Георгий Марчик

Трудный Роман

Всего один день заняли формальности перевода в другую школу. «Ну и отлично», — поздравил себя Роман. Ему хотелось сбежать как можно скорей от всей этой пошлости, от осуждающих или снисходительных взглядов, от пустоты молчания, которая образовалась вокруг. Даже вчерашние друзья и те промолчали, когда он понес директору заявление с просьбой отчислить из «вверенной вам школы». А теперь до него из-за неплотно прикрытой двери донесся неуверенный голос завуча: «Может быть, все-таки оставим его?..» — «Нет, нет, нет! — буквально взмолился классный руководитель. — Не тот случай. Пусть уходит. Поверьте мне, это будет лучше и для него самого».

Так закончился инцидент, взволновавший недавно всю школу. Десятиклассник и десятиклассница целовались в кабинете физики. Конечно, не ахти какое преступление. Но все-таки… Ученики посмеивались, учителя были смущены. Надо было принимать меры. Но какие? Решили не раздувать истории и ограничиться отеческим внушением провинившимся. Однако в ходе «серьезного разговора» десятиклассник с досадой бросил реплику, которая вызвала у десятиклассницы тяжелый нервный припадок: «У меня к ней никогда ничего не было. Целовался так, от нечего делать».

Десятиклассником этим и был Роман Гастев.

Он опередил всех, когда на следующий день принес заявление об уходе из школы. И никаких тебе пересудов, обсуждений, объяснений. Хотя нет, страшнее всего, пожалуй, было вновь встретиться с ее взглядом.

Ему казалось, стоит перейти в другую школу, как все тут же забудется. Оказывается, нет. Можно поменять школу. Но от себя не уйти.

Роман словно оцепенел за партой. Забыть… Забыть… Никогда ничего не было.

Как будто от этого действительно можно избавиться.

Вот если бы научиться управлять памятью! Ну хотя бы с помощью каких-нибудь химических реактивов. Или электроники. Выпил таблетку, нажал кнопку — пожалуйста. Все начисто забыто. Ну какое же подлое свойство у памяти — без конца подсовывать то, что хочешь забыть!

Она сама виновата. Должна была понимать, что все между ними только игра… Игра…

«Бу-бу-бу…» — монотонно отвечают у доски. Как томительно тянется время! Ладно. Что зря волноваться? В конце концов, все прошло. Все позади.

Нет, серьезно, настроились бы они с самого начала на одинаковый лад, — он уверен, все было бы по-другому. Роман помотал головой. Заметил на себе внимательный взгляд учителя, нахмурился. Отвернулся к окну. Серое небо. Черные деревья. Ветви и стволы словно обугленные. Его охватило острое чувство одиночества. Подавил вздох. Не хватало только оправдываться перед собой…

Все вокруг казалось нелепым. И этот старомодный учитель, похожий на шута горохового. И эти ученики, как будто нарисованные талантливым карикатуристом: великовозрастные младенцы, в серой мятой школьной униформе, разлохмаченные, с чернильными пятнами на пальцах, и манерные куклы с передниками и кружевными воротниками, и модными прическами. Все вызывало в нем протест, все казалось фальшивым, неискренним, жалким.

Двадцатый век — век деловых людей. Все куда-то торопятся. Скорей, скорей… И хуже всего, что ничего уже не исправить.

Словно бы подводя черту под прошлым, он провел по крышке парты ногтем глубокую борозду. Все кончено. К чему волнения? Усмехнулся. Вот так-то оно лучше.

Пройдет немного времени, и все опять будет так, словно ничего не было. И ветер снова надует паруса его жизни, как алые паруса легкокрылой бригантины. И на сердце станет безоблачно и легко. Надо жить, дышать всей грудью и ни о чем не задумываться.

Прозвенел звонок. На перемене в коридоре Роман отошел к окну и стал смотреть на улицу. Школа наполнялась гулом, но ему не было до этого никакого дела.

Как же у них тогда началось? Память тут же сработала. Она всегда услужливо подсовывает то, что не надо. Он бежал как сумасшедший по коридору, когда из-за поворота показалась она, и он уже не мог остановиться и с размаху налетел на нее, обхватил руками, и их обоих бросило к стенке, от которой они, как мячи, отлетели и шлепнулись на пол.

Перепугавшись на мгновение, они быстро пришли в себя и рассмеялись. Вот так сидели на полу и смотрели друг на друга, как очарованные болваны. Она ушибла коленку, и он помог ей встать.

Первый раз она пришла к нему домой за какой-то книжкой. Он небрежно указал на вешалку, и она, поднявшись на носки, долго зацепляла за крючок пальто. Платье задралось и слишком уж открыло ее ноги. Он проводил ее к свою комнату. Чтобы как-то скрыть замешательство, взял электрическую гитару и стал наигрывать блюзы. Она смотрела ему в лицо и смущенно, даже растерянно улыбалась.

Эта восторженная, тоненькая, порывистая девчонка как-то неожиданно вторглась в его жизнь, завладела его вниманием, что, впрочем, не мешало ему относиться к ней свысока. А у нее были такие ликующие, такие влюбленные глаза, что он не мог долго выносить ее взгляда.

Она как-то призналась, что до смерти боится мышей, и он подложил к ней тихонько своего хомячка. Тот начал взбираться на ее колени. Она в ужасе вскрикнула. Он смотрел на нее с интересом, как ботаник на пойманную бабочку. Обычно она немного, почти незаметно заикалась.

— Ты правда испугалась? — спросил он, посмеиваясь.

Молча кивнула. Шагнул к ней. Высокий. Насмешливый. Сильный. Наклонился. В больших немигающих зеленоватых глазах что-то пугающее.

— Ну? — спросил чужим голосом. — Что же ты молчишь, малышка?

Не отрываясь, как загипнотизированная, она смотрела в его глаза. Он положил ладони ей на плечи. Она не отстранила его, вся подалась вперед, словно только и ждала этого.

Он смотрел на нее все тем же немигающим взглядом. А она доверчиво улыбалась. В голове, в груди звенящая пустота, и сердце, кажется, парит в невесомости. И мысли, свободные от оков, несутся неведомо куда.

Да, все это было, и никуда от этого не денешься… Протянул ей свои крепкие руки, улыбнулся:

— Ну, давай дружить.

Хм, ничего такого не было… Но ведь сама бегала за ним… Из-за нее в голову, непрошеная, лезла всякая муть и чертовщина, от которой замирало сердце…

Резкий, оглушительный, как сигнал тревоги, звонок разрезал коридорный шум, погнал в классы.

Учительница литературы Мария Ивановна, или, как они ее здесь сокращенно называют, Марианна, зашла вместе со всеми. Ну, ну! Скажите, пожалуйста, какой демократизм! Роман с любопытством уставился на нее. Молодая, стройная, модная. Бросила на стол сумку. Еще никто не опомнился, уже требует:

— Табаков!

Но Табаков не торопится. Поднял удивлённые глаза, словно его отвлекли от важного дела:

— Что, Марианна?

— К доске. И быстрей — не тяни время.

— А я не тяну, Марианна, — говорит он и неторопливо выбирается из-за парты, подходит к доске. — Что отвечать, Марианна? — виновато спрашивает Табаков. Ничего себе паренек, симпатяга, среднего роста с приятным, располагающим лицом. Глаза у него серые, спокойные.

Марианна оборачивается к Табакову и в упор смотрит на него. Табаков хлопает глазами.

— Раннее творчество Горького, — быстро выговаривает учительница и отворачивается от ученика, понимая, что дальнейшее объяснение с ним в высшей степени бесполезно.

— Я понимаю, я понимаю, — поспешно говорит Табаков. — Эту тему вы задали подготовить самостоятельно. Да вот беда — не знаю, с чего начать.

— Костя, не тяни, ради бога, — нетерпеливо просит учительница. — Если не готов, садись…

— Хорошо, хорошо, — поспешно говорит Табаков каким-то приятным, мягким, успокаивающим голосом. — Я буду отвечать. Только можно не по учебнику, а от себя?

Марианна кивает, мгновенно успокаивается, садится на стул, закидывает ногу на ногу. Табаков начинает говорить. Узкая туфелька-лодочка Марианны качается в такт неторопливой, складной речи Табакова. Роман смотрит на туфлю-лодочку. Класс притих, заинтересованно внимает.

На лице Марианны улыбка. Но едва открыла рот, как Табаков протянул в ее сторону руку.

— Только не перебивайте, пожалуйста, Марианна. А то я сразу собьюсь.

Он называет ее Марианна, но никто, в том числе и она, на это не обращает внимания. Учительница кивает. Ее туфелька-лодочка, словно челнок в ткацком станке, задвигалась быстрее. Туда-сюда.

Наконец Табаков замолчал.

— Все? — сдержанно спросила она.

— Все, Марианна, — кивает он. — Извините, если что не так. Вы сами просите говорить, что думаешь.

— Конечно. — Марианна поднялась с места. На щеках ее легкий румянец. До чего же она красива! — Ты человек, а человек — это, это…

— Звучит гордо! — хором подсказывает класс.

— Да, да, именно гордо, — улыбается Марианна. — Надо всегда думать самостоятельно…

— Конечно, — удовлетворенно кивает Костя. — Мыслю — следовательно, существую.

— Правильно, — говорит Марианна, — ставлю тебе «пять». — Марианна наклоняется над журналом. — За то, что хорошо обосновал свою точку зрения.

Табаков направился к своему столу. В классе тихо посмеивались. Табаков понравился Роману. Парень в порядке. Конечно, загнул. Но сразу видно — не дурак. Имеет свое мнение. И не без юмора.

После ответа Кости разгорелся спор. Ученики кричали, перебивая друг друга. Голоса охрипли, глаза у всех горели, как у Марианны, которая то вскакивала с места, то снова садилась, то запальчиво, как девчонка, кричала, то, безнадежно махнув рукой, закрывала себе уши ладонями.

Забавная история. На вид не учительница, а манекенщица из Центрального дома моделей. А приглядись — не преподает, а живет здесь умом и душой. Интересно: а для себя у нее что-нибудь остается? Какая она в другой обстановке? Не может же она вот так, без остатка, всю себя выплескивать здесь, в классе, мальчишкам и девчонкам, которые забудут ее, едва переступят порог школы.

Какой огромный, трудно постижимый, меняющийся мир — каждый из этих мальчиков и девочек. Казалось, она прикасается к нему руками — нежному, пульсирующему, мятущемуся. В горячих безднах их душ, ни на секунду не замирая, бурлит этот мучительный, таинственный и прекрасный процесс — формируется личность человека.

Всего лишь год с небольшим она впервые переступила порог школы и как учитель вошла в класс с сердцем, открытым для любого удара, и готовая всем своим существом понимать и уважать ребят. Знала — только тогда она и сможет управлять ими. Они встретили ее жесткими и бесцеремонными взглядами. В них не было ни сочувствия, ни желания помочь, ни готовности к послушанию — ничего, кроме голого и снисходительного любопытства.

Да это что! На первых же уроках выяснилось — они ни в зуб ногой в литературе. Не понимают ничего, и баста. Хоть умри от обиды. Формально как будто все в порядке, но стоило копнуть чуть глубже…

Вызвала Черникина — отбарабанил все как есть по учебнику и с вызовом уставился на нее. «Постой-постой, — сказала она, заподозрив неладное, — а ты сам хоть читал Пушкина?» Черникин даже засмеялся: «А зачем? Я и так верю, что он хороший поэт…»

«Ладно, — вспыхнув, сказала она, — мы проведем с вами пушкинский вечер… Согласны?»

«Не надаааа… Мы его в восьмом проходили, — дружно возразили ей. — Зачем еще раз?»

«А затем, — отчеканила она, — что Пушкина нельзя проходить один раз. Его надо узнать и полюбить на всю жизнь…»

Они смотрели на нее кроткими ангельскими взглядами. Некоторые улыбались: «Во дает! Ну и ну!»

День спешил за днем, а она безуспешно пыталась взломать невидимую стенку, разделявшую их, — ребячьи глаза оставались все такими же чужими и равнодушными. И каждый был занят собой и своими делами.

Потом было первое родительское собрание, которое она провела вместо заболевшей Калерии Иосифовны. Пришли пожилые усталые люди — мужчины и женщины, — приготовившиеся, по обыкновению, выслушивать разные неприятные вещи о своих чадах. Другим их не баловали.

А она никого не распекала, никому не грозила. Ей самой было приятно и радостно, что за то немногое время, пока она в школе, она сумела подметить в каждом из учеников 9 «Б» что-то свое, хорошее, не похожее на других. Это было как открытие, и она была счастлива, что может поделиться им с самыми близкими для девятиклассников людьми. Лица родителей посветлели.

Утром на следующий день она почувствовала в классе какую-то неуловимую перемену…

Черникин, покачав головой, многозначительно изрек, ни к кому не обращаясь: «Уважение, друзья мои, уважение и еще раз уважение — вот ни с чем на свете не сравнимая вещь!»

Черникину только бы вслух высказаться — выше нет удовольствия.

Дома Костя в десятый раз перечитывал письмо от Жени Синицыной. Однажды они в шутку обменялись посланиями. И вскоре это вошло в привычку.

Послание девятое. Синицына — Табакову.

«Мой милый Тибальд! Мне грустно. Неуютные чувства овладели мной — одиночества, заброшенности, разлуки. Тяну к тебе свои руки. Поддержи. Ободри. Вдохни в меня немножко солнца. На душе у меня пустынно и холодно, как в старом осеннем парке. Вокруг тишина и покой. Словно все замерло, притаилось, ушло в себя. Наверное, это потому, что я больна.

Я вижу, Костенька, твою смущенную улыбку и слышу тебя: «Я понимаю, понимаю…» Ты всегда все понимаешь. А это так хорошо, если тебя понимают… Как вы там без меня? Все ли в порядке «на корабле»? Мымра по-прежнему свирепствует? Как Марианна, Савельич? А театр?

Помнишь, летом мы пробирались с тобой через лесную чащу, а потом вдруг, не сговариваясь, остановились, вслушиваясь в непривычную, неправдоподобную тишину. Где-то ухнула незнакомая птица, потом что-то забулькало, прокурлыкало и снова затихло. Я посмотрела на тебя и рассмеялась. У тебя был такой забавный вид — ты даже рот открыл.

Правда, Костя, до этой поездки мы считали себя порядочными шалопаями, а оказалось, что мы настоящие ребята: сколько было концертов, репетиций, нервотрепки, а мы ничего, держались молодцами.

А помнишь, ночью мы шли босиком по тропинке через рожь? Земля была теплая — теплая. И все вокруг было залито лунным светом. Даже дурачиться не хотелось. В избе, где мы ночевали, горела керосиновая лампа, на стенах шевелились наши длинные причудливые тени. Это было так чудно, непривычно! А каким вкусным был ломоть ржаного хлеба с холодным молоком!

Послушай-ка, Костя, что ты имел тогда в виду, когда мы с тобой набрели на древнюю, вросшую в землю церквушку, прямо из купола которой росли березки, и ты сказал какие-то странные слова? Сама не знаю почему, они врезались мне в память. «Всегда бы смотреть в твое небо, знать, что все хорошо и нет никаких печалей».

Ну, кончаю. Можешь облегченно вздохнуть. Только, чур, как всегда, молчок.

Жму твою боксерскую лапку. Надо еще Катьке начеркать.

Джульетта.

Р. S. Кстати, пришли мне песню, которую ты тогда исполнял. Она мне очень нравится».

Рваные серые тучи, похожие на линяющих зайцев, неслись над улицей, едва не задевая крыши. Дома как будто пригнулись, сжались от холода. Ветер гнал по затвердевшей земле листья, обжигал лицо, ерошил волосы на непокрытой голове.

Роман нагнулся. В руке заметался красно — желтый осенний букетик. Сунул листья в портфель. Подумать только, какие нежности! Листья. Надо же… И он становится таким, как Фантазерка. Подсовывала ему разные цветочки. Всегда что-нибудь придумывала.

У него — то к ней ничего не было — это точно. Но ведь и у нее не было ничего. Напоследок даже улыбнулась, словно бы он ненормальный и ей стыдно за него: «Подлец ты! Была бы я парнем, влепила бы тебе…» Ладно. Успокойся. Была бы ты парнем…

Мощный подъемный кран рядом со школой высоко в небо взметнул голову на длинной шее-стреле, будто хотел железными челюстями ухватить край тучи.

Мальчишки обгоняют Романа, размахивают портфелями, толкаются, спорят. Первая неделя в новой школе. Здесь все почему-то кажется чужим и даже враждебным.

— Эй, новенький! — Рядом паренек из их класса, зубастый, рот в улыбке, румянец во всю щеку. — Тебя Гостев, кажется?

— Гастев…

— Здорово. Юрка Черникин. Уроки выучил? А то классный руководитель — знаешь, мымра такая с бесцветными глазами — выставляет по одному к доске и по полчаса издевается. Скандалейшн, не человек. Все кишки может выпустить. Специально проверяли: после ее урока каждый из нас в среднем худеет на килограмм живого веса. Веришь?

Вот болтун привязался. У Романа непроницаемое лицо. В ответ ни «да», ни «нет». Ни улыбки, ни звука. Черникин понял, замолчал. У раздевалки отошел разочарованный.

Первый урок — литература. Марианна в настроении. В глазах светится радость. Не может скрыть. Покусывает губы, подавляет улыбку. И все оживились, задвигались. Обрадовались, черти. Почувствовали. Бросила на стол коричневую кожаную папку.

— Здравствуйте.

Обвела притихший класс взглядом, словно каждого приветила и с каждым поздоровалась в отдельности. И только сейчас увидела на своем столе примятый букетик желтых и красных листьев. И все увидели. Марианна засмеялась.

— Спасибо! Признавайтесь — кто?

Все молчали. У мальчишек в глазах сомнение: «Эка невидаль — листья»; у девчонок — полное понимание: «Здорово!»

«Чего радуется? — думал Роман. — Просто так, взял и положил, без всякого умысла. Кажется, не знал даже, что будет ее урок. Как некоторые любят придавать значение пустякам!»

Чугунов не спеша, уверенно отвечает. Закончил. В классе сразу же гул. Выясняется личное отношение к проблеме. Так уж заведено на литературе. Не уроки, а настоящий дискуссионный клуб.

Глаза учительницы останавливаются на Романе.

— Вы уже изучали творчество Горького?

— Да, эту тему мы проходили.

Уверенно вышел к столу. Уверенно заговорил. Десятки внимательных взглядов взяли его под прицел. Первый ответ. Отвечал бойко, складно, с независимым видом, как по — писаному. Слова прямо-таки отлетали от зубов. Бог с ним, с личным мнением Чугунова. Он и не вспомнил о нем. Класс как-то поскучнел.

— Простите, а вы любите Алексея Максимовича Горького? — с сомнением спрашивает Марианна.

Как будто речь идет об их общем знакомом. Раскрыл глаза в деланном изумлении:

— А какое это имеет значение?

Марианна нахмурилась.

— Ну что ж. Садитесь. Тройка. В ответе все чужое, ничего своего. Литературу нельзя зубрить. Чугунову «пять».

Вот так срезала! В классе задвигались. Поделом новенькому. Не дери носа. Ай да молодец Марианна! Знай наших.

Ни один мускул не дрогнул на лице Романа. Пожалуйста, как будет вам угодно. Словно не ему, а самой себе она выставила тройку.

На уроке физики учительница обидела Табакова. Роман проникся к нему сочувствием. Вызвала — он замялся, смутился.

— Я не выучил, Калерия Иосифовна. Не успел.

Не хотелось Косте получать двойку. Но и выпрашивать прощения тоже не хотелось, хотя причина у него была вполне уважительная: посылали несколько человек на картошку.

— Почему?

— На картошку посылали, Калерия Иосифовна.

Но Мымру не проведешь — не верит. На круглом, как лепешка, лице недоверчивость.

— На картошку, говоришь? А кто подтвердит?

— Он был, был, был… — Все враз загалдели.

Мымра в замешательстве задумалась. И все равно не простила. Верх взяли высшие педагогические соображения. Так сказать, интересы дела. Уступка могла бы стать для разгильдяев поводом. А посему…

— Двойка, Табаков… (Клац, клац, как большими ножницами отрезала кусок жести.) Не верю, что не смог найти время. Не захотел.

Костя торопится в сторону центра. Собирался заглянуть в магазин радиотоваров. Понадобился пустяк — предохранитель. Сегодня репортаж о хоккейном матче. Миновал широкие застекленные окна кафе. Там за столиками глазастые девицы с коленками наружу тянули через длинные соломинки оранжевые коктейли.

— Табаков!

Остановился. Обернулся. К нему подходил Гастев.

— Привет! — Улыбка согрела лицо Романа. — Куда топаешь? Пойдем ко мне, — предложил он, стараясь наступать утконосыми туфлями на тонкие белые змейки снега, которые ветер вытягивал по асфальту. — Пойдем, Табаков, ко мне. Послушаешь новые ленты. Сыграю тебе все, что захочешь.

Одна стена комнаты Романа сплошь оклеена афишами, вторая — небрежно, но продуманно — фотографиями спортсменов, артистов, красивых девушек. На уровне глаз через нее длинная белая полоса. На ней пять линеек и нотные знаки, как птицы на проводах.

— Это кто? — Костя указал на портрет мужчины с выразительным взглядом.

— А-а-а… Это Пит Сигер. Моя первая юная страсть. Американский певец. Есть его запись… Хочешь послушать?

— Давай, — согласился Костя.

У Сигера приятный баритон. Он пел, а Роман рассказывал о своем увлечении джазовой музыкой. Имена, которые он называл, ничего не говорили Косте. Насмешливая улыбка словно приклеена к лицу Романа, и не поймешь — говорит он серьезно или иронизирует. Он настроил электрогитару, тронул зазвеневшие струны, тихо запел:

Я расскажу тебе много хорошего

В ясную лунную ночь у костра.

В зеркале озера звездное кружево

Я подарю тебе вместо венца…

Роман скользнул взглядом по бесхитростному Костиному лицу.

— Послушай, Табаков, а как ты относишься к девчонкам? Могут ли у нас с ними быть серьезные отношения? Конечно, я имею в виду не детские шалости, когда увидел хорошенькую девочку в красивом платье и побежал предлагать ей дружбу… А серьезное отношение, общие интересы…

Глаза Кости выдали замешательство. Роман пришел на помощь:

— Какое-то чудовищное противоречие. С одной стороны, ждем чего-то романтического, возвышенного, красивого. Такого же, как, допустим, у Ромео и Джульетты. С другой — расходуешь лучшие душевные силы черт знает на что. От красоты ничего не остается, кроме пустой оболочки. Согласен?

Ответ был явно не по силам Косте, но не хотелось оплошать, ударить в грязь лицом, и он храбро бросился вперед.

— Я, конечно, точно не знаю. Но, — он с виноватой улыбкой развел руками, — наверное, когда пишут о любви, все немного приукрашивают. Для романтики, так сказать.

— Значит, к этому не надо относиться серьезно, по-настоящему? — Роман сузил глаза. — То есть когда целуешь, обнимаешь, ты действительно свободен, ничем не связан. Так, да?

— Честное слово, я не знаю, — заволновался Костя. Собеседник вынуждал его к слишком ответственным, категорическим выводам. — Все зависит от обстоятельств.

Роман откинулся на спинку стула.

— Нам, жалким школярам, никто не хочет помочь. Мы блуждаем в потемках и сами доходим до всего ценой непоправимых ошибок. Ну, кто скажет, как мы должны поступать?

В словах и глазах Романа была такая неподдельная горечь, что Косте стало не по себе. Ему бы и хотелось помочь этому парню, но как, он сам не знал.

— Перво-наперво надо учиться быть человеком, а потом уже кем угодно.

— Учиться быть человеком? — удивленно переспросил Роман. — А зачем этому учиться? Разве мы марсиане, которые прилетели на землю? Чему бы я хотел научиться — так это быть самим собой. А мне, например, кажется: во мне живет сразу несколько человек. И я никак не могу решить, каким из них быть. С тобой этого не бывает?

— Нет, — ответил Костя. — не бывает.

— Счастливый ты человек. Все тебе ясно. Никаких забот, волнений, нерешенных задач.

Костя пожал плечами: «Как сказать!» Но промолчал. Он не любил распространяться о своих заботах. Свое никогда не казалось ему настолько важным, чтобы говорить об этом вслух. И действительно: какие уж там у него до сих пор были трудности? Для него самого, может быть, и да, но не для постороннего глаза…

Осенью заболела мама. Вначале месяца лежала в больнице, потом дома… Он бегал по магазинам, готовил, мыл пол, убирал, стирал… Мама неотрывно смотрела на него. Он с трудом выносил этот взгляд.

«Сынок, иди в школу, — просила она. — Я сама…»

«Ничего, мама, я догоню, не волнуйся. Ты же видишь, я занимаюсь…»

Когда мама настолько поправилась, что могла уже обходиться без его помощи, он объявил, что решил идти работать.

«Я не знал, как тебе трудно. Учиться буду по вечерам. Надоело считать и пересчитывать каждую копейку. Если бы ты знала, как я ненавижу деньги…»

Мама молчала. Он тоже молчал. Они сидели за столом в комнате, заполненной вечерними сумерками.

«Ведь совсем мало осталось, сынок. Ты бы закончил десятилетку… Перебьемся».

Он покачал головой.

Потом в дверь постучали, и к ним нерешительно зашла Марианна. Костя вскочил, испугался: «Зачем вы пришли?»

«Мы с тобой из одной школы. А разве это не значит, что мы из одной команды, Костя? Ты ведь занимаешься боксом? Я тоже играла в сборной института по баскетболу. Однажды во время матча сломала палец и не ушла с площадки до конца игры… Надеюсь, ты меня понимаешь?..»

В общем-то, ей удалось его убедить не бросать школу.

Он совсем не подумал о том, что это можно расценить как малодушие и трусость, как бегство от трудностей.

Дело не в этом. Они с мамой как-нибудь перебьются. Им не привыкать. Просто, наверное, он немного устал, расслабился. Вот и все. Ладно. Он снова соберется, и все будет в порядке.

«Хотите чаю, Марианна? — спросил Костя. — И хлеба с маслом? Хлеб свежий, мягкий. Только что принес из булочной».

«Давай чай пить», — обрадовалась Марианна.

Они не уговаривались молчать об этом разговоре, но так уж получилось, что ни Костя, ни Марианна больше не обмолвились о нем ни словом.

И снова перемена. Только в школе могли придумать такое словечко. Почему перемена? Перерыв. Перемена, а ничего не меняется, кроме урока. Все остается по-прежнему.

Звонок. Перемена окончилась. Все начинается сызнова. А ну, пошли, пошли в классы! Скучились у двери, наступают друг другу на пятки, толкаются, а сзади Иван Савельевич. Этот тип в белом венчике из роз… Ласкает взглядом затылки своих оболтусов.

Уж его-то Роман невзлюбил, кажется, с самого первого взгляда, с самой первой секунды. Невзлюбил остро, мучительно, а главное, безо всякой на то причины.

Учитель астрономии показался каким-то слишком уж мягким, деликатным, нескладным. Это был полный, высокий, слегка сутулый мужчина с округлым лицом и лысиной во всю голову, по бокам которой растрёпанно торчали седоватые клочки волос. Серые глаза чуть навыкате. Как-то хитровато, двусмысленно прищурены. Вроде все, мол, знаем, понимаем, и тому подобное. Черта с два! А на лице услужливое, полуиспуганное выражение. В детстве его, что ли, напугали? Ходит осторожно, семенит маленькими шажочками. Слова просто не скажет. Все «пожалуйста», «распожалуйста». И откуда такие берутся? От его беспомощности, рассеянности, каких-то старомодных манер все нутро выворачивает.

Роману стало ясно, почему противен ему Иван Савельевич. Он несовременен. Человек должен быть человеком, а не медузой. У него над головой высокое небо — спутники летают. Так распрями плечи, не сутулься, не улыбайся заискивающе всем и каждому, не унижай себя. А манеры-то, манеры! Смесь нижегородского с французским. Этакий альянс угодливости и учтивости.

— Гостев, прошу вас. Пожалуйте отвечать урок.

У него и лексика какая-то допотопная, доисторическая.

— Моя фамилия Гастев, а не Гостев.

— Да, да, пожалуйста, извините.

Роман, не сгибая спины, выбрался из-за парты и прямыми шагами направился к доске. Одет он в ладно пригнанную ученическую форму.

— Итак, товарищ Гастев, — доброжелательно улыбнулся учитель, — поделитесь с нами своими познаниями о Марсе.

— Иван Савельич, он большой поклонник астрофизики. Все знаменитые астрономы его друзья. Правда, слегка в одностороннем порядке.

Учитель неуклюже повернулся к румяному крепышу.

— Опять Черникин? А тебя ведь никто не спрашивал, голубчик. Это очень, очень любопытно, — повернулся он к Гастеву, но уже с живейшим интересом.

«Ну и тип», — подумал Роман и решил ничего не говорить. Он стоял, отставив в сторону правую ногу, в упор смотрел на учителя и молчал. Тот забеспокоился.

— Вероятно, вы затрудняетесь начать. Ну что ж. Я понимаю, бывает. — Он обернулся к классу за одобрением. — Пожалуйста, начните с положения Марса в Солнечной системе.

Роман молчал.

— В чем дело, товарищ Гастев? Почему вы молчите?

— Во-первых, я никогда не был ничьим поклонником, — сердито начал Роман, — а во-вторых…

Первым, откинувшись на спинку сиденья, захохотал Черникин. За ним остальные. К удивлению Романа, учитель тоже улыбнулся.

— Ах, вот оно что! Ну, не беда. Вернемся к Марсу.

— Я не хочу отвечать, — сказал Роман, переступая с ноги на ногу. — Разрешите сесть? — и не ожидая ответа, направился к своему месту.

— А-а, понимаю… Однако ничего не поделаешь, я вынужден выставить вам тройку.

Он наклонился над журналом и как-то слишком долго, старательно и неуклюже выводил в журнале отметку.

— Садись, дурак, молодец, посредственно, — шепотом, но так, что все услышали, прокомментировал Черникин.

— Юра, а ты когда, кстати, закончишь макет спутника? — спросил учитель, поднимая голову от журнала. — На следующем уроке я сообщу вам кое-что весьма любопытное.

— Завтра принесу, Иван Савельич, — бодро ответил Черникин. Он был занят тем, что мастерил под партой голубка величиной с указательный палец.

— Уже сделал? — обрадовался учитель. — Вот и отлично. Заодно расскажешь о его устройстве…

— Хорошо, Иван Савельевич, — серьезно откликнулся Черникин и щелчком запустил к потолку свое произведение.

Весь класс, включая Ивана Савельевича, провожал голубка взглядом. Тот грациозно облетел комнату, пошел на второй круг.

— Кто конструктор этого летательного аппарата? — заинтересованно спросил Иван Савельевич, когда голубок приземлился.

— Я, — с гордостью отозвался Черникин.

— Молодец, — похвалил его учитель. — По всему видно, Юра, быть тебе авиаинженером.

— Рад стараться, — тотчас отозвался Черникин, довольный, что ему не влетело за проказу.

Космос, авиация, ракеты, далекие миры были страстью чудаковатого учителя. А Циолковский — кумиром. Он знал едва ли не наизусть все его работы. Однажды, увлекшись, назвал даже Циолковского Мессией. В классе потом спорили, кто такой Мессия. Черникин уверял, что это фокусник, ясновидец. Потом, правда, выяснилось, что Юрка перепутал Мессию с Мессингом.

После каждого нового запуска спутника Савельич ходил именинником по школе и объяснял, не зная усталости, технические детали и подробности. «Откуда вы все это знаете? — порой удивлялись ученики. — Ведь об этом еще нигде не сообщалось». Савельич в ответ только лукаво улыбался: ему-то не знать!

Савельич любил свой предмет. И мог, например, вполне серьезно обсуждать на перемене или после уроков с каким-нибудь пятиклассником проблемы космогонии и мироздания. Часов у него было немного, зато преподавал он со всей страстью, на какую только был способен. И фактически все свое время отдавал школе, ребятам.

Он окончил университет после войны — тридцатилетним. Сдал кандидатские. А потом писал диссертацию. Собственно, он ее написал довольно скоро, да все дорабатывал, отшлифовывал, пока не прошло лет пятнадцать и он насовсем не забросил свой труд.

Многие удивлялись: ведь он при желании мог давно защититься! Но Савельич был непреклонен: «Нет, с этим все!» Он объяснил, что ученая степень ему не нужна и что ему достаточно радости доставляет учить ребят понимать, «сколь прекрасно таинство узнавания, превращения неизвестного в известное».

Роман хотел подняться и спросить учителя, почему тот поставил ему тройку, а не двойку — ведь он ничего не ответил, — да упустил момент. А сейчас злился еще больше. Эта тройка была унизительна, как пощечина.

— Послушай, — спросил он своего соседа Костю Табакова, — тебе нравится этот тип?

— Ну, — ответил тот, — нормальный учитель. У нас его любят.

— Он не должен был ставить мне тройку, — хмурясь, продолжал Роман.

— Конечно, конечно, — едва заметно улыбнулся Костя. — Вот и отвечай следующий раз, не молчи. У нас все знают, что тройка у Савельича хуже двойки.

На перемене Костя посоветовал Роману не задираться без причины — в классе этого не любят. Роман неожиданно взорвался:

— Пусть не любят. Плевать!

Костя усмехнулся:

— Твое счастье, что Синицына сейчас болеет… Она бы тебя…

— Кто такая? Комсорг ваш, что ли? Ну так я не комсомолец.

— Да нет, не комсорг, просто девчонка одна.

— Эй! Братцы-кролики! — закричал тонким голосом розовощекий Черникин, когда все зашли в класс. — Полундра! Важное объявление. — Он театрально отставил ногу, по-петушиному, колесом, выставил грудь. — Уважаемые товарищи, дамы и господа! Сегодня после уроков редколлегия нашей стенной газеты проводит заседание товарищеского суда.

— Какой суд, над кем? — удивился белобрысый, очкастый Вовка Пономарев.

— Над Табаковым. Всех желающих просим остаться, — посмеиваясь, закончил Черникин.

Костя настороженно смотрел на него.

— А за что судить-то будут? — спросил он, как будто речь шла о ком-то другом.

— Гм, вроде не знаешь. За то, что не выполнил поручения.

— Ах вон оно что… — Костя натянуто улыбнулся. — Я не сочинил стихотворения к празднику, — пояснил он Роману. — Газета вовремя не вышла.

— А ты пишешь стихи? — удивился Роман.

— Бывает…

Мосле уроков осталось несколько человек. Черникин рьяно распределял роли.

— Ты, Вовка, будешь защитником, — обратился он к Пономареву. — Ты, Чугунов, судьей, а я прокурором.

— А чего его, бедолагу, защищать? — протянул Пономарев. — Не хочу быть «пристяжным» поверенным.

— Нет, будь «пристяжным». Надо, чтобы по всем правилам.

— Можно и мне? — Роман решительно поднял руку.

— Давай, Гостев. — Черникин дружески кивнул Роману. Он не воспринял всерьез их размолвку. Вернее, даже не размолвку, а высокомерие Романа.

Костя со смущенным и чуть даже виноватым лицом устроился на «скамье подсудимых».

После своей короткой и не слишком серьезной обвинительной речи Черникин предоставил слово защитнику. Роман поднялся, обвел всех внимательным взглядом, откашлялся. Нет уж, он дурака валять не будет. Суд так суд.

— Меня возмущает вся эта инсценировка. Неужели здесь никто не понимает, как это оскорбительно для его человеческого достоинства? — Он сделал паузу, но никто ему не возразил. (Присутствующие перестали улыбаться.) — Насколько мне известно, стихи пишут по вдохновению. А как можно принуждать к вдохновению, да еще судить за то, что его не было? Глупо. Если не хуже.

— А заказ поэту ты признаешь? — розовея до кончиков ушей, спросил Черникин. — А интересы коллектива?

— Мели, Емеля… — презрительно бросил Роман. — Лучше скажи прямо, что вы сами хотите отделаться от газеты, — иронически проговорил Роман. — Настоящие активисты только так и делают… На других выезжают. Вот уж болваны — суд придумали! Да еще назвали товарищеским.

— Что-что? Как ты сказал? — Игорь Чугунов даже привстал от возмущения. — А ну повтори!

Роман презрительно кривил губы: «Ты меня не пугай. Я не из пугливых».

— Нет, ты все-таки повтори. — Чугунов вплотную подошел к Роману, легонько потянул его за лацкан куртки. — Ты у меня сейчас схлопочешь…

— Убери руки, — тихо попросил Роман.

По его лицу пошли розовые пятна. Он попытался отцепить от куртки пальцы Чугунова. Но тот не отпускал.

— Вот, значит, ты какой…

— Убери руки! — зло крикнул Роман и рванулся.

Куртка затрещала. Он неловко, из-под руки Игоря, ткнул кулаком в его твердую скулу. Тот отпустил куртку, смерил Романа гневным взглядом и с силой оттолкнул от себя. Костя бросился к Чугунову, обхватил его:

— Спокойно, Игорь!

— Пусти, — высвободился тот. — Я его не трону. Охота была руки марать о такого кретина!

— От кретина слышу, — огрызнулся Роман. — Поосторожней, а то споткнешься…

На этом и окончилось заседание редколлегии.

Костя легко взбежал по лестнице на четвертый этаж, бросил пальто и шапку на столик в общей прихожей, не присаживаясь, на кухне пожевал холодную котлету, прямо из тарелки выпил холодный суп (чтобы не видеть застывших кружочков жира, закрыл глаза), схватил пальто, на ходу натягивая его, и, перепрыгивая сразу через несколько ступенек лестницы, устремился вниз, на улицу.

Погода была хмурой, день слякотный. Под ногами хлюпал мокрый, потемневший от влаги снег. С карнизов крыш, с черных веток деревьев срывались крупные холодные капли. Костя попытался поймать языком хоть одну каплю, но это оказалось не так уж просто. Капли разбивались о лоб, попадали в глаза, на подбородок, даже за шиворот, но ни одна, как назло, не желала «влететь» в цель. Открыв рот, Костя побежал вдоль стены дома и с размаху стукнулся плечом о водосток. Он с силой ударил ладонью по гулкой жестяной трубе. Заметил показавшегося в воротах Романа.

— Куда направимся, маэстро?

— А куда хочешь. Мне все равно — страдать иль наслаждаться. Давай просто пошатаемся.

Они проходили мимо забора, ограждавшего новостройку и сплошь залепленного афишами.

— Подожди минуточку. — Роман приостановился. Он скользнул взглядом по театральной афише. — Так-так-так… — бормотал он, играя перчаткой. — «Антимиры» — вещь. «Мой бедный Марат» — тоже вещь… Так-так-так… Дерьмо высшего сорта… «Иркутская история» — смотрели. «Физики»? Говорят, интересный спектакль. — Он повернулся к Косте: — Сходим?

— А не лучше на «Человека из Ламанчи»? Говорят, про Дон Кихота. Люблю эту несуразную личность.

— Заметано! — кивнул Роман. — Я тоже уважаю одержимых. Ибо всякая ненормальность есть первый шаг к гениальности…

У кассира Роман попросил три билета и пояснил Косте:

— Знакомую хочу пригласить. Втроем будет веселее…

Айда в кафе. Закажем по паре шариков мороженого. И погреемся заодно…

В кафе они удобно расположились на трехногих стульчиках за низеньким столиком.

Косте здесь понравилось: много света, стены и потолки отделаны желтыми деревянными рейками. На стенах цветная керамика.

За соседним столиком две хорошенькие девушки, по виду их ровесницы, пили кофе из маленьких чашек и изредка глубокомысленно затягивались сигаретами.

— Закурим? — предложил Роман, откидываясь на спинку стула и доставая из кармана пачку сигарет «Люкс».

— Что ж, попробуем, — замялся Костя. Он прикурил, храбро затянулся и тут же закашлялся. — Ну и гадость! — сквозь кашель проговорил он, ломая сигарету о пепельницу.

— А ты постепенно, — посочувствовал Роман. — Надо втянуться. Хочешь, расскажу, с кем мы пойдем в театр? — неожиданно спросил он, закидывая ногу на ногу. (Костя уже заметил, что у Романа такая манера — вдруг перескакивать с одного на другое.) — Недавно я ходил на балет «Каменный цветок». На мое счастье, маменька занеможила. Отправился один. У театра ко мне обратилась одна юная особа: «Нет лишнего билета?» А я как завороженный смотрю на нее. Она улыбнулась: «У вас нет лишнего билета?» — «Есть, — отвечаю упавшим голосом. — Вот. Берите, пожалуйста. Совершенно бесплатно». Заупрямилась: «Без денег не возьму». А сама насквозь светло-рыжая, как подсолнух. И синие такие глазищи. Третий звонок. Я хватаю ее за руку и силой увлекаю к двери. Потом проводил домой. Было омерзительно холодно. Представляешь, прогулочка? Она в туфельках а я вот в этих штиблетах. — Роман покачал в воздухе ногой.

— Представляю, — участливо поддакнул Костя.

— Что поделаешь, — притворно вздохнул Роман. — Приходится чем-то жертвовать, чтобы быть современным.

— Ты даешь, — улыбнулся Костя. — А что, по-твоему, значит быть современным?

— Пожалуйста. — Роман выпрямился и искоса бросил взгляд на девушек за соседним столиком. (Чувствовалось, они прислушиваются к разговору.) — Слово «современный» означает круг определенных понятий. Например, коктейль «Космос». Танец шейк. — Роман склонил набок голову с аккуратной прической на пробор, словно прислушиваясь к себе. — Транзистор. Кибернетика. Полупроводники. Таких слов несколько лет назад и в помине не было. А кроме того, модная стрижка, отлично сшитый костюм…

— Врете вы все, милостивый государь Тартарен из Тараскона, — перешел в наступление Костя. — «Современный» — значит не только «самый последний», «модный». «Современный» — значит… как бы это сказать… «созвучный своему времени», «передовой».

— Ну-ну-ну! — Роман погрозил длинным пальцем. — Сразу видно, тебя не зря учат в школе. — Он обернулся в сторону девушек и вежливо спросил: — Скажите, пожалуйста, стриптиз — современный танец?

— Конечно, современный, — тотчас же отозвалась неожиданно низким контральто худенькая блондинка и заморгала чистыми детскими глазами.

— А вы его танцуете?

— Что за вопрос? Конечно, танцую…

— Молчи! — одернула ее вторая. — Не видишь, тебя разыгрывают?

Костя и Роман дружно расхохотались.

— Что завтра в нашем храме науки и правил примерного поведения? — спросил Роман.

— Все то же, что и раньше. В основном, уроки.

— То есть ничего нового. Опять слова, слова, слова… Знаешь, кто так остроумно выразился? Старикашка один. По имени Вильям. По фамилии Шекспир. А что такое слова? Ничего. Пустые звуки. Они вылетают изо рта и бесследно исчезают в мировом пространстве. И ничего после них не остается.

— Как сказать, — возразил Костя. — Остается звуковая волна, колебание воздуха. И иногда кое-что в голове. А теперь по домам. Учить уроки.

Просыпаться Косте не хотелось. Вчера поздно лег. Во-первых, перечитывал послание. Во-вторых, уроки. Ведь десятиклассник самый занятый человек на свете. Уйма всяких дел, а времени в обрез. С трудом поднялся, но еще некоторое время сидел на кровати с закрытыми глазами. Помотал головой, приоткрыл один, потом второй глаз. Ах, как иногда жаль, что сны оказываются только снами! Соскочил на коврик. Легко и с удовольствием выполнял каждое упражнение. Было приятно чувствовать себя мускулистым, гибким, налитым упругой, здоровой силой.

На первый урок едва не опоздал. После второго урока подошел к группе что-то оживленно обсуждавших ребят. Там были Чугунов, Черникин и еще человека три. Говорили о каком-то срочном заказе, который получил завод, где они проходили практику. Костя спросил Черникина:

— Юрка, что за заказ?

