей») и в то же время как «верх путей Божиих», дает Аполлинеру возможность в дальнейшем представить его как тирана и диктатора со всеми вытекающими из этой роли пародийными аллюзиями.

156

Согласно Книге Иова (41,5–24), библейское чудовище, обитающее в море; мифический змей, в средневековой демонологии — воплощение духа зла.

157

Камалот (Камелот) — легендарный город, одна из резиденций короля Артура.

158

Аллюзия на сны фараона из Книги Бытия (41,1–57).

159

Тельхины — в греческой мифологии девять колдунов и волшебников, земноводных демонов, которые губят растения и животных, поливая их водой из Стикса. Тельхины были первыми обитателями острова Родос; Аполлинер полагал, что они были основателями города Линды (Линдоса) на восточном берегу острова, имя которого связывал с древнегреческим словом «роза». В «Любовных диктовках для Линды» (1903), посвященных своей возлюбленной Линде Молина да Сильва, поэт писал, в частности, обыгрывая ее имя:

Оно красивей всех известных мне имен!

Им в Древней Греции был город наречен:

Он некогда расцвел, подобный райским кущам,

Среди цветущих роз на Родосе поющем.

160

Реминисценция из Апокалипсиса «Я есмь первый и последний, и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков» (Отк. 1, 17–18).

161

Кадм — легендарный основатель города Фивы в Беотии, где, согласно греческому мифу, он оказался в поисках своей сестры Европы, похищенной Зевсом. Следуя предсказанию Дельфийского оракула, он остановился в том месте, куда пришла отдохнуть первая встреченная им корова. Здесь он вступил в борьбу с драконом, который охранял ближайший источник, убил его и засеял поле вырванными у него зубами, из которых выросли жители нового города.

162

Фиваида — древнее название средней части Верхнего Египта со столицей в египетских Фивах. В годы правления римского императора Гая Квинта Деция (249–251), преследовавшего христиан, сотни их удалились в пустыню на восток и запад от города, где вели аскетическую жизнь, полную лишений.

163

В Средние века на территории Венгрии находилась Верхняя Иллирия, куда в старости после долгих скитаний попал Кадм.

164

Святой Симеон Столпник (356–459) — христианский аскет; придумал род подвижничества, названный столпничеством: более сорока лет провел на столбе с небольшой площадкой для стояния и сидения, с которой пророчествовал, обращаясь к пришедшим. Иронические аллюзии в тексте отсылают к роману Анатоля Франса «Таис» (1890).

165

Лаван — ветхозаветный персонаж, отец Лии и Рахили, жен патриарха Иакова; стада Лавана, которыми он расплачивался с Иаковом за услужение, позволили последнему быстро разбогатеть (Быт. 30, 32–43).

166

Иезавель — согласно Книгам Царств, жена израильского царя Ахава; имя ее связано с падением Израильского царства и в библейской традиции стало синонимом разврата и бесчестия. Тело убитой Иезавели растерзали псы.

167

Ардабур — начальник стражи, охранявшей тело умершего Симеона Столпника от экзальтированной толпы; соответственно, стрелять из лука в Столпника он не мог.

168

«Ах, мастер-ювелир, красив и молод он…» — В этом стихотворении (как и в следующим за ним в тексте «Гниющего чародея» стихотворении «В славный город Оркенизу…») французские исследователи обнаруживают влияние стихов Мориса Метерлинка. Сохранились пометки на полях одной из рукописей Аполлинера, относящейся к его пребыванию в Ставло: «Если бы я был Богом или Метерлинком…» Упоминающиеся в стихах названия городов — Orkenise (Оркениза, Оркениз) и Escavalon (Эскавалон) — часто встречаются в средневековых текстах; в частности, Эскавалон фигурирует в романах о Персевале.

169

Енох — ветхозаветный патриарх; он и появляющийся вслед за ним в тексте Аполлинера библейский пророк Илия в награду за благочестие и веру были взяты живыми на небо и должны вновь явиться перед вторым пришествием Мессии. Согласно Апокалипсису, им уготована судьба пророков, свидетелей Яхве на земле, которые после своих свидетельских служений должны будут принять мученическую смерть.

170

Ироническое обращение Мерлина к Илие вызвано, очевидно, тем, что библейский патриарх, с точки зрения получеловека-полудьявола, представляет собой иную двойственность: он не принадлежит ни к миру людей, поскольку «не ведает смерти», ни к миру духов, поскольку обладает видимой плотью.