Все повернули головы в его сторону.

— Так, ничего особенного…

Ребята с ожиданием смотрели на Костю. Он отошел в сторону, чувствуя себя задетым за живое. Понял — из-за редколлегии. Роман стоял в стороне и с интересом наблюдал за этой сценкой.

— Не хотят разговаривать? — спросил он. — Наплевать. Не обращай внимания.

Костя озабоченно вздохнул. Не обращать внимания он не умел.

На обществоведении Роман поднялся с места и с независимым видом задал вопрос. После ответа тут же ввязался в спор с учительницей.

— Я ее нарочно завел, — шепнул Роман Косте. — Еще в древности какой-то философ сказал: «Все подвергай сомнению».

— Нет. Такие сомнения нам ни к чему. В один день переругаешься со всеми учителями. Послушай-ка, сегодня в Планетарии лекция в твоем вкусе — о загадках Вселенной. Пойдем?

— О’кей! — охотно согласился Роман. — Я зайду за тобой.

Уже стемнело, когда они вышли на улицу. Зажглись фонари. Морозный ветер обжигал лица, забирался в рукава, задувал в штанины брюк, ледяными пальцами обхватывал лодыжки ног.

— Ты в белье ходишь или в трусах? — поинтересовался Роман. — Я взбунтовался в этом году. Прежде мать заставляла носить белье. Ух, как я его ненавидел!

Костя с недоумением посмотрел на товарища. Вопрос показался ему наивным и неожиданным. Подумаешь, геройство — трусики!

— Спортсмены — народ закаленный, — заметил он. — А у меня, между прочим, первый юношеский разряд по боксу. Скоро буду участвовать в чемпионате города.

— Да что ты говоришь? — изумился Роман. — Боксеры свирепые… Как бульдоги. А ты деликатен и, судя по всему, не очень решителен.

— Да, это так, — охотно согласился Костя. — Видел на грузовиках лозунг: «Не уверен — не обгоняй»? Вот я и не обгоняю.

— Ну и чудак… Надо быть смелее.

— Возможно. Но дело не в этом. Я не трус. Просто такой у меня характер… Эх, скорее бы кончилась зима… — сказал Костя, отворачивая лицо от ветра.

— А чем плохо зимой? — отозвался Роман. — И зимой хорошо. Холодно. Опять же — крестьянин торжествует. Не работает.

— Зима на меня хандру нагоняет. А летом солнышко… Люблю позагорать на горячем песке. Приоткроешь глаза — над тобой зелень, рядом вода тоже зеленая. И ты словно плывешь неведомо куда. Летом купался я как-то в Протве — хорошая такая речушка. Вижу, рядом кто-то плывет наперегонки. Присмотрелся — девчонка. Лицо смешное такое, круглое, все в веснушках…

— Красивое? — деловито осведомился Роман.

— Трудно сказать. Может, и красивое. Потом мы вместе пошли. Платье у нее было голубенькое, с белыми горошинками. А однажды вечером мы так далеко заплыли на лодке по течению, что вернулись только к утру. Чуть нас комары не слопали.

— И это все? — усмехнулся Роман.

— Нет еще. Помню, она угощала меня молочными початками кукурузы.

— Гениальная история, — хмыкнул Роман. — А я-то уши развесил.

— А если ничего больше не было! Да и что могло еще быть? — недоумевал Костя.

— Конечно, ничего, — помрачнел Роман. — Разумеется, ничего. Впрочем, — он остановился и испытующе взглянул на Костю, — возможно, кабальеро, именно это и была твоя первая любовь. Иногда, увы, она принимает самые неожиданные формы.

— Ну, ты комик… — хмыкнул Костя. — Какая же это любовь? Любовь — это разные страсти, а мы только смеялись.

— Не знаю, Табаков. Не знаю, — отрывисто бросил Роман, жалея, что начал этот разговор.

До самого Планетария оба молчали, занятые каждый своими мыслями.

У Кости потеплело на душе, когда он вспомнил ту отчаянную девчонку. Ну что ж, если это действительно была любовь, он ничего не имеет против. Веселая девчонка, понимала его с полуслова. С ней было беззаботно и легко. Обожала всякие истории о замках, странствиях, рыцарях. Он рассказывает весь вечер, а она притихнет, прижмется к нему плечом и слушает. И была в ней еще какая-то неуловимая девчоночья нежность, трогательная забота о нем. Костя даже не мог толком понять, что именно еще — то ли ожидание от тебя подвига, и ты из-за этого незаметно вырастаешь в собственных глазах. Только, конечно, это была не любовь…

Роман думал о своем. Уже несколько раз после театра он говорил по телефону со своей новой знакомой. Им говорилось легко, безо всякого внутреннего принуждения. Перескакивали с одного на другое, и каждый пустяк, каждая деталь и случайная мысль казались Роману значительными, исполненными особого, тайного, не выявленного до конца смысла. Но это как раз и придавало беседам особую доверительность.

Чаще всего Роман говорил из будки телефона-автомата. Он так увлекался, что совсем не обращал внимания на холод: но, в конце концов, спустя час или два, сколько удавалось выдержать, мороз все-таки вынуждал его покинуть «поле боя».

И постепенно в результате этих телефонных разговоров для него стало потребностью ежедневно разговаривать с ней.

«Как, по-твоему, на что больше всего похожи полевые ромашки?» — спросила она вчера.

«На яичницу-глазунью. На подсолнух. На маленькое солнце. На твою голову», — ответил он, посмеиваясь.

«Нет, нет, нет! — возразила она. — Ни за что не догадаешься. Это глаза людей, которые когда-то жили на нашей земле».

«Что-о? — удивился он. — Вот так мистика…»

«Ах, Роман, ведь есть в утренней дымке над зелеными холмами, в тихих дубравах, в пасущихся в высокой траве лошадях что-то древнее, вещее!»

«Все очень просто, — сказал после некоторого раздумья Роман, дыша в покрывшуюся инеем трубку. — Природу ты воспринимаешь как горожанка. Увидела лошадей — и ах, ах…»

«Ой, как ужасно ты рассуждаешь! — возмутилась она. — Неужели ты такой сухарь? Я не лошадей люблю, а свою землю, свою родину…»

«Доказано, что наследственность, всякие там гены — это особым образом расположенные хромосомы, дезоксирибонуклеиновая кислота, одним словом — химия. Так и чувство любви, в конечном счете, какое-нибудь мудреное химическое соединение в крови, — невозмутимо продолжал Роман. Он не намерен был отступать. Их споры были как увлекательная игра. — А эти твои дубравы просто красивый художественный образ».

«О боже, подумай, что ты говоришь! Надеюсь, ты шутишь…»

Когда Роман сообщил, что они пойдут в театр втроем, Женя вдруг прыснула, и он тут же отругал себя за нелепый душевный порыв, когда пригласил Костю. Но менять что-то было уже поздно.

«Вот послушай, теперь я тебе почитаю стихи».

Роман стал читать в трубку деревянным, как бы остановившимся на одной ноте голосом, но она прервала его со смехом:

«Подожди, Рома, кто-то звонит в дверь».

Спустя некоторое время заговорщицки зашептала в трубку:

«Ром, ко мне один человек пришел. Позвони завтра».

Будто острым, тончайшим жалом укололо Романа. «Кто бы это мог быть? — размышлял он. — Если кто-то из родных, то зачем шептать в трубку. Почему она не захотела окончить разговор?»

Самые нелепые и обидные подозрения стали приходить на ум. Ей уже семнадцать. И она выглядит совсем как взрослая девушка. Стройная фигура, красивое лицо с нежной чистой кожей и такими необыкновенными синими глазами.

Ведь не исключено, что у нее могут быть и взрослые знакомые. Такое случается на каждом шагу. А мужчины — не мальчики, они определенны и решительны в своих действиях. Всякое может быть.

Приблудившаяся глупая мысль отравила настроение. На память пришли другие детали, которые говорили о том, что мужское общество не внове для Жени и держится она в нем слишком уж уверенно. Через полчаса вновь опустил в щелку автомата двухкопеечную монету и набрал номер.

«Алло… — В хрипловатом голосе Жени слышалось возбуждение. — Это ты, Роман? Ну, что случилось? Я же просила…»

В телефонной трубке Роман уловил мужской голос и сдержанный смех.

«Кто у тебя?» — глухо спросил он, совершенно не задумываясь, имеет ли он право на этот требовательный и категорический тон.

«Да так, один хороший знакомый», — неопределенно отвечала Женя, тем самым признавая за ним право именно так говорить с ней.

«Ты не хочешь мне ответить?» — настойчиво вопрошал он.

«Потом как-нибудь. Не сейчас. — Женя засмеялась. — Ну, пока, звони», — и повесила трубку.

А сегодня ему отчаянно хотелось раскрыться до конца, Рассказать ей о себе начистоту все, особенно о Фантазерке. Пусть знает. А то, чего доброго, узнает об этой истории от кого-нибудь другого… Такого могут наговорить. Уж лучше самому. Но он тут же испугался этого неожиданного порыва. «Почему я должен об этом рассказывать? — размышлял он по дороге в Планетарий. — Почти незнакомому человеку? Разве она посвятила меня в свою личную жизнь? А если бы и посвятила? Мало ли чего не бывает!»

И все-таки весь вечер его не оставляло глухое раздражение и досада. Лекцию известного профессора-астрофизика, который увлеченно рассказывал о геомагнитных бурях и зодиакальном свете, он слушал невнимательно.

… У Марианны была небольшая квадратная комната, две другие комнаты в квартире занимал брат с женой и ребенком. Когда бы она ни пришла к себе, сразу же включала магнитофон или проигрыватель. Музыку любила самозабвенно. Готовилась ли к урокам, читала, в комнате тихо звучал Чайковский, Моцарт, Рахманинов, Шопен, Бах…

Почти все свободное время она проводила со своими «шалопаями». Прибежит домой, наспех поест, сделает кое-какие домашние дела — и снова в школу.

— И чего тебе дома не сидится? — упрекнул брат.

— В школе теплее, — засмеялась она, скрываясь за дверью.

На пушкинском вечере в зале висели самодельные фонари с зажженными свечами, звучала музыка Глинки, девочки и ребята читали стихи поэта, отрывки из его биографии и отзывы о нем современников и потомков.

Расходились неохотно.

Казалось, нет в мире более занятого и более счастливого человека, чем Марианна. Казалось…

Впрочем, так оно и было, если не считать небольшой катастрофы: развода после года супружеской жизни.

Понемногу боль улеглась, мир снова напомнил о себе звуками, красками, предметами… Школьные заботы требовали времени и внимания.

С пушкинского вечера ребята провожали ее до самого дома. Не хотели уходить. Черникин искательно заглядывал в глаза, порывался что-то сказать и не решался. Наконец, откашлявшись, рискнул:

— А все-таки, Марианна, это здорово… Ну, что я знал о нем, что понимал?

— Лучшему в мире, — сказала Марианна, — мы обязаны поэтам, мыслителям, художникам. Я признаю одно богатство в жизни — знания и красоту.

— А как все узнаешь, — с грустью вздохнул Черникин, — когда столько задают? На уроки времени не хватает. И то надо учить, и это… Куда уж тут до мыслителей и художников?

Марианна засмеялась.

— Ты прав, Черникин. Времени действительно мало. Значит, надо умело его расходовать, уметь работать.

… Перед последним уроком в 10 «Б» заглянула Катя Соколова из 10 «А», член комитета. Кивнула Косте: поди-ка сюда. Попросила зайти после уроков в комитет. Костя с Романом переглянулись. Роман сочувственно оттопырил нижнюю губу, Костя в недоумении поскреб пальцем кончик носа.

— Пойдем со мной. За компанию, — нерешительно предложил он.

Роман насмешливо взглянул на него:

— Тебя, очевидно, снова будут воспитывать. Ты же комсомолец. А я чего там забыл?

Однако после уроков, подталкивая друг друга, они вместе направились в комитет. Здесь было полно народу. Два самодеятельных художника лазали по полу и с пыхтением выводили кистями на длинной полосе бумаги: «Молния! Дадим бой двоечникам и прогульщикам!»

— Ааа, Костя… — протянула Катя, заметив ребят. — Заходите.

— Ну, говори, зачем вызвала? — с места в карьер спросил Костя, не терпевший неясных ситуаций. — Мы торопимся.

Они с Романом шумно задвигали стульями, уселись, изобразив на лицах нарочито подчеркнутое внимание.

— Объясни, Костя, как ты докатился до такой жизни?

— До какой такой? Выражайся, пожалуйста, поточнее.

— Пассивничаешь. Самоустраняешься от участия в общественной работе. По-твоему, нормально, да?

— Во-первых, не самоустраняюсь, — начал Костя, укоризненно уставясь на Катю. — А во-вторых, слова какие-то у тебя страшные — пассивничаешь, самоустраняешься…

— Костя, не валяй дурака. — Катя покачала коротко стриженной головой.

— Подожди, подожди, — продолжал Костя поскучневшим голосом, — нельзя же так сразу. Даже цари и те вначале выслушивают, а потом уж казнят или милуют… Я не успел. Тебе ясно? — Он обернулся в сторону Романа, тот многозначительно кивнул.

— Ну, допустим, — согласилась Катя. — Но ведь ты отнекиваешься и от других поручений!

— Понимаю, понимаю. — Костя чувствовал, что Роман смотрит на него, и ему не хотелось ударить в грязь лицом. — Просто у меня времени нет. Сама понимаешь: драмкружок, кружок по фото, да и петь еще охота… В общем, тебя неправильно информировали…

— Никто меня не информировал, — с досадой прервала Катя. — Пой, пляши — дело твое. Но не подводи других. А ты новенький? — обратилась она к Роману.

— Так точно, новенький. А я вас, например, уже заметил и запомнил.

— Комсомолец? — не поддается Катя на провокацию.

— Никак нет, не комсомолец.

— А почему не вступил до сих пор? — Тонкие бровки Кати поползли кверху. В круглых карих глазах искреннее удивление.

— Не могу знать, — отчеканил Роман и поджал губы, скрывая улыбку.

— А учишься как?

— Уже две тройки отхватил — по литературе и астрономии, — не без гордости сообщил он. — Что раньше было — не считается.

— Как же ты? У Ивана Савельича тройку? Слушай, Табаков, какое дело… — У Кати озабоченный вид. — Надо выпустить в классе «Боевой листок» о предстоящем воскреснике. Усек? И попробуй откажись…

— Ну ладно, — не очень бодро согласился Костя. — Усек.

— Пусть и он поучаствует, — кивнула Катя на Романа. — Тем более, ему надо готовиться в комсомол.

— Почему ты решила, что я должен готовиться в комсомол? — опешил Роман.

— А как же? — в свою очередь, удивилась Катя. — Как же в наше время без комсомола?

— А разве нельзя стать ученым или рабочим без комсомола?

— Нельзя, — не задумываясь ни на секунду, убежденно заявила Катя, глядя прямо в глаза Романа. — Нельзя стать передовым ученым или рабочим… — поправила она. — То-то же… Впрочем, никто тебя за уши не тянет.

— Почему же? — Роман мигом стал серьезным, насмешливое выражение исчезло с его лица. — Наоборот, я отношусь к комсомолу положительно. Я, между прочим, знаю, что такое демократический централизм, — ни с того ни с сего сообщил Роман. — И сколько орденов у комсомола.

— Вот видишь. Ликвидируй троечки и подавай заявление. Усек? — Катя доброжелательно взглянула на Рома на. — А «Боевой листок» пусть будет твоим первым поручением.

— Что ж, рад стараться, — снова повеселел Роман. — Попытаюсь быть на уровне поставленных задач.

Катя аккуратно сложила в папку бумажки и завязала тесемки.

— Привет, мальчики. Заходите. — Она усмехнулась чему-то своему.

Костя хотел было в коридоре спросить Романа, как тот все-таки, если без дураков, относится к комсомолу, но упустил момент, не спросил. А ведь и впрямь нелепо. Посмеивается, иронизирует, а сам чуть не подпрыгнул от радости, когда она предложила ему готовиться… Ну и ну!

Послание десятое. Табаков — Синицыной.

«Алло, Джульетта! Твои каракули получил. Все понял. Хотя чуть не сломал глаза. Почерк — это тоже вежливость королей. Уяснила? То-то же.

Сегодня мне снилась весна. Голые, мокрые веточки в прозрачном холодном воздухе. На них дрожат чистые круглые капли. И в каждой — маленькое солнце. Время от времени капли отрывались и вместе со своим солнышком летели вниз. И звук капели, как хрупкий, стеклянный звон — кап-кап, кап-кап, кап-кап-кап… И все.

И еще. Уже не во сне. Вчера шел через сквер, задрал вверх голову и вдруг увидел высоко в воздухе одиноко летящий листик. Желтый, маленький, легкий, он плавно кружился высоко в воздухе, и ветер относил его все дальше и дальше…

Что касается моей загадочной фразы, якобы сказанной у церквушки, заросшей березами, то я ее не помню. Просто удивительно. Церквушку помню, березы помню, все отлично помню, а фразу забыл. Ежели так важно расшифровать ее — сделай это сама. Доверяю. Подумай своей золотистой головой. Иначе зачем она у тебя торчит на плечах?

В классе все по-прежнему. Ребята и девчонки все те же. Понемножку растем, течем, изменяемся. И умнеем. Хотя это простым невооруженным взглядом и не заметно.

Театр существует. За время твоего отсутствия прошла всего одна репетиция. Марианна была тихой — мы даже испугались. Ни разу не повысила голос. Теребила перчатки. Смотрела куда-то мимо нас. Мы тоже стали тихими и послушными, как барашки.

Я попытался учиться играть на гитаре. Ужасно болели кончики пальцев. Учил меня Игорь Чугунов. Педагогических способностей у него ни на грош, но злобствовал и отчаянно ругался. Вот образец: «Ну, бездарь, сейчас врежу — к стенке прилипнешь, уши отклеятся». Я все снес, но урока так и не усвоил. Увы, человек такое несовершенное существо…

А намедни Черникин вступил в полемику с Мымрой, разбудил в ней тигра. Кто-то наплевал в классе на пол скорлупок от орехов, а она заставила Юрку подмести. Он вначале заворчал: «Что я, раненый, за кого-то подметать?»

Ах, как она взвилась! «Наплевали, как свиньи. Десятиклассники! Женихи и невесты. Стыд и срам… та-ра-рам!» И все прочее в таком же духе. А он подметает и по слогам, как в первом классе: «Мы не свиньи, свиньи не мы». Представляешь? Мы оцепенели. Ну и, понимаешь, разразилась гроза — она все припомнила. И ему, и всем нам. Женихи и невесты сидели опустив головы. А Черникин стоял перед ней с видом кающегося грешника с совком и веником в руках.

У нас новенький. Вид независимый. В глазах гордыня. Подчеркнуто аккуратен. Держится особняком. Хотя мне кажется, это напускное. С какой стати ему презирать других? Нет, нет, мне как раз он чем-то пришелся. Но кое-кого явно нервирует. Особенно бесятся девчонки. С чего, дескать, дерет нос, не обращает на них внимания? И кто его знает, чего не обращает?

Вот так, Джульетта… Тебя не забыли. Это просто невозможно. Ждем и скучаем. На переменах нам не хватает самума, огненного, раскаленного, со сверкающими глазами, который мчится, все сметая и сжигая на своем пути.

И еще: твоя Катенька устроила мне давеча выволочку. Все за ту же злополучную стенгазету. Кончится тем, что я люто возненавижу все стенгазеты мира. Пока все. Желаю здравствовать. Жду ответа, как соловей лета.

Твой верный Тибальд. Песню посылаю.

Чуть блистали твои глаза,

В окнах вьюга твоих шумела,

И сказал я тебе тогда:

«Хочешь, буду твоим Ромео?..»

Был солнечный предзакатный час. В прозрачной нежнейшей голубизне неба ни одного облачка, что так редко бывает в такое время года. Костя вышел из своего тихого переулка на широкий проспект, остановился на углу, пережидая поток машин. На противоположной стороне, у булочной, Роман разговаривал с какой-то девушкой, показавшейся издалека Косте очень знакомой. Он приветливо махнул рукой.

Костя торопливо перешел улицу и направился к приятелю, бросив быстрый взгляд на обернувшуюся к нему юную особу. У нее были синие-синие счастливые, смеющиеся глаза, золотистые, с рыжинкой волосы, выбившиеся из-под белой вязаной шапочки. Костя в изумлении уставился на нее.

— Знакомьтесь… — предложил Роман, забавляясь замешательством Кости и по-своему истолковывая его.

— Да мы знакомы уже миллионы лет, — перебил Костя. — Ведь это же наша Женя Синицына.

— Здравствуй, Костик. Представляешь номер, — громко и быстро заговорила она, — я сама только-только узнала, что мы из одного класса.

Роман покачал головой. Он не смог скрыть за натянутой улыбкой растерянности и даже обиды.

— А я сегодня первый раз вышла из дому, — с необъяснимым удовольствием отмечая про себя эту перемену в его лице, оживленно говорила Женя. — Он в театр пригласил. — Она кивнула на Романа. — Сказал, что и ты идешь. Как же не пойти? Мы с ним познакомились в театре. До самого дома шли пешком. Представляешь? Я в туфельках. И конечно, моментально простудилась.

— Надо закаляться, — сказал Костя. — Сколько раз тебе говорил — делай зарядку, холодное обтирание… Не будешь такой хлипкой.

— Ты сам хлипкий… Я и так каждый день делаю зарядку… Подержи-ка сумочку, поправлю волосы.

Костя с готовностью взял сумочку и варежки.

— Теперь подержи, пожалуйста, зеркальце. Нет, не так, а вот так. Представляешь, — продолжала она, — я бы ни в жизнь не догадалась, что это наша школа. Убийственные характеристики. Полусонное царство. Маленькие страсти. Гражданская казнь за отказ написать стихи… Средние века, да и только.

— Тю-тю, да это же обо мне, — удивился и обрадовался Костя. — Только не гражданская казнь, а товарищеский суд…

— Надеюсь, это был дружеский шарж. Не так ли? — Женя повернулась к Роману. (Он, помедлив, кивнул.) — Но злой, очень злой. На первый раз я тебя прощаю. Савельича, которого ты обзывал Каратаевым, и Марианну, которую ты, нахал, изображал бородатым битником, я в обиду не дам. Заруби себе на носу.

Роман улыбнулся.

Весь вечер он держался непринужденно и в то же время подчеркнуто вежливо и предупредительно. Уверенно поддерживал под руку Женю, когда они заходили в зрительный зал и выходили из него, внимательно слушал, быстро, ненавязчиво оказывал мелкие услуги. Костя воспринял это как урок хороших манер.

— Главный герой тонко ведет свою роль, — значительно говорил Роман в антракте. (Женя, как веером, помахивала программкой.) — Автор умело завязывает сюжетный узел. Хотя режиссер несколько упростил психологический подтекст. Вам не кажется?

Женя с готовностью согласилась:

— Может быть. Только я не очень понимаю, что такое психологический подтекст.

Роман принялся объяснять. Он одет с иголочки: в модном сером костюме. Костя — в школьной форме и в старых, отполированных до блеска туфлях.

Ему почему-то не хотелось говорить о спектакле. Все это были не те слова, не те мысли, не те чувства. В его ушах, не умолкая, звучала песенка, которую трагически-бодро и с такой непреклонно-наивной верой пел этот счастливый неудачник, великий чудак Дон Кихот.

Я иду, даже если не вижу пути

И не знаю, куда я приду.

Я иду, ибо кто-нибудь должен идти

Против зла и себе на беду!

Это я — Дон Кихот,

Я — владелец Ламанчи.

Зовите меня — я приду!..

Смешно, какой еще подтекст может быть у этих слов, когда и так все предельно ясно. И зачем Роман так рисуется? Жене это, кажется, нравится.

Она побледнела после болезни. Даже глаза, кажется, стали больше и ярче. А таких, как у нее, золотистых, с бурой подпалинкой волос нет больше, наверное, ни у кого на свете. Глаза издалека синие, а вблизи зеленоватые, как вода в море, когда глубоко нырнешь.

После спектакля, едва они вышли на улицу, Роман, обхватив Костю и Женю за плечи и улыбаясь, предложил зайти в ресторан и отметить встречу. Эта мысль пришла ему давно, но он все ждал удобного момента.

— А… — начал было непосредственный Костя и тут же осекся.

«А деньги?» — хотел спросить он, да вовремя спохватился. Роман непременно воскликнул бы: «Какие деньги? Ведь я приглашаю… Разве мы не товарищи?!» К тому же к ресторанам Костя относился с опаской. Он еще никогда там не был.

— Ресторан? — Женя, кокетничая, покачала головой. — Ты с ума сошел. Так поздно. Меня мама будет ругать…

Роман настаивал:

— Поздно? Чудаки. Детское время. Десять часов.

Женя заколебалась…

Однако в ресторан их не пустили.

— Минутку, я все улажу, — подмигнул Роман. Он подошел к пожилому швейцару.

Тот оттолкнул его руку: монета, звякнув, покатилась по асфальту. Костя и Женя стояли чуть поодаль.

— Дурак ты, — обиделся Роман. — Да еще в ливрее…

— Ступай отсюда, молокосос, — невозмутимо посоветовал швейцар. — И живей, а то уши оторву.

Роман подошел злой и расстроенный.

— И тебе не стыдно? Ведь он старик… — сказала Женя.

— Не стыдно. Ослы тоже бывают старыми, — сердито ответил Роман. — Надеюсь, Костя, ты домой? Ну, топай. А мы с Женей прогуляемся.

— Костя, пойдем с нами. — Женя взяла Костю под руку. На лице ее недоумение. — И потом, простите, синьор, не вы один решаете…

— Пожалуйста, — обиженно протянул Роман. — Как вам будет угодно, синьорина. Но в таком случае я сам оставлю вас. Мне в другую сторону. Чао. — Он, резко крутнувшись на каблуках, пошел прочь.

— Чао! — сказала ему вслед Женя и помахала рукой.

— Ариведерчи, Рома! — добавил Костя.

Женя взяла его под руку. Они вышли на центральный проспект.

Шаги, шорох шин, говор людей — все приглушалось, растворялось в мягких, крупных, пушистых, невесть откуда появившихся хлопьях снега.

«Странный он какой-то сегодня, — думает Костя. — Ну, нравится ему Женя. Хотя, положим, не только ему. Но что за бесцеремонность?! А о чем это, интересно, он хотел с ней поговорить?»

«Ничего, пусть позлится, — улыбается про себя Женя. — «В таком случае я сам оставлю вас. Мне в другую сторону»!» — мысленно передразнивает она Романа. Она нисколько не сердится на него. Напротив, с каждой минутой у нее почему-то все лучше настроение.

Они медленно шли по затихающим улицам мимо разноцветных огней реклам, витрин, фонарей. Проносились редкие автомашины.

А снег все сыпал на головы, на плечи, на воротники. На ресницы Жени налипли снежинки, сделали их белыми и лохматыми.

— А помнишь. Костя, — весело спросила Женя, варежкой поглаживая медную ручку двери своего парадного, — как я тебе влепила пощечину?

Она всегда вот так — могла поставить в тупик совершенно неожиданным вопросом.

— Ага. Это когда я попытался тебя поцеловать. Приятное воспоминание. — Он притворно вздохнул. — Каких в детстве не сделаешь ошибок! Это было, когда мы с тобой выполняли наше первое комсомольское поручение.

… Вступали в комсомол с горящими глазами. Как раз тогда они с Женей проявили инициативу и за время зимних каникул взялись оформить по-современному свою классную комнату. Потратили уйму времени. Сделали эскиз. Купили краски. И целые дни красили. Оба перемазались с ног до головы. И без конца смеялись. Костя побаивался вопросов, которые ему будут задавать на комитете.

Она, сурово насупясь, вопрошает: «А что такое демократический централизм?» Острым кончиком кисти он чешет затылок, страдальчески смотрит на нее. «Во-первых, не демократический централизм, а принцип демократического централизма…» — «Нет, можно и просто демократический централизм…» — «Ну хорошо, — соглашается он. — Все равно, если об этом спросят, я в обморок упаду…»

Две стены они покрасили в светло-коричневый цвет, две другие — в голубой. А на голубых — несколько волнистых белых мазков, и вот уже плещется, пенится море; несколько легких, небрежных линий — и гордо под ветром скользят по волнам яхты; еще несколько штрихов — вот уже стремительно несутся сквозь голубой воздух чайки-альбатросы. Дверь сделали желтой с веселой рожицей клоуна в красном колпаке. Когда все закончили, вот тогда-то он и поцеловал ее и тут же заработал пощечину.

Получился не класс, а картинка. Загляденье. Глаза разбегались. Все — им казалось — в строгом соответствии с правилами эстетики. Ну, малость перебрали, так это ничего. Зато как старались!

— До сих пор не пойму, за что ты меня стукнула? — осторожно спрашивает Костя.

— Во-первых, ты меня напугал, — смеется Женя, — а во-вторых, стукнула не за то, что поцеловал, а за то, что не умеешь целоваться. С тех пор, кажется, прошла уже целая вечность. Ну, пока! — Женя скрылась за дверью парадного. Но тут же окликнула его: — Заходите за мной завтра. Вместе пойдем на выставку.

— Будет исполнено, Джульетта!.. — крикнул Костя на всю улицу.

— Тише, сумасшедший! — Она послала ему на прощанье воздушный поцелуй.

У своего дома Костя заметил Романа, который ждал его, втягивая голову в поднятый воротник пальто.

— Послушай-ка, так порядочные люди не поступают.

— Как — так? — не понял Костя. — А как поступают порядочные люди?

— Неужели не понимаешь? Мне надо было поговорить с ней наедине. — Роман вскинул голову и прищурил глаза.

— А что же ты не предупредил заранее? Откуда мне было знать? И Женя просила не уходить.

— «Просила» … Она могла нарочно…

— Послушай-ка, Гастев, — вспылил Костя, — если ты хотел пойти с Женей, то зачем пригласил меня? На роль статиста, что ли? По-моему, так: вместе пришли, вместе ушли. А ты с какими-то, фокусами…

— Значит, по-твоему, этого не стоило делать?

— Конечно, не стоило. — Костю смягчила растерянность Романа.

— Выходит, я в самом деле допустил просчет, — в раздумье проговорил Роман, не обратив внимания на вспышку Кости. — Что ж, тогда извини меня, парень.

— Пожалуйста. — Костя быстро отходил. — Кстати, она просила зайти за ней. Вместе пойдем на выставку. Нас двоих. Учти.

— Вот как? — удивился Роман. — Ну что ж, значит, зайдем вдвоем. Ладно, старина, будь здоров.

Негромко насвистывая, он направился к своему дому. Пожалуй, он испытывал даже некоторое облегчение от того, что ему не пришлось остаться наедине с Женей. Весь вечер его искушала, испытывала предательская мысль: «Сказать или не сказать?» Он так ничего и не решил, но при первой же возможности удрал с видом оскорбленной добродетели. Роман считал, что безжалостен к себе — он гордился своей способностью к беспощадному самоанализу.

А Женя настоящая девчонка, размышлял он. Легко поддается настроению. В ней тьма обаяния. Такие симпатичные ямочки на щеках, когда улыбается. Красивая. Нет, скорей чертовски привлекательная. Она оказалась даже лучше, чем можно было ожидать. Хотя при всем том в ней есть некоторая рациональность, даже рассудочность. Впрочем, тоже чисто женское качество…

Какие меткие оценки она дала учителям: «Марианна — сама любовь. У нее душа нараспашку», «Савельич — чудак. Чудаки не всегда удобны, но без них все люди были бы одинаковыми», «Мымра нас поучает, а сама не может объяснить, что такое теория относительности».

Они с Костей наперебой рассказывали, как недавно Мымра объясняла теорию относительности. Объясняла, объясняла и в конце концов сама так запуталась, что в растерянности замолчала и уставилась на класс. Никто, конечно, ничего не понял, но все молчали и как последние тупицы взирали на нее. Каждый боялся пошевелиться. Она всегда придиралась к чему-нибудь, когда попадала в затруднительное положение.

«Вам ясно?» — недоверчиво спросила наконец Мымра. Класс вздохнул с облегчением. «Ясно…» — прозвучало в ответ два-три неуверенных возгласа. Мымра успокоилась, воодушевилась и попыталась вновь объяснить, что же все-таки это такое — теория относительности. Долго плутала вокруг да около. Одно лишь все уяснили из ее слов: что даже сами физики до сих пор не разобрались в этой мудреной теории. Хорошо, Савельич потом все растолковал.

Роман усмехнулся. Вот умники, затеяли с учительницей войну и вообразили себя героями!

Эх, черт возьми, зря он, конечно, пытался прогнать Костю! Ясно, на Женю это произвело невыгодное впечатление. Хорошо хоть, дала знать, что не сердится. Впредь надо быть осмотрительней. И все-таки сказать или не сказать? Он улыбался в темноту. Вот в чем вопрос. Но если сказать — значит, признать себя виновным. В чем?..

Роман был в ударе. Женя посмеивалась, пыталась с ним спорить. Костя молчал, сосредоточенно смотрел себе под ноги.

— Я давно констатирую, — оживленно разглагольствует Роман, подталкивая притихшего Костю, — как вне школы каждый меняется. Возьмите Людочку Маликову. У доски туповата, пришиблена. Как будто деревенеет. А на улице я бы ее не узнал. Как держится! Какая осанка! А Семенцова наоборот. В школе преисполнена достоинства. А сейчас? Спрашивается, ну зачем она так сутулится?

Женя ударила Романа варежкой по руке.

— Перестань сейчас же. Ты у доски тоже не так уж разговорчив и смел.

— Браво! — аплодирует Костя. — Отличный контрудар…

По правде говоря, у него неважнецкое настроение. Опять Адик. Во время спарринга он послал Костю в нокдаун. Собственно, это был даже не спарринг, а обычное показательное выступление, когда все работают вполсилы. Костя раскрылся, а он ударил. Все очень просто. Потом, после боя, снисходительно похлопал по плечу: «Извини, не хотел. Вот если бы я по-настоящему ударил…» — И он покачал головой. Пытался показать, что это случайность. Но ведь его глаза не могли солгать…

В помещении, сбившись в плотную группу, они попали в руки к экскурсоводу в сером костюме. С места в карьер он стал сыпать заученными фразами. Лицо у него при этом оставалось бесстрастным, равнодушным. Эпохи, направления, художественные школы… Ребята и девочки внимательно смотрят то на него, то на картины, которые он усердно, по без вдохновения комментирует. Некоторые переминаются с ноги на ногу и глазеют по сторонам. Потом экскурсовод подвел группу к маленькому полотну в темном углу. На нем почти ничего не различить. А он вдруг загорелся, взволнованно, нараспев заговорил о контрастах и тончайших переходах цветов, прозрачной перспективе, осязаемом воздухе. Но вот группа двинулась дальше, и экскурсовод вновь поскучнел.

— Парни! — Роман тронул рукой Костю и Женю. — Бежим от него. Он большими ложками вливает в меня касторку.

Они тихонько отошли от своей группы. Роман продолжал острить, но Женя одернула его: похоже, ее уже не забавляли его шутки.

— Хотите, покажу своего любимого художника? — предложила Женя. — Лучше никого нет, сколько ни ищите…

— Кто же он, твой избранник? — спросил Роман, прищурившись. — Скажи, кто твой любимый художник, и я скажу кто ты.

— Ренуар.

— Мне он тоже нравится, — заметил Костя.

— Женствен и сентиментален, — вынес свой приговор Роман. — Не в духе нашего рассудочного времени. Впрочем, твой выбор не так уж плох.

Свою группу они нашли на площадке второго этажа у столика консультанта. Наташа Семенцова вела с консультантом умный разговор. Слышались звучные слова: неореализм, модернизм, абстракционизм, экспрессионизм…

— Я не могу вам сказать своего личного мнения о портретных рисунках Леже, — кокетливо выговаривала Наташа, — они мне не особенно по душе. Слишком фотографичны…

Когда уходили из музея, Наташа назидательным тоном спросила:

— Ну, а тебе что понравилось больше всего, Гостев? Надеюсь, тебя интересует хоть искусство?

— Гастев.

— Ах, прости. Ну, так что же все-таки?

— Мумия древнейшего человека, — небрежно ответил Роман, подавая Жене пальто. — Изящна и вполне современна.

Общительная Наташа даже поперхнулась, а Роман тут же повернулся к ней спиной. Хорошо, Костя подвернулся, помог ей надеть пальто.

«Странно, и за что Роман ее невзлюбил? — думал он. — Наташка совсем уж не такая въедливая и некрасивая, какой ему кажется. Девчонка как девчонка. Только очень рассеянная. Часто спорит, никогда не соглашается с мальчишками. Потому и прозвали ее «поперек». Что же плохого? Хочет иметь свое мнение и чтобы ее замечали, считались с ней. Невысокая, курносая, круглое лицо, две маленькие косички — хвостиками с синими ленточками. Не модно, но так ей нравится. Глаза умные, часто щурится. Близорукая, а кажется, что с ехидцей. Нормальная, в общем, девчонка. И очень даже честная. Когда она потеряла комсомольский билет, прибежала к Марианне: «Даже жить не хочется. Из-за этой книжечки на эшафот поднимались, а я такая растяпа…» И расплакалась. Еле-еле ее Марианна успокоила».

Остаток вечера Костя провел дома — в маленькой комнате коммунальной квартиры. Мама вязала ему шерстяные носки. А он пытался сочинить стих о воскреснике. Сочинял долго и мучительно. Мать подошла, положила на лоб сухую теплую ладонь. Костя с удивлением поднял на нее глаза.

— Что-то бледный ты, сынок, и скучный. Уж не заболел?

— Нет, мама. Выполняю общественное поручение. Второй день ничего не получается. Чуть мозги себе не вывихнул.

— Что это за поручения, из-за которых голову себе надо ломать? — возмутилась мать. — Брось ты эту канитель.

Костя улыбнулся.

Мать накрыла стол для вечернего чаепития.

— Мама, опять за свое. — Костя укоризненно взглянул на мать.

— А что? — Она притворилась, что не понимает.

— Я всегда пью с двумя кусками сахара, а ты четыре вбухала…

В их отношениях не принято было как-то слишком выказывать или подчеркивать свои чувства. И когда Костя стал взрослеть, мать сама деликатно отодвинулась от него, не лезла в душу, не приставала с мелочной опекой.

Костя взялся за уроки, а рядом мать теперь подтачивала рукава его рубахи, а то совсем износилась. Время от времени она посматривала на сына. Это ему не мешало. Напротив, в ее присутствии было как бы и теплей и уютней в их тесной комнатке.

— Савельич опять учудил, — заговорил он, поднимая глаза от книги. — Спросили у него про тайну Лох-Несского озера. Это в Шотландии. Там вроде бы водится какое-то исполинское чудовище. А учитель увлекается и тогда обо всем забывает. Ну, многозначительно так, словно по секрету, отвечает: «Должен сообщить вам, друзья мои, я верю в эту тайну. У меня и доказательства все собраны». И давай весь урок рассказывать… А однажды восьмиклассники слопали какой-то экспонат — высушенную рыбу. Он весь день ходил как в воду опущенный, расстроился. Дикари, говорит, варвары, рыбоеды…

— Он к вам по-хорошему, а вы, сорванцы, смеетесь над ним.

— Да нет, что ты! Он добрый-добрый, а себя в обиду не даст. Только действует как-то по-своему, по-особенному. Он посмотрит, а тебе уже совестно. И объясняет хорошо. После него можно не учить. Ты бы посмотрела наши кабинеты географии и астрономии! Половину экспонатов ребята сами сделали. Мы в девятом хотели его разыграть: «Иван Савельевич, в райкоме обязали первый урок начинать с какой-нибудь песни». Поверил: «Ну-ну, пожалуйста». Мы запели: «Моряк вразвалочку сошел на берег…» Спели два куплета и замолчали. И он молчит, смотрит на нас и улыбается глазами. «Что же вы не продолжаете?» Застыдились. Он говорит: «А теперь я для полного концерта прочитаю вам басню». И прочитал «Стрекозу и Муравья». Вот тебе и простак…

Людочка Маликова загрустила. На уроке задумчиво смотрела в окно, на переменах ходила одна-одинешенька. Когда ее вызывали, испуганно вздрагивала, округляла глаза: «А?» Перестала учить уроки. По классу пронеслось: «Влюбилась!»

— Очень оно, это чуйство, не вовремя является, — посочувствовал Костя. — Уцепится за душу и висит, как камень… Ведь пропадает человек. Спасать ее надо.

— Я Марианне сказала, — шепнула Женя. — Она поможет.

— А кто он, рыцарь Печального Образа? Хорошо, если не прохиндей какой-нибудь…

— Никто не знает, — улыбнулась Женя, и по ее довольному лицу можно было понять, что уж она-то наверняка все знает…

— Перестаньте болтать! — цыкнула на них Мымра.

Разговор шел на ее уроке. И надо же, ни с того ни с сего ополчилась на бедную Людку:

— А ты, Маликова, о чем мечтаешь? Об опереточном принце? Иди отвечать.

Маликова и без того теряется от любого окрика, а тут такая ситуация. Мымра задала вопрос — Маликова бледнеет, наконец испуганно лепечет:

— Вы этого не задавали…

— Как не задавала? — возмутилась Мымра. — А ну, Табаков, отвечай с места…

— Вы этого не задавали, Калерия Иосифовна!

— Постой-ка на месте. Синицына!

— Вы этого не задавали.

— Да вы что, сговорились?!

Учительница подняла по очереди весь класс и только после этого удосужилась заглянуть в журнал.

— М-да, небольшая ошибочка. Это я задавала в десятом «А». У вас экологические факторы неживой природы. У каждого своя тема. У тебя что? Влажность? Отвечай.

Маликова через пятое на десятое ответила.

— Кто дополнит? Черникин!

— А у меня температура, Калерия Иосифовна! — бодро вскочил с места Черникин.

— Температура?! — возмутилась Мымра. — Меня это не касается. У меня от вас тоже постоянно температура! У кого температура, головная боль, расстроен желудок — для этого есть перемена, школьный врач. На уроке нечего болеть.

— Так у меня же температура, — с насмешливым укором повторил Черникин, невинно хлопая ресницами.

— Температура?! — взорвалась Мымра. — Ну так собирай книги — и марш домой. С температурой надо сидеть дома. Ишь ты, веселый какой — у него температура…

— У меня не та температура, — с деланно озабоченным видом пояснил Черникин. — У меня температура как экологический фактор…

Класс так и грохнул.

… Марианна собиралась выкроить время поговорить с Людой Маликовой, но Люда ее опередила. Однажды вечером — было уже довольно поздно, за девять, — в квартиру неуверенно позвонили. Открыла — батюшки, Маликова, вся усыпанная снегом! Робко улыбается:

— Можно к вам? Я по личному делу.

— Заходи, Люда. Раздевайся.

Марианна внимательно слушала — сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Ну до чего же у них смешно: взрослое переплелось в один клубок с детским, наивное, придуманное — с настоящим. Одно ясно сразу — слава тебе, это не слишком серьезно, просто поветрие, легкое недомогание, дань возрасту.

— Ты уверена, что это всерьез, Люда? Твое, выстраданное, крепкое?

— Не знаю, Марианночка, кажется, мое…

— Ведь ты с ним ни разу толком не говорила.

— А разве это главное? Он мне нравится. У него глаза красивые, модно одевается, хорошо держится…

«Какая чушь, какой ужас! — подумала Марианна. — А скажи ей об этом прямо — обидится».

— Марианна, я бессильна что-то сделать, что-то изменить. Я просыпаюсь каждую ночь и думаю, что без него для меня все кончится. Жизнь потеряла краски, ничего больше не радует, все постыло. Я живу в каком-то оцепенелом ожидании чуда.

«Боже мой, а чуда не случится, — с грустью думала Марианна. — Но разве я могу ей об этом так прямо сказать. Она видит его совсем другим. Смотрит на него влюбленными глазами. Перед ней умный, благородный, красивый человек. А он циничный, не тонкий, довольно грубый парень. Как же трудно помочь ей разобраться в этом, чтобы больно не поранить душу, чтобы все-таки сама — своим умом и сердцем увидела правду. А может, все-таки лучше сказать все как есть?..»

— А он знает о твоем чувстве?

— Да, знает. Я ему сама передала письмо.

— И что же?

Людочка опустила взгляд и покраснела. После продолжительного молчания ответила:

— Он недавно прислал мне записку. Там было всего одно слово.

— Какое, если не секрет?

— «Дура»…

«Фу, прямо чертовщина какая-то! — с облегчением вздохнула про себя Марианна. — Значит, все не так уж трудно, как показалось вначале…»

— А что ты сделаешь, если опоздаешь к своему поезду? — повеселевшим голосом спросила она. — Придешь, скажем, на вокзал, а поезд твой уже ушел? Побежишь за ним, будешь рыдать в отчаянии?

— Нет, — резонно возразила Людочка, — зачем же рыдать? Ведь это просто поезд. И он уже ушел…

— А что делать, если он не любит? Конечно, это не одно и то же, но чувство бессилия очень похоже. Зачем же становиться его рабом?..

Маликова ушла, Марианна взглянула на часы. Было одиннадцать. А надо еще подготовиться к урокам…

Вечером у Кости тренировка. Роман направился с ним. Весь этот день он был необычно возбужден.

— Ты можешь научить меня приемам бокса? — шепотом спросил он Костю утром, еще на первом уроке.

— Пожалуйста.

— Чтобы одним ударом сбить с ног.

— Пожалуйста. Этому и учиться не надо.

— А как ты думаешь: можно ударить взрослого?

— А это смотря за что…

— Да вот так подойти и ударить безо всякой причины.

— Зачем же без причины бить? — Костя уставился на товарища. (Тот был бледен, глаза его недобро горели.) — Да ты не финти, скажи, что случилось.

— Конечно, причина есть, но он-то ничего знать не будет, почему да за что.

— Не понимаю, зачем все-таки драться? — недоумевал Костя. — Что ты кулаками докажешь?

— Милый мой, пощечина даже у аристократов была средством унизить, выразить свое презрение.

В другое время Костя, может быть, и подивился бы неожиданному намерению Романа и много думал о нем, но сейчас ему было не до этого. Мысли и чувства его были сосредоточены на предстоящем состязании. Оставались считанные тренировки до первенства города. Не сказать, чтобы он робел или боялся, а все же было как-то не по себе, как человеку, впервые летящему на самолете или даже прыгающему с парашютом. Какая-то неприятная рассеянность, неуверенность в себе томила его. Он не мог полностью собраться и сосредоточиться на том, что ему надо во что бы то ни стало победить соперников.

После разминки Костя показал Роману боксерскую стойку и несколько основных ударов. Тот старательно повторял его движения.

Костя отрабатывал удары на лапах, на груше, потом перешел на мешок. Неподалеку легко прыгал со скакалкой Адик Круглов, один из предстоящих соперников на ринге, — настоящий фанатик бокса. Он был немного ниже Кости, коренастый, плотный, с крупной головой на толстой, короткой шее, ходил вперевалку, смотрел набычившись, исподлобья маленькими сердитыми глазками. Лицо его, возможно, было бы не лишено привлекательности, если бы не отсутствие в нем всякой мысли.

На тренировках он чувствовал себя в родной стихии, легко двигался и стремительно наносил мощные удары. Он гордился крепкими кулаками, похожими на хорошие булыжники. И действовал ими как безотказная машина. Соперники его боялись. Адик не знал пощады и был кровожаден. Он с особым удовольствием сокрушал ударами уже сломленного, но еще не окончательно поверженного соперника. «Бокс — это вам не в бирюльки играть», — обычно повторял он свое любимое выражение, слегка гундося в подражание боксерам-профессионалам.

Адик предпочитал ближний бой, потому что у него были коротковатые руки и сильные удары сбоку и снизу — хуки и апперкоты. Он мастерски владел нырками — уходами головой и корпусом, умел входить в клинч и неожиданно выходить из него, не дожидаясь команды рефери. При этом он ловко попеременно придерживал одной рукой соперника, а второй успевал несколько раз достать коротким резким ударом корпус, стараясь угодить в наиболее уязвимые и болезненные места. И когда ему удавалось на несколько мгновений парализовать или сбить дыхание противника, он словно тараном крушил боксера, пока тому белый свет не казался в копеечку.

В маленьких голубоватых глазках Круглова светилось торжество, и он даже помогал шатающемуся сопернику выбраться за канаты. Он был несравненно опытней Кости, чаще участвовал в соревнованиях, но, поскольку ему еще не исполнилось восемнадцати, выступал по юношескому разряду.

Им приходилось несколько раз встречаться в тренировочных боях-спаррингах, и нельзя сказать, чтобы Круглов имел очевидное преимущество. У Кости была хорошая реакция, сильный удар правой. Кроме того, он обыгрывал более грубого и прямолинейного Круглова в передвижении, но рингу, в тактическом рисунке боя.

Они выступали оба в первом полусреднем весе, и для участия в юношеском первенстве города клуб выставил и того и другого. Косте передали, что Адик в кругу друзей и поклонников похвалялся, что, если жребий сведет их, он «Косте все кости переломает», что на тренировках он просто забавлялся, играл с ним, как с котенком. Сегодня, умышленно или нет, он все время тренировался на глазах у Кости, почти рядом с ним, и один раз даже улыбнулся ему, как бы хитро подмигнув при этом желтой фиксой в верхнем ряду зубов. Он бил мощными боковыми ударами в лапы так, что шатало его совсем юного поклонника, который держал их и смотрел на своего кумира восторженными глазами.

Потом он подошел к Косте, тронул его плечо перчаткой:

— Ну как, Котенок, скоро стукнемся?

— Стукнемся, — кивнул Костя, перематывая бинты на руке.

— Предупреждаю честно, — Адик скривился, как от зубной боли, — пощады не жди. Я буду работать на полную железку. Так что учти.

— Учту. Желаю успеха. — Косте было неприятно это бахвальство и запугивание. Но он решил не подавать виду.

— Кто это? — с любопытством спросил подошедший к нему Роман, вдоволь намахавшийся руками и довольный донельзя.

— Круглов, мой будущий противник. Провел уже больше сорока боев, в тридцати пяти выиграл.

— Ну, здоров мясник! — заметил Роман, прослеживая взглядом Круглова, и нельзя было понять, восхищение или презрение прозвучало в его голосе.

— Как тебе секция? — спросил Костя.

— Да ничего, занятно. Но все-таки, — он поморщился, — извини, это не совсем то, Слишком уж грубо… Кулаком прямо по физиономии. Бррр…

— Ну, не скажи. Бокс — спорт смелых. А физиономию, не будь дураком, сам не подставляй под чужие кулаки.

При расставании Костя предупредил, чтобы Роман не говорил в школе, что он будет участвовать в соревнованиях.

— А что тут тайного? — удивился Роман.

— Не выношу болельщиков… — Костя замялся. — Такое вот суеверие.

Но Роман уже не слушал его. Шел с высоко поднятой головой и думал о своем.

Вот уже третий день он терзался одним подозрением. На беду, оно все больше подтверждалось. Вчера он два часа как ни в чем не бывало прохаживался мимо Жениного дома. По телефону она сообщила, что куда-то уходит.

«С кем? С тем самым человеком?»

«Да, с тем самым. Что за тон? Не допрашивай меня, пожалуйста. Это тебя не касается».

Он не решился назначить ей встречу, но надеялся ненароком как бы случайно столкнуться с ней у ее дома. Ему просто не давало покоя желание увидеть ее, заглянуть в ее ясные очи и найти в них ответ на свои идиотские сомнения. Он сам себя мучил всяческими домыслами и до того распалился, что уже не мог найти себе места. Не усидев дома, он прибежал на ее улицу.

«Дурак, ах дурак!» — ругал он себя, вышагивая вдоль огромного каменного здания и прижимая перчаткой то одно, то другое ухо — мороз довольно зло покусывал их. А Роман франтил — вышел в тирольской шляпе с перышком.

Но как бы он ни бранил и себя и ее, у него недоставало воли не думать о ней и не совершать таких безрассудных поступков вроде этой беготни вдоль ее дома. Да тут еще, в довершение ко всему, ему стало мерещиться, что и прохожие догадываются о причине его метаний и тихонько посмеиваются над незадачливым кавалером.

«Ну, подожди, я тебе покажу, ты у меня попляшешь», — мстительно бормотал он, сжимая кулаки. И сам не вполне отчетливо представлял, к кому именно относятся его угрозы. То ли к Жене, то ли к ее поклоннику.

Пробежавшись еще несколько раз, он уже совсем готов был уйти, прогоняемый морозом, когда вдруг увидел Женю под руку с хорошо одетым мужчиной. Внутри у Романа так и екнуло. Вначале едва не побежал от них — до того растерялся. Потом взял себя в руки и размеренным шагом направился им навстречу, делая вид, что совершенно случайно оказался здесь и идет, ни о чем не подозревая, куда ему требуется.

Он попытался рассмотреть ее спутника и определить, каков он из себя. Но только и успел заметить, что тот среднего роста, худощав, с тонкими чертами лица, хорошо одет, уже пожилой, лет около сорока. Подробностей и выражения лица уловить не сумел, так как забылся, приближаясь к Жене, целиком переключив свое внимание на нее.

«А-а, Роман, — как-то мимоходом сказала она, нисколько не удивившись. — Привет!» — и в знак приветствия подняла кверху руку в голубой варежке.

«Привет», — повторил он за ней машинально. У него тоже автоматически дернулась кверху таким же жестом, как у нее, рука, но он опоздал — Женя уже прошла, и рука с полдороги болтнулась вниз.

Идти следом, высматривать их было бы верхом унижения. И Роман, кривясь и жмурясь от досады, пошел прочь, подальше от ее улицы. Он то ругал ее, то издевательски хвалил, а над собой смеялся язвительно и беспощадно.

В этот же вечер он решил принимать Женю такой, какая она есть. «Что ж, чем хуже — тем лучше. Значит, мы квиты, — рассуждал он. — Почему она должна быть лучше других, лучше меня? А коли так, все упрощается. И не надо решать неразрешимых задач. А я-то терзался: сказать ей о Фантазерке или нет? Костя не в счет. Еще слишком наивен. Остается этот лощеный донжуан. Этим они и берут, прохвосты, легкодумных и доверчивых девчонок, падких до всякого внешнего лоска и словесной мишуры».

В этот же вечер и созрела в нем окончательно мысль свести счеты с тем сухопарым джентльменом, что шел с ней. Для того и решил взять у Кости несколько уроков бокса.

Только одно останавливало его. Он был почти, но не до конца уверен в правильности своих догадок.

Почти, но не совсем. Но это «почти» оставляло достаточно места для сомнений. А если все бред, выдумка, чепуха? А если шедший с ней человек не тот, за кого он его принимает? Да, но ведь он видел собственными глазами, как запросто она шла с ним под руку, почти висела на ней, и сколько гордого, самоуверенного чувства светилось в ее лице. А как же теперь держаться с ней в школе? Пожалуй, лучше всего, как будто ничего не случилось.

На контрольной, общей с 10 «А», Костя раньше всех решил задачи. С уважением оглядел одноклассников, склонившихся над тетрадями. Сколько бы ни шумели и ни дурачились, а к своему делу относятся серьезно. И правильно. Без этого какое же собственное достоинство?

«А вот и Соколова закончила. Что это у нее такая кислая физиономия? Чем недовольна? А ну-ка расшевелю ее», — решил он. Достал листок. Сами собой написались строки:

У Кати грустные глаза,

У Кати нежная душа.

Цветы дождя просили,

А их, увы, скосили…

Катя развернула записку, пожала плечами, порвала. Костя обиделся. Вот сухарь сухаревич.

Загадочная Катька натура. Вещь в себе. Иногда, правда, раскроется, и тогда готова на голове ходить. Есть в ней скрытый талант вожака, неведомый магнетизм — притягивает к себе чем-то мальчишек и девчонок.

Еще до того как Соколова стала членом комитета, она исподволь верховодила девчонками. Как скажет, притом негромко, словно бы про себя, так девчонки и поступают.

В девятом на вечере мальчишки почему-то демонстративно ушли после того, как объявили «белое» танго. Она сказала: бойкот. Целую неделю лучшая половина рода человеческого как в рот воды набрала. Целую неделю…

В девятом же ее избрали членом комитета. А случилось это так. На открытом комсомольском собрании обсуждали кандидатуры вступающих в комсомол. Говорили обычные слова. Хороший мальчик. Хорошая девочка. Спортсмен. Общественница. И т. д. и т. п. Вяло задавали одни и те же вопросы.

Потом голосовали. Кто «за»? Кто «против»? Кто воздержался? Нет. Принято единогласно.

Но вот стали обсуждать последнюю кандидатуру — Людочку Маликову, модную, утонченную, с лицом юной мадонны с картины Тинторетто. Ей задавали все те же вопросы:

— Двойки есть?

— Спортом занимаешься?

— Устав знаешь?

— Голосуем… Кто «за»? Кто «против»?

Поднялась одна рука.

— Я «против»!

Это Катя Соколова. Все заволновались.

— Объясни — почему?

— Потому что дураков в комсомоле и так хватает.

Батюшки, что тут поднялось! Словно взорвали в классе бомбу. Шум, свист, крики. Катя невозмутимо переждала бурю. Но едва наступило молчание, как разразилась рыданиями Люда. Она и впрямь была тихой, безобидной девочкой. Училась средне, ничем не блистала. Очень красивая — но разве она в этом виновата! И увлекалась, правда немножко, мальчишками. Вернее, наоборот — они ею увлекались…

— Не поймите, — говорила Катя, — что я лично против Люды. Но ведь комсомол — это передовой отряд. Значит, надо принимать действительно передовых, убежденных. Таких, как Гагарин, как Матросов. А нет — так чего проще без этой комедии зачислять всех без разбору. Ведь каждая голова — это лишние две копейки взносов. Так или не так?

— Не так! — закричало ей разбуженное собрание. — Не так.

— А как? — спросила упрямая Катя и обратилась к сидевшему через ряд от нее Вовке Пономареву: — А почему вот ты, например, не подаешь заявления в комсомол?

Вовка помешкал, потом почему-то встал, как перед учительницей, поправил очки и сказал:

— Если честно, а я всегда говорю только честно, то лучше быть просто хорошим учеником, чем плохим комсомольцем.

— Вот видите, — кивнула Катя онемевшему классу. — Я права. А если крыть нечем, то сидите и молчите.

Вовка расхрабрился:

— Не вижу разницы между мной и тем, кто носит значок. Не вижу примера.

— Ладно, высказался, теперь помолчи, — сердито оборвала его Катя и продолжала, обращаясь к классу: — Послушайте-ка: если здесь есть настоящие комсомольцы, давайте докажем этому бескрылому эгоисту, на что мы способны. И вот вам новый урок — восемь лет просидели, можно сказать, за одной партой, да так и не раскусили, что он за личность…

И они-таки зажглись и показали этому бедному, бескрылому эгоисту, на что способны настоящие комсомольцы.

Катю выбрали членом комитета. Посрамленный Пономарев тоже попросился в комсомол. Приняли.

Однако непостижима игра судьбы. Мало того, что он вступил в комсомол. Он еще тайно и безнадежно влюбился в Катю. Он мучился про себя, но вслух храбрился и задавал иногда при Кате, ни к кому не обращаясь, так называемые провокационные вопросы: «Кому нужна такая общественная работа? Младенчество какое-то. Нам бы новый Братск построить. А то и на Луну слетать. А тут пиши заметочку в стенгазеточку. Занимайся разной чепухой».

Тут как тут, конечно, Черникин. Поддакивает: «Вот давали бы комсомольское поручение провожать девчонок. Тогда бы от желающих отбою не было».

Хоть безнадежная и безответная, но любовь все же требовала выхода, и Пономарев, в общем-то вдумчивый малый, да еще в очках, накулемил шутовское признание и отправил его как-то на собрании Кате. А та возьми да и прочитай его вслух и добавила к тому же, что догадывается, кто автор, — пусть ему будет стыдно за эту достойную шестиклассника забаву.

Письмо было в духе традиционных школьных признаний:

«Дорогой эпицентр моего возвышенного интереса! С тех пор как я увидел Вас, в душе моей произошла реакция превращения веществ, а моя потенциальная энергия превратилась в кинетическую. Мои чувства к Вам нежнее водорода и крепче серной кислоты. Клянусь всеми законами Ньютона и Бойля — Мариотта, а также теорией относительности, что я выведу Вас из состояния покоя и вечной мерзлоты. Наступит день, и Вы, подчиняясь закону всемирного тяготения, устремитесь в мои жаркие объятия. Берегитесь же моей любви — она опасней крокодила».

Катя читала, а Пономарев сидел опустив голову. Весь класс оглядывался на него и улыбался: «Так-то, Базаров!» Все помнили случай с сочинением на свободную тему, когда Пономарев озаглавил свое: «Так-то, Базаров!» В нем он отчитал знаменитого нигилиста за то, что тот не признавал любви. Ах, так Катя, выходит, заодно с Базаровым!

Еще тогда, в девятом, команда одержимых зажглась идеей — постройкой у школы вспомогательного корпуса: будет наконец свой хороший спортзал, столовая и даже… обсерватория. На стройплощадке воскресник за воскресником. И ни один нытик не обмолвился: зачем, мол, все равно, пока достроят, мы окончим школу. Потом, когда заурчал бульдозер, танцевали вокруг танец команчей.

При том при сем Катя не любила говорить о себе. О ее затаенном, глубоком мало кто знал. Ей казалось: стоит посвятить других в очень личное, как оно станет чужим и потеряется для нее.

Она увлекалась физикой и математикой, участвовала в конкурсах, которые проводил МАИ, любую свободную минуту возилась в своей самодельной домашней лаборатории, что-то паяла, монтировала. У нее и поговорка была под стать ее увлечению: «Надо летать. А не хочешь — падай в мох и обрастай клюквой».

«Летать-то, конечно, надо, — размышлял Костя, — но улыбаться хотя бы иногда тоже не мешает. А то сама обрастешь клюквой…»

Зазвенел звонок…

На окнах физического кабинета причудливые цветы — разные кактусы, бегонии и прочие. Черникин читал книгу.

— Что за книга? — поинтересовался Костя.

— Так, фантастика.

У доски Роман бубнил:

— Ядерная реакция деления — это такая реакция, при которой ядро расщепляется на три ядра-осколка примерно равной массы…

— На сколько ядер? — настороженно переспросила Калерия Иосифовна.

— Я сказал, на три ядра, — флегматично ответил Роман, скосив глаза в ее сторону. — Сугубо точно.

Раздались смешки. Учительница рассердилась:

— Я спрашиваю о том, что пишется в учебнике.

Роман был невозмутим:

— А я читал, что советские ученые нашли такие условия реакции, при которой получается три ядра-осколка.

— А меня, Гостев, не интересует, что ты читал. Это еще ровным счетом ничего не доказывает. Все должно быть проверено, а потом утверждено.

— Моя фамилия Гастев, Калерия Иосифовна. И я не понимаю, почему обязательно я должен отвечать по учебнику? — как ни в чем не бывало продолжал Роман.

— Я уже говорила, что учить положено по учебнику, — пыталась сдержать раздражение Калерия Иосифовна.

— А я все-таки не понимаю, почему нельзя не по учебнику, — пожал плечами Роман.

И теперь уже все внимательно слушали его и перестали заниматься каждый своим делом — читать, писать, зевать, разговаривать.

— Гастев, что за спор? — сердито прервала Калерия Иосифовна. — Мало ли какие результаты можно получить в опытах? В учебнике же сообщается только то, что не вызывает никаких сомнений. Может быть, ядро расщепляется на десять осколков. Но для вас пока только на два ядра-осколка. Всем ясно? Садись. Табаков, иди к доске.

Костя вышел к доске и, не дожидаясь вопроса, спросил сам:

— Калерия Иосифовна, а как быть, если учебник устарел? И вообще, разве мы не вправе иметь собственное мнение?

Она удивилась:

— А откуда оно у тебя взялось, собственное мнение? Смотрите, какой самостоятельный!.. Если каждый займется отсебятиной, что получится? А программа для чего?

— Так ведь я, Калерия Иосифовна, не автомат для усвоения программы, а человек… Я, как говорится, мыслю — следовательно, существую. Вот, например, можно спросить?

— Ну, спрашивай…

— В нашем учебнике есть о проводниках и диэлектриках. И вы так объяснили. И ни слова об электретах. Как же быть, если они все-таки существуют?

— Какие электреты? — Калерия Иосифовна в замешательстве даже улыбнулась.

— Ну, материал, который обладает и теми и другими свойствами. Его не так давно открыли и стали использовать.

— Ты ври, да не завирайся, — нахмурилась Мымра. — Первый раз о таком слышу…

— А он существует, — развел Костя руками. — И при меняется.

— Ну, может быть. За всем не уследишь. Отвечай урок, — отрезала Мымра.

— А у меня тоже вопрос, — подбоченился Черникин. — Вот в разделе оптики в учебнике есть закон, что угол падения равен углу отражения. Сохраняется ли он в нелинейной оптике? Мне это очень важно знать…

— Сядь сейчас же, — цыкнула на него учительница, — и прекратите ваши дурацкие вопросы! Вы мне урок срываете!

— А можно мне? — поднялся невозмутимый Чугунов.

— Нельзя! — отрезала Мымра. — Нельзя! Здесь вам не институт, а школа.

На перемене к Роману подбежала озабоченная Катя.

— Гастев, готовите «Боевой листок»?

— Готовим, готовим, — снисходительно ответил Роман. — Что нам выпустить листок, хотя бы и боевой? Раз плюнуть…

— К субботе надо закончить, — строго предупредила она, в упор глядя на него.

— Будет сделано, — заверил Роман. — Листочек выпустим первый сорт. Даже со стихами о любви.

— При чем здесь любовь? О любви в «Боевой листок» не надо. Вы что, спятили?

— Ну, раз не надо, значит, о любви выбросим, — охотно согласился Роман, не оставляя снисходительного тона.

«Ишь ты, какая деловая! — думал он. — И не улыбнется. А ведь ей идет, когда она улыбается».

Катя побежала дальше. Роман направился к Косте.

— Эй, борэц, хочешь угощу новостью?

Костя кивнул, не поднимая глаз от учебника.

— Слышь ты, оторви нос от книги.

— Ну, чего? Я урока не выучил. Савельич как пить дать вызовет. У него чутье. Посмотрит — и уже все знает.

— Подумаешь, вызовет! На четверочку уж ему наболтаешь. У него отметки безразмерные. Комсомольская богиня спрашивала о «Боевом листке». Требует, чтобы до субботы все было о’кей. Пишешь что-нибудь?

— Еще не закончил. Все некогда.

— Что же ты тянешь, голубчик? Ведь это мое первое комсомольское поручение, — с наигранной бодростью говорил Роман.

— Вечером займусь. Положим, ты и сам мог бы написать… — начал было Костя, но Роман был уже далеко.

Он направился к Жене. Как ни в чем не бывало она, по-мальчишески размахнувшись, протянула ему руку.

«Ну и притвора, — подумал Роман вдруг с острым сожалением. — Ему-то ты так же улыбаешься?»

Он начал издалека, о какой-то чепухе. Но, откуда ни возьмись, подкатила эта ученая мамзелька с косичками и в очках.

— Рома, на тебя девочки жалуются, — заговорила она дружеским, но не терпящим возражения тоном.

— Это какие еще девочки? Что они там еще выдумали, твои милые девочки?

— Ничего они не выдумали. — Наташа скрестила на груди руки и смотрела на Романа, как капитан королевского фрегата на захваченного в плен морского пирата. — Утром ты ни с кем не поздоровался.

— Ну, еще что? — нетерпеливо процедил Роман, обливая Семенцову презрительным взглядом.

— А в буфете растолкал всех, влез без очереди. Это же верх невоспитанности.

— Иди ты знаешь куда!.. — взорвался Роман. — Ходишь, собираешь сплетни.

— Это не сплетни. Это правда. — Наташу трудно было сбить с толку.

— Ай, яй, яй, Роман, как не стыдно, а с виду настоящий джентльмен! — съехидничала Женя. — Вот пример типичного разлада между формой и содержанием. — Она подхватила Наташу под руку и увлекла ее прочь.

Все так и кипело, клокотало в Романе. Хотелось на чем-нибудь сорвать досаду. Прозвенел звонок. Прямой, ровный, почти не сгибая колен, надменно прищурив глаза, Роман вошел вместе с другими в кабинет географии.

«Ну-ка, повторю я этот приемчик, — вдруг решил он. — Значит, так. Левая рука согнута в локте, опущенном книзу, кулак впереди на уровне лица. Кулак правой руки прижат к подбородку. Стоишь вполоборота, выставив левый бок. Ноги на ширине плеч, правая на полшага сзади, упор на левую. — Роман принял боксерскую стойку. — Удар правой в подбородок противника наносится следующим образом, — вспоминал он Костины наставления. — Разворачиваешь корпус прямо. Правой ногой делаешь полшага вперед и одновременно резко, всем корпусом бьешь правой в челюсть. Ну-ка, повторим. Раз-два. — Роман шагнул вперед, нанося удар. — Раз-два. Раз-два. Еще. Раз-два. Получается».

Роман заметил на себе недоуменные и, как ему показалось, уважительные взгляды и разошелся вовсю. Раз-два…

— Кончай базар, Савельич топает! — крикнул Юра Черникин, вбегая в класс. — По кораблям, братцы-кролики!

«В последний раз ударю», — решил Роман.

Он покосился, видит ли Женя. Быстро шагнул вперед, изо всех сил махнул кулаком. Раз-два. Тррах, ба-бах! Зазвенело разбитое стекло, что-то затрещало, посыпалось на пол. Он, еще не сообразив, что случилось, отскочил, испуганный.

— Садись, тебе говорят, — с силой дернул его за рукав Черникин. — Тоже мне, чемпион мимо…

Роман поспешно направился к своей парте. Иван Савельевич поздоровался, небрежно махнул рукой, разрешая сесть. Сел и сам. Достал из бокового кармана пиджака чистый носовой платок, не торопясь развернул его. Платки у Ивана Савельевича были особенные. Каждый величиной чуть ли не в половину квадратного метра. Видно, опаздывая на урок, Иван Савельевич торопился, быстро шел. Круглое порозовевшее лицо его покрыли мелкие капли пота. Держа платок за верхние углы, учитель поднес его к своему лицу и в последний момент быстрым движением набросил на себя. Платок целиком покрыл голову и лицо.

Обычно Черникин подкарауливал этот момент, чтобы мастерски передразнить Ивана Савельевича. Он даже платок огромный где-то себе раздобыл — по метру в любую сторону, как пеленка. Но сегодня его шутка успеха не имела. Все с тревогой посматривали на разбитый геологический стенд с коллекцией образцов всевозможных пород и минералов. Роман попал кулаком в средник. Большая часть минералов вместе с этикетками — а те, что были в колбочках, с колбочками — вывалилась и рассыпалась по полу.

Иван Савельевич двумя руками, тщательно вытер платком лицо и лысину.

— Итак, — сказал он, — приступим к занятию. С вашего позволения сниму пиджак. Жарко. — Он повесил пиджак на спинку стула. — Сегодня я вас спрашивать не буду. Табаков, слышишь? Убери учебник. Вы, наверное, читаете газеты и уже знаете, что на днях в космос запустили очередной спутник. Ученые сообщают, что готовится мягкая посадка на Луну. Удивительные вещи творятся на белом свете. Помните, великий Пушкин писал: «Как эта глупая луна на этом глупом небосклоне». Однако времена меняются. Сейчас мы уже не рискнем называть это небесное тело глупым, ибо оно уже стало предметом практического освоения. Как видите, тайное неминуемо становится явным, сложное — простым…

Иван Савельевич прошелся небольшими шажками вдоль доски, почти не отрывая подошв от пола, и велел Черникину вывесить для всеобщего обозрения карту лунной поверхности. Потом вдруг обернулся к классу, закинул назад голову:

— А в чем, собственно, дело, милостивые государи и сударыни? Чем объяснить эту гробовую тишину, столь непривычную для моего уха?

В ответ ему был типичный предгрозовой штиль.

— Ну, ну, опять что-нибудь натворили? — догадался Иван Савельевич. — И боитесь признаться…

И тут только быстрый взгляд его, обегая стены, наткнулся на разбитый стенд. Иван Савельевич выпучил глаза и некоторое время безмолвствовал, с трудом осмысливая увиденное. Но факт был налицо во всей своей бесстыжей бесспорности.

— Ну-с, сударики, — наконец молвил Иван Савельевич, собравшись с мыслями, — кто и зачем отколол этот непостижимый номер?

Все молчали. Молчал и Роман. Лицо его пошло розовыми пятнами. Он не мог сообразить, как быть.

— Признавайтесь, пока не поздно. — Иван Савельевич колюче смотрел на учеников, и густые, тронутые сединой брови его устрашающе шевелились над круглыми глазками.

Молчание затянулось. Оно становилось просто тягостным, невыносимым.

— Это я разбил, — с вызовом сказал Роман, решительно поднимаясь из-за парты и выпрямляясь в ожидании.

— Вы? — Иван Савельевич пошевелил губами. Достал снова свой знаменитый носовой платок, развернул его, но не накинул на лицо и голову, а тут же аккуратно убрал платок в боковой внутренний карман пиджака.

Роман с трудом удерживал дрожь. Губы его были плотно сжаты, руками он крепко ухватился за край стола, наклонившись вперед. В такой позе и застыл, ожидая. Хуже всего, конечно, если его сейчас подвергнут публично моральной, так сказать, экзекуции. Тут и сказать нечего в свое оправдание.

— Как же это вы сумели? — вежливо и даже грустно спросил Савельич, вперяя в него взгляд круглых, ничего сейчас, кроме разочарования, не выражающих глаз. — Просто в голове не укладывается.

«Это финт, — подумал Роман, — сейчас последует удар».

— Очень просто. Разбил, и все, — ледяным, отрывистым голосом ответил он и еще больше подался вперед. — Подошел и ударил.

— Не хотите объяснить. Ну что ж, в таком случае предлагаю вам покинуть аудиторию… — Учитель смотрел на него все тем же внимательным, разочарованным и даже обиженным взглядом.

Роман тронулся было с места, но тут случилось нечто непредвиденное. Класс пришел в движение, раздался какой-то легкий неопределенный шум, пока сквозь него не прорвались отчетливые возгласы:

— Иван Савельевич, простите его. Он нечаянно. Мы все видели. Простите, он больше не будет.

Среди других голосов выделялись голоса Синицыной и Черникина. Все знали, что Иван Савельевич особенно благоволит к ним. Но учитель молчал. Слишком велико было его огорчение, чтобы он так вот, мгновенно, «отошел», сменил гнев на милость. И то ему стоило огромной выдержки не закричать, не затопать ногами на этого дерзкого мальчишку.

И тогда вдруг из-за своих мест поднялся весь класс.

— Это будет несправедливо, Иван Савельевич, — среди общей тишины со спокойным сожалением сказала Женя Синицына, — если вы накажете Гастева. Все видели, что он нечаянно.

Учитель неестественно прямо стоял еще целую минуту. И так же молча стояли за своими партами все тридцать два ученика.

— Разрешаю вам сесть, — наконец сказал Иван Савельевич.

Но никто по-прежнему не двинулся.

— Вы слышите? — спросил он. — Повторяю. Я разрешаю вам сесть.

Все продолжали стоять.

— Ах вон оно что… — как-то по-своему бесхитростно усмехнулся Иван Савельевич. — Мне все ясно. Значит, солидарность. Что ж. Это похвально. В третий раз разрешаю вам садиться и этому молодому человеку тоже. Как видите, я терпимо отношусь к хамству.

Тогда все шумно, со вздохом облегчения уселись на свои места, и урок продолжался своим чередом.

— Молодцы! Это мне нравится, — спустя некоторое время сказал ни с того ни с сего Иван Савельевич. — У нас в партизанском отряде тоже так было. Умри, но товарища не выдай. А если надо, и жизнь за него отдай. Сами понимаете, идешь на задание — иногда на верную смерть. Подрывнику некогда оглядываться по сторонам, его прикрывают другие. Выполняешь свое дело, знаешь — тебя не подведут. Ставишь мину, прикрепляешь к запалу шнур.

Одно неверное движение — мины-то у нас были самодельные — тут же взлетишь в воздух. Потом быстро отходишь. Порядок. Эшелон летит в воздух… Это к слову пришлось. Продолжим урок…

На перемене Роман подошел к Жене.

— Спасибо, — и посмотрел на нее долгим-долгим, испытывающим взглядом.

— Пожалуйста.

Она, как всегда, безмятежно, даже счастливо улыбалась. Что она, смеется над ним, что ли?

— Один за всех, а все за одного, — добавила она с нотками вызова.

Роман неопределенно покачал головой:

— Хотел бы я, чтобы всегда было так…

Он пошел прочь таким же решительным, твердым, неломающимся шагом…

Он ушел, а Женя все стояла на месте и никак не могла понять, что же ее так удивило в Романе. Уже не первый раз он ставил ее в тупик. Ну, допустим, задиристый парень. Но умный, приятный: много знает, всегда имеет свое мнение. Спросила его как-то, чего он больше всего хочет. Раскинул руки, на лице неожиданная для него добрая, мечтательная улыбка: «Женя, жить хочется. Хорошо, красиво». Что-то в нем открылось искреннее, чистое. А он тут же спохватился, и снова этот иронический прищур всезнающего, бывалого человека. «Вот раздумываю над очередным подвигом. Собираюсь подавать прошение в комсомол». — «А для чего тебе комсомол?» Подбоченился, засмеялся: «Хочу быть как все».

Что-то изменилось в его отношении к ней с тех пор, как оказалось, что они в одном классе. То ли искренности стало меньше, то ли доверия. Или, напротив, пришло нечто такое, что заставляет его изо всех сил сдерживать себя. Так ведь и к ней пришло какое-то новое чувство, от которого дразнящий, волнующий холодок набегает на сердце. И которое она гонит от себя и не может прогнать.

Удивительно даже: такой понятный в начале знакомства, он с каждым днем все большая загадка. А как хочется ей узнать, какой он на самом деле, что у него на самом донышке души.

Вот так и на следующий день они, Роман и Женя, стояли и разговаривали, больше, конечно, взглядами, и отлично без слов понимали друг друга, как снова — фу, наваждение, и как только она так умеет: появляется всегда в самый неподходящий момент! — Наташа Семенцова.

Улыбается… Кто знает, может, это у нее самая дружелюбная улыбка, но у него все равно мурашки по коже. Обязательно ведь чем-то испортит настроение. Ну, Женя, она ее сразу под руку, нет, даже за плечи обняла. А как же иначе, единомышленники! И вот ведь не зря он вздрогнул. Наташа обратилась к нему с самым растоварищеским тоном, не зная и не ведая, конечно, что всадила ему в спину нож по самую рукоятку.

— Гастев, я была вчера на семинаре в Доме комсомольца-школьника. О тебе девочка какая-то спрашивала. Из той школы, где ты раньше учился.

И глазом не моргнула, бестия. Роман пожал плечами. Женя смотрела на него с нескрываемым любопытством. Он молчал. А что он мог сказать? Спросить, какая девочка? Как ее зовут? Возможно, этого только и ждала Семенцова. Может быть, она уже о чем-нибудь пронюхала. Впрочем, нет. Не похоже. Знала бы — сказала. А так ведь уставилась — что он ответит?

Недаром говорится — пуганая ворона куста боится. Ни Наташа, ни Женя не заметили смятения Романа. Благо звонок выручил — все пошли в класс. И он пошел.

И вновь, помимо воли, в памяти всплыл тот самый случай. И вновь почему-то перед глазами до бесконечности удивленная Фантазерка. И он вяло стал убеждать себя, что тогда ровным счетом ничего не случилось…

Фантазерка утверждала: «Человека всегда влечет к лучшему. Потому что он достоин лучшего».

А отчего же ее влекло к нему, на каком основании? И зачем она, спрашивается, лезла к нему целоваться, поднимаясь на носочки? Он что, был для нее лучшее? Чепуха. Просто он подвернулся. И все. Привлекла ее какая-то одна его черта, остальное домыслила и стала восхищаться им. А он оказался таким земным, что она ахнула и завертелась, как подстреленная.

Вот тебе урок — не слишком поспешно очаровывайся, чтобы потом не разочаровываться. Не цинизм ли это? Ааа, ладно. Пусть и цинизм и эгоизм. И все остальное. Вместе взятое. Терпеть он не может таких одержимых, что лезут без конца, непрошеные, в чужую душу и кому до всего есть дело.

А почему она и сейчас не оставляет его, словно без конца испытывает его совесть, словно внутренний контролер на общественных началах? И чего ради он должен оглядываться на эту Тень, испрашивать на каждый свой шаг ее благословение?

«Ну что она пристала ко мне? — тоскливо думал он. — Сейчас двадцатый век. Время сантиментов безвозвратно прошло. Стоит обнажить сердце, оно тут же станет мишенью. Для грубости, насмешек, подлости. Нет уж. Душу — на все замки. Все мое — мое. И любовь уже не может быть такой, как у Ромео и Джульетты. Она стала рассудочной и циничной. Вот и оставь меня в покое. Я тебе ничего не должен. Мы сполна рассчитались. А если о нем вовсе и не она спрашивала у Семенцовой?»

Роману кажется, не будь в его жизни Фантазерки, у них с Женей совсем по-другому сложились бы отношения.

«Эх, хорошо бы начать все сначала, как новую тетрадку — без клякс и ошибок».

На перемене подъехал к нему Черникин — душа нараспашку, весь — деловитая озабоченность.

— Слушай-ка, Гастев! Ты на гитаре мандолинишь. А у нас шефский концерт. Сбацай на пару с Чугуновым.

В другое время он, может, и согласился бы: ясно, что эта инициатива с ведома Чугунова. А тут злость, словно черт, за него вякнула:

— Отстаньте вы от меня со своими концертами!

Костя и Роман вывесили в классе «Боевой листок» — лист ватмана, довольно броско оформленный Романом, с заметками, переписанными Костей. Одну заметку Костя сочинил сам, вторую — Чугунов, третью написала Женя, четвертую — Роман. Кроме того, отдельную колонку занимали стихотворение Кости и литературный этюд под заглавием «На воскреснике», подписанный «Н. Зоркая». Его автор, Наташа Семенцова, строго-настрого запретила Косте раскрывать кому бы то ни было ее псевдоним. Роман тоже выступил под псевдонимом, но более прозаическим: «Рыбий глаз».

Сначала на «Боевой листок» никто не обратил внимания. Ну, вывесили и вывесили. Мало ли чего пришпиливают кнопками к стенке. Но внимание к нему стала усиленно возбуждать сама Наташа.

— Вы читали «Боевой листок»? — многозначительно спрашивала она, подходя то к одной, то к другой группке.

— А что там? — спрашивали ее.

— Ну, почитайте, почитайте, увидите, — загадочно отвечала она и, исполненная важности, направлялась дальше.

Однако когда девочки стали громко спорить после прочтения «Боевого листка», Наташа очень удивилась, так как вовсе не ожидала, что ее этюд вызовет спор. Она поразилась еще больше, когда узнала, что разговоры идут вокруг совсем другой заметочки, названной «Еще раз к вопросу о равноправии» и подписанной «Рыбий глаз». Наташа стала читать заметку, в которой был туманный намек на одну девочку, которая, рьяно выступая за рыцарское отношение представителей мужского пола к женскому, тем самым невольно, не понимая того, пытается вернуть всех чуть ли не к временам феодализма и даже работорговли женщинами. В общем-то, заметка была пустяковой, скорее ироничной, чем злой, но… в том-то и дело, что все знали, что женское равноправие — «любимый конек», вернее, даже «пунктик» Наташи.

Когда Наташа окончила читать, у нее даже очки запотели. Она сняла их и машинально протерла пальцами, хотя обычно очень аккуратно и старательно выполняла эту операцию замшевой салфеточкой, близоруко похлопала ресничками, надела очки, потом снова сняла их и снова стала протирать, на этот раз уже салфеткой.

Она нашла Костю:

— Кто написал об эмансипации?

Костя пожал плечами:

— Странный вопрос. А ты не меня просила никому не говорить, кто такая Эн. Зоркая?

Звонок на последний урок прервал их.

— Если не согласна, можешь выступить сегодня на диспуте, — посоветовал Костя в спину уходящей Наташе.

Она обернулась:

— Что? Ах, да! Конечно, конечно…

В назначенный час в классе собрались все до одного ученики 10 «Б». Пришел даже Юра Черникин с перевязанным горлом.

— Я болен, — говорил он сиплым голосом окружившим его девчонкам, — но зато у меня здоровая душа. И она жаждает узнать, что такое счастье.

— Не «жаждает», а «жаждет», невежда! — поправила Наташа.

— А ты шуток не понимаешь? Конечно, жаждет. Я об этом знаю еще с яслей. И о счастье все знаю. Но, к сожалению, только теоретически. Но пока. Повторяю, пока…

Девочки засмеялись. Им нравился Юра. Кто-то написал на доске: «Сегодня диспут: «О том, что волнует».

Сразу же нашлись желающие продолжить записи:

«Нужно ли спешить жить?», «У бойца сердце тигра или поэта?», «Как стать достойным любви?», «Риск — благородное дело?», «Как жить без ошибок?», «Пятерка — счастье?», «Может ли быть счастливым двоечник?», «Оправдана ли ложь во спасение?».

Неторопливо, валко, как-то боком, словно краб, к столу пробрался Игорь Чугунов и стал призывать к порядку:

— Тише! Эй вы, на «камчатке»!

Кто-то кого-то толкнул, и с шумом и смехом завязалась потасовка. Некоторые достали книги и углубились в них, ничего не замечая вокруг. А все потому, что диспут проводился в своем же классе и все по привычке расселись на свои места. Теперь и диспут уже казался чем-то вроде обычного урока.

С подчеркнуто скучающим видом Роман покачивал ногой, закинутой на ногу. Толкнул Костю локтем, зашептал:

— Глянь, как авантажно Семенцова взялась за протокол. Даже язык высунула. А кому он нужен? Милиции, что ли? Неужели ты думаешь, каждый вот так и будет выкладывать все, что его волнует?..

— Ты знаешь, а мне нравится, что Наташка ко всему относится серьезно. — Костя подмигнул Роману. — И к тебе тоже, между прочим.

Между тем Люда Маликова раскрыла тетрадочку и стала монотонно читать доклад. Общие, казенные фразы беспрерывно сыпались одна за другой, и мнилось, конца им не будет. Все кругленькие, все гладенькие, они казались Роману стеклянными шариками, которые с сухим треском ударяются и отлетают от твердых лбов одноклассников.

Первому скука свела челюсти Черникину, и он, закатив глаза и до невозможности разевая рот, зевнул. Зевок, словно бабочка, запрыгал по классу.

Костя повернулся к Жене:

— Возьми-ка прочитай на досуге. — Он сунул ей листок, вырванный из тетради, и поспешно отвернулся.

— А что здесь? — Она развернула листок, пробежала глазами, второй раз. — Ничего не понимаю… Какие-то буквы. Ну явная бессмыслица… — бормотала она.

На бумаге было крупно начертано: ЮНЮНИНЬНЬТОБОБЯЧЛСЯЛЕЛЕЛЕ.

У Кости плечи поднялись торчком и в таком неестественном положении словно окаменели. Женя постучала в его спину согнутым указательным пальцем; он не обернулся; тогда она ткнула сильнее.

— Ну, чего тебе? — Он чуть-чуть повернул к ней лицо.