171

Речь идет о знамениях конца света, которые были широко известны в Средние века благодаря их перечислению в популярной «Поэме о Пятнадцати Знамениях Страшного Суда», опубликованной в XII в. Среди этих знамений — кровавые дожди, падение звезд, затмение солнца, землетрясения и т. п.

172

Эмпедокл из Агригента (ок. 490–430 до н. э.) — древнегреческий философ, ученый, поэт. Легенда говорит, что он закончил свои дни, бросившись в Этну по призыву божественных таинственных голосов. По мнению французских комментаторов, именно это обстоятельство дало Аполлинеру возможность включить Эмпедокла в число «бессмертных» персонажей «Гниющего чародея».

173

Аполлоний Тианский (I в.) — философ, последователь Пифагора, считавшийся при жизни магом и прорицателем. Смерть его, последовавшая на сотом году жизни, была окружена тайной и легендами; одни из них говорили, что он «путешествовал по воздуху» и вознесся на небо, согласно другим, он вообще не умер, так как узнал секрет бессмертия.

174

Гимнософисты («нагие мудрецы») — древнеиндийские аскеты, которым приписываются встречи и философские беседы с Аполлонием Тианским.

175

Исаак Лакедем — имя, под которым в легендах Фландрии выведен «Вечный жид» — герой средневековой версии христианской легенды об Агасфере (см. новеллу «Пражский прохожий» во втором томе настоящего издания).

176

Симон Волхв — со времен первых христиан считался родоначальником всех ересей в Церкви. По одному из преданий, чародей Симон Волхв, вступив в единоборство с апостолом Петром, решил повторить Воскресение и бросился на землю с высокой башни, уповая на то, что демоны его поймают. Однако Петр приказал им отступиться, и самозванец разбился насмерть.

177

У Аполлинера особое место занимает «поэтика насекомых», чьи коконы, оболочки метафорически связаны с идеей деторождения (ср. в «Убиенном поэте»: «После родов женщины становятся похожими на оболочку майских жуков, которая хрустит под ногами прохожих»). Навязчивый образ стрекозы, появляющейся на страницах «Гниющего чародея» вместе с ее пустым коконом, возможно, заимствован Аполлинером из искусства модерна, чья эстетика пронизана аллюзиями на мир насекомых. В частности, можно вспомнить один из шедевров ар-нуво каталонского мастера Гаспара Омара (1870–1955) — созданную из меди и стекла «Люстру со стрекозами» (1905), представляющую собой трех стрекоз с крыльями из синего стекла, обхвативших белые шары ламп, напоминающие пустые коконы.

178

Имеется в виду французская поговорка, которую произносят во время грибного дождя: «Дьявол колотит свою жену и выдает замуж дочку».

179

Аллюзия на происхождение Мерлина.

180

Ветхозаветный мудрец Соломон славился не только светлым и проницательным умом, но и неумеренным сладострастием: «И было у него семьсот жен и триста наложниц» (3 Цар. 11, 3). Что до «хромоты» избранницы в реплике Соломона, то комментаторы указывают на иронию этой фразы в контексте цитаты из статьи Аполлинера «Жан Руайер» (1908), посвященной творчеству писателя и издателя Жана Руайера (1871–1956): «Хромые ямбы, которые некогда отталкивали и казались неотесанными, как Вулкан, сегодня прихорашиваются с трепещущим изяществом барышни, одна нога которой несколько короче другой. А кто не знает, что хромоножки — самые славные и расположенные к любви из женщин!» (II, 1005).

181

Сократ (470 или 469–399 до н. э.) — Аполлинер иронически называет древнегреческого философа Сократа «самым сведущим в любви», намекая на его жену Ксантиппу, которая славилась злым и воинственным характером. Ответ Сократа («шелудивый» — в значении «дрянной, скверный») можно трактовать в аспекте главной в «Гниющем чародее» мысли Аполлинера о невозможности истинной любви между мужчиной и женщиной, поскольку, по его убеждению, женщина в любви любит только саму любовь.

182

По имени древнегреческого поэта Сотада (III в. до н. э.), автора сатир и эпиграмм на мифологические темы, которые читались в сопровождении мимических танцев.

183

Жизнь первомученика христианской Церкви Стефана изложена в Деяниях апостолов (6-я и 7-я главы): по ложному обвинению он был обвинен в богохульстве и побит камнями.