— Что это?

— Анаграмма. Зашифрованное сообщение.

— Хорошо. Но как же я его расшифрую? — Женя наморщила лоб. — Буду теперь мучиться.

Все словно ждали сигнала, чтобы подняться и разойтись. Люда окончила чтение, закрыла тетрадочку и вопросительно посмотрела на председателя. Он вежливо улыбнулся ей и, обращаясь ко всем, строго спросил:

— Вопросы есть?

— У меня маленький вопросик, — поднялся со своего места Черникин. — Какого, извини, лешего ты четверть часа морочила нам головы? — Он говорил совершенно нормальным голосом.

— Я пользовалась рекомендательной литературой, — запинаясь, ответила Люда.

— Головой своей, к сожалению, ты не воспользовалась, — убежденно заметил Черникин. — А зря!

— Вопрос не по существу, — строго одернул его председательствующий Пономарев.

— Пожалуйста. Есть и, по существу. В каком возрасте можно познать счастье?

— Как — в каком возрасте? — удивилась Люда.

— Не валяй дурака, Черникин, — попросил Володя.

— Если хочешь знать — с самого детства, — нерешительно высказала Люда собственную оригинальную мысль и опустила глаза.

— Есть еще вопросы?

Вопросов не было.

— Есть желающие выступить? Кто был назначен оппонентом? Ты, Черникин? А ну, иди, голубчик, сюда…

— Я не моху выступать, у меня хорло болит, — неожиданно снова захрипел Черникин. — К тому же в принципе я согласен с докладчицей. Она все правильно обрисовала. — Он оглядывался в поисках сочувствия. — Пусть девчонки начинают. Они всегда хотят быть первыми.

— Да это же форменное безобразие! — запальчиво выкрикнула Наташа Семенцова.

То, что накипело у нее, разом вдруг прорвалось в этом возгласе. Костя и Роман переглянулись.

— Это почему же? — удивился Черникин, не ожидавший, впрочем, как и другие, такой бурной реакции на свою реплику.

Наташа быстрым, решительным шагом вышла к столу председателя. Оперлась о спинку стула рукой.

— Вот уж кто любит поспорить, — кивнул Роман. — Ей и неважно о чем. Ты еще и рта не открыл, а уж она твердит: «Я не согласна». А с чем, сама не знает.

Роман все никак не мог простить Семенцовой ту самую «одну девочку», да и дружбу Жени.

По правде говоря, Наташа заподозрила в Черникине автора заметки об эмансипации. Уж его-то она чаще других ругала за непочтительное отношение к девочкам.

— На днях я подошла к мальчишкам, вижу, спорят, аж чубами трясут. Думаю, о чем они так? Представьте, доказывают, что в силу ряда причин девушки в целом развиты хуже ребят. Разумеется, в умственном отношении. Ребята-де интересуются подводными киносъемками, электроникой, кибернетикой, а девчонки, мол, одними модами. Да это же несусветная чушь, типичные обывательские разговоры… Анти… анти… — Наташа едва не выпалила «антисоветская», да вовремя спохватилась и теперь заикалась, подыскивая нужное слово. — Антигуманная идея. Вот что это такое.

— Подслушала, так помалкивала бы, — укоризненно покачал головой Чугунов.

— А недавно на выставке, — продолжала Наташа изливать свои обиды, — спрашиваю у Гастева: «Что тебе больше всего понравилось?» — «Мумия», — отвечает. Разве не издевательство?

У Романа только чуть-чуть приподнялась левая бровь.

— И вот последний факт. Заметка, подписанная «Рыбий глаз». Спрашивается, на чью мельницу она льет воду?

— Конечно, на мельницу врага, — поддакнул неутомимый Черникин. — А враг, как известно, не дремлет…

— Тебя не спрашивают, — отрезала Наташа. — Так что сиди и помалкивай. Тоже умник выискался…

Роман раскрыл тетрадку и стал рисовать чертиков, прислушиваясь к тому, что говорит выступающая.

— Мы люди, и ничто человеческое нам не чуждо, — запальчиво продолжала Наташа. — Перестань кривляться, Черникин. У тебя одно на уме. Не трудно догадаться.

— До чего ты догадливая! — в восторге кричит Черникин. — Конечно, одно! Уроки…

Наконец Наташа выговорилась и направилась к своему месту. Женя подалась вперед и помахивала ладонью вытянутой руки, привлекая внимание председателя.

— Мне бы хотелось сказать несколько слов о правде и честности, — начала она негромко, словно разговаривая с кем-то. — Потому что без честности не может быть настоящего человека, как без воздуха не может быть жизни. Помните, Горький сказал о Ленине: «Прост, как правда». Ленин был и велик, как правда.

А мы? Умеем ли мы быть правдивыми, не размениваться на мелкую ежедневную ложь? Умеем ли мы бороться с подлостью, какую бы форму она ни принимала? Быть в каждой мелочи честным? Не списывать, учить уроки, выполнять обыкновенные поручения, помогать дома, верить людям…

Иногда мне кажется, что мы решили: раз все хорошо, то и незачем с чем-то бороться, что-то отстаивать. Думаем одно, но ради собственного спокойствия говорим другое. Так постепенно, шаг за шагом и становятся обывателями, боятся риска, ошибок, не имея мужества признаться в этом даже себе. Маленькие соблазны побеждают волю. Чтобы угодить своим слабостям, идут на мелкий обман — «ложь во спасение», но при этом стараются казаться лучше и умнее, чем есть. Слышите, вы, люди? Так изо дня в день и гибнет человек. Человек… Вот что обидно.

Женя стала приводить примеры из жизни школы и класса, а Роман вдруг почувствовал, что первоначальный интерес к ее выступлению как-то незаметно уступил место смутной тревоге. Появилось опасение, что она может вот так же прямо и просто сказать и о нем, о той истории, которая заставила его бежать из прежней его школы. И еще, чего доброго, вслед за Фантазеркой назвать его подлецом.

Он опустил голову, весь как-то сник. Он пытался понять, что же его так поразило в ее фразе: «Быть в каждой мелочи честным…»

Да, черт возьми. Если бы это сказала одна Женя. Роману осязаемо отчетливо вспомнилось, что буквально те же самые слова не так уж и давно повторяла ему Фантазерка. Это было почти накануне того самого случая. У нее горели глаза: «Человек должен быть идеально честным». Он снисходительно посмеивался: «И идеально смелым?» — «Да, и идеально смелым!» — «И идеально умным?» — «Да, и идеально умным…» — «Наивно и глупо, — резюмировал он высокомерно, как будто был причастен к высшей истине. — Идеального ничего нет. Кому нужны эти крайности? Человек одинаково способен на подвиг и на подлость».

Роман внимательно рассматривал трещинки на крышке стола. До чего же они одинаково мыслят! Уму непостижимо.

Женя села, и сразу же вскочили двое или трое, многие тянули руки.

Так, стоило покатиться с горы одному камешку…

Как вслед за ним покатились другие.

… Прежде всего человек должен быть полезен. Да, да, да. Хотя бы тем, что делает гвозди. Полезен не себе, а всем…

… Слишком суровое время для нежностей. Нельзя расслаблять волю и чувства. Время мечтателей и поэтов еще не пришло. Суровость, собранность, деловитость — вот что такое современный человек.

… Не все в классе, кто впереди, — лучшие, настоящие люди.

… Хотим быть модными, а они ополчились. Вот и потеряли контакт. Вместо того, чтобы вместе найти золотую середину…

… Современный человек должен быть мечтателем и поэтом. Человечество движется от жестокости к гуманизму.

… Найти место в жизни — это первая и самая большая удача. Хочу, чтобы моя жизнь была похожа на жизнь моего поколения. Чтобы мне завидовали потомки…

Перебивали друг друга, вскакивали с мест, размахивали руками, кричали, спорили одновременно несколько человек. Казалось, в этом шуме ничего не поймешь, но они понимали. Обижались, хохотали, никак не могли добраться до истины, хотя и чувствовали, что она где-то совсем рядом.

Роман не участвовал в общем споре.

Хмурился. Покусывал губы. Было такое ощущение, будто косвенно, через всех участников диспута к нему снова обращалась Фантазерка, обвиняла его. А он возражал.

Все предельно просто. Мир, материя, молекулы. Встретились двое — разошлись. Зачем же усложнять очевидные вещи? Помилуй, бог, что за чепуха лезет ему в голову? Откуда взялись эти глупые мысли о подлости? Чьей? Какой? Все так относительно… Сколько у него было таких дней, когда вся душа потрясена какой-то, казалось бы, важной для дальнейшей судьбы мыслью. Но потом она блекла, терялась, исчезала навсегда. Потерянные мысли, обманчивые, потерянные чувства. Почему бы не жить спокойно? Ведь наверняка другие даже не подозревают, что тебя могут мучить какие-то проблемы. А это почти одно и тоже, будто их не существует вовсе. Она сама обманула его — втянула в глупую, никчемную игру в любовь, а затем предъявила счет. То есть свои права. На его честь, его солидарность. Неужели ей было не ясно, что все только игра, что он никогда не принимал ее всерьез?

А диспут продолжался…

… Идеал — это что-то такое, к чему все время стремишься, но чего никогда не можешь достигнуть. Так же, как и линии горизонта.

… Один мой знакомый весь день в бегах. Все куда-то спешит. Спрашиваю: «Куда?» — «Спешу жить». — «Для кого?» Удивляется: «Как — для кого? Для себя».

… Можно ли жить без ошибок? Нельзя. И незачем. Стерильных людей не бывает.

… Сильные чувства рождают чрезвычайные обстоятельства. В обыденной жизни нет места для сильных чувств.

… Неправда. Обыденные чувства у обыденных людей. У сильных — сильные…

Но разве он, Роман, виноват, что она такая взбалмошная? И что у них полная несовместимость характеров, взглядов. Все идеализировала и от него требовала того же. А если он другой? Если у него холодный, рациональный ум, которому подчинены чувства? Этого она не могла понять. Если он не слезлив и лишен глупой жалости. Кстати, прав Горький: зачем человеку жалость? Его уважать надо…

Однажды с восторгом сообщила, что они, собравшись у одной девчонки, всю ночь слушали музыку. Он иронизировал: «Дуракам закон не писан. Ночью спать надо». — «Вот и пусть спят дураки», — выпалила она.

И все же… Почему случившееся поразило ее как гром среди ясного неба? Роман никак не мог понять этого.

… Поздно родились. Сейчас даже подвига стоящего не совершишь. На целине мы уже не нужны, а в космос нас не пускают. Даже пожаров и утопающих скоро не будет.

… Много неясных вопросов. Ищешь ответа в фильмах, на которые до шестнадцати лет не допускают, и все равно не находишь.

Конечно, это было страшно унизительно. И как вспомнишь — мурашки бегут по коже и во рту появляется обидная слюна. Они остались одни в кабинете физики. Вернее, он почему-то задержался, и она замешкалась. Подошла к нему вплотную, виновато улыбаясь, и сказала, что давно не видела его, и стала снимать какую-то пушинку с его плеча. И смотрела на него ласковыми, влюбленными глазами. Он машинально положил свои руки ей на талию. Впрочем, он этого совсем не помнит — во всяком случае, плюс ко всему приплели, что они обнимались.

Они целовались и, конечно, ни о чем не думали, то есть забыли решительно обо всем на свете. Так уж всегда бывает, когда целуешься. Ни для кого это не секрет. Только, конечно, надо выбирать подходящую обстановку. Но нечаянно же получилось. И в этот момент — надо же! — влетела туда учительница. Человек, в общем, неплохой, но тоже с правилами и принципами. Да еще при исполнении, так сказать… Растерялась, выскочила и даже стукнула дверью. Но они и этого не услышали. Учительница решила — а вдруг дети туда зайдут? — и вернулась, а с ней еще кто-то зашел.

Одним словом, данная История, или Дело, или Случай, получила огласку, была обнародована и, следовательно, требовала принятия мер. Их вызвали к директору. Вот здесь-то и начинается самое неприятное. Она храбро во всеуслышание заявила, что любит его. И мучительно покраснела. Эта пичужка была готова защищаться не на жизнь, а на смерть.

… Люди без воли трусы. А раз трусы — значит, слабые. Такие чаще всего бывают неискренними.

… Равнодушие — страшное слово. Давай бой дряни любой своими руками, своими ногами, своей головой. Бой равнодушию!

… Как можно молчать, когда кто-то попирает правду?

Конечно, это было в высшей степени унизительно, когда кто-то лезет тебе в душу, задает пошлые вопросы, смотрит на тебя двусмысленными, оскорбительными глазами. И незачем вообще было объяснять, что и как! И так все ясно. Если бы они захотели понять… Но кто дал ей право говорить о том, чего у них не было, или, во всяком случае, у него? И вообще он не хотел, чтобы кто-нибудь, кроме их двоих, выяснял их отношения. Пожалуйста, пусть наказывают за то, что они целовались в школе, но сам по себе их поцелуй никого не касается.

Он так об этом и сказал. Резко, даже грубо. Сразу же после ее слов о любви. И вовсе не к ней прямо это относилось. Но так получилось, что внешне, видимо, была прямая связь между ее и его словами. Он сказал отрывисто и сердито, как сейчас помнит, всего одну фразу: «У меня к ней никогда ничего не было».

И эта пичуга встрепенулась, как будто он выстрелит ей прямо в сердце, и дрожащим, срывающимся голоском закричала: «Ты подлец! Такой ты мне и даром не нужен!» И с этими словами бросилась вон из комнаты.

И все поняли, что дальнейшее разбирательство этого Дела, Истории или Случая потеряло всякий педагогический смысл.

Вот так все и кончилось. Полноте, кончилось ли? Он чувствовал себя безнадежно усталым. Безнадежно взрослым. И знал, что от этого сковывающего чувства никак не освободиться, пока не решит: прав он или не прав — вопрос почти гамлетовский. И так же трудно на него ответить. И кажешься сам себе сплетением сплошных противоречий. И мучительно маленькой, ничтожной, затерянной в пустыне песчинкой. Которая летит туда, куда ветер дунет.

… И все равно надо быть в каждой мелочи честным…

Роман прислушался. О чем они там спорят? Дети. Все эти хитрые построения незрелого ума разлетаются, как песчинки, едва дунет ветер покрепче. И никогда нет готового рецепта на все случаи жизни. И лекарства против ошибок. И если ты раз ошибся, то выходит, что это непоправимо. Песчинка-ошибка становится глобальной. Грузом, который не могут выдержать плечи. Вот что хуже всего.

… Девчонки сами зазнаются, делаются все более гордыми и недоступными. Из-за своих секретов, причесок, бигудей, нарядов, танцев им просто некогда взглянуть на нас. И нас же еще во всем обвиняют.

«Это Черникин разглагольствует… Наконец-то набрался храбрости», — мельком отметил про себя Роман.

… Когда видишь на улице веселых парней, понимаешь — им спешить некуда да и незачем…

… А тем двоим, что целуются на скамейке в отдаленной аллее парка, хочется, чтобы этот миг длился целую вечность…

Дверь отворилась, и в класс вошла Калерия. Собственной персоной. С вытянутым выражением на лампадном лице. Помахала рукой: сидите-сидите. Почти умильное, деликатное выражение. Как это Костя говорит: «Я понимаю, я понимаю». Дети, деточки, детишки, спорьте: ведь в споре рождается истина. А истина вам нужна, как манная кашка. И надо, чтобы это была правильная истина. Соответствующая вашему возрасту. Посильная для пережевывания. И если вы, упаси бог, чуть ошибетесь, то именно для этого тут я — Великая Болотная Мымра. Сразу же помогу, подскажу, укажу направление. Я опоздала, но это ничего. Сейчас наверстаю. Разберусь. Ну-ка, ну-ка…

Она и села на краешек скамьи, готовая привскочить сразу же, как только будет произнесено крамольное слово, чтобы тут же… И выставила вперед, как локатор, свое ухо. Второе было как бы для маскировки, торчало формально. Бездействовало, так как от природы или с младенчества было глухим.

О чем они там булькают, эти младенцы? Ах да! О смысле жизни! А есть ли жизнь на других планетах? Нету, конечно. Выдумали болваны. Всякие там псевдоученые. Жизнь есть только на Земле! И баста.

«Ах, мадемуазель Мымра, как вы прелестны! — насмешливо думал Роман. — Но лучше бы вы спали. Или оставили нас в покое. Право же, нехорошо, так далеко вперед выставлять свое ухо. Эй, мальчики, звякните что-нибудь такое, чтобы у нее лопнула эта самая барабанная перепонка. Уж если быть глухой, то лучше сразу на оба уха. И в мире наконец воцарятся порядок и тишина. Впрочем, не стоит звякать: даже с точки зрения физики, это огромное количество затраченной энергии, а результат будет один и тот же — ноль. Оставьте ее в покое. Не мешайте наслаждаться жизнью. Все равно все вы лодыри и растяпы, не поймете тонкой поэзии ее души».

«Ба-ба-ба! Кто там так громко кричит? Черникин! Так я и знала! А ну, придержи язык, недоросль, младенец. Придержись, придержись! Не видишь, я хочу сказать. Чтоб ни о каких больше поцелуях и скамейках! Поняли? То-то же». Она передохнула, снова встала, поправила, села, передохнула. Она не просто присутствует, она выполняет миссию, а миссия — это серьезно. Снова встала, поправила. Какая там еще, прости господи, любовь в семнадцать лет? Вам говорят, олухи царя небесного, неслухи, несмышленыши, не диспут, а какая-то отсебятина.

Сердце Мымры исполнилось благородного негодования и педагогического восторга. Ну, если бы она не держала всю эту гоп-компанию в крепких ежовых рукавицах! Если бы не правила, куда бы занесли словопрения этих лихих субчиков? Кто знает, до чего бы докатились.

А так все в ажуре, в полном порядке. Диспут, как телега, катится в нужном направлении. Правда, все тише, тише, тише. Медленней, медленней. Остановился. Что такое, в чем дело? Выдохлись, иссякли. Нельзя, говорите, одной ногой шагать все время. Надо вперемежку двумя — левой и правой? Иначе нарушается сам принцип ходьбы?.. Ах, скажите, какие принципиальные! Та-та-та-та-та. Тише-тише. Не орите.

«Бу-бу-бу…» — не говорит Калерия, а давится словами. В глазах указующие персты. Внемлите, недоразвитые. Образовывайтесь. Подковывайтесь. Исправляйтесь. Пока не поздно.

Кто уж там ее возмутил какой-то бездарной репликой — для истории это не важно. Но незаметно для себя перешла она с лояльного дискуссионного тона на нравоучительный, с нравоучительного на укоризненный, с укоризненного на разгромный. Вот она им покажет, все сейчас припомнит. Небу станет жарко.

— Модные прически? Пошло и несвоевременно. Юбки выше колен — безнравственно. Особенно для детей. Это некрасиво, вульгарно. Это подрыв дисциплины. Это тоже, если хотите, мораль… Почему? Гм, гм…

В глазах учеников один за другим гасли огоньки. Темнота и скука, скука.

— Я уверена, что если копнуться, то вы и понятия не имеете, что такое настоящий современный человек…

— Копнитесь…

— И копнусь, Табаков. Тихий-тихий, а тоже смотри-ка, с подковырками. Перебил. На чем я остановилась?

— На небе…

— Это кто сказал?

— Вы сами…

— А ну замолчите. О господи, ну и дети! Какие там дети? — Мымра, как паровоз, перевела дыхание. — Вы не дети. Вы шалопаи. Думаете только о танцульках.

Роман поднялся, взял портфель и направился через весь класс к двери.

— Эй вы, послушайте, новенький! Вы куда? — Мымра уставилась на Романа, как вопросительный знак на точку.

— Домой. У меня голова болит, — равнодушно объяснил Роман. — Ведь это не урок.

— Да, да… — запнулась Мымра. — Но существуют какие-то приличия. Надо хотя бы попросить разрешения.

— Я не хотел перебивать ваше выступление, — терпеливо и вежливо объяснил Роман, глядя себе под ноги. — Извините.

— Ну хорошо, идите, если голова болит, — сердито отпустила его Мымра и проводила обиженным, недоверчивым взглядом.

Диспута уже давно не было. Было и скучно, и грустно, и некому… Вот именно некому…

Хотелось спать.

— Если бы можно было так: ты вроде бы сидишь и смотришь в рот Мымре, а сам, невидимый, в это время сладко спишь на воздушной кровати. Вот было бы здорово! — шепнул Черникин Косте.

— Ага. Или смотришь кино и уплетаешь котлеты.

Хотелось есть. Ведь даже самой лучшей проповедью сыт не будешь. Все томились: когда кончится мука?

Уж эти деточки, бушевала Мымра. Им бы только круть-верть короткими юбочками, коленочки показывать, показывать стройные ножки. Для приманки этих великовозрастных ангелочков с усиками и сигаретками в зубах.

— Ну, кому это нужно? — громко вздохнула Женя. — Сил уже никаких нет.

— Чтооооо? Что ты сказала? — Чеканила слова, как шаги гвардейский пехотный полк на параде. — Не-год-ни-ца! Вон! Из класса!

— А почему? — спросила обиженно Женя. Как будто и так не ясно — почему.

— Потому что не умеешь себя вести. Потому что… потому что тебя не интересует, что говорит для вашей же пользы умудренный жизнью человек.

— Никого это не интересует. Вы нам весь диспут испортили.

— Ах так! И вы согласны с ней?

В ней крутой, необузданной яростью заклокотал гнев, прилил волной к голове, подрумянил лицо. «Сколько я для них сделала, разве они что-нибудь поняли?» — с горечью не раз думала Калерия Иосифовна. Одному сорванцу не поставила двойку, пожалела его, а назавтра он пробежал мимо, на ходу небрежно кивнул: «Здрассь!» — «Здрасссь!» Это еще хорошо. На улице он вообще не узнал ее.

В институте был случай, который запомнился ей на всю жизнь. На семинарских занятиях по философии преподаватель попросил ее раскрыть тему «Отрицание отрицания». Она довольно связно ответила, но что-то насторожило доцента, и он попросил ее подробней объяснить, как она понимает один из примеров. Она стояла как истукан и не могла двух слов связать. Хоть убей, она не понимала, чего он от нее хочет.

Это было ужасное, мучительное состояние. Стояла и молчала. В ушах — звон, в глазах — туман. Доцент, деликатный человек, все понял, посадил ее и вызвал другого студента. Но она до сих пор так и не знает, чего он все-таки от нее хотел. Вот такое же мучительное состояние появилось у нее уже здесь, в школе. И сейчас она не понимала ни учеников, ни того, чего они хотят от нее.

Ну, спрашивается, разве не она отдает всю себя без остатка этим неблагодарным существам? И все-таки они не верят ей, потому что она, по их мнению, Мымра. Да, именно поэтому. Однажды она даже услышала, как они говорили между собой: «Ей нельзя верить, потому что она Мымра». Представляете? И тогда она сказала себе: «Все. Хватит с ними либеральничать…»

Увы, лишь тягостное молчание было ответом на этот крик души. А как известно, молчание — знак согласия.

Учительница, промахнувшись несколько раз, схватила короткими пальцами свою сумочку и выскочила из класса. Громко хлопнула дверью.

Нашлись, конечно, и такие, что сказали, что не надо было браться за оружие, и такие, что сказали, что не надо было дразнить гусей, и такие, что сказали, что все это, конечно, так, но учитель есть учитель, какой бы он ни был, и не стоит идти на крайности.

Короче, это выглядело ни много ни мало, как предательство. И Женя, обжигая класс возмущенным взглядом, спросила:

— Почему же вы при ней промолчали? Почему никто не встал и не сказал, что я не права?

Но и на этот раз ответом было лишь уклончивое молчание.

Тогда Женя медленно надела через плечо длинный ремешок своей сумки и, ни слова более не говоря, медленно пошла к выходу. У самой двери приостановилась:

— Так ведут себя только трусы и соглашатели.

— А вот и нет, — возразил Игорь Чугунов. — Просто у нас больше выдержки. — Но голос его звучал не слишком уверенно.

У выхода из школы Женя наткнулась на Романа, от неожиданности ойкнула, обрадовалась:

— А ты кого ждешь?

— Да просто так стою. Ну и ну. Не Мымра, а настоящий унтер. Даже во внешности какая-то скудость существования. От ее нотаций в скулах ломит.

— Да… Не любит она нас, — отозвалась Женя. — Мы ее почему-то все время раздражаем.

— Не пойму, отчего она такая двуличная? — сказал Роман.

— Да нет, она не двуличная, — возразила Женя. — Она, представь, по-своему, честная. Но, понимаешь, недалекая. А главное — и в этом ее трагедия — считает себя умной и передовой. Раньше, говорят, боролась против джаза, узких брюк, а сейчас против твиста и коротких юбок. И не потому, что они безнравственны или опасны для общества, а потому, что ей кажется, что они опасны… А разобраться — какое ей до этого дело? Кстати, а ты почему не выступал?

— А зачем повторяться? Толочь воду в ступе…

— Ах вон оно что… — огорчилась Женя. — Неужели у тебя нет своего мнения? И чувства личной ответственности?

— А кому они нужны? Мы только прилежные ученики. А все открытия уже сделаны. Чего же зря размахивать руками?

— Ты заблуждаешься. — В голосе Жени зазвучали резкие нотки. — Мы должны уметь драться.

— Но с кем? — насмешливо протянул Роман. — Уж не с Мымрой ли? Вот вы шумите, а что толку? Нет, я не хочу быть Дон Кихотом, сражаться с ветряными мельницами. Нынешний герой, эх, да что говорить… — Роман махнул рукой. Разговор доставлял ему необъяснимое удовольствие: он почувствовал, как в нем снова словно черт проснулся…

— Интересно, а какой же он по-твоему, герой нашего времени? — спросила Женя. И снова в ее голосе слышался протест. Только она пока удерживалась в вежливых рамках.

— Пожалуйста, — ответил Роман, по привычке непроизвольно подернул правым плечом, как всегда в минуты возбуждения. — Это интеллектуал, человек с холодным умом и горячим сердцем. А мы научились спорить с учителями и радуемся: вот мы какие самостоятельные… А чуть разговор посерьезней — в кусты. Поддакиваем и преданно заглядываем в глаза.

— Ты сам человек с холодным сердцем. — Теперь в голосе Жени сухость и сожаление. — В тебе говорит скепсис. А скепсис основан на отрицании. Зачем приписывать собственные недостатки всему поколению? Ты перестал верить даже себе. Но почему? Где твой общественный темперамент? Словно ты раньше времени состарился, а потому бездействуешь, да еще считаешь это внутренней свободой.

— Да, это верно. Всегда настоящим героем был человек дела, а не слова, — согласился Роман. — Я ничего не утверждаю, я только спрашиваю: дано ли мне право сомневаться и даже ошибаться? Ты же знаешь — стоит не так шагнуть, не так сказать — тебя сразу же обзовут подлецом. Ведь если не дано заблуждаться, то не дано искать и находить…

— А кто с этим спорит? — Женя посмотрела на Романа долгим, внимательным взглядом. — Конечно, каждому дано искать. Но искать, а не ныть и бездействовать.

Они подошли к дому Жени и распрощались. Роман долго еще бродил в одиночестве по улицам. Все спуталось, перемешалось в его мыслях. И Женя, и Фантазерка, и Семенцова, и Костя, и диспут, и Мымра, и Савельич, и он никак не мог соединить в одно целое несоединимое.

— Живем мы, Кот, лишь однажды, а сколько надо успеть… — говорил Роман, с видом завсегдатая усаживаясь за столик, на который им, махнув салфеткой, указал официант.

Несколько минут назад они с Костей переступили порог роскошного ресторана в самом центре города. Сдали пальто предупредительному гардеробщику с крючковатыми пальцами и быстрым, оценивающим взглядом.

Костя с любопытством осматривался. На стенах нарисованы пышные, полногрудые, розовощекие женщины, в потолок вмонтированы зеркала, а между ними яркое многоцветье гирлянд, букетов, выписанных щедрой рукой художника-декоратора. В центре круглого зала — фонтан. В глубине множество столов, покрытых белоснежными скатертями и заставленных приборами. Официант небрежно подал меню. Полистав его, Костя присвистнул.

— Что будем заказывать, молодые люди? — В предупредительно-любезном полупоклоне и голосе официанта холодный оттенок превосходства и насмешки, но молодые люди в таких тонкостях не разбирались. — Лимонад, ситро, боржом? Что-нибудь покрепче?

— Будьте столь любезны, подождите минуточку, — напыщенно ответил Роман. По его понятиям, именно так надлежало вести себя с обслуживающим персоналом.

— Слушаюсь, — в тон ему, подчеркнуто угодливо ответил официант, не двигаясь с места. Он своего достиг — клиент ломается, дерет нос, значит, все в порядке: чаевые будут.

— Два салата столичных, два бифштекса по-гамбургски, два кофе по-турецки и… Что будем пить, Кот?

— Может, чай с лимоном? — рассеянно спросил Костя, пряча руки под скатерть.

— Он пошутил. Чай не записывайте, — поспешно остановил официанта Роман.

— Ясно, — понимающе кивнул тот.

— Принесите, пожалуйста, маленькую бутылку шампанского. Двести граммов «Мишек». И полкилограмма апельсинов.

— Шампанского маленьких бутылок нет, есть только большие…

Отступать было некуда. Роман с Костей переглянулись.

— Ну, тогда большую, — неуверенно сказал Костя, не выдерживая затянувшейся паузы. — Уж как-нибудь одолеем.

— Совершенно верно, — подхватил официант, на лету черкая у себя в книжечке. Его взгляд и выражение лица стали мягче, добрее. — А крепенького не желаете? — добавил он, многозначительно сощурившись. — Коньячку или водочки?

— По сто граммов, — храбро заявил Роман, овладевая упущенной инициативой. — Армянского, пожалуйста. И непременно «три звездочки». Дело, видите ли, не в цене, а в том, что армянский «три звездочки» самый лучший коньяк, — доверительно, как сообщнику, объяснил он официанту.

— Совершенно верно, — поддакнул тот. — Но, к сожалению, армянского нет. Есть грузинский. Тоже неплохой.

— Хорошо, пусть будет грузинский. И лимон.

Официант удалился.

— Ты сказал — патронов не жалеть, а хватит ли нам? Тут, сам видел, какие дикие цены.

— Хватит. У меня десятка и еще кое-что мелочью наберется.

— У меня тоже есть деньги. Давно собираю на транзистор.

— На худой конец, рубль-два добавишь. Сегодня я угощаю. Мне семнадцать. Понял? Без двух минут мужчина…

Костя чинно пожал ему руку:

— Поздравляю младенца. Что же ты молчал? Я бы подарок тебе сделал.

— Пустяки. Разве в этом дело? Посидим, поболтаем. Подведем некоторые итоги существования. Как-никак, а мы на пороге совершеннолетия. То-то же. Откровенно, я приглашал и Женю. Увы, не смогла. Или не захотела. Все бегает, суетится. Закурим? Американские сигареты. «Кэмэл». Верблюд. Говорят, к ним добавляют наркотик для вкуса. Я у отца заиграл по случаю тезоименитства.

Официант принес закуску, шампанское, коньяк. Открыл. Наполнил шипучим вином высокие бокалы. Шампанское, пенясь, поднялось к краям.

— Выпьем. — Роман поднял бокал. — За исполнение желаний.

— За тебя, — торжественно провозгласил Костя, стукая своим бокалом о бокал Романа. — За рыцаря Печального Образа.

— Ты, пижон, Костя! За прекрасную Джульетту! И за ее Ромео!

Выпили. Легкий, приятный хмель окутал головы. Голоса зазвучали уверенней, громче. После второго бокала они, уже не стесняясь, рассматривали посетителей.

— Послушай, Роман. — Костя доверительно наклонился к нему. — Как у тебя с Женей?

Вопрос был слишком непосредственным. Роман хитро подмигнул:

— Интересуешься знать, как говорят в Одессе? Так же, как и у тебя. — Он снова подмигнул. — Мы с ней просто товарищи. Хотя я и в этом не уверен. Каждая девчонка для меня загадка. — Он засмеялся. — До тех пор, пока нечаянно не отдавишь ей ногу. Вот уж тогда она раскрывается до конца…

Они чокнулись.

— Давай за твое будущее? — нерешительно предложил Костя.

— Какое будущее, чудак? За настоящее!.. Черт побери. Зачем обманывать себя? У человека есть только прошлое и настоящее. — Роман покачал головой с видом все знающего, все испытавшего человека.

Снова закурил. Заиграл джаз. Из-за столиков на пятачок вокруг фонтана вышли пары, затоптались на месте. Движения ребят стали более порывистыми, в глазах появился нервный блеск. Костя напомнил о диспуте, но Роман нетерпеливым жестом остановил его. В голосе было раздражение:

— Ах, оставь! Детский лепет. А впрочем… — Он вновь махнул рукой. — Недавно я прочитал «Исповедь» Жан-Жака Руссо. Никогда не плакал над книгами. А эта переполняет, не дает покоя, преследует, как Гамлета тень отца. Такая уж у меня противоречивая натура. А потом подумаешь — да ну его к шутам! Любовь, добро, зло — все, как теория относительности, которую никто не понимает. Не верь никому. Однажды я понял — все лгут. Даже себе. Знаешь, это было похоже на то, будто в сверкающем огнями театре неожиданно убрали декорации. Зрителям открылись пыльные, неприглядные задворки сцены.

Роман расстегнул ворот белой рубахи. Голубой цветастый галстук съехал набок. На лбу выступил мелкий пот.

Костя, все более мрачнея, смотрел на Романа. Откидываясь на спинку стула, тот деланно рассмеялся.

— Ну согласись: есть у каждого свои сомнения, что-то не до конца решенное. Такое, что мучит. Иногда кажется, что в жизни все просто и пошло. А ведь на самом деле даже амеба сложнее самой современной ракеты… А мы люди. Не амебы… И не глупые рыбы в этом фонтане, которых ловят сачком, чтобы зажарить?

— По-твоему, и Марианна лжет? И Женя?

— А что твоя Марианна — святая? Что ты о ней знаешь? Бывают минуты, когда и она лжет. Это неизбежно. Лунный берег, темная вода, на ней серебристые блики, заколдованные тени кустов — все таинственно и сказочно. Словно ты, скажем, на Марсе. Но при свете дня на смену сказке приходит, увы, жестокая проза. Ты на грязном берегу грязной речушки. И никто в этом не виноват. Просто разные обстоятельства и разное освещение.

— Ты сатирик, Роман, — сердито сказал Костя. — Тебе бы шаржи писать.

Но Роман не понял его.

— А что, — встрепенулся он, — надо попробовать! Кто знает, какие россыпи талантов еще скрыты в наших душах.

Он наклонился к Косте за одобрением. Тот вертел в пальцах тонкую ножку бокала.

— Послушай-ка, Роман… Ты это серьезно, что все лгут? Но ведь и сам ты лжешь. Почему так: здесь говоришь одно, а там, в школе, другое? Зачем треплешься, а? Ведь нелепо же так: все плохие, один ты хороший.

Вся кровь прилила к лицу Романа. Он растерянно моргал.

— Вот ты говоришь: Марианна не святая. Конечно, не святая. Но она настоящий товарищ. Это все знают. Выручит в случае чего. Не подведет. Театр у нас организовала. Так что лучше ее не трогай. Не надо. Это не по правилам.

Роман умел красиво отступать. Поднял кверху обе руки:

— Договорились. Молчу. — Он собрался с мыслями. — Ты не думай, Костя, я ведь не считаю себя умнее других. Ведь я тоже хочу быть честным. Только не так-то это все просто. Хочешь одно, а получается другое, — задумчиво закончил он.

К столику подошел сухопарый, подтянутый мужчина в строгом темном костюме, вежливо попросил разрешения сесть на один из свободных стульев. Роман окинул его рассеянным взглядом, промолчал. Тонкие пальцы его на белой скатерти беспокойно зашевелились. Костя кивнул подошедшему:

— Пожалуйста.

Тот сделал заказ, закурил. Спокойно, даже доброжелательно оглядел соседей, поинтересовался:

— Студенты?

— Нет, не студенты, — помолчав, ответил Роман, выдерживая его взгляд. — Всего лишь простые советские рабочие.

— А-а… — протянул незнакомец. — Рад познакомиться…

— Простите, а вы кто? — спросил Костя, чтобы не остаться в долгу. Хотелось быть равным партнером.

— А я, — ответил мужчина, чуть улыбнувшись, — простой советский актер.

— Актеры простыми не бывают, — усмехнулся Роман. — Впрочем, жизнь — сцена, где у каждого есть роль.

— Вы не лишены остроумия, молодой человек.

— Это Шекспир. Я не нуждаюсь в чужих лаврах.

Актер почел за благо прекратить словесную дуэль и умолк, погрузившись в изучение меню.

— За тех, кто в море и кого уже не ждут на берегу! — Роман поднял свой бокал. — Но пусть они вернутся.

— За маяки, которые светят тем, кто в море, — добавил Костя. — И за маленький островок, затерянный в Океании — приют для потерпевших крушение.

Они выпили. А музыка, не уставая, гремела, и пары неутомимо топтались в ритм джазу. Все кружилось, мешалось и в зале, и в одурманенных хмелем ребячьих головах.

— Есть люди, — патетически продолжал Роман, задирая соседа, — чье предназначение играть других. Героев чужих пьес. Жить для себя недоступно их жалкому уделу.

Скромный незнакомец, делающий вид, что ничего не слышит, стал раздражать его.

— Они повторяют чужие слова и мысли одинаково как на подмостках, так и в жизни…

Ему показалось, что он уже когда-то видел сидящего напротив человека. Что-то знакомое мелькнуло в чертах его лица.

— Истинно так, — в тон Роману поддакнул Костя.

— Я бы выпил еще. Кот, — щелкнул пальцем по зазвеневшему бокалу Роман. — И удрал на другую планету. Ты все знаешь — подскажи на какую?

— Предлагаю тост, — Костя поднял свой бокал, — за мечтателей и чудаков.

— Прекрасно, Кот. — Роман натянуто заулыбался. Его настроение быстро и часто менялось. — Выпьем за победителей. Но такой тост я не могу пить из неполного бокала. Эй, человек! (Официант не заставил себя ждать.) Еще бутылку шампанского!

Незнакомец невозмутимо и старательно жевал, как будто уши у него забиты воском или паклей. Официант принес шампанское. Перед тем как поставить на стол, он ловко вытер бутылку белой крахмальной салфеткой.

— Со льда, мальчики. А то не заметите, как стараюсь для вас. Молодые еще…

— Все только и делают, что поучают, — проворчал Роман. — Потеха. Но ты оглянись вокруг, Кот. Что ты видишь?

— Вижу человеков. Молодых и старых, веселых и скучных, — охотно откликнулся Костя, поворачивая голову в разные стороны.

— Вот именно! Они пьют, чревоугодничают, удовлетворяют свои низменные инстинкты. Но почему же никто им не крикнет: заткнитесь и убирайтесь отсюда! Неужели только потому, что они уже взрослые?.. А ну, давай еще по одной…

— А не пора ли кончать, ребята? — с вежливым недоумением спросил незнакомец. — Я понимаю, конечно, день рождения, но всему…

— Это почему же? — обернулся к нему всем корпусом Костя. — Вы что, наш классный руководитель? Или нештатная нянька? — Последние слова ему показались остроумными, и он захохотал.

— Налей, Костя, товарищу артисту бокал шампанского, — кивнул в его сторону Роман. — Пусть выпьет и успокоится.

Костя потянулся за бутылкой с шампанским, опрокинул свой бокал на стол.

— Экий ты, брат, неуклюжий, — пробормотал он, уставясь на расползающееся по скатерти пятно. — Ну ничего. К завтрему высохнет.

— Не нужно мне, — сухо попросил незнакомец. — Я пить не буду.

— О’кей! Не хочет пить… — нетвердо проговорил Роман, — и не надо. Синьор артист трезвенник… Председатель общества трезвости.

Артист перестал жевать. Наглость юнцов перешла всякие границы.

— Сопляк! Да как ты смеешь?! — взорвался он и с силой пристукнул ладонью по столу. — Я тебе в отцы гожусь…

Они опешили, но только на несколько мгновений.

— Осторожно, Костя, опасно для жизни. — Роман скорчил скорбную мину. — Опять проблема отцов и детей. Сугубо актуальная проблема.

Артист решительно предложил:

— Доедайте и живо убирайтесь, а не то…

«Где я его видел?» — снова мелькнула у Романа навязчивая мысль.

— Да вы нас не очень-то пугайте, — усмехнувшись, Роман кивнул на Костю. — У него первый разряд по боксу. Один удар — и полетите, в звезды врезываясь.

— Ну, чего шумите? — с вызовом, хотя и менее храбро, в свою очередь, спросил Костя.

— Еще одно слово, и отправлю обоих в вытрезвитель. Холодный душ вам не помешает. — Артист снова говорил спокойно, и это-то подействовало на ребят сильнее всего.

Роман и Костя переглянулись: им померещилось одно и то же — милиция, протокол, а затем вызов к директору, растерянные, испуганные лица родителей и многое, многое другое…

Не ожидавший встретить такой покорности и быстрого отступления, артист смягчился. Ребята торопливо доели, попросили официанта рассчитаться — им уже хотелось поскорее убраться отсюда, из ярко освещенного зала со множеством пестро одетых людей, гремящей музыкой, живыми рыбами в фонтане, женщинами на стенах и зеркалами на потолке. Официант подал счет. Роман искоса взглянул на него. Брови его поползли кверху, а уголки губ — книзу. Он полез в один карман пиджака, потом в другой, выложил на стол одиннадцать рублей. Добавил еще несколько серебряных монет. Не мигая, уставился на Костю. Тот почувствовал неладное, беспокойно заерзал на стуле, взглянул на счет, перевел взгляд на деньги, еще не вполне догадываясь, в чем причина замешательства приятеля.

— Деньги на бочку, — предложил Роман тоном, не терпящим возражений.

Костя, не отводя взгляда от счета, достал из кармана заветную десятку и бросил на стол.

— Еще рубль. Быстрее! И сматываемся из этого вертепа!

— У меня больше ни копейки!

— Э-э… проклятье! Что же делать?

— Вот вам деньги. — Артист положил на стол бумажку.

— Спасибо, товарищ артист, выручили. Мы обязательно отдадим, — пообещал Роман, приятельски подмигивая ему.

— Ладно, сочтемся как-нибудь. Будьте здоровы.

Пересекая зал ресторана, Костя не удержался и состроил зверскую рожу каким-то девицам, а на улице сокрушенно заметил, хлопнув себя по животу:

— Нет, Ромка, что ни говори, а нажраться за такие деньги не самое большое удовольствие. Сколько раз могли бы сходить в кино…

— Ты бы еще подсчитал, сколько стаканов газировки мог купить, — с презрением отозвался Роман.

В буфете на очередной перемене Роман пятился спиной, выбираясь из толпы, со стаканом горячего желтого чая и толкнул Наташу. Бутерброд с маслом, который она подносила ко рту, церемонно оттопырив в сторону мизинчик, вырвался из руки и, перевернувшись в воздухе, прямо-таки влип в пол. Роман обескураженно смотрел на Наташу. Она плотно сжала свой маленький ротик, верхняя губа еще больше нависла над нижней, делая его похожим на клювик. И вся она встрепенулась, как встревоженная птица, и, вытягивая шею, уставилась на Романа немигающим взглядом. Роман окончательно стушевался. Ему отчаянно не хотелось цепляться с Семенцовой.

— Ничего не попишешь, всемирный закон подлости, — поддевая носком бутерброд, прилипший к полу, посочувствовал он.

— Что-оо? — переспросила Наташа, с деланным ужасом округляя свой птичий ротик и глазки под стеклами очков.

— Ничего не поделаешь, Наташа, на всем земном шаре бутерброд почему-то падает на землю маслом вниз. Поэтому так и назвали — всемирный закон подлости, — попробовал он пошутить.

— Это уж слишком, — поджала Наташа губки. — Всемирный закон не подлости, а грубости. Впрочем, от тебя и не такого можно ожидать.

— Ну что ты придираешься? — не на шутку огорчился Роман. — Вот дуреха…

— Я придираюсь? — закричала Наташа. — О небо!.. Я дуреха? А кто ты, Гастев? Ты грубиян, нет, ты просто хулиган, ты…

Но Роман уже без оглядки бежал от нее, оставив на столике так и нетронутый стакан с чаем.

На лестнице обогнал Катю. Почтительно поклонился, хотя они уже десять раз виделись, рукой приподнял воображаемую шляпу. Строгая девушка лишь неопределенно кивнула своей аккуратной головкой.

Катя вызывала у Романа пристальный, нескрываемый интерес. Она это чувствовала, но никогда не подавала виду и вообще, не в пример другим девочкам, словно бы не замечала его. Однажды на Костин вопрос Роман отозвался о Кате:

— Слишком правильная девочка. Одно это уже ненормально… — Помолчав, он добавил: — Хотел бы я только знать, что у нее за душой.

Она романтик, — сказал Костя. — Разве не видно?

— Мне — нет, — сказал Роман и, лукаво блеснув глазами, предложил: — Давай-ка спроси у нее.

Они подошли к Кате.

— А ну, комсорг, открой тайну. Только сразу, не думая. Чего стараешься? Боишься быть обыкновенной?

Катя не улыбнулась, как улыбнулась бы любая другая из школьных девчонок, не смутилась, как могла бы смутиться иная. У нее лишь вопросительно поднялись брови. Она не поддержала полушутку-полудерзость Романа. Она требовала к себе достойного отношения.

Роман перестал улыбаться, сбавил тон и повторил вопрос. Катя вздернула головкой:

— Нет, я хочу, чтобы все обыкновенные были необыкновенными!

Роман поклонился и отошел. Костя, довольный, хлопнул с силой кулаком о ладонь. Катя усмехнулась им вслед.

— Эй, Гастев! — крикнула она. — Минуточку.

Они с Костей разом обернулись.

— Чего изволите? — предупредительно произнес Роман.

— Один философ даже днем ходил с фонарем. Когда его спросили, для чего он это делает, он ответил: «Ищу человека». Так вот. Найди и ты того, на кого бы хотел быть похожим.

— А ты нашла?

— Нашла.

— Кто же это?

— Данко.

— А по-моему, этот философ искал истину, — нерешительно высказался Костя.

— Какая разница? — заметил Роман и обнял Костю за плечо. — Пойдем, друг. Искать человека…

А в классе Женя предупреждает:

— Мальчишки, не забудьте, сегодня в шесть репетиция. Слышь, Черникин, тебя это тоже касается.

Тот старательно делает вид, что ничего не слышит, копается в портфеле, перекладывает учебники, тетради.

— Юра! Юра! Черникин! — настойчиво зовет его Женя. Она покачивает головой, и будто солнечный золотистый нимб плещется вокруг ее лица.

— Ах, да, сегодня репетиция, — словно спохватывается Черникин и широко, от всего сердца, улыбается. — А я не приду. Не могу.

— Почему? — мгновенно гаснет ответная улыбка Жени.

— А у нас киносе… — поет Черникин на мотив «А у нас во дворе…» — А у нас будут съемки… И нельзя разорва… разорваться никак… — Он взмахивает руками, как балерина.

Черникин — позер и шутник. В восьмом и девятом его дразнили Скалозуб. Сейчас уже прозвища не в ходу, стали старше.

Женя отходит огорченная. На ее пути Костя и Роман.

— Костя, не забыл?

— Помню, помню, — поспешно кивает Костя. — Приду.

— А ты, Роман? — быстро обращается она к Роману, и в голосе ее что-то изменилось.

Роман мнется:

— Ладно, приду. При условии, если ты возьмешь надо мной шефство.

Женя бросила на Романа взгляд, к которому была примешана ну самая малая толика чего-то такого, непонятного, и помчалась дальше.

На репетицию Роман опоздал. Он осторожно зашел в темный актовый зал. Лишь сцена была слабо освещена. Осторожно прикрыл за собой дверь. Рядом стояла Марианна — даже не посмотрела на него: она полностью поглощена делом.

— Свет! — неожиданно громко закричала Марианна и замахала рукой. — После этой реплики сразу давайте полный свет. Тысячу раз говорила!

Роман осторожно, почему-то на носках, перешел на другую сторону зала и сел на заскрипевшее кресло. Репетиция продолжалась. Марианна — тук-тук-тук — то тут, то там. Энергичные жесты, отрывистая, решительная речь.

Каждую сцену повторяли несколько раз, отрабатывали мизансцены. Накануне «генералки» шел полный прогон спектакля. «Лес чудес» — сказка в современном стиле. Не сорваться бы… Хотелось блеснуть. Чтобы вся школа… на всю жизнь… запомнила. Оттого Марианна как натянутая струна. Бросала свирепые взгляды на неповоротливого увальня Чугунова, покрикивала на замешкавшегося Табакова и в полный голос кричала на равнодушных, бесстрастных, вялых.

— Нельзя быть истуканом! Нельзя двигаться, говорить, как неживому! — взрывалась она. — Ну скажите: соображаете? До вас доходит? Ну, вам понятно хоть что-нибудь? Да что же вы молчите? — Марианна в нетерпении перевернулась вокруг своей оси, подняла кверху ладошку. — Скажите хоть что-нибудь, изверги!

«Изверги» молчали, устыдившись своей бесталанности. Марианна — белая блузка, строгий бежевый костюм, но… юбка чуть выше колен (скандал!) и туфли на высоких каблуках.

— Ты сегодня какая-то не такая, — укоризненно сказал Костя Жене. — Ходишь, как мороженая треска, и нам передается.

Из зала послышался негромкий смех Романа.

— Это еще что такое? — Марианну как током ударило. — Ах, это вы, Гастев! Мы все мучаемся, а он, извольте видеть, опоздал, да еще смеется. Безобразие!

— Виноват, — сказал Роман. — Нечаянно вырвалось. Табаков сам был похож на вареного судака.

Артисты засмеялись.

— Ладно, — махнула рукой Марианна. — Начнем акт сначала.

Театр был ее давней страстью.

А студия родилась так. Марианна впервые повела своих девятиклассников в святая святых — в Художественный театр. Давали «Вишневый сад». Так получилось, что Марианна сидела на балконе на несколько рядов впереди ребят. Во время первых двух актов до нее доносились приглушенные голоса. Но она настолько ушла в спектакль, что просто не слышала их, а если и слышала, то не обращала внимания. В третьем акте шум стал просто нестерпим. Люди уже оборачивались. Возмущенная, обернулась и она. Шумели ее ученики.

Они безмятежно болтали, устроившись кто как в последних рядах. Некоторые сидели даже спиной к сцене. Кое-кто спал. Отчаяние лишило ее голоса и сил. Она хотела выбраться из рядов, но малодушно устыдилась обнаружить свое отношение к этим башибузукам.

Раневские покинули свое родовое гнездо. На сцене закрывали ставни, а питомцы Марианны с шумом, смехом и выкриками бросились к выходу. Как и хозяева дома, убегая, они не заметили умиравшего в кресле старика Фирса.

В гардеробе (первые!) они радостно кричали ей:

«Марианна, давайте номерок!»

Потом они окружили ее, а она стояла как в воду опущенная и не знала, что им сказать. У всех были довольные, веселые лица. Ни тени раскаяния или хотя бы понимания своего кощунства. Вот эта-то варварская безмятежность была страшней всего. Как ее взорвать, как пробиться через эти чугунные лбы?

«Марианна, что с вами? — участливо спросил Костя Табаков, трогая ее за рукав. — Вы себя плохо чувствуете?»

«Не обижайтесь на меня, — тихо заговорила она, — я привыкла называть вещи своими именами. Вы вели себя отвратительно. Хуже дикарей. — Заметив удивление в глазах, добавила: — Завтра, если сумею, попытаюсь кое-что объяснить. А сейчас идите по домам».

Они попрощались и отправились восвояси. «Идиоты! — громко воззвал ко всем Черникин. — Кто первый побежал по лестнице?! Вы не козлы в огороде. Вы в театре…»

На уроке она пересказала им «Вишневый сад». И объяснила, что к чему. Только и всего. Но слушали ее с открытыми ртами. А когда заговорила об умирающем Фирсе, поднялся все тот же Черникин и взволнованно заявил: «Мы все поняли, Марианна. Честное пионерское».

Вскоре состоялось первое (организационное) занятие драматического, или, как они называли его, театрального, кружка. Потом кружок был преобразован в студию. А спустя еще какое-то время — в школьный театр. Частично в него влились, частично объединились вокруг — литературный, музыкальный, хоровой, хореографический, живописи и другие кружки. Даже столярный и слесарный. Ребята сами делали декорации и костюмы, световое и музыкальное оформление.

После репетиции Марианна подошла к Роману. Он удивленно поднял кверху брови. Смело посмотрел ей в глаза.

— Хотите участвовать в нашем театре? — просто, как равная у равного, спросила она.

— Не знаю еще, — принужденно улыбнулся он. — Боюсь, что для меня это уже слишком поздно.

— Как знать. Было бы желание. — Ее глаза в обрамлении колючих ресничек вблизи казались ему быстрыми, живыми зверушками.

Он достал сигареты и храбро протянул ей:

— Курите.

Момент был щекотливый. Стояли и разговаривали не ученик и учительница, а два товарища. Интересно, как она поступит.

— Нет, спасибо, — покачала головой Марианна и сердито нахмурилась. — Только не в школе. Уважаю правила.

— Согласен.

Роман убрал сигареты. Он был на полголовы выше Марианны и выглядел старше своих лет. А она, напротив, казалась моложе своих двадцати трех.

— Может быть, это и не мое дело, — нерешительно заговорил Роман, — но мне кажется, что музыкальное оформление… — Он замолчал.

Темные глаза Марианны загорелись любопытством.

— Ну-ну, продолжайте…

Подошла Женя, стала слушать. Роман развивал идею, как сделать более оригинальным музыкальное сопровождение спектакля. Увлекшись, заговорил горячо, даже страстно, даже рукой взмахнул несколько раз. В один из моментов повернулся за одобрением к Жене и… осекся. В ее взгляде было обожание, преданность, смирение, ожидание чего-то сверхъестественного. Сам черт не разберет, что было в этом взгляде — все в нем смешалось.

Он снова обращался к одной Марианне, которая теперь уже смотрела на него с удивлением, как будто бы только что открыла для себя, что за личность этот резкий, своевольный и высокомерный парень.

Домой шли втроем — Роман, Костя и Женя. Вернее, Женя держала их обоих под руки. Они дурачились, толкались, шутили.

Женя повернулась к Роману, на несколько мгновений прижалась к нему плечом. Что-то лукавое, испытующее было в ее взгляде и лице, которое она приблизила почти вплотную к его лицу. У него даже дух захватило — горячая волна всплеском ударила в голову. И ему показалось, что она нарочно так сделала, бросая ему вызов.

Пришла простая, как открытие, мысль, что это у нее не намеренно, а естественно так получилось, что она непроизвольно раскрылась в том, что неравнодушна к нему. И от этой мысли ему стало не по себе, он даже нахмурился, не решаясь целиком довериться ей. Костя между тем овладел инициативой и вдохновенно рассказывал о какой-то вздорной истории из области астрономии. Роман вновь и вновь пытался уловить в лице Жени то выражение, которое мелькнуло в нем всего полчаса назад.

Как много бы он дал, чтобы знать или хотя бы только верно догадываться, о чем она сейчас думает, глядя на него. И он снова стал терзаться сомнениями — нет, ничего не проскользнуло у нее в лице, никакого чувства, никакого признания. Зря он обрадовался.

— До свиданья, мальчишки, — тоном строгой учительницы сказала Женя. — Сегодня я вами не вполне довольна.

— Не огорчайся. Женя, мы исправимся, — пообещал Костя и надвинул Роману на глаза шляпу.

С утра у Марианны было веселое настроение. Послала Чугунова в учительскую за журналом. Возвращается в класс, а за ним пристроилось еще четверо опоздавших, церемонно вышагивают, лица важные, а сами — по глазам видно — трусят, что выгонит. Рассмеялась. И все засмеялись.

— Черникин, иди отвечать!

— Так я недавно отвечал, Марианна. Спросите кого-нибудь другого.

— А мне. Юра, хочется именно тебя послушать.

— Ну, если хочется — дело другое, — бормотал Черникин, выбираясь из-за парты и выходя к доске. — Кто посмеет вам отказать. Пожалуйста, я готов…

Марианна задала вопрос. Черникин поднял глаза к потолку, задумался.

— Ну, чего молчишь? Опять читал допоздна?

— Нет, сегодня не читал. Просто собираюсь с мыслями.

— Тогда быстрей собирайся, а то так и урок кончится…

Черникин приложил руку к сердцу и одарил Марианну ослепительной улыбкой. Урок он ответил с блеском. Как оказалось, не зря все-таки собирался с мыслями.

— Молодец! — Марианна была довольна не меньше Черникина.

— Не меня хвалите, — скромно сказал Черникин, кивая на портреты писателей, висящие на стенах. — Это их заслуга…

Вторым вызвала «Поднимите руки». Вообще-то фамилия его Ильинский — худой, рыжеватый, с бегающим взглядом, украдкой потирает руки. Всегда вежливо улыбается. Хорошо успевает, дисциплинирован. Плохой товарищ. Ребята его недолюбливают. И верно — что-то есть в нем неприятное. Провинится в чем-то класс — с покаянной идет Ильинский. Хотя сам же и подбивал на проказу. Или, допустим, заметит, что мальчик с девочкой подружились, выследит, а потом пустит слушок. А то возьмет и выступит с изобличением всех и вся на собрании или классном часе. И так у него ловко получается — смотрите-де, какой я сознательный, передовой.

Прозвали его «Поднимите руки» еще в восьмом, когда принимали в комсомол. На классном комсомольском собрании обсуждали кандидатуры. Вела собрание Калерия Иосифовна. Назвала Ильинского. Все промолчали. Предложила голосовать — никто не поднял руки. Страшно удивилась: «Как так, такой хороший, скромный, послушный мальчик… Еще раз ставлю на голосование… Кто «за»?» Результат был тот же. «Ах, негодники! Что это еще за фортели? Поднимите сейчас же руки!»

Марианна вызвала Ильинского — он поморщился, подчеркнуто неохотно высвободил из-за парты свои длинные ноги, вышел к доске. Тема домашнего задания была не простая — социалистический реализм. Так же неохотно стал отвечать. С первых же его слов Марианне стало ясно — урок не выучил. Но признаться в этом ему, очевидно, не хватало смелости.

— Ты ведь и меня не слушал, и в учебник не заглянул, — с досадой сказала Марианна.

— Ну, пожалуйста, не ставьте двойку, — взмолился Ильинский, складывая на груди ладошки. — Я учил, честное слово. Дайте я закончу.

Учительница в нерешительности посмотрела на него, и воспрянувший «Поднимите руки» выбросил цирковой номер — перескочил с темы социалистического реализма на тему любви к социалистическому отечеству да так стал клясться и божиться в своих к нему чувствах, что всем стало как-то не по себе. Марианна остановила его.

— Хватит, Ильинский, — тихо и насмешливо сказала Марианна. — Любовь к Родине — высокое чувство. О ней не кричат ради того, чтобы получить хорошую оценку, когда не знаешь заданного урока. Чтобы сказать о своей любви, надо иметь на это право. А вообще об этом должны судить не по словам, а по твоим поступкам. Вот так, Ильинский.

Ильинский получил свою честно заработанную двойку, и на этом инцидент был исчерпан.

Однако же он имел в классе отклик и был, очевидно, косвенно одной из причин, почему Катя Соколова на следующий день попросила Марианну помочь подготовить сценарий литературно-музыкальной композиции «Памяти павших будьте достойны».

Вместе с ребятами Марианна подбирала и монтировала стихи погибших на войне поэтов, дневниковые записи, последние письма с фронта и из тюремных застенков.

Потом состоялся школьный вечер. Из темноты сцены на освещенный пятачок выходили ученик или ученица, одетые в форму военных лет…

— Михаил Кульчицкий, — приглушенно представился Пономарев. — Родился и вырос в Харькове. Отец замучен в фашистском застенке. Я погиб под Сталинградом 19 января 1943 года. У мамы остались мои стихи, дневники и письма. Последние стихи написал за неделю до смерти. Сейчас они прозвучат…

— Да, — сказал после вечера Костя Жене, — вот что значит любить Родину… Вот когда слово и дело неразделимы…

Даже оспинки на лице у Калерии Иосифовны прыгали от возмущения, а глаза то расширялись, то сжимались, как у раненой акулы. Мало того, что эти, эти, эти… при ее появлении все, как один, демонстративно умолкали, а стоило ей оговориться, ехидно ухмылялись и переглядывались, были отъявленными бездельниками, прохиндеями, гуленами и пр., пр., — они еще посмели покуситься на ее Авторитет, ее Честь, ее Достоинство. Они вздумали мстить ей!

Вот наглядные результаты заигрывания некоторых уважаемых коллег с этими недорослями. Например, самозванного Галилея, с его скляночками, баночками и трубочками, добряка, иллюзиониста, хитрого разиню, мягкотелого слюнтяя, а в конечном счете антипедагога, которому ученики — мыслимое дело! — кричат на улице: «Привет, Савельич!» Этой дерзкой вертихвостки в модных нарядах, наглой модернистки, легкомысленной трали-вали. И еще кое-кого…

Калерия Иосифовна пришла на урок, заранее предчувствуя, что ее ожидает какая-то пакость. Предчувствие ее никогда не обманывало. Кивнула, настороженно оглядела класс. Сидят, шкоды, притихли, опустили глаза. И тут словно бы ей шепнул тайный голос: «Оглянись!» — оглянулась. Так и есть. Даже сердце екнуло. На доске огромными буквами начертано:

Топнула я, и не топнула я,

Съела целого быка и не лопнула я!

Дальше читать не стала. Крутанулась к классу.

— Кто? — Глаза прошивают насквозь каждого.

Немыслимая дерзость. Скрытый намек. На что? Неважно. Потом разберемся. А сейчас немедленно выявить виновного, зачинщика и наказать, чтобы, ух… Смотрят на нее, как новорожденные. Как ангелы. Скажите, какие невинные агнцы! У Черникина по лицу поползла улыбка. Что он, ненормальный, что ли?

— Ты?

Если бы слово было пулей, Черникин уже валялся бы бездыханным.

— Ну что вы? — Улыбка ленивой бабочкой слетела с лица Черникина. — Это к вам не относится. Это частушки. С прошлого урока остались. Размер стиха.

— Садись. Хотя нет — иди отвечай.

Вышел вроде нормально, без всяких там фокусов-покусов, но все равно как-то словно бы нехотя, небрежно. В походке, в позе неуловимо, скрытно присутствовали дерзость, вызов. Что-то подчеркнуто скучающее во взгляде, в отставленной ноге, в наклоне головы.

И тема сегодня опять уж больно тонкая. Фу-фу. Скорей бы ее проскочить, как подводный камень. Опять связана с теорией относительности. Да и нужны ли все эти тонкости этим оболтусам? Все равно ничего не поймут. Оттого-то и пробежала сей раздел скороговорочкой, резвым речитативом. Вроде бы попрыгала с кочки на кочку, с факта на факт, с примера на пример. Легонечко так, нежненько коснулась существа вопроса с ссылкой на знаменитого Альберта Эйнштейна. Как будто ссылка на имя могла заменить его мудреную теорию.

Сейчас Черникин ответит. И… опля! Пошли-поехали дальше! Поводив глазами по сторонам, Черникин, кровь с молоком, не совсем уверенно прыгнул по ее следам с кочки на кочку, с факта на факт, с примера на пример, и совсем уж собралась она отпустить его грешную душу на покаяние, как вдруг сей, с позволения сказать, юноша остановился и, глядя прямо в ее светлые очи, заявил:

— Извините, Калерия Иосифовна, но я так и не понял, что же такое теория относительности.

Подумать только — и глазом не моргнет, смотрит, как невинный младенец. Невесты головы опустили, а женихи-бесстыдники, напротив, вытянули по направлению к ней.

Ехала снегоочистительная машина и пустила в нее мощную холодную струю грязи, и враз она оледенела, превратилась в замерзшую снежную бабу. Примерно такое у нее появилось ощущение. Провокация. Это же совершенно ясно. Как пить дать. Нет уж, они ее на эту удочку не поймают.

Лицо ее потемнело. Так-так-так… Перевела дыхание.

— Садись, Черникин. Кто дополнит? — Пусть сами. Сами, сами. Ишь какие деточки… — Никто не желает? Ну хорошо. Чугунов.

Уж этот увалень не подведет. Серьезный малый, хотя и с гонором.

Чугунов как ни в чем не бывало выбрался к доске, повел взглядом в ее сторону. И-и… С кочки на кочку, с факта на факт, с примера на пример повторил все, что уже сказал до него Черникин. И затем как ни в чем не бывало:

— А я тоже не понял урока, Калерия Иосифовна.

Да это же война! Самая настоящая. Безо всякого видимого повода. И безо всякого объявления. Только сейчас прочитала на лицах тоненькие злорадные усмешечки. Такие тоненькие, как лезвия бритв. Ах так! Ну хорошо, зверозубые ящеры. Посмотрим, кто кого. Ничего. Она упрямая. И кожа у нее достаточно толстая. И не с такими имела дело. Сломит по одному, как соломку, как спичечки.

Чтобы окончательно убедиться, вызвала еще одного — скромного и серьезного Пономарева. Впрочем, можно было не вызывать. Этот нахал прямо с места в карьер:

— Ставьте и мне двойку, Калерия Иосифовна.

Все ясно. Если и не сговорились, то объединились по ходу дела. Налицо скрытый протест. Попробуем-ка осторожненько обнажить его.

— Пономарев… — несколько секунд подержала свой рот открытым для пущей важности, — а почему же ты не готовился к уроку?

— Не понял вашего объяснения, — отрапортовал бодро, с готовностью, как солдат на плацу.

Нелегко с этим молодым поколением. Никаких понятий. Подай им все в идеальном виде. Безо всяких там условностей и погрешностей.

Новый урок Великая Болотная Мымра так и не объяснила. Оставшуюся часть времени она, все более распаляясь, громила лодырей, зазнаек, стиляжек, мелких (до поры до времени) хулиганов, людей без чести и совести, эгоистов, людишек, ведущих растительный образ жизни, без широких и глубоких духовных запросов, без внутренних ценностей, без, без, без… А всем слышалось: бес, бес, бес… И вообще это уже никого не задевало, хотя было ужасно противно, утомительно и нудно. Все это слышали уже тысячу раз. Что надо брать пример… И т. д. и т. п. Кончилась мочала — начинай сначала.

Короче, едва досидели до звонка, дождались ее обязательной команды: «Вы свободны. Можете идти», вскочили, встряхнулись и мгновенно забыли все эти великие назидания. В глазах снова загорелись живые огоньки: серые, карие, голубые, синие, серо-буро-малиновые.

В комнате еще никого. В вестибюле первого этажа непривычно тихо. Косте даже показалось, что он попал в другую школу, где все чужое — настороженное и незнакомое. Пахло только что вымытыми полами.

На втором и третьем этажах идут занятия второй смены. Но сюда, вниз, не доносится ни звука. Школа совсем другая, когда ты с ней один на один. Он потянул за нитку, торчащую из края рукава. Оказалась довольно длинной. Потянул за вторую нитку! Снова вспомнил Женю. И сверкающего, как новенькая монета, Романа. А сам он обычно старается не слишком высовывать вперед свои руки в рукавах форменного пиджака с заштопанными краями. Нет, что и говорить — доспехи у него не рыцарские. И не самого высшего сорта.

Вчера они вместе ходили в кино. Всю дорогу Женя приставала к нему, какое открытие он зашифровал в анаграмме. Роман подтрунивал, утверждал, что Костя открыл новую звезду и посвятил ее Жене. А сам он, Костя, только время от времени улыбался про себя и молчал. Женя взяла с них слово, что они помогут ей в одном «очень-очень важном деле». Какое, обещала сказать в школе.

— Здорово, Кассиус Клей, или, по-новому, Мухамед Али, — хлопнул Костю по плечу подошедший сзади Роман. — Ты успел, надеюсь, нокаутировать всех своих противников?

— Нет еще, — смущенно улыбнулся Костя. — Соревнования начнутся через неделю.

— Ага, значит, через семь дней, — повторил Роман. — О’кей.

В вестибюле показалась раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Женя. Костя и Роман бросились к ней, шутливо отталкивая друг друга, чтобы помочь снять пальто.

— Явились, мальчишки? — довольная, говорила она. — Вы ведь настоящие джентльмены. На ваше слово можно положиться. Только тише-тише, осторожнее, оторвете мне руки. Ну, пошли в комитет, потолкуем.

Здесь Женя попросила помочь ей подготовить часть программы для КВН школьного вечера отдыха, за которую она отвечала.

— Вечер будет мировой, — говорила Женя. — Ребята из десятого «А» раздобыли киноленты комсомольских фильмов и сделали монтаж по истории комсомола. Представляете, старые комсомольские песни, стихи Луговского, Багрицкого, Светлова. А потом наш КВН. Нужно придумать вопросы ведущих к обеим командам.

— Роман мастер по части остроумия, — кивнул Костя на приятеля. — Ему и карты в руки.

— А ты подготовишь вопросы по астрономии и технике. Хорошо? — Женя взяла Костю за руку.

— Девчонки на тебя жалуются, — сообщила Женя Роману, когда они подробно обсудили все вопросы, связанные с КВН. — Ну, пожалуйста, не обижай их. Чего тебе стоит?

— Пусть себе… А кто жалуется?

— Наташа Семенцова, например. Да и другие.

— Плевать я на нее хотел! Синий чулок. Балаболка. Верно, Костя?

Костя ничего не ответил. Он промолчал не случайно…

В отношении к нему Наташи он почувствовал неладное. С некоторых пор стал ловить на себе ее пристальные взгляды. Вначале не мог взять в толк, в чем дело. А началось с того, что однажды составил ей компанию в книжный магазин. Всю дорогу она задавала ему разные умные вопросы о современных писателях, фамилии многих из которых он слышал впервые. С ловкостью опытного фехтовальщика Костя отбивался от каверзных вопросов.

— Костенька, какого ты мнения о Сэлинджере? Не правда ли, он один из самых тонких писателей?

— Конечно, — соглашался он. — Я о нем самого лучшего мнения. Его можно поставить рядом… рядом с…

— С Чеховым, да? — подсказывает Наташа.

— Вот именно, с Чеховым, — подхватывает Костя.

— Правильно, — обрадовалась Наташа. — Да у тебя, Костенька, великолепный вкус.

Наташа стала делиться с ним своими наблюдениями, поверять свои маленькие тайны и, наконец, пригласила к себе в гости. Костя попытался открутиться, но не тут-то было. Он позвал с собой Романа. Тот только присвистнул: «Еще чего не хватало? Мне на нее в классе тошно смотреть».

И Костя отправился один, ругая себя за слабохарактерность. Сколько ни решался, так и не смог отказаться от приглашения.

Наташа приняла его отменно. «Как в лучших аристократических домах», — с усмешкой отметил про себя Костя. Она ходила вокруг него, занимала разговором, заглядывала ему в глаза. Угостила чаем с вкуснейшим пирогом.

— Я сама его приготовила, чтобы угостить тебя, — с пафосом сообщила она. — Ты должен съесть весь пирог.

Костя не заставил себя упрашивать, уплетал за обе щеки. Такие вкусные вещи ему приходилось есть не часто.

Потом Наташа показала семейный альбом, который свидетельствовал, что среди ее родственников множество знаменитостей и полузнаменитостей из мира искусства и литературы. Она включила проигрыватель и заставила его прослушать запись концерта классической музыки в исполнении Огдена.

Костя добросовестно слушал. И как апофеоз, была литературная часть. По глазам Наташи было видно, что для нее этот момент равносилен личному полету в космос. Она усадила Костю в кресло и прочитала свой рассказ про птичек. Это было жалостливейшее повествование о том, как замерзла птичка, когда наступили сильные холода, и как злой мальчик не захотел спасти ее. У Наташи, когда она читала, дрожал голос. Теперь она с ожиданием смотрела на него, и он промямлил:

— Да, ты пишешь, как настоящий писатель.

— Костенька, ты правда так думаешь? — так и ахнула она.

Костя кивнул. Это была расплата за вкусный пирог.

— Спасибо, Костя. Я уже давно заметила у тебя настоящий интеллект. Этот рассказ, между прочим, передавали по радио. Только я не люблю славы. Она гибельна для начинающих писателей.

У Кости мороз пробежал по коже, когда Наташа туманно намекнула, что она не против дружить со скромным мальчиком, потому что это качество ей больше всего нравится в людях.

Когда на следующий день к Косте с сияющим, можно даже сказать, с торжествующим видом подбежала Женя, дернула за рукав и громогласно сообщила, что она все знает, Костю объяла паника. Но Женя не заметила его испуга и продолжала:

— Я почти расшифровала твою анаграмму…

Костя оцепенел…

Сейчас Женя вот так же во всеуслышание объявит, что она расшифровала.

— Тише, тише, — взмолился он. — Ведь я ее составил только для тебя.

— А чего ты испугался? Что в ней секретного? Ну, не томи. Мы с мамой целый вечер разгадывали.

— Еще подумай, — с облегчением и одновременно разочарованно посоветовал Костя. — Это совсем просто. Только, пожалуйста, без мамы…

После разговора с Женей Костя и Роман ушли из школы. Женя осталась в комитете.

— Она мне, между прочим, красную гвоздику подарила в честь дня рождения. Вот так, — похвастал Роман. Глаза его сияли.

— Да что ты? — поразился Костя. — Как же она узнала?

— Сам не знаю. Как-то узнала…

— М-да… — неопределенно протянул Костя и задумался.

— Она, чудачка, все пытается втянуть меня в общественную работу, — продолжал улыбаться Роман. — А я отбрыкиваюсь. Хотя в комсомол надо, конечно, вступить. А то, чего доброго, в институт не примут.

— В комсомол вступают не ради института, — холодно возразил Костя.

— Понимаю, сударь. Чтобы учиться тому, как стать настоящим человеком. Но сам-то ты каков!.. Чем ты лучше меня? Ну, что замолчал?.. Разве я не прав?

Костя нахмурился.

Роман торжествующе захохотал.

— Когда объявят готовность номер один, — заговорил наконец Костя, и в голосе его зазвучала небывалая убежденность, — то я буду среди самых первых. Потому что я вступал в комсомол не ради того, чтобы пролезть в институт…

— Ай-яй-яй, смотри, какой сознательный! — насмешливо протянул Роман. — Время покажет, кто на что годится… Поступки — вот единственно верная проверка наших взглядов.

Роману давно хотелось поговорить начистоту с Марианной. Выложить ей все, что он думает о себе, о всех, вызвать ее на яростный спор и таким образом узнать, что у нее за душой, какая она настоящая. Сходятся ли у нее слова с делами.

Он был уверен, что у каждого в жизни есть второй план, что-то предельно свое, скрытое за семью замками от других. Эту тайну Роман решил раскрыть во что бы то ни стало.

Обычный человек не представлял для него большого интереса. Но Марианна… Она особенная. Либо очень цельная натура, либо продувная бестия. А если так, что тогда стоят самые высокие слова?!

Неловко улыбаясь и подергивая плечами, он приблизился к Марианне и, как-то странно глядя на нее и мимо нее, сказал:

— Послушайте, а что по-вашему значит быть человеком? Быть лучше других, то есть сверхчеловеком, или обыкновенным, то есть заурядным, таким, как все? — Он впервые говорил с ней на эту тему, но так уж получилось, что сразу же без околичностей выложил самое главное.

У Марианны не было ни минуты, чтобы обдумать ответ.

— Ну зачем же так категорично? — укоризненно покачала она головой, но тон и взгляд ее были сочувственными, понимающими. — Хоть это и может показаться парадоксом — одно не исключает второго. Надо быть таким, как все, и лучше других. А быть обыкновенным — значит, быть настоящим… Согласен?

Она улыбнулась ему взглядом, словно протянула руку для рукопожатия.

Но он не принял руки. Еще бы, ловким ударом у него выбили из рук шпагу и побежденному снисходительно предлагали мир.

— Не знаю, — сердито буркнул он. — Я подумаю. Спасибо. До свиданья.

Роман зашагал прочь, потом резко вдруг повернулся, подошел к Марианне и тихо спросил:

— Послушайте, Марианна, это очень важно: а есть мысли или поступки, которых вы стыдитесь или в которых раскаиваетесь?

— Ну, Роман, это уж слишком, — рассердилась Марианна.

— Извините, — смутился Роман. — Да, это уж слишком. У меня нет права на этот вопрос…

Школа готовилась к вечеру отдыха. На переменках суетились активисты, проводились какие-то совещания, давались разнообразные поручения. Многие были оживлены, словно их ожидало невесть что. Роман безучастно наблюдал за этими приготовлениями, как чужой в преддверии чужого праздника. Его попросили помочь оформить зал, но он отказался: «Подумаешь, маленькие страсти. Не буду я этим заниматься».

Марианна ему выдала. Не ругалась, а так, заметила между прочим:

— Ну, а если не ты, то кто же? Маленькие страсти — когда для себя. А когда для других — страсти маленькими не бывают.

«Слыхали и читали, — возмутился он про себя, — философия на мелком месте: спешите делать людям добро. А кто сделал хоть что-нибудь для меня?»

Вслух спросил ее:

— Ну, скажите, кому все это надо? Все эти диспуты, поручения? В школе надо учиться, а не бегать по воскресникам.

Женя стояла рядом с Марианной, как ратник, изготовившийся к бою. Смотрит — тоже научилась у Марианны внимательно смотреть, — будто изучает тебя, так сказать, взвешивает: «А сколько ты, человече, стоишь?»

Марианна немногословна. Но каждое слово у нее бьет в цель, в самую точку. Словно снайпер в десятку. Этого у нее не отнимешь. Дисциплинированный ум, умеет внимательно слушать и думать вместе с тобой…

— Вокруг тебя не безвоздушное пространство. Зачем же сознательно изолировать себя от того, чем живут другие? Мы должны дышать воздухом современности.

У Жени в глазах явное одобрение.

«Если не ты, то кто же?» И вот удивительно: ее слова не исчезают бесследно. Они остаются жить в тебе, беспокоят, будоражат, становятся частицей тебя. «Если не я, то, кто же?»

«Я-песчинка» вырастает в размерах, раздувается, становится огромным, великим, необъятным. И вот уже это «Я» — центр всей Вселенной. И вокруг него с грохотом и шумом, как огромное маховое колесо вокруг вала, крутится Вселенная — звезды, планеты, лошади, дома, моря, горы, фотоны, комары, люди — все проносится, а ты стоишь и ничего не замечаешь, упоенный собственным величием: «Я, вождь земных царей и царь, Ассаргадон…»

А тут она тебе ррраз — и… «Осади-ка назад, голубчик. А кто будет подметать пол, готовить пищу, возиться с пионерами, строить жилища, ракеты? Человек состоит не из молекул, а из поступков».

Крыть нечем. Стой и помалкивай. А Женя даже пританцовывает от удовольствия: что, мол, съел? Получить отповедь от Марианны, конечно, обидно, но еще терпимо. Она искренняя. Всегда такая, какая есть. Возможно, поэтому с ней просто физически невозможно хитрить или быть хуже, чем ты есть или чем она о тебе думает. Ее и любят за искренность и чуткое сердце. И еще за особый душевный такт. И потому она как центр притяжения. К ней бегут и с серьезным, и с пустяками. «Марианночка, послушайте… скажите… помогите…» И с каждым она говорит, как равная с равным.

Кажется, она и о нем все знает, только не спешит, не лезет в душу. Ждет, когда сам придет… Не дождется.

Марианна с Женей давно ушли, а Роман все стоял и смотрел им вслед.

— Мама! — крикнул Костя, широко распахивая дверь комнаты. — Ты дома?

— Ты чего шумишь? — удивилась мать. — Соседи уже спать легли. Кушать хочешь? Есть макароны и сардельки. Пойду разогрею.

Она отложила книгу и направилась к кухне. Костя подошел вплотную к ней, положив руки на ее худенькие плечи.

— Это восхитительно! — говорил он, понизив голос. — Это прямо божественно! У меня даже слов нет. Это просто по-царски.

— Что — по-царски? — не поняла мать.

— Сардельки с макаронами! — закричал Костя. — Я ведь прямо с тренировки. Быка бы сейчас съел. Со всеми его рогами и копытами.

Мать улыбнулась. И Костя по ее глазам вдруг понял, что случилось что-то очень хорошее. Как будто лицо у матери засветилось изнутри.

— Мама! Ну, говори скорей — что случилось?

Мать — невысокая стройная женщина. Каштановые волосы тугим узлом уложены на голове. Бледное тонкое лицо ее выглядит молодым. Она счастливо улыбалась и молчала.

— Кот, — наконец негромко заговорила она, — ты хочешь жить в отдельной квартире?

— Хочу, — немедленно откликнулся Костя с набитым ртом. — А разве это зависит от моего желания?

— Котенок ты мой большой. — Она взяла его голову в свои мягкие теплые руки и покачала ее. — Представь, на самом деле зависит… Помнишь, мы сочиняли заявление в завком?

— Ну, помню.

— Так вот. Ответили положительно. Ты понял? По-ло-жи-тельно. Через месяц получим с тобой отдельную квартиру.

— Вот здорово, мама! — Костя внимательно, словно первый раз видел, оглядел их маленькую, более чем скромно обставленную комнату — две кровати, стол, шкаф, стулья.

— А я привыкла к нашей каморке. Даже жалко будет расставаться. — И мать снова, но уже с оттенком грусти улыбнулась. — Сколько лет мы здесь прожили… Зато у тебя будет своя комната. — Она словно уговаривала его.

— Я тоже привык, мама. Знаешь, и к переулку привык. И в школу будет далеко. — Костя повернулся лицом к матери. — Вообще-то я обойдусь и без своей комнаты. Пусть лучше она будет у тебя.

Они оба, довольные, улыбались.

Все-таки удачный день всегда оставляет в душе что-то хорошее. Сегодня Женя грызла орешки, один дала Косте. Он не съел и теперь, ложась спать, положил под подушку. Во-вторых, здорово провел тренировочный бой. Даже тренер похвалил. Погоди, Адик Круглов! Мы еще посмотрим, кто кого. Костя тихонько засмеялся в темноте. Мать окликнула:

— Ты чего, сынок? Спи…

Послание одиннадцатое. Синицына — Табакову.

«Голубчик мой, Тибальд!

Я хочу поговорить с тобой на совершенно неожиданную тему. О любви.

Костя, что же это такое… любовь?

Все во мне волнуется в ожидании необыкновенной радости.

Меня переполняет синий ветер. Во мне плещется море. Жить, жить, жить! Это так прекрасно.

Я пишу тебе и ловлю лучи солнца, а они убегают, проскальзывают между пальцами. Вместе с воздухом я вдыхаю солнце, и вот оно у меня в сердце. Огромное, горячее, яркое.

Костя, со мной творится что-то загадочное, во мне оживает прошлое, я чувствую в себе лужайку с ромашками и колокольчиками, по которой мы бегали, сухие доски крыльца домика у леса, запах соснового бора, лунный берег тихой речушки и нежные руки Марианны, обнявшие меня, и глухой стук ее сердца, к которому я прижалась щекой, и колючую стерню (помнишь, мы называли ее небритой землей), по которой мы шли босиком, поднимая, как цапли, ноги.

Костенька, милый, я не могу спокойно жить. Я постоянно волнуюсь, что потеряю или не найду что-то очень важное. Я знаю, ты поймешь меня. Мы ведь всегда были Самыми близкими друзьями.

Сейчас я почему-то представляю, как вы вдвоем с Черникиным воодушевленно декламируете на сцене (такие смешные мальчишки):

А все-таки было бы хорошо,

Чтоб в людях жила отвага,

Чтоб каждый по городу гордо шел

И сбоку болталась шпага.

Что-то стало меняться во мне. Костенька, кажется, это всерьез. Раньше представляла своего героя высоким, стройным, с мягкими, вьющимися волосами, теплыми серыми глазами, сильным, подтянутым, умным. А потом однажды в толпе увидела его глаза… Он внимательно смотрел на меня. И что-то во мне ухнуло, оборвалось. Потом он шел сзади, и у меня не было сил идти. Я шла и спотыкалась. Потом он взял меня под руку, и я как-то сразу присмирела.

Потом он помогал мне спять пальто. Мне было как-то не по себе и в то же время удивительно приятно! Мы смотрели друг другу в глаза. Ах, Костя, мне стыдно признаться, но мне хотелось, чтобы он обнял меня. Его серые глаза действительно были теплыми-теплыми и очень гордыми.

Наверное, я не смогла бы сказать этого тебе. И пожалуйста, никогда не подавай вида, что ты что-то знаешь. Когда я бегаю по школе или иду по улице и мне вдруг покажется, что навстречу идет он, — я вздрагиваю. Каждый вечер, засыпая, я говорю: «Ну, мой всесторонне развитый, с гордыми, умными глазами, спокойной ночи». А просыпаясь, тут же вспоминаю его. Я сама не знаю, что это — любовь или сумасшествие. Во всяком случае «он» толкает на тысячу маленьких безумств. Это — как полет в неизведанное. От него то замирает, то чаще бьется сердце и кружится голова. Для тебя заново открывается мир. Наверное, любовь самое счастливое чувство. И я удивляюсь: как же это я могла раньше жить без нее? Как бедна была моя жизнь!

На днях после уроков я спросила у Марианны, что такое любовь. А она засмеялась и сказала: «Я сама не прочь узнать, что это за зверь, за которым все так охотятся».

Ах, Костя, так что же такое любовь? Почему она дарит такую огромную радость?

Ж. С.».

Шестеро из 10 «Б» дежурили в вестибюле, гардеробе и на этажах. Среди них Костя и Роман. Их пост — у главной входной двери. Беспокойно было только первый час, когда прибегали опоздавшие и каждому нужно было открыть дверь.

По распоряжению завуча главную входную дверь держали во время уроков запертой.

После второго урока к ним независимо, словно два королевских мушкетера, подошли дежурившие на втором этаже Чугунов и Черникин и попросили открыть дверь, чтобы покурить за углом.

— Никому не положено, — невозмутимо ответил Роман, не трогаясь с места. — И вам в том числе. Правила для всех одинаковы.

Чугунов и Черникин смерили Романа уничижительным взглядом и, ни слова не говоря, направились дальше все той же независимой походкой королевских мушкетеров.

Спустя четверть часа Черникин и Чугунов, оказавшиеся каким-то образом на улице, тарабанили в дверь. На шум пришел завуч, стал отчитывать ребят. Они объяснили, что их выпустила на минутку нянечка, а кто-то закрыл дверь.

— Ты зачем это сделал? — спросил Чугунов Романа, когда все вышли из учительской.

— Буду я перед тобой оправдываться, — проворчал Роман. — Много чести…

— Да это уборщица, наверное, сама и закрыла, — высказал предположение Костя. — Правда, Роман?

Роман не ответил.

— Но пасаран! — твердо заявил Черникин. — Этот номер ему не пройдет. При свидетелях обещаю!

… Накануне школьного вечера отдыха Женя носилась по школе как угорелая. Роман несколько раз пытался поговорить с ней — безуспешно.

— Некогда сейчас, Ромка, потом, потом, видишь, сколько еще надо успеть, — на ходу торопливо и возбужденно говорила она и скрывалась из виду.

Она мелькала то тут, то там: с одним о чем-то договаривалась, другого ругала, кому-то давала последние наставления. Но Роман не намерен был отступать. Он решил во что бы то ни стало объясниться с ней именно сегодня.