184

Онирокритика — толкование снов, снове́дение. Отдельная (журнальная) публикация этой главки (1908) составляла предмет особой гордости Аполлинера, который в письме к своему лицейскому другу Туссену Люка отмечал, что прежде всего хотел бы, чтобы в «Онирокритике» читатели нашли «новый и одновременно гуманистический лиризм». Параллельно он указывал, что своими ориентирами, своими учителями в этих поисках видит целую цепочку авторов, идущую из далекого прошлого, — «от создателей бретонского цикла до Вийона» (I, 1105). Чародей, прорицатель, от имени которого идет разговор в этой главке, — это сам поэт, занявший место Мерлина и создающий мир из своих грез. В этом мире не существует ни пространства, ни времени, есть только одна субстанция — поэзия как таковая, которую он определяет как «триумф воображения», «чарующее искажение», «образ, не похожий ни на что и напоминающий все» (II, 1006). Подобное утверждение делает понятным то место, которое Аполлинер выбрал для «Онирокритики» — как последней главки и завершения «Гниющего чародея». Легенда кончается, и остается один лишь поэт — творец этого мира и его герой-чародей. Именно он еще раз подтверждает основную мысль, неоднократно высказанную в тексте, — коренную несхожесть, решающую разницу между мужчиной и женщиной, из которой проистекает все «злосчастие в любви», многократно испытанное самим поэтом. В статье «Салон Независимых» в том же 1908 г. Аполлинер писал о творчестве Мари Лорансен, буквально повторяя начало «Онирокритики»: «Она сознает всю глубокую несхожесть, которая существует между мужчиной и женщиной, несхожесть изначальную, несхожесть абсолютную» (II, 107). «Онирокритику» можно рассматривать как сгущенный до символов текст «Гниющего чародея», где логические связи, аллюзии, реминисценции и знаки культуры заменены суггестивными прозрениями, затемненными метафорами, игрой удаленных смыслов, тем автоматическим письмом, из которого впоследствии выросла эстетика сюрреализма. Ряд этих символов можно прокомментировать (например, буквы И, О, Д, обнаруженные в чреве жреца, истолковываются как каббалистический знак Иод — божество, Вечная Мужественность, Творец-разум, равно присущий миру земному и миру духа, а встречающиеся далее в тексте мечи — меч-поток и святой Фабо — рассматриваются в контексте стихотворения «Семь мечей» из «Песни злосчастного в любви»), но большинство из них вряд ли подлежат рациональному истолкованию и служат скорее чисто поэтическим, то есть трансцендентным целям.

Content

Гийом Аполлинер
Первый том Собрания сочинений

ВСЛЕД ЗА ОРФЕЕМ Вступительная статья

ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА © Перевод М. Яснов

РАННИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (1896–1910)

ЮНОШЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ НЕБО

НЕБО

СМЕРТЬ ПАНА

ЗИМНЯЯ ЗАРЯ

СБОР ЦВЕТОВ

СТАВЛО

ЛЮБОВЬ

«Улетела моя щебетунья…»

«Люблю ли я ее не знаю…»

ОТЗВУК

ЗОЛОТОЙ СОН

НЕВИННАЯ ЛИЗА

ЗВУК РОГА

VÆ SOLI

«Я порой вспоминаю забавный куплет…»

«Вечерней мгле вовек не одолеть рассвета…»

ЛЮБОВНЫЕ ДИКТОВКИ ДЛЯ ЛИНДЫ

«У вас языческое имя и чуть-чуть…»

«Легчайшей тенью вы слетаете опять…»

«Почти погост, вороний град…»

СИЛА ЗЕРКАЛА

КЛАД

«И я ее увидел въяве…»

«Вы уезжаете — о чем тут говорить?…»

ТЕРЦИНЫ ДЛЯ ВАШЕЙ ДУШИ

ПРОЩАЛЬНЫЕ СТИХИ

ИЗ «РЕЙНСКИХ СТИХОВ», НЕ ВОШЕДШИХ В КНИГУ «АЛКОГОЛИ»

ЭЛЕГИЯ

СТРАСТИ ХРИСТОВЫ

СУМЕРКИ

ПРЫЖОК В ВОДУ

ПАРОМЫ

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

«В небе моем, как на синем поле…»

СВАДЬБА

В САДУ АННЫ

ПРАЗДНИК

НОЧНОЕ

СПЕКТАКЛЬ

ШАКУНТАЛА

ЛА ГРЕНУЙЕР

БЕГСТВО

ДЕТСТВО (Из стихов Луизы Лаланн)

ПЕРЕД КИНОСЕАНСОМ

ВАЛЛОНСКИЕ БОЛОТА

«У спящих статуй так бледны и стерты лица…»