Уроки кончились, когда он снова подступился к ней:

— Женя, всего минуту… Это очень важно.

— Да ты с ума сошел! — изумленно уставилась она на него. — У меня ни минуты свободной… Неужели потом нельзя?

— Не хочешь, очень жаль, — огорчился Роман.

— Да не могу, о господи, занята, — всплеснула Женя руками. — Вот чудак человек…

Ни слова более не говоря, Роман круто повернулся. С непроницаемым лицом, холодным огнем в глазах, твердо сжав губы, он направился прочь. Он был ужасно, до слез обижен.

Катя метала громы и молнии. Подумать только, какой скандал! Какой стыд! Щеки у нее побелели от гнева, и, казалось, еще ярче загорелись темные глаза. Где Пономарев? Сейчас она ему покажет.

— А что случилось, Катюша? — заискивая, вьется вокруг Черникин, предвкушая скандал. — Может, нужна моя помощь?

— Иди ты знаешь куда… — сердится Катя и замахивается на него кулаком.

— Бей своих, чужие бояться будут, — хохочет Черникин. — Сейчас я его приволоку. Мигом.

Спустя минуту он привел Пономарева, растерянного и взлохмаченного, на суд праведный.

— Тебе поручали встретить старого большевика? — спрашивает Катя таким ледяным тоном, от которого бедняга даже вздрогнул.

— Поручали. Я встретил, — встрепенулся Пономарев, обрадовавшись, что ни в чем не виноват. У него была тайная мысль пригласить Катю на вальс.

— Ну и кого же ты встретил, балда?

— Как кого? Ветерана, — снова пугается Пономарев Катиного жесткого тона. — Того самого. Участника революции и гражданской войны. Он сам подтвердил, что участвовал.

— А сторожа нашего, Кирилла-и-Мефодия, ты раньше никогда не видел? Ну, старичка, к которому мы в седьмом бегали проверять ошибки. Он грамматику здорово знает…

— Не помню, может, и видел… — У Пономарева сразу упал голос.

Юрка Черникин широко открывает рот и глубоко дышит, якобы изнемогая от смеха.

— Он его под ручку от самого парадного тащил, — сообщает он. — Кирилл-и-Мефодий в рабочей робе. Не хочет идти, упирается, а он ему: идите, идите, вас ждут в президиуме, пожалуйте бриться… А я-то решил, что он его по твоему поручению волокет…

— Эх, ты, — говорит Катя, — ценитель прекрасного! Тициан, Рафаэль, Микеланджело, — передразнивает она. — Умники какие-то дверь закрыли, а настоящий ветеран в другую школу ушел. Оттуда позвонили, спасибо вам говорят.

— Это я закрыл, — признается бедняга Пономарев.

— Ладно, иди, — машет рукой Катя. — Что с тебя, Рафаэля, взять…

— Кать, а Кать, — взывает Пономарев с последней надеждой. — А может, дадите слово Кириллу-и-Мефодию? Он ведь тоже участвовал. Какая разница? Даже интересней. Свой все-таки.

— Постой-постой, — тихо говорит Катя и как завороженная смотрит на Пономарева. — Да знаешь, кто ты, Вовка? Ты гений. Ты мой светлый белобрысый ангел. Да ты знаешь, какая это будет сенсация! Ведь у нас никто не знает, что Кирилл-и-Мефодий наш собственный живой ветеран. А мы-то чужих приглашали. Где он? — почти кричит в восторге она.

— В президиуме на самом краешке уместился, — не в силах сдержать чувства, орет Черникин. — Бежим!

И все трое помчались по гулкому коридору к актовому залу.

Успех выступления Кирилла-и-Мефодия превзошел все ожидания. Оказалось, он воевал во время гражданской войны в армии Буденного, был знаком и с Ворошиловым. И все, что казалось такой далекой историей, вдруг ожило, приблизилось.

Удался и хроникальный киномонтаж по истории комсомола. После него состоялась товарищеская встреча смешанных команд из 10 «А» и 10 «Б», которая проводилась по подобию телевизионных КВН и за которую отвечала Женя Синицына.

Команда «Красная шапочка» состояла из девочек, а «Серый волк» — из ребят. Соревнования прошли оживленно. Болельщики горячились, выбрасывали над головами лозунги: «Нам не страшен Серый волк», «Спасайся, Красная шапочка!» Они до того расшумелись, что председатель жюри пригрозил удалить наиболее ретивых.

«Кто самый известный парикмахер в мире? — спрашивала представительница «Красной шапочки». Ребята чесали затылки. «Севильский цирюльник», неучи! А кому Айвазовский посвятил картину «Девятый вал»? Кто такой Рильке?»

«Сколько килограммов весил первый искусственный спутник Земли? — в свою очередь, наступали из команды «Серый волк». — Сколько ступеней имела ракета, доставившая его на орбиту?»

Девочки не терялись: «А сколько ступенек у крыльца нашей школы? В каких трех событиях яблоко сыграло решающую роль? Сколько стоит килограмм соли?»

Под общий хохот выяснилось, что никто не знает.

Затем было состязание на лучшее знание электроизмерительных приборов. Победили девочки, поскольку многие из них проходили практику на приборостроительном заводе. Команде-победительнице в качестве приза был преподнесен венок из сухих лавровых листиков, нанизанных на нитку. Каждому члену команды достался лавровый листик. Женя подошла к Косте — он был в спортивном костюме, явился на вечер прямо с тренировки, — лицо ее горело веселым оживлением, она разорвала свой листик надвое. Половину протянула ему:

— Побежденному от победителя. Прими, как залог твоих будущих побед.

— Спасибо. Постараюсь оправдать твои надежды, — торжественно заявил он и тут же отправил в рот подарок и принялся его старательно жевать.

— Ой, что ты делаешь, безумец?

— Так он надежней сохранится. Навсегда перейдет в мою плоть и кровь.

— Ну ладно, — успокоилась Женя, — тогда и я съем свой кусок. Только запомни, — она старательно жевала, — чтобы побеждать, нужно быть смелым.

В этот момент лицо Кости вытянулось. Женя оглянулась. Костя глазам своим не верил. К ним подходил, зловеще, как ему показалось, улыбаясь, артист, которого они с Романом обхамили в ресторане. Первым движением было сломя голову броситься прочь, спрятаться в толпе, испариться. «Вот так влип!»

Однако путь к отступлению был отрезан. И Косте ничего не оставалось, как взять инициативу в собственные руки.

Костя заторопился к нему навстречу.

— Женя, я сейчас. Здравствуйте…

— Здравствуй, простой советский рабочий. — Артист протянул Косте правую руку, а левой потрепал по плечу.

У Кости отлегло от сердца.

— Как поживаешь, браток?

— Хорошо, спасибо. Вы извините…

— Ничего, ничего, всякое бывает. Рад тебя видеть. А где же твой колючий приятель? Тебя я сразу приметил. «Ага, вот где, думаю, он попался, мой должник…»

— Мы хотели отдать деньги. Честное слово. Только адреса не знали.

— Какие там деньги! Пустяки. — Голос у артиста глуховатый. Разговаривая, он отрешенно улыбается краешками губ, видно по издавна усвоенной привычке, в то время как лицо его остается серьезным.

Затем артист подошел к Жене.

— … Вернусь и подожду тебя в вестибюле, — донеслось до Кости.

— Хорошо. Только обязательно приходи! — крикнула она ему вдогонку.

И, сияющая, подбежала к Косте. Такой веселой и счастливой он ее редко видел.

— Послушай, откуда ты его знаешь? — заговорила она, дергая Костю за рукав. — Ну, признавайся. Все равно заставлю. Не тебя, так его.

— Да так, случайно познакомились в одном месте.

— А почему он назвал тебя «простой советский рабочий»? — продолжала допытываться Женя.

— Почему? Гм, почему? Это привычка у него такая, — соврал Костя. — Он всех так называет. А ты-то его, собственно говоря, откуда знаешь?

— Откуда надо, — уже на ходу ответила она и, убегая, показала Косте язык.

В самом дальнем углу, за чудом сохранившимся со старинных времен разросшимся фикусом, одиноко сидел Роман. Артиста он не заметил, но вскоре после его ухода покинул свое убежище. Все какие-то другие. Вроде бы повзрослели. Это потому, что в своих лучших костюмах и платьях. У парней стали заметней усики, у девушек — фу, наваждение, язык как-то не поворачивается называть их девушками: всегда были девчонками, а то на тебе, девушки, — так вот, у девушек стрижка — ах, ах, закачаешься, подведенные глаза блестят, как у кинозвезд, а уж платья-то, платья — ко-рот-ко-ва-ты, не закрывают коленок.

Нет на них Великой Мымры. Не пришла. Жаль… Ее бы сюда вместо дворника с метлой в руках — враз бы вымела всю безнравственность, изжила бы под самый корень.

Гремит музыка. На коленки никто не обращает внимания. Чугунов в новом черном костюме и при зеленом галстуке. Скажите-ка, аристократ высшего качества, галстук нацепил и теперь боится пошевельнуться, словно на шею картину повесил, и улыбается. Черникин где-то раздобыл галстук-бабочку и носит ее как орден или по крайней мере медаль «За спасение утопающих».

Девочки оживленно щебечут, смеются, ревниво ловят взгляды мальчишек. В нетерпении ждут танцев. Кстати, когда волнуешься, в кровь поступает повышенное количество адреналина. Это надо организму для каких-то там целей. Вот стоишь ты, скажем, у стенки как истукан и ни о чем таком особенном вроде и не думаешь, слегка бледный или румяный — в зависимости от твоей конституции, — а в это время в твоем организме происходят всевозможные превращения — биологические, химические, физиологические и еще бог знает какие. Вон Синицына промелькнула, а у тебя пожалуйста, помимо твоей воли, словно невидимая рука в сердце переключила коробку скоростей: сразу пульс подскочил — тук-тук-тук — с семидесяти до ста ударов в минуту.

Мимо прошастал Черникин — от гордости раскраснелся. Как там у Беранже: «Румян, как яблочко». Галстук-бабочка съехал набок. С непривычки не замечает. Думает небось: не подходи — покорю. Прищурил на него глаза:

— Эй, Черникин, что потерял?

— Блондинку с синими глазами.

— Тю-тю…

Неужто и этот скоморох? Куда конь с копытом, туда и рак с клешней, ну, ну… А он-то думал, Юрик дурака валяет. «Здравствуй, Аленушка!» (Он один ее так зовет — Аленушка.) И обязательное ежедневное трогательное рукопожатие, которое с некоторых пор стало ужасно раздражать Романа.

Пошел дальше Черникин, к своему дружку Чугунову. Около него чувствует себя увереннее, этаким бывалым человеком. Воображает… Напоследок, чтоб порисоваться или с каким-то только ему ведомым намеком, спел сквозь зубы куплетик: «Стояло солнце высоко, а на горе сидела муха…»

На горизонте показался Пономарь. Славный малый, немножко, правда, несуразный. Высокий, в очках, уши торчат в разные стороны, брюки короткие, рукава короткие. Паганель. Как видно, он растет значительно быстрее, чем покупательная способность его родителей. Ну, а вот и достопочтенный Табаков.

— Вы куда, Константин Александрович?

— Радиолу наладить. Гуторят, сломалась, — не говорит, извиняется.

А вот опять промелькнула Синицына. Даже не смотрит в его сторону. Ах, Женя! Неужто ты ни о чем не догадываешься? А хочешь, Женя, он сожжет свою руку на медленном огне? И даже бровью не поведет. А хочешь, Женя, он вырвет из своей груди сердце и бросит к твоим ногам? Только бы ты подобрала. А хочешь, Женя, он выйдет на середину зала и во весь голос крикнет, что любит тебя? Безнадежно, отчаянно, горько. Как терпящий бедствие любит жизнь.

Не хочешь? Ну и не надо. А может, он серьезно, взаправду. А ты не подумала, как это жутко — отнять у калеки милосердие, у смертельно больного — надежду. За что же такая немилость?

А вот и твой Савельич притопал в старомодном отглаженном костюме (ватные, подложенные прямоугольные плечи и широкие, как две юбки на ногах, штаны). На лице скромность и скрытая умильность. Стоит и смотрит. Он и на тебя смотрит, Женечка. На свою любимицу. Ведь все мы у него любимчики. И ты, и Чугунов, и Костя. Один он, Роман, ему не пришелся по вкусу. Ну, да о вкусах не спорят.

А Марианна ушла сразу же после концерта. Видно, у нее что-то стряслось. Даже губы дрожали. У всех у вас ноль наблюдательности. Только горланить можете о любви к ближнему, сострадании, взаимопомощи (главным образом, в смысле содрать на контрольной).

А у Марианны, возможно, сложный роман. Фу-фу, что за каламбур! У нее тоже какой-нибудь там «сукин сын Дантес, великосветский шкода». Всю ее истерзал. Но она ничего, молодцом, держится.

Как же она тогда сказала? Ах да… «Только никогда не просите пощады. Не унижайте себя: у подлецов нельзя просить пощады». Умница ты, Марианна. Какая ты умница! Вот кто мог бы помочь решить — сказать или не сказать. Только разве перешагнешь эту пропасть?

Ведь любовь должна быть свободна от груза прошлых ошибок. «Друг мой Аркадий, не говори красиво». Груз прошлых ошибок! А если не груз? Если Суд Прошлых Ошибок? И ты не можешь ни к кому обратиться с апелляцией? Даже в Президиум Верховного Совета. Выбирайся сам из этого тупика и не отвлекай людей разными пустяками. В том-то все и дело, что пока ты сполна не рассчитаешься с прежними долгами, ты не имеешь права на Женю.

Ведь и Фантазерка тоже могла показаться кому-нибудь верхом совершенства. Чего уж там! Одержимая. Могла все забыть, как бы ослепнуть и оглохнуть, и идти к тебе, протянув вперед руки и счастливо улыбаясь.

А он тушевался и делал вид, что это его не касается. Сколько раз так было. Мелко, некрасиво, неблагородно. С ума можно сойти. Потерять товарища — плохо. Но потерять себя, свое лицо…

Она никогда не боялась выказать свое отношение к нему. А он молчал — язык прилипал к нёбу. Так уж и повелось с самого начала — не мог сказать правду. Какую правду? Нечего ему было ей говорить. Поэтому и спешил уйти. Неужели она ничего не понимала? А для классных кумушек одно это уже событие. Как же надо было тиранить ее — и все равно она ничего не видела и не понимала ничего. Или не хотела ничего видеть… И всегда готова была защищать его и их «дружбу» от усмешек и нападок. Для нее, как и для Савельича, в любви к ближнему начало всех начал.

Сколько же веков тому назад это было? Ведь когда учишься, живешь в особом мире, со своими особыми правилами. И конечно, со своим летосчислением, которое ведется не как у всех нормальных людей, а по четвертям и классам. И когда знакомишься, скажем, со своим сверстником, то первым делом спрашиваешь: «В каком классе учишься?»

— Добрый вечер!

С кем это Савельич так любезно раскланялся? Вроде смотрит в его сторону. Ах, поздоровался с ним. Поспешно ответил:

— Добрый вечер. Извините, пожалуйста!

— Задумались, — участливо улыбается старый лис. Будто о чем-то догадывается, будто и впрямь не помнит ничего об их тайной войне.

— Внимание, внимание! — чревовещает Черникин через микрофон. — По просьбе девушек танцы открываются вальсом. Право первого приглашения принадлежит нашим глубокоуважаемым представителям прекрасного пола. Ха-ха-ха!

Не может он ни минуты прожить, чтобы не свалять дурака…

Загремел школьный вальс. Любимый вальс всех учительниц Советского Союза. Как лирический марш их лучших собственных ожиданий, которые воплотятся теперь в другие жизни.

Стоп. Красный свет. Сигнал боевой тревоги. В его сторону идет, торопится Женя.

Сердце замерло, ухнуло в пропасть. Сердце вдруг как с цепи сорвалось, затарахтело, как сошедший с ума двигатель внутреннего сгорания.

Чистое ясноглазое солнышко катилось через зал, приближалось к нему. В розовой пушистой кофточке и коротковатой синей юбочке. И улыбалось безмятежно и радостно. Вот так всегда: она то уходит от него, отдаляется бесконечно далеко, так далеко, что он перестает верить, надеяться, ждать, то снова спешит, торопится, летит навстречу ему. Как ни в чем не бывало.

А ведь от резкой смены температуры лопается даже железо, разрушается гранит. А он человек… Э-э-э, да это она, верно, и не к нему идет, а к Савельичу. Вишь, как он весь засветился. И чего мнить зря о том, чего нет?

Чтобы быть достойным любви, самому надо быть на высоте. Разумеется, на невидимой. Так сказать, внутренне. Чистым, честным, не отягощенным разными там утомительными воспоминаниями. И чтобы твоя совесть не вела постоянно изнуряющего поединка с прошлыми ошибками, а за спиной неотступная тень не требовала ответа на всякие дурацкие вопросы.

Все должно быть строго на паритетных началах. А посему, Женя, ты уж извини его. Он не может принять такого щедрого дара. Да еще и при всех. Ты уж пригласи кого-нибудь другого. Ну, хотя бы Савельича. Старичок умрет от тихого счастья. А он пока пойдет и покурит.

Роман решительно повернулся и стал проталкиваться к выходу.

Улыбка дрогнула на веселом лице Жени. Она была уже рядом с Савельичем.

— Иван Савельич, пойдемте танцевать, — положила просительно ладошки ему на грудь.

Савельич мнется, глаза смеются.

— Я, Синицына, разучился. Подведу тебя. Какой из меня танцор?

— Как вам не стыдно, Иван Савельич, — в сердцах говорит Женя, и голосок ее наполнился горечью.

Савельич сразу сдался:

— Только, чур, не ругаться, если отдавлю ноги. Или, чего доброго, упаду с непривычки.

— Что вы, что вы, Иван Савельич, не упадете. Держитесь за меня крепче, — продолжает машинально улыбаться Женя, а сама ищет глазами Романа. И не сообразит, как расценить его поспешное бегство.

Кружатся, кружатся, кружатся пары. Пестрый быстрый хоровод разноцветных звезд.

А Роман у дома Жени кусал от досады кончики кожаных перчаток. Ему казалось, что сегодня, сейчас от него навсегда, невозвратно ускользает тот самый момент, когда все решается. Он не отступал, не уходил, не прятался от мучительных вопросов, но и не хотел больше игры, недоговоренности, неясности. Он шел навстречу развязке, торопил события, не считая нужным проявлять выдержку.

Зачем, зачем? Время не ждет. Только сегодня, только сейчас.

Ах, любовь, что же ты делаешь с человеком? Приносишь вместо радости одну только боль. Впрочем, никто в этом не виноват. Вот ведь как: когда что-то касается лично тебя, как трудно быть спокойным и насмешливым.

В который уже раз в нетерпении он посматривает на часы. Сейчас или никогда. Одиннадцать. Он так хорошо знал ее фигуру, что угадал ее в самом конце переулка еще до того, как рассмотрел.

Женя была не одна. С Костей, что ли? Да нет, Костя повыше и иначе одет. Ах да, ужасная догадка пронзила его. Ведь это, кажется, тот самый тип, которого он уже видел с ней. Несомненно, он.

Роман бросился к соседнему подъезду и скрылся в нем. О чем они говорили, он не слышал. Он только видел, как они держали друг друга за руки и как, прощаясь, этот растленный негодяй поцеловал ее. Женя обхватила мужчину двумя руками за шею, повисла на нем, подогнув ноги и, в свою очередь, поцеловала его. До Романа донесся смех этой низкой лицемерки. Женя побежала в свой подъезд и, обернувшись, помахала мужчине рукой. Тот ответил тем же и затем не торопясь отправился восвояси.

Когда он проходил мимо, Роман неожиданно выступил навстречу ему из темноты подъезда.

— Одну минуточку, гражданин, — глухо сказал он, сжимая кулаки и стараясь сдержать враз закипевшее волнение.

— К вашим услугам, — спокойно, с достоинством ответил мужчина, поворачиваясь к Роману и притрагиваясь пальцами к краю своей модной меховой шапки.

У Романа от неожиданности из горла вырвался даже какой-то хрипящий, квакающий звук. Кулаки сами собой разжались. Перед ним стоял тот самый артист, с которым они сидели за одним столиком в ресторане. Значит, он тогда действительно не обознался. Только никак не мог вспомнить.

— А-а, старый знакомый, — усмехнулся тот. — Честь имею. Чем могу быть полезен?

Роман вплотную приблизился к нему.

— Если вы еще раз подойдете к этой девушке, я изобью вас, — коротко и отрывисто, будто пролаял, произнес он. При этих словах он сжал кулак правой руки и поднял его на уровень груди. — Я вам, я вам… — Он не находил слов, задыхаясь.

— Ты что, дорогой мой, опять пьян? — холодно спросил до крайности удивленный артист. — С чего это угрожаешь мне?

— Нет, я не пьян. Но трогать ее не позволю! — Голос Романа срывался. Он никак не мог решить: ударить ему сейчас этого человека или продолжать выяснение отношений мирными средствами. — Зарубите себе на носу.

— Вот как! — обезоруживающе хмыкнул тот. — А сам-то ты какое имеешь к ней отношение?

— Это мое дело. Ясно? — В голосе Романа как-то неожиданно для него самого прозвучали умоляющие нотки, и он, пересиливая себя, закончил, стараясь говорить свирепо и грубо: — Имейте в виду: это для вас может плохо кончиться… Так что лучше ищите развлечения в другом месте…

Артист отступил назад, потом рассмеялся:

— Вот так номер! А что, по-твоему, Женя способна на такое? — заинтересованно спросил он.

— Женя — современная девушка, — отрезал Роман.

— Ты вот что, — миролюбиво, но властно сказал артист, протягивая вперед руку и с силой опуская книзу окаменевший кулак Романа, — кулаком не размахивай. А то сгоряча и вправду ударишь. Нехорошо получится. Все-таки я имею шесть боевых орденов. Давай договоримся: наш разговор я сохраню в тайне. — Он снова как-то странно хмыкнул. — Даю тебе слово: у меня с Женей самые чистые, самые дружеские отношения. Поверь, такое бывает. И не волнуйся, не я твой соперник. — Он снова хмыкнул и кончиками пальцев толкнул одеревеневшего, качнувшегося Романа в плечо. — Будь здоров, браток…

Это, конечно, было изумительно. Бледная, высокая, поджарая дама приняла Марианну за школьницу. Она так и сказала, улыбнувшись ей искусственной, заученной улыбкой:

— Проходи, девочка. Комната Романа вторая направо.

Марианна быстро взглянула на нее, улыбнулась про себя. Остальные — Роман, Костя, и Женя — переглянулись и тоже промолчали. Девочка так девочка. Так даже лучше. Прошли гуськом в комнату Романа.

— Чувствуйте себя раскованно, — сказал он, хотя сам держался не совсем свободно.

Марианна — сама естественность — стала просматривать иллюстрированный журнал с яркой обложкой. С интересом обернулась к Роману:

— Ты читаешь по-английски?

— Читаю, — ответил Роман. Как будто это и так было не ясно.

Женя рассматривала картинки на стенах. Костя с видом завсегдатая, друга дома, опустился в глубокое мягкое кресло.

— Чем нас здесь угостят, кроме вежливости, которая ничего не стоит, но ко многому обязывает? — спросил он, стараясь говорить развязно.

Во рту у него вкус жженой резины. Настроение серое и кислое. Ничего не случилось. Просто после последнего своего послания Женя стала сторониться его. Первой не заговаривала. Куда-то улетучились ее непосредственность и простота. Вот такие девчонки — сами разоткровенничаются, а потом им стыдно. Костя чувствовал себя уязвленным, но старался не подавать виду.

— Будет кофе, сандвичи и сигареты, — неловко улыбнулся Роман и развел руками. — Желающих борща — прошу на кухню.

Последнее адресовалось непосредственно к Косте. Тот удовлетворенно кивнул и потер ладони:

— Сандвичи — это хорошо! И чем больше — тем лучше.

Роман ушел. Беседа без него не клеилась. Собственно, вся компания появилась здесь случайно. Марианна услышала, что Роман неплохо играет на гитаре, и пожелала его послушать. «Пожалуйста, — сказал Роман и посмотрел ей прямо в глаза. — Мы можем зайти после уроков ко мне, и я с удовольствием сыграю вам все, что умею: блюзы, вестерны, цыганские романсы, русские, аргентинские, кубинские и другие народные песни».

Марианна приняла приглашение.

Роман вернулся с кофейником и стал разливать по чашкам густой, ароматный кофе. Женя ни с того ни с сего вскрикнула:

— Ой, Ромка, а где же у тебя окно?

— Окно? — нарочито удивленно переспросил Роман, поднимая брови. — Мне нравится без окна. Здесь, как в барокамере… Ничто не отвлекает от раздумий.

Костя и Марианна тоже с любопытством стали оглядывать стены — окон в комнате действительно не было. Костя раньше этого как-то не заметил. Марианна деликатно молчала, хотя и на ее лице появилось выражение некоторого недоумения и немого вопроса.

— Мне еще предстоит прорубить свое окно в Европу, — пошутил Роман. — Но пока, как видите, обхожусь и так. Пейте кофе…

Он взял электрическую гитару, тронул пальцами струны, и негромкие аккорды заполнили комнату. И остались в ней. Потому что им некуда было улететь — со всех сторон их окружали стены. Роман негромко и без вдохновения спел две песни на английском языке, похожих, как близнецы, одна на другую, отложил гитару…

— Не поется, — виновато сказал он. — Не в форме, наверное.

— Надо было самому выпить кофе, — сказал Костя.

— Если бы вдохновение приходило после чашки кофе! — Роман смотрел на раскрытый журнал в руках Марианны. — Вы тоже знаете английский? — улыбнулся он ей.

— Да.

Разговор как-то непонятно стал прыгать с одного предмета на другой, пошел неожиданными скачками и зигзагами.

— А почему мы не переводим многих хороших писателей? — спросил Роман.

— Ты хочешь во всем видеть противоречие, — улыбнулась Марианна. — Да, какой же ты наивный. Даже у хороших авторов есть слабые книги.

Вот так она всегда, как опытный фехтовальщик выбивала шпагу из рук.

— А вот скажите, — Женя, довольная, хлопнула в ладоши, — можно ли отсутствие убеждений и равнодушие к общественным делам считать тоже мировоззрением?

— Конечно, можно, — подхватил Костя. — Это и есть мировоззрение обывателей и мещан. — Он не без торжества взглянул на Романа.

— Браво, браво! — закричала Женя и снова захлопала в ладоши. — Один — ноль в нашу пользу!..

Она сидела на стуле, закинув ногу на ногу. Взгляд Романа как бы застал ее врасплох, и она машинальным движением потянула край короткой юбочки.

— Ты чего? — удивился Роман. — Тоже мне, приходят в гости и оскорбляют… Уж если диспут, то по всем правилам.

Стоило Роману обмолвиться о диспуте, как они наперебой стали со всеми подробностями рассказывать о нем Марианне. Не поймешь, что в ее глазах, — смотри не смотри. Они словно две живые быстрые мохнатые зверушки. Сейчас они присмирели, спрятались вглубь, а через минуту метнутся туда-сюда, заволнуются. Чего уж там: они красивые, эти зверушки. Очень красивые. Пугливые и гордые до невозможности.

— А Роман встал и пошел себе через весь класс. Мымра глаза вытаращила, не сообразит почему. — Женя в восторге. Забыла, что в те минуты ей было не до смеха, сердце колотилось, как после стометровки. — «У меня, говорит, голова болит…»

— Правда, голова заболела? — чувствовалось, неспроста поинтересовалась Марианна.

Роман простодушно ухмыльнулся.

— Не-а. Надоело. Сидим жуем прописные истины. Ладно, думаю, куда ни шло. А тут эта… — Роман хмыкнул. — У нее что ни слово — комок глины. Не проглотишь. Ну, инквизицию учинила. Лучше не придумаешь. Череп нашей Великой Мымры устроен таким образом, что она не допускает даже мысли, что кто-то из учеников может быть умнее ее или больше знать. Это как бы предопределено заранее, заложено в природе наших отношений. Ибо она учитель. А мы ученики.

— А что тебя возмущает? — Марианна удивленно посмотрела на Романа. — Допустим, некоторые перегибают палку, но стоит ли из-за этого впадать в панику?

— А-а-а-а, — досадливо покривился Роман. — Я не о том. Ограниченность все приводит к общему знаменателю. Лучшие правила морали обесцениваются, когда инструкции по их применению разрабатывают дураки. — И вот тут-то Роман и бросил фразу, которая вызвала общий смех: — А они ведут холодное существование…

Мысль оказалась бесспорной во всех отношениях и какой-то успокаивающей.

— Между прочим, — Роман в запальчивости напоследок выбросил козырного туза, — из учеников выходят академики, писатели, конструкторы, а из Мымры уже никогда ничего не получится. Ее эволюция идет в обратном направлении. Она деградирует от человека к обезьяне.

Это уж было настоящей дерзостью, неоправданным вызовом.

— По-твоему, тактично при мне так грубо отзываться о другом учителе? Да еще у себя дома… — Марианна нахмурилась, отложила журнал.

И все почувствовали какую-то неловкость и укоризненно посмотрели на Романа.

— А между прочим, — толкует Роман, нисколько не смутившись, — давайте условимся. Или откровенный разговор на равных, или один из нас тотчас умолкает. И становится примерным школьником.

Марианна — все та же царственная осанка. Только вспыхнула розовым пламенем.

— Нахал ты, Роман, — сердито сказала Женя.

— Не обращайте внимания, — попросил Костя. — С ним это случается. Теряет чувство меры.

Ну конечно, они приняли сторону Марианны. Хотя, казалось бы, в его доводах больше логики и здравого смысла. А Женя? Смотрит на тебя, и кажется… черт знает что кажется! Нет, уж лучше не обманываться на сей счет. А потом — на тебе! — не как-нибудь, а решительно, категорически возражает. Просто руки опускаются. Вот и попробуй разберись, что она за человек. Не девчонка, а парадокс.

— Извините, я этого не хотел, — тихо, не сказал — попросил он. — Погорячился.

Женя как-то по-особенному улыбается. На нее и смотреть необыкновенно приятно, когда она улыбается.

— Я не сержусь, — кивнула Марианна. — Ведь ты не меня, а себя мог унизить тем, что вышел за рамки приличия.

Ах, Марианна, ты умеешь то, на что никогда не способны многие. Они умеют зажигать огонь, строить жилища, командовать, ругаться, делиться пищей, отвечать на удар ударом, то есть делать все, что унаследовали, от далеких и близких предков и чему научились сами. Но им с огромным трудом дается такая простая, в сущности, вещь, как способность дружески покритиковать чужую ошибку и помочь исправить ее. Грубость от людоеда.

— Пожалуйста, — снова как ни в чем не бывало роняет Роман. — Это, конечно, так, но все-таки равноправие прежде всего.

Марианна подавила улыбку. Посидели еще некоторое время. Поговорили о том о сем. Вновь вернулись к литературе. Вернее, к поэзии.

— А знаете, когда я по-настоящему почувствовал, что такое поэзия? — мечтательно говорит Костя. — Совсем недавно. Странно, верно? Забрел недавно на Всесоюзную выставку…

— Костя, ну, пожалуйста, не тяни кота за хвост, — просит Женя.

— А я не тяну, — деловито возражает Костя. — Случайно забрел в павильон печати, вижу, какая-то серая коробка, написано: «Голоса писателей». Ну, нажал кнопку, слушаю. А когда заговорили Маяковский и Есенин, вот тут я и понял наконец, что такое поэты и что такое настоящая поэзия. Два часа стоял, слушал все заново, пока не прогнали.

— Монолог Хлопуши? — напомнила Марианна. — «Пропустите, пропустите меня к нему, я хочу видеть этого человека…»

— Ага. Даже все внутри переворачивается.

— А что Маяковский читал? — быстро спрашивает Женя и смотрит удивленно и чуточку виновато. — Подумать только, а я и не знала, что записаны их голоса. Что же ты мне раньше не сказал?

— А у Маяковского про звезды. — Костя мечтательно смотрит в потолок. — А вот что именно — убей, не помню.

— «Послушайте! Ведь если звезды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно?» — декламирует Марианна.

Она уже в своей стихии. Это в самом начале Роман заразил ее своей церемонностью.

— Сила! — восхищается Костя.

«Удивительно, — недоумевает Роман, — как соединились в Косте два таких разных увлечения — бокс и стихи. А загорелся-то как!»

А Костя и впрямь разошелся. Читает стихи все подряд — и свои, и чужие. Даже руками размахивать стал, — куда делась его обычная сдержанность… Раскраснелся, глаза блестят. Так и сыплет.

— А теперь Маяковского. Женька, это специально для тебя… О любви.

«Вот ведь он каким может быть, — думает Роман. — Совсем другой человек. Будто в первый раз встретились…»

— Костя, я тебе завтра же пятерку поставлю, — смеется Марианна.

И Женя тут же звонко вторит ее смеху.

— Что вы, что вы, Марианна? — пугается Костя. — Я же не для отметки. А просто так, для вас… — Он окончательно тушуется.

А Женя не сводит с него влюбленного взгляда.

Провожать гостей Роман не стал — только до лифта. Вернулся к себе.

Гости давно ушли, а он и не знает — светло или темно сейчас на улице. Наверное, уже стемнело, выходить в другую комнату не хотелось. Они ушли к свету, на простор улиц, а он остался один, как осел в стойле, в своей комнате без окон, наедине сам с собой.

И ему нечего сказать себе. Решительно нечего. Был обычный разговор, а почему-то остался неприятный осадок. И ощущение, будто наткнулся на степу и все идет, идет, спотыкаясь, чтобы обойти, обогнуть ее, а конца у стены нет.

Очевидно, недосказанность и вызывала прилив этого приглушенного раздражения. Женя опять была против него. В чем же дело? Неужели виновата несовместимость точек зрения? И из-за этого она постоянно уходит от него, выскальзывает в самый последний момент. Он готов был возненавидеть себя. И ее.

Смотрит на тебя — заодно с тобой. Все в ней кажется ясно, чисто, знакомо, близко. Вся высветилась, как солнышко на ладони. Ты даже рот разинешь от удивления — но нет, уж лучше не обманываться на сей счет. Она не такая. Умеет стоять на своем. И ни за что на свете не хочет уступить ему ни в чем, ни на полмизинца.

Он и не требует от нее уступок. Пожалуйста. Он за то, чтобы она оставалась при своем мнении, а он — при своем. Это не мешает ему. Но почему же она прямо-таки восстает каждый раз против него?

Сегодня, кроме открытого разговора, был еще один — без слов, взглядами. Как бы он звучал, если перевести его на язык слов, припомнив, что каждый из них говорил раньше? Ну-ка, пофантазируем.

Марианна. Мальчики, все равно надо верить. Не верить — последнее дело. Даже когда отчаянно, безнадежно трудно, все равно надо верить — так не бывает, чтобы не осталось хоть самой маленькой соломинки, за которую можно ухватиться и которая все-таки вызволит из беды, пропасти или отчаяния.

Только никогда не просите пощады. Не унижайте себя. У подлецов нельзя просить пощады.

Костя. А мне просто интересно наблюдать и делать выводы. Я все понимаю, да, да, понимаю. Отчего так оживлена Женя, и почему скуксился Роман, и почему на Марианну временами нападает такая отчаянная задумчивость. Виной всему гибельные для всего сущего «чуйства». Если хотите сохранить бодрость духа и хорошее настроение, не поддавайтесь им. Держитесь. За землю. Или за воздух. Что одно и то же, с точки зрения химии или физики.

Женя. А я ничего не понимаю. Ей-ей, не понимаю. Даже голова кругом идет. Ну, чего ты, Роман, добиваешься? Чего тебе надо? Почему ты не хочешь быть, как все? И вообще ты как-то странно смотрел сегодня на Марианну. Нет, я ничего. Просто со стороны это кажется немного подозрительным.

Роман. А вы видели мышь в ловушке? Или, как она там зовется, в мышеловке. Нет? Посмотрите в мои глаза. В них только слабый отблеск того, что у меня в душе. Сумятица и полное расстройство рядов. Войска то в панике разбегаются, то готовы сражаться до последнего вздоха.

Глупо, правда? Наверное, не так. Чего не придет на ум, когда тебя всего лихорадит, как при тропической малярии!

Роман машинально взял в руки гитару, глухо звякнули струны. Мир полон звуков. Только здесь, в комнате без окон, идеально тихо. Но все равно, он пытается верить, что сквозь космос к нему летят звонкие золотые бубенчики весенней капели. Все ширится и ширится, заполняя Вселенную, гимн необъятной, всечеловеческой любви, которая поглотит все и в которой без остатка растворятся и исчезнут сомнения, тревоги, несбывшиеся надежды, горечь, боль — все, все, все…

И эта тень, что стоит за его спиной как безнадежный страж, как мучительное испытание самому себе.

И этот дурацкий вопрос, который сидит в нем унылой занозой и не дает покоя ни днем ни ночью: сказать или не сказать?..

В маленькой Костиной семье нередко не хватает денег, и поэтому день, когда мать приносит получку, особенный. Праздничный. Мать обязательно покупает что-нибудь вкусное.

— Давай, Костик, подобьем наш бюджет, — говорит она озабоченно.

Они начинают вместе подсчитывать и пересчитывать. Что и говорить… Их бюджет как короткое одеяло: или ноги, или плечи остаются открытыми.

— Ничего, сынок. Начнешь работать, тогда мы заживем получше.

— Точно, мама. И первым делом купим тебе новое пальто.

— Долго же, сынок, мне ходить в старом, — улыбается мать.

— Что ты, мама?! Через полгода пойду работать. А учиться буду на вечернем!..

— А может, начнешь зарабатывать, так и женишься сразу? Тогда уж не до матери будет… — говорит она шутливо.

Ее беспокоит, что Костя, как видно, не проявляет интереса к девочкам. Ну, решительно никакого. Она пробует вызвать его на откровенный разговор. Но Костя не хочет. Он избегает — нет, не то слово, а как-то смущается обсуждать с матерью эту тему.

— Может, и невесту себе уже присмотрел? — высказывает мать предположение. — А что? С виду ты уже форменный жених.

— Да ну тебя, мама! Вечно ты выдумываешь! — возмущается Костя. — Пойми: некогда мне девчонками заниматься. Сама знаешь, как занят.

— А эта, рыженькая такая? Славная девушка… — Взгляд у матери совершенно невинный, но это-то ее и выдает.

— Да мало ли у меня в классе товарищей, — досадует Костя. — Кончай, мама. Какая еще рыженькая?.. Все мы рыженькие…

И вот первый раз в жизни Косте выдали заработанные во время производственной практики на заводе семнадцать рублей.

Игорь Чугунов предложил сброситься на подарок учителю астрономии.

— Братцы, у него юбилей — пятидесятилетие. Сознательные мы или не сознательные? — провозгласил он. — Предупреждаю: взносы добровольные. Гоните кто сколько может.

Костя отсчитал от тоненькой пачечки три рубля.

К Чугунову подошел Роман, протянул все полученные им деньги:

— Держи. Я в них не нуждаюсь. Честное слово.

Чугунов оглядел его с ног до головы, помедлил, взял деньги, прищелкнул языком, подбросил на ладони и, ни слова не говоря, приобщил к остальным. Присутствовавшие при этом ребята отвели взгляды. Роман круто повернулся и отошел.

Костя долго размышлял, как истратить первую в жизни получку. Пустить ее сразу в расход и заявиться домой с подарками для матери и разными вкусными яствами? С мечтой о транзисторе он распрощался до лучших времен. А может быть, купить туфли? Сколько эти ни трет ваксой, трещины все равно видны. Да и фасон, что ни говори, староват. В театре ему все время хотелось как-нибудь спрятать ноги. На заводе или в школе туфли еще ничего, но вот в театре…

Он пришел, когда мать была уже дома. Она готовила на кухне обед.

— Мама, — сказал Костя сдавленным голосом.

— Что, сынок?

— Мама, а я вот деньги принес.

— Какие деньги, Костенька? Откуда?

— Да вот заработал… Получил первую зарплату.

Он протянул тоненькую пачечку матери, она взяла не сразу, а тревожно посмотрела на него. Он покраснел:

— Ну бери, чего же ты не берешь? Честно заработал. На заводе. Первая получка.

Она взяла деньги в пригоршню двумя руками. И не двигалась. Взгляд ее стал застывшим, неподвижным. Плечи как-то ссутулились.

— Ты чего, мама? Честное слово, сам заработал…

— Я не о том, Костя…

Она положила деньги на стол и долго молчала. Только стали вздрагивать узкие плечи. И Костя молчал. Когда мать вспоминала отца, он ни о чем не спрашивал ее и не утешал. Он был уже достаточно взрослый и понимал, что ничем не может утешить мать. Поэтому лучше переждать.

А мать все-таки купила ему на эти деньги туфли. Удивительный она человек — ведь он ни разу даже не заикнулся о своем желании.

Послание двенадцатое. Табаков — Синицыной.

«Привет Вам, синьорина!

Поздравляю. Теперь мне все понятно. То-то же, на лабораторных занятиях по химии я что-то спросил тебя, а ты даже ухом не повела — задумалась. Ты была далеко. Там, где резвятся амуры и купидоны, позванивая золочеными стрелами.

Я понял, мы с тобой совсем не знаем друг друга. Вернее, знаем только одну какую-то грань. Обыкновенную. А главная, сокровенная, остается за семью печатями.

Ты спрашиваешь, что такое любовь? Пожалуйста. Красивое украшение на новогодней елке.

Или роковая страсть? Звездные «чуйства»? А может быть, попросту собачьи эмоции?

Нет, я, конечно, не прав. Любовь — это высшая награда. И ты торопишься получить ее из рук судьбы. А ведь ее надо заслужить. А ты еще ничего не успела сделать.

Женя, а если всерьез: я не верю, что ты любишь кого-то. Не могу в это поверить. Даже допустить эту мысль.

Неужели ты уходишь от нас в какой-то другой, таинственный мир? Из которого нет обратного пути? Очевидно, ты ошибаешься. Как и я каждый день ошибаюсь в себе. Постоянно удивляюсь: неужели это я такой?

Если бы ты только знала, сколько во мне нерешительности. Проклятая черта… Сам понимаю: один смелый поступок способен выразить больше, чем самые смелые откровения…

Ты спрашиваешь, что такое любовь? Какой облик у этого мифического существа? Какие глаза? Как у Марианны? Большие, темные, чуткие. Или как у тебя, словно море под ярким солнцем? Какой расчетный алгоритм этой задачи? И какая современная вычислительная машина может решить ее? А никакая, даже самая сложная. И никакие перфокарты или магнитные ленты не выдадут тебе желаемого результата. Вот так.

Только ты сама, своим умом и сердцем можешь найти искомое. Соединить необъятное в один неведомый фокус — любовь. Никто тебе не объяснит, какая она и почему мы должны проходить в поиске истины весь мучительный путь человечества, открывать для себя все заново. Может быть, в этом и заключается счастье?

Да, наверное, так и полагается. Если хочешь по-настоящему узнать, что такое полет, — лети сам…

А вот я никак не могу объять умом весь этот мир, вместить его целиком таким, какой он есть, в самого себя. Все во мне путается, противоречит одно другому. То, что казалось решенным вчера, сегодня оказывается загадкой; то, что вчера было прозрачно-чистым и ясным, сегодня как стекло под дождем. Мир меняется? Или я? Или мир и я одновременно? И я никак не могу найти общий, единый для нас ритм. И моя жизнь становится порой до боли несовместимой, не пригнанной к нему. Долго ли так будет продолжаться? Говорят, переходный возраст. Чудное определение. А что же тогда непереходное, вечное?

Твое воображение занимает любовь.

Способны ли мы на такое же сильное и красивое чувство, как Ромео и Джульетта? Но мы не такие, какими были они. И мы не такие, и мир другой…

И на пути любви встали тысячи новых, иных испытаний. В какую же пропасть ты бросаешься вниз головой?

Я не отговариваю, не останавливаю, но предупреждаю. Не торопись с выводами. Не спеши. Не обманись. Ты требовательна, и при ошибке расплата будет жестокой.

Видишь, я даже не спросил, кто он…

Я понимаю — любить может только достойный, и достоин любви тоже достойный. И да здравствует современная Джульетта и ее Ромео!

К. Табаков».

Костя стоял на углу неподалеку от ее дома, зная, что Женя должна пройти мимо, и тогда они пойдут в школу вместе. Ему было отвратительно собственное малодушие, и все-таки он пришел на этот угол, где была булочная, откуда всегда так вкусно пахнет теплым мягким хлебом и поджаристой хлебной корочкой, и теперь делал вид, что наблюдает за работой снегоочистительной машины. Но Женя появилась не одна, а с Катей. Они жили в одном доме. Женя то сшибала сумкой сосульки с подоконников, то била белыми сапожками по снежным комьям, которые попадались на пути. Глаза ее задорно блестели, а щеки раскраснелись. Но вот сумка вырвалась из руки, и она тут же скомандовала:

— Костя!

Костя, не мешкая, бросился за сумкой.

— Я возведу тебя в ранг моего рыцаря, — пообещала Женя.

Костя не мог понять, почему Женя оставила без внимания его последнее послание. И если бы не он сам вручал его ей в собственные руки, он усомнился бы: да читала ли она его вообще?

Оказывается, он возлагал на это послание кое-какие надежды.

Никогда до сих пор уроки не тянулись так долго. На последней перемене он подошел к Жене и дрогнувшим голосом спросил, видела ли она новый фильм и не хочет ли посмотреть. Кое-кто из десятиклассников был поблизости. И Костя спиной чувствовал (или ему только казалось?) любопытные взгляды ребят. Но Женя, нимало не смущаясь, как будто речь шла о самом обычном, бросила:

— Встретимся в пять на углу, у булочной. Роман тоже пойдет?

— Да, наверное, — пролепетал Костя и отошел в сторону.

— Свиданьица назначаем? Гусарим? — подмигнул сочувственно Юра Черникин. — А у мамы разрешения спросил?

— Отваливай, — проворчал Костя. — Гоняешь языком воздух, смотри — прикусишь…

— Ну-ну, — примирительно хмыкнул Юра, — так уж и прикушу. Я сам как-то притопал домой в три часа ночи. Отец открыл дверь и спрашивает: «Тебе сейчас уши надрать, кавалер, или утром?» А у меня рот до ушей. «Ладно, говорит, прощаю на первый раз. Иди спать». А теперь удивляюсь: и почему все-таки он меня тогда не выдрал?

… Во время фильма Костя плечом касался плеча Жени и боялся пошевелиться, чтобы она не отодвинулась. Тогда исчезло бы это удивительное ощущение близости, которое так приятно волновало.

Они вышли с толпой из кинотеатра, и Роман достал из кармана пачку сигарет. Со скучающим видом затянулся, пустил вверх сильную струю дыма.

— Ты давно куришь? — спросила Женя.

— Нет, не очень, — ответил Роман. — А что такого?

— Ничего. Не выношу табачного дыма. И еще когда некоторые воображают…

— Я не воображаю, — возразил Роман. — И вообще это не существенно. — Он выбросил сигарету в урну.

— Посмотрим киновитрину? — предложила Женя, увлекая Костю и Романа к стенду с кадрами новых фильмов, поблизости от входа в кинотеатр.

Рядом с витриной группа длинногривых парней без головных уборов развязно хохотала на всю улицу. Воротники пальто у них подняты, в зубах сигареты.

— Я смеха ради: «Есть лишний билетик?» — рассказывал один из них, рослый, в шапке, надвинутой на самые глаза. — «Есть, — отвечает. — Вам нужен? Возьмите, пожалуйста». Беру и прохожу дальше. А она пискляво так: «А деньги?» — «Какие деньги?» — «За билет». — «Какой билет? Он ведь лишний!..»

В этот момент к нему подошла невысокая девушка.

— Ну, чего тебе? — грубо спросил он.

— Отдай деньги, — попросила она. — За билет.

— Какой билет, какие деньги? Чего пристала? — Он снова сплюнул и достал пачку «Казбека». — Вот свидетели. Ничего я у тебя не брал. Ты меня, дурочка, с кем-то попутала, — ухмыляясь, продолжал парень.

Костя, Роман и Женя подошли ближе, вплотную к группе.

— Отдай сейчас же деньги! — возмущенно потребовала Женя, протискиваясь в круг. Она оказалась напротив высокого. Из-под шапочки у нее опять выбилась прядь золотистых волос. — Мы все слышали. — Она кивнула на Костю и Романа, которые последовали за ней. — Как ты сейчас хвастал, что взял билет, а деньги не отдал.

— Ничего вы не слышали, — с угрозой процедил парень, — проваливай-ка лучше подобру-поздорову, а то получишь по мыльнице. — Растопыренными пальцами пятерни он толкнул Женю в грудь.

Она отшатнулась, но устояла на ногах.

Роман рванулся вперед, перехватил его руку. Потом стал в стойку, вытянул вперед левую руку со сжатым кулаком, правый кулак поднял к подбородку. Все, опешив, смотрели на него, не вполне понимая, зачем он все это делает.

— Раз-два, — вслух скомандовал сам себе Роман и, точно прицелившись, нанес сильный удар в челюсть парня.

Тот как подкошенный грохнул оземь. Компания его отпрянула, застыла в напряженном ожидании, готовая, в зависимости от дальнейшего развития событий, немедленно броситься врассыпную или вступить в драку. Поверженный поднялся на ноги. Ни слова не говоря, полез в карман, вытащил полтинник, протянул испуганной девушке:

— Пожалуйста, могу свой отдать.

Куда только делась его наглость!

— Ловко ты его! — воскликнул Костя, когда они отошли. — Чистый нокаут. Поздравляю. Твоя первая победа.

— Наплевать. Я разучил прием, зачем же пропадать таким ценным знаниям? — с некоторой небрежностью заявил Роман. — Помнишь, у Чехова? Если в первом акте на стене висит ружье, в последнем оно обязательно должно выстрелить.

Возбужденные, перебивая друг друга, они долго обсуждали каждую деталь «приключения», будто бы оно и в самом деле было комическим.

— Я не поверил своим глазам, когда увидел, как смело ты заспорила с этим хулиганом.

— А ты, Ромка, к-а-а-ак ударишь его…

— Сугубо по-деловому. Я его прямым правой…

— Молодец! Вот не думала, что ты так можешь… А Костя стоит бледный, испуганный.

— Я не испугался, я соображал, как поступить.

— Долго же ты соображаешь. Здесь не секция бокса, где все по правилам. Этот тип мог и ножом пырнуть, — заметил Роман.

— А если бы нас в милицию забрали? — спросила Женя, лукаво пригибая голову. — За мелкое хулиганство. Ведь ты первый ударил.

— Ну нет, — засмеялся Ромка. — Живым я бы в руки не дался… Помню, у нас в классе один парень подрался с хулиганом, его же самого потом и разбирали.

Есть своя неизъяснимая прелесть в воспоминаниях о былых школьных проказах. Стоило начать и… пошли-поехали: «А помните?», «А помнишь?»…

И о том, как однажды спустили с потолка букет цветов на голову Савельичу.

И о том, как среди версальцев на рисунке в учебнике истории дорисовали историка и боялись его гнева. А он обрадовался, что похож…

Вспомнили о том, как когда-то на химии вызвали Черникина и спросили, как получить водород. Он урока не выучил, но не растерялся:

«Воду подогреваем, кислород улетучивается, водород остается».

«Садись, молодец, — похвалила учительница. — Ставлю тебе пятерку. Подогреваю ее. Тройка улетучивается, двойка остается».

— А помните, как мы намазали доску воском? — радостно вопрошает Костя. — Мымра начала писать. Ничего нет. Вызывала меня. Я пишу на чистом участке — пожалуйста. Она стоит удивляется. В те времена Мымра была добрей, ледниковый период еще не начался.

— А знаете, она, возможно, по-своему и неплохой человек, — неуверенно говорит Женя. — Может, мы сами виноваты.

— Ну, знаешь ли…

Да, тогда, в девятом, Мымра была другой. Улыбалась их шуткам, прощала скрепя сердце их дурацкие выходки. Когда они вступали в комсомол, она сама своей собственной рукой старательно написала на доске образец заявления о приеме, а сколько раз украдкой она сообщала им темы сочинений и контрольные задачи!

Она старалась быть участливой и полезной, а они решили, что она заискивает перед ними. Не оценили ее…

У Жени миллион терзаний и ни минуты свободного времени.

Во-первых, шефский концерт на заводе. Во-вторых, подготовка закрытого комсомольского собрания. В-третьих, репетиция. Уроки. Английский. Семинар в Доме комсомольца-школьника. С ума можно сойти!

И еще ведь зима, зима на дворе. Снегу насыпало. Утонуть можно. На ветках деревьев, на проводах, на балконах, на карнизах домов пушистые белые подушки. Чудо!

Настроение — как перед праздником. Ну, кто бы объяснил, почему вдруг ни с того ни с сего так хорошо, такая свежесть на душе. Вокруг снег, а настроение такое, словно вокруг цветы. Сплошное море подснежников.

Ах вот оно что… Они, правда, как всегда, спорили, но еще никогда, никогда он так щедро, так дружески не улыбался. Еще никогда он не говорил с таким откровенным признанием в голосе, с такой нежностью и любовью, что она чуть не задохнулась от охватившего ее чувства. Хоть слова были и самые обыкновенные. Но просто сказаны, очевидно, от всего сердца.

От этого даже приплясывать хочется, закружиться на месте, петь, дурачиться, поделиться со всем миром тем, что переполняет тебя.

А вокруг снуют, носятся, чинно прохаживаются ученики и ученицы всех десяти классов. Потому что идет большая перемена. Как дикая орда на штурм крепости, многие бросились в буфет. У старшеклассников перемещение из аудитории в аудиторию. Решаются тысяч спорных вопросов. Шум, гам, суета.

Некоторые уткнулись носами в книги. Сейчас их лучше не трогать. А если вам не ясно, почему — значит, вы не знаете, что такое школьная перемена. Это спасательный круг для тех, кто не успел что-нибудь выучить. За пятнадцать коротких минут постигается все — сложные формулы, мудрые правила, серьезнейшие законы…

Школьная перемена. Самая неподходящая обстановка, чтобы стать ненормальной от счастья. Опустила голову, быстро прошла в одну сторону, в другую. Только бы никто не окликнул. Ведь у нее сейчас все на лице написано. Возможно ли так радоваться?

— Женя! Синицына!

Оглянулась. Марианна. Как всегда, идеально выглядит. Лицо веселое. Посмотрели друг на друга и ни с того ни с сего рассмеялись. Только Женя смеялась дольше, чуть не до слез.

— Ты чему, Женя, так радуешься? — спросила Марианна с пониманием: мол, можешь и не говорить, я и так догадываюсь.

— А я и сама не знаю, Марианночка, просто у меня очень хорошее настроение.

Стоят и смотрят друг другу в глаза и улыбаются, как две задушевные подружки.

— Ты не видела Романа?

— Он только что пошел в кабинет физики. Позвать, Марианночка?

— Позови. Впрочем, нет. Передай, что я просила его прийти на репетицию. Ромео некому играть. Уговорим его. А?

— Давайте, Марианночка. У него получится. Он ведь занимался в драмкружке.

— Я тоже так думаю. А то на репетиции ходит, а ни одну роль не берет. Последний раз, когда не было Черникина, он читал за него — хорошо получалось. Верно?

— Верно…

Все в глазах Марианны. Словно все знает, все понимает. Ну до чего же проницательная! Стоп! Больше ни слова. Это похоже на необъяснимый внутренний приказ. Уж не испытывают ли ее? Надо поскорей переменить тему разговора. Но о чем же сказать?!

— Марианна, только, чур, по секрету. Дайте слово, — совсем другим тоном просит Женя. На лицо ее набегает озабоченность.

Женя как будто не знает, с какого конца подступиться к щекотливой теме, мнется, крутит в пальцах какую-то бумажку. Марианна терпеливо ждет. Наконец Женя решается:

— Марианночка, ну, пожалуйста. Костя меня волнует. Только учтите, он может на меня смертельно обидеться. Поговорите с ним.

— А что случилось? — мгновенно тревожится Марианна и хмурит красивые брови над темными проницательными глазами.

— Нет, нет, ничего не случилось! Нет, нет, он ничего такого не сделал. Вы же знаете, он славный мальчишка. Совсем не такой, не подумайте. Хотя тоже иногда может брякнуть что-нибудь сногсшибательное. Сами понимаете — характер. Мы с ним на днях поспорили. Он утверждает, что сердце — это всего лишь тренированная мышца, насос для перекачки крови. А глаза — набор линз. И так далее. А человек всего лишь высшая форма существования материи. Мои доводы на него совершенно не действуют. А вам он, я знаю, поверит…

— Хорошо, — соглашается Марианна, но уже без прежнего интереса, — я поговорю с ним. — И, заметив нетерпеливое движение, мелькнувшее в лице Жени, добавляет: — Не волнуйся, в том, что ты сказала это, нет ничего плохого.

Лукавая Женя достигла своего — увела разговор от опасной темы и теперь, довольная, побежала дальше.

Еще когда сидели в кино — Костя этого не заметил, — в полной темноте Женя наклонилась к самому уху Романа, словно хотела что-то шепнуть, но ничего не сказала, а только краешком теплых губ коснулась его щеки. Роман насторожился, в растерянном недоумении обернулся к Жене, ожидая, что она скажет. Она так ничего и не сказала, и он промолчал. И вдруг сегодня спросил ни с того ни с сего:

— Послушай, Жека, что ты хотела мне тогда сказать, в кино?

Жене не надо напоминать. Отлично помнит. Вспыхнула, покачала золотистой головкой.

— Ничего не хотела сказать. Поздравила тебя с пятеркой по литературе.

У Романа расширились глаза. Словно шаровая молния, через него прокатилась догадка: ведь тогда она поцеловала его. Возможно ли? А он, чурбан, даже не догадался, ему и в голову это не пришло. Некоторое время донимала мысль, что же она хотела сказать, а потом и ее утерял. Да вот снова случайно всплыла.

Внимательно смотрит он в смеющиеся глаза Жени, но они уклоняются от прямого ответа.

— Подумаешь, пятерка, — небрежно и с досадой на себя роняет он. — Я ведь никогда не учу литературу. У меня и учебника своего нет. Читаю книги. И все.

— Ты гений, Роман, — посмеивается Женя, и не поймешь, шутит она или всерьез.

И ничего, в общем-то, необычного не было. Прочитал книгу, высказал о ней свое мнение. И все. Говорил, правда, едва не весь урок. Ну да Марианна не перебивала. Зазвенел звонок. «Садись», — и поставила крупную пятерку.

Женя шевелит носком туфли и внимательно смотрит на него. Она всегда так делает, когда собирается что-то выдать не вполне обычное.

— Ромка, — протяжно говорит она, будто делает не весть какое открытие. — А ведь тебе нравится Марианна Я это поняла, когда ты отвечал. У тебя и голос, и глаза изменились.

Он даже слегка отпрянул. Вот тебе и на…

— Чепуха, — прищурился и покачал головой. — Все совсем не так, как ты думаешь. Какая чепуха!

— Не знаю, не знаю, — задумчиво говорит Женя. — Может быть, может быть. Впрочем, какое мне до этого дело…

Она поворачивается и быстро уходит, оставляя обескураженного Романа. Так они всегда делают. Это у них, у девчонок, в крови.

Но если бы сказанное било мимо цели, он бы, наверное, так не разозлился, что даже ноздри у него стали раздуваться.

Жужжит муха. Елки-палки! Откуда зимой муха? Проснулась и сдуру носится по классу. Дз-здз-з-з, дз-з, дз-з, жжж, жжж… Глаза провожают муху, ставшую центром общего внимания. Марианна невозмутимо продолжает свой рассказ. Она одна не слышит и не видит мухи.

Но ведь нелепо, правда? Стекла окон почти сплошь разрисованы белыми узорами. За окном белым-бело. Мороз гоняется за прохожими. В классе светло, тепло, чисто, даже по-своему уютно. И шальная муха. Словно с того света. Дзз, дзз, дзз! Тихонько и непривычно поет крылышками. И чего она носится?

Черникин усиленно думает, как обуздать муху, заставить ее умолкнуть. «Хорошо бы подстрелить ее из духового ружья, — думает он. — Нет, пожалуй, на лету не попадешь. А если бы все тридцать два человека одновременно пальнули? И то вряд ли. Вот если бы все тридцать два человека одновременно ударили картечью!..» Дзз, дзз, дзз, жж, жж… — тоненько, назойливо лезет в уши инородный, абсолютно неуместный звук, раздражая, мешая слушать.

Правда, и Марианна сегодня не в ударе. Впрочем, нельзя требовать от учителя, чтобы он всегда был в ударе. А если ей самой не по душе писатель, о котором она рассказывает? Что ж, прикажете искусственно вызывать в себе ложный пафос? Все это понимают. Не маленькие. Из уважения, так сказать, к прежним заслугам внимают без лишних разговоров.

— Разрешите, Марианна? — Юра не выдерживает, тянет кверху руку.

У Марианны на лице удивление. Это редкость, когда ее вот так бесцеремонно перебивают.

— Пожалуйста.

— Марианна, разрешите поймать муху. А то она ужасно мешает. Не дает сосредоточиться.

Если хотите знать, сейчас наступил один из самых щекотливых и драматических, даже величайших моментов педагогики.

Как поведет себя Марианна? Все ждут ее реакции.

— Какая тебя муха укусила, Юра? — В темных глазах Марианны заискрился смех.

Получил, Черникин?!

— Ха-ха-ха! — взрывается хохотом класс.

Мымра такого бы не допустила никогда. Она немедленно бы пресекла беспорядок. Установила полную тишину. А у Марианны это обычная разрядка. Ясное дело: устали — последний урок, да и материал, чего греха таить, скучноват.

Черникин сконфужен. Водит по сторонам удивленными глазами — куда же она, подлая, исчезла? А муха, очевидно напуганная общим смехом, снова куда-то спряталась. Вот тебе и раз! Черникин садится на место.

Марианна улыбается со всеми вместе — у нее тоже поднялось настроение. Но вот кверху тянется еще одна рука. Роман оборачивается к Жене и подмигивает ей.

— Пожалуйста, Гастев, — недоумевает Марианна. — Что еще?

— Марианна, а скажите, пожалуйста, кто такой Фельдшмихель?

Ну, Марианна, держись! Не подкачай. На тебя снова устремлены десятки глаз. В них ожидание. Вопрос задан на волне общего веселого настроения. И теперь уже ни отвертеться, ни отшутиться нельзя. Надо отвечать. Но что отвечать, если она, убей, не помнит, кто такой этот самый Фельдшмихель. И главное, в самом вопросе нет и намека на подсказку. Фамилия явно немецкая и что-то очень-очень знакомая. Марианна мучительно силится вспомнить и не может. Насмешливо прищурившись, на нее в упор, с ожиданием смотрит Роман.

И не мудрено, что она не может ничего вспомнить. Фельдшмихель смутно, безотчетно напоминает ей Клейнмихеля, поэтому-то ей и кажется, что она знала, кто это такой, только сейчас запамятовала и никак не может припомнить. А ведь вся школа, до одного человека, знает, что Фельдшмихелем кличут веселого приблудного пса, который постоянно отирается около школы, выклянчивая по дачки. Все даже удивлены: неужели Марианна не знала этого или забыла?

В глазах Марианны растерянность. Ну почему бы ей не сказать, что она не знает, кто такой Фельдшмихель, и дело с концом. Эх, почему? Да потому что, кроме правил, логики и здравого смысла, существует еще на свете и такая капризная, необъяснимая вещь, как душа человеческая.

— Фельдшмихель — это, кажется, какой-то выдающийся исторический деятель, — неуверенно говорит она и с ожиданием и надеждой смотрит на класс и на Романа.

У всех почему-то слегка пристыженный вид.

— Абсолютно правильно, — как ни в чем не бывало роняет Роман и вновь оглядывается на Женю.

«Ты хотела доказательств? Пожалуйста. Получай». Женя низко опустила голову. Лица не видно. Только золотистый шар лежит на столе.

В среду Костя выутюжен и вычищен до блеска. Мать попыталась вложить в нагрудный карман пиджака белый носовой платок, чтобы был виден уголок, однако Костя отверг ее усилия. Рукава пиджака преступно коротковаты, но если размахивать руками или держать их согнутыми, это не слишком бросается в глаза. Никогда в жизни Костя не тратил столько времени и усилий на свой туалет и никогда еще так не жалел, что у него нет хорошего костюма.

— Здрасте, — негромко сказал он, оглядываясь в просторной прихожей по сторонам. — Поздравляю. — Он протянул имениннице подарок — книгу «День поэзии». — Какая ты сегодня красивая!

Сегодня она действительно особенно хороша — в голубом шерстяном платье с красной ниткой бус, в туфельках на каблучках, с модной укладкой на голове.

— Спасибо! — Женя улыбается. — Костя, ты становишься льстецом…

Он снял пальто, шапку, пригладил ладонью волосы. Зацепил чье-то пальто на настенной вешалке, и оно упало на пол. Бросился поднимать — едва не свалил треногую старинную вешалку.

— Пойдем, пойдем… — Женя торопила Костю, подавляя улыбку.

— Не привык я, видишь ли, ходить на именины, — бормотал Костя. — Слишком уж все торжественно.

Они вошли в комнату. Женя познакомила Костю со своей мамой, довольно молодой приятной женщиной, и отчимом. Здесь уже были Катя, Роман.

Раздался звонок. Через минуту в комнату ввалились красные с мороза Чугунов и Черникин с букетом живых роз. Все по очереди нюхали цветы и восхищались. Друзья с ног сбились, чтобы достать их, а теперь посмеивались и наотрез отказались открыть секрет, где купили цветы.

Пока накрывали на стол, ребята стояли особняком, в сторонке, у окна, и вполголоса разговаривали. Чугунов рассказывал о рейде дружинников.

— И охота вам якшаться со всякой шпаной? — заметил Роман.

Тогда Игорь рассказал, как однажды они хотели задержать группу ребят, которые подозрительно горячо о чем-то спорили в темном закоулке двора. Похоже было на сговор хулиганов. Игорь подошел, чтобы послушать, о чем толкуют. А они спорят о… коммунизме…

— Вот тебе и шпана! А ты знаешь, что Александр Матросов воспитывался в колонии? — заключил он. — Правда, Юра?

— Черникина мы знаем. Он родился в милицейском мундире, — не моргнув глазом, отпарировал Роман. — А что? Обмундирование бесплатное. И проезд в метро и на трамвае. А главное, почет и уважение местного населения. Стопочка всегда обеспечена.

— В милиции тоже не даром хлеб едят. Я бы, к примеру, пошел… если б взяли.

Роман подошел к зеркалу. «Молодежную» он сменил на более современную прическу-начес на лоб под битлов.

— Ну и что? Каждому свое. А впрочем, не вижу большой разницы, — невозмутимо продолжал он, поглаживая волосы, — между моим и твоим выбором. Как будущий сержант милиции ты будешь наводить порядок в человеческих отношениях, а я возьму под наблюдение неживую природу. Решил вот посвятить себя изучению тайн ядерной физики.

— Какая же связь между милицией и ядерной физикой?

— Самая непосредственная. Теория относительности, как ты все-таки, возможно, знаешь, уничтожила принцип причинной связи, перевернула вверх тормашками понятия пространства и времени. Так что и там надо наводить порядок. Кстати, и ее уже ставят под сомнение. Только у меня перед тобой будет преимущество… — Роман говорил снисходительно, одалживая собеседника словами, как копейками.

— Ты все умничаешь, Гастев, — с досадой замечает Черникин. — Хоть бы здесь не валял дурака.

— Во-первых, не будет униформы, во-вторых, над сержантом есть лейтенант, — продолжает Роман, словно не слышит его. — В-третьих, я буду свободен исследовать электроны и корпускулы как мне вздумается…

Черникин раскрыл было рот, но в этот момент всех пригласили к столу.

Обед прошел оживленно, хотя и несколько церемонно — присутствовали родители, которые, правда, вскоре после обеда ушли в театр. Девочки убрали стол и пошли на кухню мыть посуду. Ребята устроились на тахте.

— Окончу школу, пойду в геологи, — уверенно говорит Чугунов, как о раз и навсегда решенном. Ему тоже захотелось почему-то поделиться своими планами. — А ведь началось все с пустяка. Помните, я заболел, когда наш театр уезжал на гастроли? Остался дома. Тоскливо так было. Утром, как сейчас помню — в воскресенье, вышел из дому: иду по Сретенке, люблю я эту старую улицу, настроение хуже, чем погода, а погода дрянная, дождик капает, сыро, холодно, противно. Остановился у щита «Мосгорсправки». Глазею. Натыкаюсь на крошечное объявление: «Требуются рабочие в поисковую партию в Восточную Сибирь». И махнул я, братцы, в Сибирь. Семь суток трясся в вагоне. И попал, верите ли, в сказку. Солнце. Сосны желтенькие, высокие. Воздух как нарзан. А вечером костер. Пьем чай пополам с дымом. Спим в спальных мешках. Ходим, берем пробы, делаем замеры, анализы. А я таскаю мешки, инструмент, образцы пород. И вот когда я, братцы, понял, что такое быть полезным. Что такое романтика…

— Открыли какое-нибудь месторождение? — словно бы сочувственно, спрашивает Роман. — Или рукопашная схватка с медведем на краю пропасти? Пожар в тайге?

Однако Игорь, казалось, не замечает насмешки.

— Да нет. Ничего не открыли. Дело не в этом. Я себя там открыл. Понимаете? И живет теперь во мне такое чувство, как в песне: «А без меня, а без меня тут ничего бы не стояло. Когда бы не было меня…» — улыбается Чугунов. Он опустил руку на плечо Романа. — В том-то все и дело. Мужество должно иметь благородную цель. Иначе грош ему цена.

Тот поморщился и убрал его руку.

— Да он сам, — заметил это Черникин, — воображает из себя… сильную личность. Как индюк на птичьем дворе.

— Слушай, ей-богу, надоело, — рассердился Роман, обращаясь к Чугунову. — Все бы тебе мораль читать.

— Вот чудак, — хмыкнул Игорь. — Ты что, спятил? Когда я тебе читал мораль?

— Оставь, пожалуйста. Думаешь, не замечаю?

— Тпрру-у! — Костя подтолкнул Романа. — Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав.

— Я не сержусь, — цедит Роман. — Только пусть они меня не трогают. Здесь им не комсомольское собрание.

— Очень ты нам нужен! — фыркает Черникин.

Девочки с шумом внесли кастрюльку с кофе, стали разливать его по маленьким чашкам. Чугунов и Черникин пили кофе, как чай, из блюдечек. И вскоре распрощались. Причина была уважительной — рейд оперативного отряда.

Поговорили о том о сем. Роман оживился, рассказал о последнем спектакле театра на Таганке, советовал сходить посмотреть. Похвалился: купил вчера сборник лучших переводов. Предложил:

— Запомнился мне один стишок Киплинга. Хотите почитаю?

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет Небо с Землей на Страшный господень суд,

Но нет Востока и Запада нет, что — племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края Земли встает?

— Ну и память у тебя! — с завистью заметила Женя, когда он окончил. — Неужели только вчера прочитал?

— Угу. А хотите еще? — И, не ожидая ответа, Роман стал декламировать:

День-ночь-день-ночь мы идем по Африке,

День-ночь-день-ночь — все по той же Африке,

(Пыль-пыль-пыль-пыль от шагающих сапог!)

Отпуска нет на войне!

Женя взяла с полки томик лирики:

— Уж коли мой день рождения, почитаю свои любимые…

Катя — о удивление! — комментировала стихи:

— Это голубые… Это розовые… А это зеленые…

Костя внимательно смотрел на нее, и затаенная улыбка теплилась в глубине его глаз.

— Комсорг, позвольте вопросик, — вставил Роман в паузе, откидываясь на спинку кресла и прищуриваясь.

— Ну?

— А верите ли вы в любовь?

— Нет, не верю.

— Как же так?

— А так. Не верю, и все. У любви избирательная способность. Одних она жалует, иногда даже слишком щедро, других нет.

— А как же…

— А никак, — перебила Катя. — Любовь не единственная и не самая главная в жизни ценность. И, пожалуйста, кончим об этом. — Нежный свет в ее глазах погас.

— Молчу, молчу… — Роман едва сдерживал улыбку.

Женя внимательно смотрела на него.

Вопрос Романа был продиктован не праздным любопытством.

Не так давно Роман видел Катю у метро с высоким парнем. Катя почему-то казалась старше своих лет. Она руками придерживала на груди полы расстегнутого оранжевого пальто и, подавшись вперед, уговаривала парня:

«Гена, ну Геночка, пойдем отсюда…»

Роман присмотрелся и ахнул. Он узнал в высоком парне жившего с ним в одном доме Генку Андреева — студента столь же веселого и приятного, сколь и безвольного. Говорили, будто Генка попал в плохую компанию, начал выпивать.

Так вот, чистенькая и гордая Катенька, какая вышла у тебя сердечная неувязка! То-то же поубавилось у тебя самонадеянности. Как же ты умоляла его: «Гена, Геночка, пойдем отсюда…» И ведь не пошел. И никакая общественность тебе в этом не помогла. И никакой комсомольский лекарь не снимет этой боли. Будешь бегать, звонить, просить: «Гена, Геночка, уйдем отсюда…» И с каждым звонком у тебя будет убавляться гордости. Да, прав, кажется, был старик Гораций: «Не бывает счастья без червоточин…»

А что же было самому Роману в этом злорадстве, чем тешила его чужая неудача? А ничего, ничем. Он ждал одного — и не мог понять, — отчего не покидает самонадеянную Катьку это каменное упрямство, откуда оно в ней?

В одном только ошибался Роман. Ничего серьезного у них не было. Сама Катя так думала. Они познакомились, беззаботный, веселый, обходительный студент понравился ей. Они несколько раз встретились, прежде чем Катя поняла, что Генка совсем не такой. Но почему-то уже не могла с ним порвать. И теперь казнила себя за то, что не помогла человеку в беде. На кухне Женя ее успокаивала:

— Ничего не поделаешь, на всех тебя не хватит.

Катя молчала, и на лице ее застыла колючая гордость.

— А ну его к шутам, — грустно улыбнулась она. — Всю душу вымотал. Пообещает — и опять за свое. А я как увижу его, жалко так улыбается, и снова прощаю. Наконец собрала в кулак волю — да человек я или нет, могу быть сильнее самой себя? — и сказала ему: «Все, Генка. Отцвела яблонька, кончилась любовь. Прощай». Больше ни видеть, ни слышать его не хочу.

— Ну и нахал этот Генка, — вздыхает Женя, поражаясь твердости подруги.

Катя поводит плечом и добавляет:

— А я ему назначила год испытательного срока. Письмо написал: бросил, дескать, эту компанию. Надолго ли?.. Поживем — увидим. Главное, его самого жалко. Хороший ведь мальчишка, способный.

Они, не замечая того, говорили уже не как две девчонки, а как две взрослые, умудренные жизнью женщины…

Потом Женя включила магнитофон. Роман церемонно пригласил ее на танго.

— Разрешите?

— Да, конечно!

Роман положил руку на талию Жени, и они словно поплыли в задумчивый мир звуков. И вот уже берег остался где-то далеко за кормой, а потом и совсем исчез.

Они плыли и плыли в причудливую даль, где волны были звуками, а горизонт был окрашен в светлые полутона.

Роман слышал, как взволнованно стучит ее сердце у его сердца, и этот стук отдавался в его ладонях и висках громким стуком. Рядом с его лицом было ее лицо, нежное и пылающее, и на него с доверчивым любопытством и ожиданием смотрели ее большущие вблизи, чуткие и пугливые глаза, вобравшие в себя весь мир.

Музыка была сильным и гибким телом Жени, ее тонкими мягкими пальцами, девичьей грудью, которая чуть-чуть касалась его груди, едва уловимым ароматом ее духов, свежим запахом кожи, дыхания. И все это, сливаясь с ритмами звуков и движений, кружило голову… Но вот мелодия стала угасать и вдруг оборвалась, и они снова ступили на твердый берег реального мира.

— Спасибо. — Он легко пожал кончики ее пальцев.

Потом она танцевала с Костей, и Роману казалось немного странным, что Женя может так же беззаботно и весело шутить с ним. Будто она отдавала другому то самое заветное, что безраздельно принадлежало только ему одному, и он не мог с этим мириться, сердился на нее и в который раз решал не подходить больше к ней.

— Кто еще хочет кофе? — весело спрашивает Женя.

Казалось, она не замечает ни откровенно восхищенного взгляда Кости, ни внимательного взгляда Романа.

— Все хотим, — тотчас отозвался Костя.

Катя с Женей пошли на кухню. Костя остался с Романом.

Некоторое время они молчали.

— Ну что же ты? — с сожалением заметил Костя. — Ведь они с тобой по-хорошему. Как с товарищем…

— А ну их! Все равно не верю этим правильным мальчикам.

— Вот Фома, — нерешительно продолжал Костя, словно раздумывая вслух. — Не понимаю тебя. Из-за чего ты все время злишься?

— Отстань от меня… — раздраженно попросил Роман. Достал сигарету. Жадно затянулся. Уставился на Костю. — Ну чего пристал? Нравится — иди обнимайся с ними. А я не желаю. Понял? Не желаю. И не буду никогда якшаться с этими людьми, втираться к ним в доверие.

Роман поднялся с дивана, прошелся по комнате, аккуратно стряхнул пепел в пепельницу, подошел к окну и, не оборачиваясь, глухо сказал:

— Не сердись, Кот. Это мерехлюндия. Поверишь — даже пальцы дрожат. Все переворачивается во мне. А почему, сам не знаю… Когда у тебя начинаются соревнования?

— Завтра первый бой.

— Желаю тебе удачи, старина.

— Спасибо. — Костя недоуменно смотрел на Романа: «Что же все-таки с ним творится?»

— Все зависит от случая, — продолжал Роман, покусывая губы. — Повезет тебе — случай. Не повезет — тоже случай. Сам знаешь: все великие открытия сделаны случайно.

— Это-то так, — согласился Костя. — Но все открытия сделали, скажем, не сапожники, а великие ученые. А вот это не случайно.

— Послушай-ка, — вдруг быстро заговорил Роман, — а почему бы тебе не заняться Людочкой Маликовой? Очень красивая девочка. И фигурка, как у Венеры… Одевается по последней моде.

Костя только рассмеялся в ответ.

Из кухни донеслись оживленные голоса девочек, Кати и Жени.

— Я Костю знаю давным-давно, а Роман мне: «Знакомьтесь», — смеясь, рассказывает Женя. — Представляешь?

— Тебе нравится Костя? — спрашивает эта чудачка Катя. Ну и чудачка…

— Нравится, — с беспечной откровенностью отвечает Женя. — Симпатичная личность. Мой преданный друг. И к тому же немного курносый. Представляешь?

Обе прямо-таки зашлись от смеха, как будто Женя выдала бог весть какую остроту.

Они стучали и гремели чашками и ложками, и с этими звуками перемешивались звуки их голосов.

— Ага, Костя хороший мальчишка… Непосредственный, искренний.

Ну и Катя! Что ни слово — готовая характеристика.

— Верно, верно, — охотно поддакнула Женя. — Кроме того, до невозможности наивный.

— А как ты относишься к Роману? — спросила бесхитростная Катя.

Чашки перестали стучать. Наступила довольно продолжительная пауза.

— Женя! — вдруг закричал что есть силы Роман. (Костя даже отпрянул.) — Женя! Поди сюда.

Женя зашла в комнату слегка смущенная.

— Что случилось?

— Мы желаем опрокинуть еще по рюмке за твое здоровье, — не сводя пристального взгляда с лица Жени, произнес Роман.

— Сейчас достану бутылку. Если, конечно, там осталось…

— Я не буду, мне не надо, — решительно помотал головой Костя.

Вскоре и Катя стала собираться домой. Было уже около одиннадцати.

— Костя, ты проводишь ее? — настойчиво, с нажимом спросил Роман, когда Катя уже оделась. — Покажи, на что способен настоящий джентльмен.

— А зачем? — настороженно поджала губы Катя, словно в этом предложении крылся какой-то подвох. — Я живу в соседнем подъезде.

— Вот как! — хмыкнул Роман. — Ну, тогда конечно, конечно.

После ухода Кати Женя, Роман и Костя некоторое время сидели молча, погруженные каждый в свои мысли. Сразу же возникла какая-то необъяснимая натянутость, недосказанность. Женя поднялась и вышла в соседнюю комнату. Спустя минуту за ней последовал Роман и прикрыл за собой дверь. Костя в одиночестве листал журнал, пока не наскучило сидеть одному. Почувствовав беспокойство, он поднялся и направился вслед за Романом.

Дверь под его рукой бесшумно отворилась, он шагнул на мягкий ковер в темноту спальной комнаты. На фоне голубого лунного прямоугольника окна четко обозначились силуэты двух фигур. Костя сделал шаг назад. Затем еще один. Тихо притворил дверь, вышел в прихожую.

Он снял с вешалки пальто и никак не мог попасть рукой в рукав. Стараясь не шуметь, выскользнул за входную дверь. Замок предательски громко щелкнул за спиной. В лицо ему ударил холодный, колючий, отрезвляющий ветер…

— Женя, я одинок, живу, как в пустыне. У меня нет друзей, — приглушенно говорил Роман. — Я не могу понять твоего отношения. Меня истерзала неуверенность.

Женя покачала головой:

— Ну, какой же ты упрямый! Что я могу сказать, если сама ничего не знаю… У меня все мальчишки друзья. — Она улыбалась, и в темноте ее глаза и зубы блестели, и она была сказочно красивой.

— Ну хорошо. А встречаться с мужчиной вдвое старше — это, по-твоему, тоже в порядке вещей?

— А почему бы и нет? Мы любим друг друга. Ведь главное — не формальная разница в возрасте.

— Значит, ты любишь его? Ну, того, который провожал тебя с вечера? — напрямик, одним дыханием спросил Роман.

Глаза Жени смеялись. И снова ему почудилось в этом взгляде что-то дразнящее. Смеется она над ним, что ли?

— Да, я люблю этого мужчину, — просто сказала она. И снова обожгла Романа этим быстрым торжествующим взглядом. — И он меня любит, — добавила она.

— Но это же… это же безнравственно, — наконец с трудом выговорил Роман, отпуская руку Жени, которую держал в своей. Кровь отлила у него от сердца.

— Но почему же? — серьезно переспросила Женя. — Ведь ты сам утверждал, что это нормально и что все современные девушки, не задумываясь, так делают. А чем я хуже?

— Пусть все делают что хотят, но ты не должна…

— Но почему? Ты противоречишь себе.

— Ты лучше, — безнадежно сказал Роман. — Ну, да теперь уж все равно, поступай как знаешь. Только этот тип обманул меня. Он сказал, что у вас самые чистые отношения. — Роман стиснул зубы и тупо смотрел перед собой: лицо Жени в темноте теряло очертания, расплывалось в неясное пятно.

— А ты… ты разве говорил с ним? — испуганно вскрикнула Женя.

Роман кивнул.

— Какой же ты глупый! Ведь это мой отец! — веселым и плачущим голосом закричала Женя. — И как в твою голову могла прийти такая глупость? А я, если хочешь знать, еще ни разу в жизни не целовалась.

— Да ну! — так и ахнул Роман. — Прости меня, Женя…

Некоторое время они молчали.

— Мы совсем забыли о Косте. Пойдем, Ромка, — заторопилась вдруг Женя. — И, кстати, я еще не простила тебе Фельдшмихеля.

Вот ждешь какое-то событие, стремишься к нему, и кажется оно и далеким, и недосягаемым, а потом оно приблизилось, наступило, минуло и вот уже осталось далеко позади, исчезло, будто бы его вовсе и не было. Уходит время — и вместе с ним то, что мы сделали или не сделали, все, что у нас есть или могло быть, чем живем, волнуемся, уходит навсегда, и ничто не вернет ни одной минуты, часа, года, чтобы начать все сначала, чтобы что-то изменить, сделать по-другому.

Только великое дело может сохраниться в неумирающих традициях — вечно живой душе и благодарной памяти народа.

Игорь Чугунов стоит у стола. И всем видно, как он волнуется: у него даже лицо изменилось, стало другим — суровым и взрослым. И в голосе, звучащем с тяжелой мужской силой, неясным, слабым намеком прорывается скрытое глухое рыдание. Его отец, участник войны, умер год назад.

— Закрытое комсомольское собрание класса постановляет: принять клятву верности нашим отцам, сражавшимся и павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины. Провести марш молчания к могиле Неизвестного солдата; сегодня, сразу же после собрания, поехать на воскресник в овощехранилище. Заработанные деньги внести в фонд строительства монумента защитникам Москвы. Для всех комсомольцев обязательно. Для остальных — по желанию. Кто «за», прошу поднять руки. Единогласно. Резолюцию комсомольского собрания объявить всему классу…

Когда собирались домой, Женя подошла к Косте.

— Пойдем вместе?

— Пошли, — охотно согласился он.

— Как дела, Костя? Что-то тебя не видно и не слышно?

— Все чин чинарем. Кручусь, как собака с блохой на хвосте. Слушай-ка, Жека, это не ты напустила на меня Марианну?

Женя сделала большие глаза:

— Что ты, что ты? Конечно, не я. Она сама, наверное.

— Рассказывай, — протянул Костя. — Вчера после репетиции затеяла со мной задушевную беседу. О том о сем. Чувствую — интересует ее мое мировоззрение: де, какого я мнения о времени, так сказать, о человечестве, о себе. А я шпарю, как по учебнику. Не подкопаешься. «Жизнь — это так прекрасно!», «Человек — это звучит гордо!» И тому подобное. А она смотрит на меня с грустью, как на больного, и спрашивает, какого я мнения о человеческом сердце.

Костя выразительно, с немым укором посмотрел на Женю и продолжал:

— А я бодро отвечаю: «Сердце — это душа, вместилище страстей и пороков». И тогда она выдает текст: «А не насос для перекачки крови?» — «Да, но только в биологическом смысле». После этого она окончательно успокоилась и с миром отпустила меня… Женька, — заговорил Костя, с напускной свирепостью повышая голос, — сознавайся: ты или нет?

— Я, — вздохнула Женя. — Прости меня, Костик. Я виновата. Но я не смогла бы тебя убедить и прибегла к помощи Марианны.

— Эх, ты… — с сожалением сказал Костя. — Выболтала.

— Только насчет насоса, Костик. Честное-пречестное.

— Ладно. Прощаю, — легко отпускает Костя ее грехи. — Все вы девчонки такие. Если хочешь знать, я все-таки немного поспорил с Марианной. Одним доводом она начисто сразила меня. Соображаешь? — Он, как Марианна, поднимает кверху ладонь, словно подставляет ее для чего-то.

— Каким же, Костик?

— Она говорит… — Костя усмехается, но говорить об этом ему становится трудно, как стайеру бежать на последнем круге. — «Я тебя не спрашиваю КТО, но тебе нравится какая-нибудь девочка?» — Костя развел руками со смущенным видом, как и тогда. — Да… «А к своему сердцу ты тоже применяешь это определение?» Что я мог ей сказать?

Женя не спрашивает, какая девочка нравится Косте.