БЕССМЕРТИЕ

АД

«Стою на берегу; даль без конца и края…»

БЕСТИАРИЙ, ИЛИ КОРТЕЖ ОРФЕЯ (1911)

ОРФЕЙ

ЧЕРЕПАХА

КОНЬ

ТИБЕТСКАЯ КОЗА

ЗМЕЙ

КОШКА

ЛЕВ

ЗАЯЦ

КРОЛИК

ВЕРБЛЮД

МЫШЬ

СЛОН

ОРФЕЙ

ГУСЕНИЦА

МУХА

БЛОХА

АКРИДА

ОРФЕЙ

ДЕЛЬФИН

СПРУТ

МЕДУЗА

РАК

КАРП

ОРФЕЙ

СИРЕНЫ

ГОЛУБЬ

ПАВЛИН

ФИЛИН

ИБИС

БЫК

ПРИМЕЧАНИЯ

АЛКОГОЛИ (1913)

МОСТ МИРАБО

АННИ

ДОМ МЕРТВЫХ

ШЕСТВИЕ

БЕЛЫЙ СНЕГ

СТИХИ ПРОЧИТАННЫЕ НА СВАДЬБЕ АНДРЕ САЛЬМОНА 13 июля 1909 г.

ПРОЩАНИЕ

БРОДЯЧИЕ АКРОБАТЫ

ОСЕНЬ

РОЗАМУНДА

РЕЙНСКИЕ СТИХИ

РЕЙНСКАЯ НОЧЬ

МАЙ

СИНАГОГА

ШИНДЕРХАННЕС

ЛУННЫЙ СВЕТ

1909

ОХОТНИЧЬИ РОЖКИ

VITAM IMPENDERE AMORI (1917)

«В твоих объятиях мертва…»

«Томится глядя в полумрак…»

«Понять секрет мой не дано…»

«Стемнело в несколько минут…»

«Спускалась ты к воде прозрачной…»

«Моя покинутая юность…»

КАЛЛИГРАММЫ СТИХОТВОРЕНИЯ ВОЙНЫ И МИРА 1913–1916 (1918)

ПОНЕДЕЛЬНИК УЛИЦА КРИСТИНЫ

ОБЛАЧНОЕ ВИДЕНИЕ

ДОЖДЬ

ДЫМЫ

ЗАРЕЗАННАЯ ГОЛУБКА И ФОНТАН

РЕКОГНОСЦИРОВКА

НАВОДКА

ПРАЗДНИК

ВРЕМЕНА ГОДА

ИЗГНАННАЯ БЛАГОДАТЬ

НАЙДЕННАЯ ПРЯДЬ

БИВАЧНЫЕ ОГНИ

НЕТЕРПЕНИЕ СЕРДЕЦ

ПРОЩАНИЕ ВСАДНИКА

В ОКОПЕ

ФЕЙЕРВЕРК

МОРСКОЙ ПЕРЕХОД

ЛАЗУТЧИЦА

ОТЪЕЗД

ПОЧТОВАЯ ОТКРЫТКА

ТОСКА ЗВЕЗДЫ

СТИХИ 1914–1918 ГГ ИЗ ПОСМЕРТНЫХ СБОРНИКОВ

ГОСТИНИЦА

«Огонь огонь мои ладони озаряет…»

ПЕРЕДЫШКА

«На самом дне твоих глубоких глаз…»

«Опять зима опять печали…»

«Тетрадь забытая давно…»

МОЕМУ ДРУГУ ПАБЛО ПИКАССО В ПАМЯТЬ О ЕГО СВАДЬБЕ 12 ИЮЛЯ 1918 ГОДА

ГРУДИ ТИРЕСИЯ Сюрреалистическая драма в двух актах с прологом 1917 © Перевод Е. Боевская

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЛУИЗЕ МАРИОН

МАРСЕЛЮ ЭРРАНУ

ЙЕТЕ ДЕССЛЕ

ЖЮЛЬЕТТЕ НОРВИЛЬ

ЭДМОНУ ВААЛЕ

ГОВАРДУ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ ПЕРВОЙ ПОСТАНОВКИ

ПРОЛОГ

СЦЕНА ЕДИНСТВЕННАЯ

АКТ ПЕРВЫЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

СЦЕНА ВОСЬМАЯ

СЦЕНА ДЕВЯТАЯ

АНТРАКТ

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

ГНИЮЩИЙ ЧАРОДЕЙ 1909 © Перевод М. Яснов

Примечания