А ему бы все-таки очень хотелось, чтобы она задала этот вопрос. Он бы, наверное, даже и не стал отвечать. А только посмотрел бы на нее. И все. Очень многозначительно посмотрел бы…

— Костик, но ведь это не предательство, — жалобно заговорила она. — Ну, скажи…

— Да ну тебя, — махнул Костя рукой. — Но следующий раз держи язык за зубами. Учти: то, что принадлежит тебе, принадлежит одной тебе, и никому другому.

— Костенька, какой ты славный, — говорит Женя и пристально смотрит в глаза Косте. — Как бы я хотела быть мальчишкой. Девчонки такие мелочные, завистливые, заняты только собой. У мальчишек совсем другой мир. Все проще и интересней.

Косте не по себе, он смущен.

— Вечно ты выдумываешь. Девчонки такие же люди, хотя и одеваются немного иначе.

На овощехранилище класс отправился вскоре после уроков. Забежали домой — переодеться. И наспех перекусить. Отработали четыре часа. Всех охватил небывалый подъем и энтузиазм. Едва не бегом носили корзины с капустой, сортировали ее, очищали, убирали помещение. У Наташи Семенцовой от усердия очки все время сползали на нос и запотевали.

— Костик, протри мои очки, — то и дело капризно просила она.

Костик сначала протирал, потом стал убегать от Наташи.

Домой возвращались уже вечером. Расставаясь, Женя вернулась к событию, под впечатлением которого они были весь день и о котором много говорили между собой.

— А Савельич, Костенька, удивительный человек. Чего с ним только не было, а он, оптимист, верит в хорошее. А ведь у него во время войны вся семья погибла.

— Да, — кивает Костя. — Он о себе не думает. Живет своим делом. Завидное качество.

— Ага. А я сидела, знаешь, и даже не заметила, что плачу. Сидела и как-то нелепо улыбалась, чувствую, стала хуже видеть, а это слезы у меня побежали.

— Да, вот такая история, — согласился Костя. — У меня самого в горле запершило…

Дома Костя оживленно рассказывал за ужином:

— Мам, а у нас событие. Савельичу половина века. Юбилей в некотором роде. Ну, мы, ребята, значит, сбросились на подарок. Назначили, само собой, юбилейную комиссию. Черникина и Пономарева. Они долго искали, что купить. Наконец в антикварном магазине попался какой-то старинный навигационный прибор на медной доске с компасом, барометром и так далее. С какого-то затонувшего брига. Еле дотащили. А девочки купили корзину живых цветов. Представляешь? На доске написали:

«Мы вас очень любим, мы вас очень ценим,

Мы вам никогда, никогда не изменим!»

— Лучше бы вы ему вещь какую-нибудь купили, — вставила практичная мать. — А то доску какую-то, цветы…

— Что ты, мама? Да он обрадовался этой доске, знаешь… Мы решили так: когда начнется урок, внести и поздравить. Осталось в классе всего человек двенадцать. Звонок. Входит Савельич. Не узнать. Чистенький, сияющий. Рубашка новая. Как видно, воротничок тугой, давит беспощадно: он пальцами туда залазит, ослабляет. На лице небывалая торжественность. Даже начес себе на лысину сделал. Во как. Сидим молчим. Он тоже садится и провозглашает: «Ну-с. Сегодня мы выходим за пределы околосолнечного пространства. Тема, скажу я вам, удивительная. Впрочем, отметим вначале отсутствующих». При этих словах он глянул, наконец, на класс и осмыслил, что почти никого нет. С недоумением пробормотал: «Что-то вас сегодня маловато».

Он-то думал, что мы не знаем о его дне рождения. Едва раскрыл журнал и взялся за ручку, как, пожалуйста, распахивается дверь, и наши девчонки и мальчишки волокут ему прямо на стол эту доску и цветы. По задуманному ритуалу. И Синицына бахает: «Примите, Иван Савельевич, поздравления» — и прочее, и прочее. Он как встал, оторопелый, так и застыл. Рот раскрыл, глаза испуганно вытаращил. «Это что такое, зачем?» — лепечет. Потом пришел в себя. Но еще до конца не сообразил. С апломбом заявляет: «Во-первых, я принципиально против личных юбилеев. Во-вторых, да будет вам известно, я подарки принимаю только ископаемыми и минералами, как гоголевский почтмейстер — щенками». А потом-таки дошло до него, осмотрел эту самую доску с навигационными приборами, даже цветы осторожно понюхал и растрогался невообразимо. «Я, говорит, никогда в жизни таких подарков не получал. Славные вы ребята, — говорит. — В хорошее время живете». Весь урок рассказывал о партизанах…

Был там у них один паренек — Петька. Ноги у него не было с детства по самое бедро. Но был необыкновенно сильный. Двухпудовиками играл, как мячиками. Уходил отряд в лес, в партизаны, и он увязался. «Петька, ты куда?» Смеется: «А я не хуже вас буду». И прыг да прыг на костылях за всеми. Ну что ж. Стал и он партизаном. Да еще каким! Часто ходил в разведку — безногому у врагов больше доверия. Хотя нелегко было Петьке. Отступал однажды отряд через болото. Другие с кочки на кочку, а у Петьки то костыли провалятся, то нога.

И вот однажды схватили его немцы. Повели расстреливать. Петька песню запел. Про матроса Железняка. Подвели к забору. А он костыли в солдат бросил, а сам подпрыгнул, подтянулся, мигом перемахнул через каменный забор тюремного двора. Мимо как раз проходил немецкий офицер. Петька догнал его на одной ноге. Схватил за горло, повалил и задушил. Так его и застрелили.

Иван Савельевич тоже побывал в гестапо. Чудом спасся. Его партизаны отбили. У него руки все переломаны. Сколько пытали, били… Кто-то спросил: а больно было? Он ответил: когда дело идет о самом святом, любые пытки вынесешь. А если, мол, о физических ощущениях, то самые из них неприятные, когда пальцы рук закладывают в дверной косяк. Пожелал, чтобы мы всего этого никогда не испытали.

Костя кончил говорить. Мать вздохнула:

— Боже мой, сколько люди вынесли, сколько выстрадали…

Лишь Романа не было на воскреснике. И ни один человек в классе не спросил, почему он не пришел. Вроде так и должно было быть. Все сознательные — один он эгоист, одному ему наплевать на общее дело, на капусту для москвичей и на монумент защитникам столицы. Но ему-то не наплевать. Зачем же все так представлять? Правда, возможно, кое-кому и хотелось, чтобы он не пришел. Еще когда Чугунов объявлял всем резолюцию комсомольского собрания, он недвусмысленно посмотрел в его сторону. И подчеркнул с намеком, может быть, даже со скрытой враждебностью:

«Остальные по личному желанию. Для них явка не обязательна. Ну, а те, кто собирается вступать в комсомол, подумайте сами…»

Роман ведь хотел пойти. С вечера приготовил какие-то старые резиновые сапоги и лыжный костюм. Настроился поработать. Чего там таскать? Капусту? Пожалуйста. Морковку, картошку, лук? Пожалуйста. И когда Женя подошла, спросила, не забудет, придет ли, уверенно пообещал: «А как же? Непременно приду!»

Быстренько собрался, натянул на себя старый спортивный костюм, резиновые сапоги и помчался вниз по лестнице. И зря. Надо было на лифте. А так подвернул ногу. Аж слезы покатились. Все лицо перекосило от боли. Еле-еле дотащился обратно до своей квартиры.

Кому ни звонил, уже ушли на воскресник; так и не смог предупредить, что он не нарочно не пришел, а потому, что ногу подвернул. И надо же — через час все прошло. Всякую там боль и опухоль как рукой сняло. Кто теперь поверит, что он не пришел действительно потому, что подвернул ногу?

Да и оправдываться было бы верхом унижения. Благо бы спросили, а так никто ничего. Вроде бы все в порядке вещей. Правда, в глазах таится недоверие. Да весь следующий день оживленных разговоров о воскреснике хоть отбавляй. И еще краем уха слышал, как Наташка Семенцова говорила Жене, да и то, может, не о нем. «Нескладно как-то получается. Толкует о высоких материях, а сам на воскресник не пришел».

И Женя сама не своя. Растеряна, удивлена, обескуражена. И тоже молчит. Как в рот воды набрала. Ну их всех, чудаки какие-то.

Но откуда же у него самого взялось это поганое ощущение неловкости, словно он и впрямь в чем-то виноват? Ведь не виноват. Неужели вот так и возникает неуверенность в себе, комплекс неполноценности? Какая чепуха!

Уж очень неприятно, что такая ситуация, что тут опять что хочешь ему можно приписать. Не пришел — ага, значит, чуждаешься, сторонишься, нос воротишь от общего дела. Пришел — ага, значит, из корыстных побуждений, ради карьеры: нужно вступать в комсомол, так сразу прибежал. Куда ни кинь — всюду клин. Но ведь глупо все это. Как глупо! Убежденный карьерист никогда даже не задаст себе подобных вопросов.

«На ринг вызывается пара боксеров полулегкого веса… Приготовиться следующей паре… — объявил судья-информатор. В его голос вплетались обрывки фраз, говор из судейской коллегии и шум из зрительного зала. — Эту пару судят… боковые судьи…» — продолжал торжественно и бесстрастно вещать голос информатора из небольшой коробки прямо над ухом Кости.

Он не спеша переодевался. В гимнастическом зале душновато. Терпко пахло потом, кожей и канифолью. Но это был привычный и даже приятный запах. До начала его боя оставалось менее часа. Пора было разминаться. Выступает последняя пара полулегковесов. Затем пройдут легкачи, и тогда наступит очередь первого полусреднего веса. Адик Круглов уже готовился. Свирепо наклоняя вперед голову, он бил короткими ударами по лапам с резким свистящим придыханием. Потом стал прыгать через скакалку.

Каждый из боксеров занят своим делом. Одни разминались. Другие сидели на скамьях, полностью готовые к выходу на ринг. Третьи уже отработали свое, они обсуждали прошедшие бои: победители — снисходительно-весело, с плохо скрываемым торжеством; побежденные — довольно кисло и скучно, однако всячески стараясь скрыть разочарование. Те, кому предстояло выступать, держались особняком, каждый сам по себе. Большинство обычно в оставшееся от боя время предпочитает побыть наедине с собой. Нужно сосредоточиться, собрать в кулак волю, настроить себя на предстоящую схватку. Даже если спортсмен среди оживленной группы сам говорит или смеется — все равно сейчас он как бы один на один с собой.

В эти минуты Косте ни о чем особенно не думалось. Беспокоило, что секундантом у него будет Мельников — боксер совсем иного темперамента и стиля, человек уже очень взрослый и не совсем ему приятный. Неумеренно самонадеянный и эксцентричный. Но его назначил тренер, и ничего не оставалось, как принять это за должное: Савченко крепкий оказался орешек, вспомнил Костя. Сухой, жилистый, длинноногий, прыгает, как козел. А руки тоже длинные, как грабли. А бьет — точно хлыстом щелкает. Пожалуй, он один из немногих, кто сейчас употребляет свинг, давно вышедший из практики боковой удар. Кажется, Агуренков очень мастерски им пользовался. Но Савченко можно — у него подходящая комплекция. Хотя еще неопытен. Слишком раскрывается и лезет на рожон: бей — не хочу. Вот и получил такую штуку по челюсти, что у него ножки подломились в коленках и он тюкнулся головой о настил. Рефери испугался, смешно засуетился и даже считать не стал, объявил победу нокаутом. В раздевалке, понюхивая ватку с нашатырным спиртом, Савченко удивлялся: «И как же я наткнулся на удар? Ну, не помню. Ничего не помню».

Потом был Бубнов — спокойный и техничный боец из «Спартака». С ним работали практически на равных. Косте бой доставил даже какое-то особое удовольствие. Оба они не нахальничали, зря не суетились, старательно демонстрировали свое умение, не нарушали правил, действовали чисто и культурно. «Обмен любезностями при помощи жестов» при небольшом преимуществе Кости закончился его победой.

Сегодня в полуфинале с Костей встречался его одноклубник Адик Круглов. Вон он эффектно разминается, выпячивает колесом грудь, пружинит ногами, картинно приседает, прыгает. Ну тебе заслуженный артист из цирка… Где он только успел этого нахвататься?

Костя не торопясь сделал несколько силовых упражнений на дыхание, повторил с уклонами и нырками любимые приемы.

Из включенного динамика раздалось торжественное:

«Победа за явным преимуществом присуждается Петру Иконникову — «Наука». (Послышались аплодисменты.) На ринг вызываются…»

Информатор назвал фамилии.

«Ах, черт возьми, выходит, Толя Беляев проиграл», — с сожалением подумал Костя о парне из своей секции, к которому относился с симпатией.

— Ничего, Толик, не унывай, — сказал он ему, когда тот проходил мимо с понурым видом. — Бывает…

— Да понимаешь, — поднял тот голову, — в первом же раунде вывихнул палец. Не повезло. Не могу бить правой — как молниями в руке шурует. Еле дотянул до конца.

Он пошел дальше. А Костя сел отдохнуть на скамью и случайно оказался по соседству с группой отработавших ребят веса «перо», «мухачей», «петухов». Сбоку стоял полутяж с наивным детским лицом, которому выходить на ринг было еще не скоро.

— Собрались мы недавно, — говорил щупленький незнакомый Косте паренек. — Ну, дерябнули по махонькой. Покалякали о том о сем. — На бледном лице паренька заиграла усмешка. — И вдруг кому-то в голову пришла дикая идея: пройдет ли кто из нас босиком по Садовой?

— Это зимой-то, по снегу, так, что ли? — уточнил для ясности полутяж.

— Ну да. По снегу. Просто так всякий дурак пройдет. А меня одна девчонка подначивала: ты же трус первого разряда, говорит. У тебя смелости ни на копейку. И так далее. Тогда я во всеуслышание заявляю: «Я пройду…» Снял ботинки, засунул в них носки, связал шнурки, перебросил обувку через плечо, закатал брюки до колен и зашагал по Садовой. А они сзади горлопанят, хохочут. Вечерело. Воздух был уже сизый, дымчатый. Вдруг вижу, марширует за мной какой-то полувоенный дядя в папахе. Я быстрей. Он — за мной. Я перепугался. Думаю, сейчас заберет за нарушение общественного порядка. Сел скоренько за бордюр. Оглядываюсь — мать честная! — стоит надо мной, как Каменный гость. У меня все поджилки затряслись. И тут он зарокотал: «Этого, молодой человек, может быть, кто-нибудь и не поймет. Но я оценил хорошую студенческую шутку. Я-де дважды герой, генерал в отставке. Дайте вашу руку». И не улыбнется. У меня, конечно, отлегло. А он повернулся и зашагал дальше.

— А холодно ногам-то было? — любопытствовал полутяж.

— Да нет, ничего. Оледенели и не давали никаких ощущений.

Костя настолько заинтересовался рассказом, что даже на минуту забыл о предстоящем бое.

— Привет, Кот, — раздался над ухом веселый голос. (Оглянулся — рядом незаметно присел Роман.) — Ну, как настроение? Ты, я вижу, мрачен. Неужели мандражируешь?

— Нет, — ответил Костя, поворачивая во все стороны крепко перебинтованный кулак. Ему не хотелось, чтобы Роман заметил сухость, натянутость, того, что он последние дни сторонится, избегает его.

— Ты когда дерешься? — бодро спросил Роман.

— Я работаю через одну пару, — ответил Костя.

— Ни пуха тебе… — Роман похлопал Костю по коленке и как-то соболезнующе взглянул. — Противник у тебя крепкий. Соберись, старина. И побей его, нахала. Кстати, я сдержал слово. Никому ничего, кроме Жени. Она здесь, в зрительном зале. Надеюсь, ее присутствие тебя вдохновит. Ну, еще раз успеха. Будем болеть за тебя. — Прежде чем ретироваться, он, улыбаясь, приветственно поднял Руку.

Костя как-то безразлично кивнул ему вслед. «Вот чудак. Зачем привел Женю?» — вяло подумал он и стал беспричинно оглядываться. А это было первым признаком, что он нервничает.

На ринг вызвали последнюю пару легковесов, и голос по радио объявил:

«Приготовиться боксерам первого полусреднего веса Круглову и Табакову».

Костя стал надевать перчатки. Ведь бой на ринге мог кончиться до времени, в любую минуту, и надо было быть готовым к выходу на сцену, под свет прожекторов и взгляды сотен глаз.

— Завяжи, — попросил Костя полутяжа.

Тот затянул шнуровку и машинально завязывал перчатки, а сам повернул голову к разговору «мухачей», который, как видно, его совершенно увлек. Он закончил, мельком проверил шнуровку и дружелюбно подтолкнул Костю в спину:

— Желаю успеха.

Костя отошел от него, и в этот момент к нему приблизился Адик Круглов. Он тоже был уже готов к выходу.

— Отойдем в сторону, есть разговор, — сказал он, болезненно морщась.

Они подошли к шведской стенке.

— Ну вот что, — сказал Адик каким-то не своим обычным, самонадеянным, а искательным, слегка хрипловатым голосом, — хочу предупредить откровенно: твой первый же удар сюда, — он коснулся перчаткой левой надбровной дуги, где Костя заметил белую наклейку из пластыря, — рассечет мне бровь, — продолжал Круглов. — Это сразу же даст тебе победу. Но давай решим спор по-честному. Если не хочешь, скажи сразу. Я хоть буду знать, что ты за человек.

Костя смотрел на Круглова, соображая. Тот ждал ответа, и через его приоткрывшиеся губы просвечивала желтая коронка.

— Что ты предлагаешь? — переспросил он. Казалось, само собой разумеется, что если у тебя повреждение, то нечего и выходить на ринг. Стоит только обратиться к врачу…

— Не хочу уступать без боя, — наконец зло выдавил из себя Круглов. — Но все должно быть по-честному. Ты не думай — буду драться в любом случае.

— Хорошо, — сказал Костя, — я постараюсь не бить сюда. — Это условие Круглова ставило его в крайне невыгодное положение.

Они выходили на ярко освещенную сцену с разных сторон кулис: Костя — с одной, Круглов — с другой. По дороге к рингу Костя успел пожать руки победителя предыдущей пары. Он легко скользнул через канаты на брезентовый настил ринга, ступил боксерками в низкий ящик с канифолью, который ему подтолкнул его секундант Мельников, крутнулся в нем ногами несколько раз, вытолкнул ящик.

В его угол подошел высокий суровый рефери — бегло осмотрел перчатки, дернул за резинку трусов, направился в угол Круглова. Мельников достал из стакана с водой белую каучуковую капу и одел ее на зубы Косте. Рефери жестом пригласил боксеров к центру ринга. Здесь он сказал им несколько обычных фраз о том, что надо строго соблюдать правила и безоговорочно слушать его команду. Оба боксера кивнули. Они протянули навстречу друг другу руки в перчатках и коснулись ими.

— Боксеры готовы, — громко сказал рефери, отталкивая боксеров привычным жестом к их углам.

Еще не успел Костя дойти до своего, как уже глухо и коротко — баммм! — прозвучал гонг. Костя резко обернулся и пошел навстречу Круглову. Зрение его было обострено до предела, и видел он все осязаемо четко: и ярко освещенный квадрат ринга, обтянутый перевязанными бинтами-канатами, и строгих деловых судей, и длинный стол главной судейской коллегии, и часть зрительного зала, который состоял из множества бледных пятен и набычившегося Круглова, и ртутный блеск его глаз, и яркое белое пятнышко наклейки на его надбровной дуге.

Но все сейчас как бы разделилось в сознании и восприятии Кости: здесь, на ринге, был для него один требующий личного участия живой, реальный мир, одна жизнь, с ее жестокими и неумолимыми правилами, и законами, которым он добровольно обязался подчиняться, со своими и мгновенными и бесконечными течениями, и трудной психологией, а там, за канатами, был другой мир, другая жизнь, похожая сейчас на абстракцию, но имеющая тем не менее свое самое конкретное и осязаемое отношение к бою и свое особое на него влияние.

Сотни глаз напряженно следили за началом поединка, и среди них были глаза Жени. И между ее взволнованным и встревоженным взглядом, и стройным молодым боксером в перчатках, которым действительно оказался Костя, тоже существовала никому не ведомая, не поддающаяся анализу и определению внутренняя связь и одновременно глубочайшая пропасть.

— Бокс! — скомандовал рефери, взмахнув рукой.

И сразу после его подстегивающего возгласа они сошлись в центре и обменялись пробными первыми ударами.

Им не нужна была обычная разведка, они и так хорошо знали все друг о друге. Круглов рвался к ближнему бою — здесь он имел преимущество. Он был типичным силовиком и отрицал игровой бокс. Костя предпочитал обстреливать противника с дальней или, в крайнем случае, средней дистанции.

Что-то пришло вдруг такое, что мешало сосредоточиться, отвлекало внимание. Не было обычной легкости и задора, связывала, подавляла волю какая-то не осознанная до конца обреченность. Но это настроение только мелькнуло, как мимолетное предчувствие, и тут же исчезло, оставив в душе холодок.

На него, словно танк, лязгающий гусеницами и содрогающийся от бешено ревущих моторов, остервенелый в слепой решимости все смести и сокрушить на своем пути, двигался Круглов. Вот он идет вперед, и в глазах у него неумолимая жажда победы. Ради тщеславия, ради самой победы, ради преклонения других, ради утверждения своей собственной силы.

А зачем ему, Косте, выигрывать? Что для него в этой победе? Чтобы изменить о себе мнение Жени? Чтобы привлечь ее к себе? Но выбор уже сделан. Только что перед ним были торжествующие глаза Романа. Он хотел скрыть свою радость, но не сумел. Он привел сюда Женю развлечь, будучи осведомлен, насколько опасный сегодня у Кости противник. Ну и что ж, пускай. Ее присутствие ничего не изменит. Напротив. Она знает его другим, — он и не должен ее ни в чем разубеждать, доказывать, что он не такой, каким она его себе представляет.

Какие все-таки у Круглова пустые, бессмысленные глаза. Прямо-таки безнадежно пустые. Когда-то он при Косте ругательски выругал литературу; «Из всех предметов самый сволочной».

«А ты сколько книг прочитал?»

«За последние три года ни одной».

Вот так-то: и еще гордится этим, дремучая скотина.

Круглов атаковал первым. Его атака выглядела эффектно. Он обрушил на соперника град быстрых ударов. Одна серия следовала за другой. Несколькими одиночными встречными левой Костя остановил натиск. Он понимал, что эти наскоки больше показные и настоящей опасности не представляют. Они как бы прелюдия к яростному, ожесточенному, настоящему столкновению. Круглов стал кружить вокруг него, делая ложные финты обеими руками и покачивая корпусом и головой. Он выбирал момент для нападения.

В этом покачивании было что-то завораживающее, как плавное покачивание удава перед молниеносным броском на свою жертву. И вот он решился — стремительный выход вперед с нырком под встречный удар Кости, который пришелся по воздуху. Всей своей умноженной прыжком мощью он ударил левой по корпусу, в самый низ грудной клетки — в опасной близости от болезненно уязвимой области печени. Удар правой, частично скользнув по перчатке, пришелся в голову. Ухнули в колокол. Бум-м-м! И шквал ударов. Та-та-та-та… Словно тяжелый пулемет.

Безнаказанность вдохновила Круглова. Руки его двигаются с автоматизмом машинных поршней. Похоже, он поставил перед собой цель закончить в первом же раунде. Глупо. Костя парировал удары, блокировал себя перчатками, но почему-то не уходил от ближнего боя с противником. Хотя стоило ему быстрее двигаться — несколько шагов вправо или назад, — и он был бы вне досягаемости.

В один из моментов, мгновенно вывернувшись всем корпусом вправо на носке правой ноги, он послал апперкот в челюсть Круглова. И хотя удар пришелся по цели не совсем точно, он отбросил Круглова назад. По напряженно молчавшему залу пронесся гул. Круглов снова закружил вокруг, как над желанной добычей, выбирая момент и покачиваясь всем корпусом. Но удар в челюсть немного поостудил его пыл. «Где-то здесь Женя… Что она сейчас?»

Круглов снова ринулся в атаку. И снова несколько его ударов достигли цели. Подавить, ошеломить натиском, навязать свой стиль боя, подчинить себе, парализовать волю — такова, очевидно, была его тактическая цель. С какой-то странной отчетливой фатальностью Костя фиксировал про себя каждое движение и каждое намерение Круглова. В них не было большого ума, тонкости, скорее во всем построении, рисунке, принятой им тактике боя была грубая прямолинейность, откровенная, циничная, даже наглая жажда победы. В его наскоках был не азарт спортивной борьбы, а какая-то узколобая кровожадность.

Было просто по-человечески неприятно работать с этим существом, одержимым столь неуемным и мелким первобытным тщеславием людоеда. Любой ценой — победа! Любыми средствами взять верх, раздавить, повергнуть, уничтожить соперника. Нет, это не благородный спорт. Это ненависть, это вандализм, это обнаженные, как проволока, первобытные инстинкты. Это опасно, как игра с хищным зверем.

Круглов снова идет вперед. В твердо сжатых губах змейкой застыла глухая жестокость. Удар! Удар! Одна за другой несколько серий ударов. Костя отвечает одиночными ударами, уходит от атак, не принимает агрессивного стиля, который боксеры зовут «рубкой». Он двигается, двигается, двигается, но бьет редко и не слишком точно, ведет оборонительный бой.

В «механизме» что-то заело. Он как бы внутренне закрепощен, скован, накрепко опутан невидимыми путами. Замечает искоса, как один судья что-то помечает у себя в судейском листке. Вероятно, очко Круглову. Хронометражист взял в руки молоточек. Значит, скоро конец раунда, и он молоточком ударит по гонгу. Круглов бьет еще раз.

В ушах у Кости зазвенело стеклянным звоном. Он пропустил еще одну сильную штуку. В полнейшей мгновенной черноте перед глазами рассыпался белым прекрасным фейерверком ослепительный дождь крупных звезд. Костя зашатался. Грогги. Пьяный. Все замерли. Затаили дыхание.

Обычно, когда встречаются новички, судья в такой момент тут же прекращает бой и начинает отсчет. Но в поединке опытных боксеров это делают реже. Зато сами боксеры по негласно принятой этике редко когда «добивают» соперника — дают возможность прийти в себя. Проходят какие-то доли секунды.

— Бей, бей, Адик! — неистовствуют болельщики Круглова. — Бе-е-ей!

Адик ударил почти по беззащитному еще и еще раз левой, и правой в челюсть, но попал в переносье и по губам. Костя упал. Перед глазами его стояла мглистая красноватая муть. Одновременно с его падением прозвучал гонг.

Мельников помог Косте добраться до своего угла, усадил на табурет, вытер прохладным влажным полотенцем лицо, шею и грудь, вынул капу, дал воды прополоскать рот, а затем стал обмахивать полотенцем. Костя полулежал, откинувшись спиной на мягкий угловой валик ринга, вытянув ноги, а руки раскинув на канаты. Он тяжело дышал. Глаза были полузакрыты. Мельников что-то говорил-говорил… По Костя ничего не слышал. До его сознания доходили только слитные бубнящие звуки. После короткого гудка, предупреждающего, что минута отдыха истекает, он открыл глаза. В противоположном углу Круглой уже вскочил с табурета и всем своим видом выказывал нетерпение. Он переминался ногами, как ретивый, необъезженный копь, и готов был сразу же после удара гонга броситься вперед.

Бей левой и правой, как шпагой. Как шпагой, понял? — тараторил Мельников. — Как шпагой. — И он подтолкнул Костю в спину.

Прозвучал гонг.

«Второй раунд!» — объявил информатор, как будто всем и без него, но было ясно, что начался второй раунд.

«Первый раунд начисто проиграл», — машинально отметил про себя Костя и удивился, что относится к этому безо всякого сожаления и досады. Круглов как одержимый устремился к нему. Глаза его горели откровенной радостью. Он бил сериями, не снижая темпа атаки. Как будто в этом бое сейчас для него сосредоточились цель и смысл всей его жизни, как будто для него сейчас решался вопрос жизни и смерти.

Не слишком ли много страсти для такого боя? Вот что значит жажда победы. Она ведет к цели напролом, не знает ни обходных путей, ни компромиссов. Но зачем же при этом терять свое человеческое лицо, становиться зверем? «Так не годится, правда, Женя?» — не мысли (обстоятельно думать было просто некогда), а, скорее, мгновенные озарения мыслью проносились в голове. А на него по-прежнему настойчиво и нахраписто лез Круглов, ожесточаясь оттого, что ему все никак не удается сломить противника.

У Кости на душе как-то поулеглось смятение. Скованность, хотя и не совсем, оставила его, и он двигался теперь быстрей и свободней. Круглов снова вошел в ближний бой, он бил, бил, бил как заведенный, но теперь уже Костя и защищался, и отвечал. Вот он сделал два быстрых шага назад и шаг навстречу Круглову. После обманного финта левой в корпус правой ударил в голову. В какую-то последнюю секунду рука дрогнула: ему показалось, он может попасть в рассеченную бровь Круглова, залепленную наклейкой, и он чуть придержал удар. Но все равно в глазах Круглова мелькнул страх. Приунывшие болельщики Кости задвигались, раздались жидкие аплодисменты. И в этот момент над всем залом пронесся такой знакомый звонкий умоляющий девичий крик:

— Ко-о-остя!

В зале засмеялись.

«Женя», — понял Костя. Но он остался равнодушен к этому факту, просто отметил его про себя, сделал где-то в глубине сознания засечку. Круглов, обозленный полученным ударом, снова наступал. Костя повел бой несколько уверенней, темпераментней, провел две или три атаки; несколько его чувствительных ударов достигли цели. И каждый раз Круглов мотал головой, как будто бы отряхивая мокрые волосы. И снова настойчиво лез вперед.

Преимущество оставалось за ним, и он продолжал набирать очки. Каждый удар он наносил с резким выдохом, и эти звуки вместе с сухими шлепками перчаток и быстрым шарканьем боксерок по брезенту разносились далеко по залу. Костю беспокоило и то, что он обещал Круглову не задеть рассеченную бровь, и то, что откуда-то из темной глубины зала на него смотрит Женя, болеет за него и желает ему победы (почему он обязательно должен стать победителем?!), и нелепый совет Мельникова, застрявший в сознании, который он никак не мог понять и реализовать. «Бей, как шпагой». Этого выражения раньше он просто никогда не слышал.

Раз-два, опять пропустил два удара в голову, и она мотнулась, как боксерская груша, набитая опилками, и уши как будто заложило ватой. Не теряя ни секунды, Круглов, держа на весу кулаки, раскрывшись, снова бросился на него, готовый крушить сколько хватит сил. И тут Костя как-то легко, словно бы играя, врезал правой прямо в лицо Круглова. Круглое, мясистое, чуть одутловатое, с желтизной, вызывающее, наглое.

Удар пришелся в верхнюю губу и нижнюю часть его короткого носа. Круглов дрогнул, качнулся на широко расставленных ногах, да так и остался стоять. Глаза его остекленели, он неподвижно застыл, как раскоряченный боров на льду. Костя держал на весу кулаки.

— Бей, бей, бе-е-ей! — на этот раз хором закричали его взволнованные донельзя, взбодренные болельщики, но он не стал бить.

Круглов пришел в себя, помотал головой и… отступил. В глазах его было замешательство. Он больше не решался атаковать.

«Ааа… Вот ты какой! — с удивлением подумал Костя. — Вот ты какой!» И он вдруг со всей очевидной бесспорностью понял, какой Круглов. Просто нахальный трус. Беззащитность, отступление, отсутствие настоящего отпора рождают у него нахрапистую наглость, а отпор, мужество — обыкновенную трусость. До паники. До бегства. До икоты. «Ах, скотина, гад! Да таких бить надо! — заволновался Костя и от этой мысли ощутил в себе неведомо откуда пришедшую к нему злость. — Таких бить надо», — повторял он про себя. Но прозвучал гонг, и, тяжело дыша, он направился в свой угол.

— Хорошо, Костя, — говорил ему довольный Мельников, как парикмахер ловко и быстро обмахивая Костю полотенцем. — Ударил, как шпагой. Сам видишь, как здорово получилось. Продолжай в том же духе. Второй раунд ничейный…

Костя тяжело дышал и смотрел в зал. Ему была неприятна суетливость и болтовня Мельникова и то, что тот врал. Он понимал, что проиграл и этот раунд, и хотелось оборвать его, но он сдержался. Он смотрел в зал и видел отдельные лица, встречал даже внимательные взгляды, которые наблюдали за ним с жестокой беззастенчивой непосредственностью.

Где-то там в зале Женя. Она все время как бы присутствовала в нем. И он как бы ощущал в себе и ее волнение, и ее страх, и беспокойство за него. «Да ты не бойся, — неожиданно сказал он ей про себя. — Я выстою. Меня ведь так просто не одолеешь. А почему действительно я должен проиграть? А этот петух обрадовался. Адик…» — мельком удивился он невесть почему его имени.

Но размышлять было некогда. Удар гонга вызвал соперников на середину ринга. Они оба были уже довольно измотаны предыдущими схватками, но в решающем раунде не намерены щадить себя. Круглов стремился закрепить успех. Табаков — наверстать успех, вырвать победу хотя бы на последних минутах. Но оба они уже слишком выложились и с трудом сохраняли высокий темп. Удар следовал за ударом, схватка за схваткой. Костю лишь беспокоило, как бы не попасть в бровь Круглова. Скажет, что нарочно. Энергии и точности у обоих уже значительно поубавилось. Руки перехлестывались одна через другую да так на несколько мгновений оставались. Ноги налились усталостью. Быстро передвигались теперь тоже с огромным усилием воли.

Удар, еще, и еще, и еще удар. Они обменивались ударами в ближнем бою, тяжело наваливаясь друг на друга, пока не склещились, не сцепились в клинче. Они так крепко обнялись, как два брата или закадычных друга после долгой разлуки. На своей груди Костя ощущал его потную грудь, на своих плечах и спине — его тяжелые руки.

— Брэк! — крикнул судья.

Они отступились. И тут же Круглов упрямо бросился к Косте, а он навстречу ему. Удар, еще и еще удар. Будто колотят по гулкому барабану. В голове лишь глухие отзвуки.

Сошлись с ударами. Разошлись. Снова сошлись. Снова разошлись. Они шли друг на друга как на таран, расходились после каждого столкновения, чтобы, собрав всю энергию, вновь броситься вперед. Это был высший драматический момент поединка, когда зрители, полностью захваченные зрелищем, никак не выражали своих чувств, а только с лихорадочным блеском в глазах наблюдали за ярким квадратом ринга, где соперники бросались друг на друга, как два гладиатора.

Прошла уже половина раунда, когда вдруг словно белая бабочка от лица Круглова отлетела наклейка. Он даже не заметил этого. Зато Костя усиленно вглядывался в его бровь. Неужели он все-таки зацепил ее? Бровь была целой и невредимой. Круглов его обманул?! Костю как будто ожгли горячим хлыстом. Как будто смертельно оскорбили. Как будто обманули в самом чистом и лучшем, во что он безотчетно и свято до сих пор верил. Он едва не задохнулся от тяжелой и необъяснимой обиды.

Он бросился вперед. Откуда только взялись силы! Удар, удар! Еще удар, еще и еще! Круглов пытался клинчевать, но безуспешно. Он закрылся руками. Удар, удар и еще удар. Костя отступил шаг назад, предлагая противнику открытый бой: тот поднял голову. В глазах у него светился откровенный животный страх. Костя, задыхаясь и обливаясь потом, с мучительным трудом передвигая ноги и поднимая руки, снова устремился на Круглова. И тогда тот не выдержал и просто-напросто побежал в сторону.

Свист, смех, крики, аплодисменты остановили его. Он повернулся к Косте и, слегка пошатываясь, сам пошел навстречу ему в открытой стойке с кулаками на весу и с руками, едва согнутыми в локтях. Нет, все-таки невозможно выдержать этот взгляд. Впрочем, и взгляда-то не было. Два пятнышка плотного тумана вместо глаз, и больше ничего. Ну и свинство! А еще вернее — два пятнышка воздуха: смотришь и как будто стремительно куда-то проваливаешься, летишь в пустоту.

Костя ударил. Но кулак его миновал противника. Круглов нырком ушел под руку и, зацепившись за Костю, прильнул к нему. Судя по всему, клинчуя, он собирался протянуть время до конца раунда. Костя попытался оттолкнуть его от себя. В короткой, напряженной борьбе они навалились друг на друга, руки переплелись, как стволы лиан, и уже нельзя было понять, кто кого держит, кто кого отталкивает, кто вырывается, кто бьет.

И вдруг разящая, молниеносная, тоскливая и бесконечная боль пронзила насквозь всего Костю; она началась внизу живота и волнами, затопляя задыхающееся сердце, прошла по всему телу. Костя слабеющими руками пытался удержаться за шею Круглова, но теперь уже тот отталкивал его изо всех сил. Костю сотрясала дрожь, мускулы стали безвольными и вялыми, как вата.

Боль, словно беспощадная пила, казалось, резала пополам его тело. Круглов ударил ниже пояса. Скользящий удар прошел как-то сверху вниз, и рефери его не заметил. В глазах Круглова появилось кошачье любопытство и белый перламутровый свет. Он оттолкнул от себя Костю и ударил, словно бревном, по открытой челюсти. Костя медленно повалился на канаты. Перед глазами все плыло. Его тошнило, как в качке. Круглов ударил еще раз. Звука гонга Костя не слышал. После непродолжительного совещания судей — у Круглова было очевидное преимущество в первых двух раундах — была объявлена его победа по очкам. Рефери небрежно поднял руку победителя.

Около часа спустя у выхода из раздевалки Костю, к его удивлению и отчасти неудовольствию, ждала Женя.

— Я убежала от Романа, — сообщила она, заглядывая Косте в глаза. — У него было такое лицо, такое лицо, когда он смотрел твой бой. Нет, это просто нельзя выразить словами. Ну, а ты как же, Костенька?

— Только, чур, не жалеть и не сочуйствовать, — сказал Костя, изо всех сил удерживая дрожь в голосе. — В боксе ничьих не бывает.

Они вышли на улицу.

— Прогуляемся? — спросила Женя и крепко взяла Костю под руку.

Он кивнул.

— Ах, Костя, если бы только знал, как я волновалась! — сказала Женя. — Чуть с ума не сошла. Вначале ты был слишком скован. — Заметив, что Костя помрачнел, поспешно поправилась: — Напрасно ты не хотел, чтобы мы за тебя болели. Весь класс бы пришел.

— Не знаю, — сказал Костя. — Да, он все-таки надул меня.

— Вот видишь, — неуверенно поддержала Женя. Она не совсем поняла, в чем дело.

— Ну ладно, хватит об этом, — сказал Костя. — Проиграл и проиграл. А может быть, и не проиграл.

— В следующий раз ты обязательно победишь. — Женя поменяла шаг, пристраиваясь в ногу с ним.

— Посмотрим. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Фонарь у меня под глазом здорово светит? — повернулся он к ней и впервые после боя добродушно улыбнулся.

— Нет, почти ничего не заметно.

В парке белая чуткая тишина. Они шли по утоптанной аллее, которую уже успел присыпать свежий снежок, тихо поскрипывающий под ногами. Костя нагнулся, захватил пригоршню снега и бросил его перед собой. В воздухе облачком рассыпалось множество искристых пылинок.

— Ты прав: мы мало знаем друг друга, — заговорила после продолжительного молчания Женя. — Ты, оказывается, вот какой. Я и не подозревала. У наших знакомых был сын — все считали его отпетым шалопаем. А он однажды спас девочку, а сам едва не погиб…

— А кем тебе приходится тот артист? — спросил Костя. — Помнишь, с которым ты пошла после вечера?

— Это мой папа. Я была совсем маленькой, когда они разошлись с мамой. Не знаю, почему это случилось. Он такой собранный, цельный, интересный. Я очень хочу быть похожей на него.

Костя сочувственно кивнул.

— Когда мой отец был таким, как мы, он уже воевал. Потом работал и учился. А мы только танцуем.

— У нас все еще впереди.

— Я знаю. Но что именно?

— Наверное, то же, что и у всех… Учеба, работа… Мне тоже хочется, чтобы в жизни было больше какой-то дерзости, огня, страсти… Как в первые годы революции… — Опухшие губы были как чужие. До смешного неудобно выговаривать ими слова.

— А до меня совсем недавно дошло, что не так живу. Вообще-то жизнь вроде как жизнь. Даже скучать некогда. Но все это для себя. А я бы хоть сейчас поехала куда-нибудь, где все начинается заново, все в первый раз.

— Можно жить по-настоящему и не уезжая никуда, — возразил Костя. — Разве дело в расстоянии?

— Конечно, все зависит от нас самих. Но ведь уезжаешь от друзей, привычек, родных. А тебя ждет новое, неизвестное и как бы испытывает, какой ты, на что способен… Надо верить себе. Без этого нельзя. Каждый день должен быть ступенькой к своей высоте. Скажи мне, Костик, можно ли простить человеку, который тебе нравится, пусть даже самое ничтожное отступление от правды?

Костя покачал головой. Некоторое время они шли молча. Женя остановилась. Казалось, она сосредоточила все внимание на небольшом куске снега, который не хотел поддаваться ударам ее ноги. Она стала бить сильнее, пока снег не разлетелся на куски.

Костя чувствовал, что она хочет сказать или спросить его о чем-то очень важном, но никак не может решиться. «Да говори же», — нетерпеливо взывал он к ней про себя.

— Ну вот мы и пришли. До завтра. — Женя протянула ему руку. Он на несколько секунд задержал в ладони ее горячие пальцы.

Еще долго он бродил по вечерним улицам. А где-то высоко-высоко над головой только для него одного тоненько звенела о снежинки льдинка-звездочка.

До Нового года уже рукой подать.

— Братцы-кролики, чрезвычайное происшествие! — заорал не своим голосом перед первым уроком Юрка Черникин.

Все замерли, приготовились слушать — столько неподдельного чувства прозвучало в призыве Юры.

— Сегодня день на три минуты прибавился!

Зашумели, засмеялись.

Зима — как многодневный, бескрайний простор океана. Весна — земля, которую ждешь и к которой стремишься. Хорошо весной. Много солнца, и воздух пьянит, и запахи талого снега, и теплого ветра, и земли бередят душу, и птичий гомон, и каждый раз ожидание чего-то нового…

Подгоняемый морозом, Костя торопится в школу. И хотя злой холодный ветер хлещет по щекам, а легкие обжигает морозным крепчаком, дышится привольно, выветриваются остатки сонной одури, застрявшей в голове. А как заливчато звенят в зимнее утро трамваи!

В окна класса с цветами на подоконниках врывались яркие потоки солнечного света, падали на столы, прыгали зайчиками и ослепительно вспыхивали, сверкали на стекле и металле. Даже не верилось, что за окном зима.

— Костя, новость, — зашептала Женя, наклонившись к уху Кости. — Мымра уходит из школы.

— Да что ты говоришь? Куда?

— На другую работу. Это пока еще тайна. Уйдет после конца учебного года. Мне Марианна по секрету сказала.

— Скатертью дорожка, — отозвался Костя. — Никто жалеть не будет.

— Бедняжка. Так и не удастся ей замазать все тени и трещины.

— Точно, точно, — поддакнул Костя. — Несчастный человек, никому не верит. Наверное, даже в себе сомневается.

После уроков студийцы остались на репетицию. А Роман и сам не смог бы объяснить, почему и он вернулся с полпути домой и пришел на репетицию. Словно непостижимая сила взяла за воротник и заставила войти в актовый зал. Наивно как-то получилось. Знал, зачем его вызывает Марианна, и проще было бы отказаться через Костю… Но… дома было неуютно, одиноко и грустно.

Влекла сама атмосфера школьного театра. Неудержимо тянуло посидеть в одиночестве в полутемном зале, наблюдая за игрой на освещенной сцене. Сидеть и молчать. И всем своим химико-физико-биологическим существом воспринимать простенькие картинки, из огромного множества которых и состоит жизнь человеческая. И думать, думать, думать о своих тревогах.

Все уже собрались, когда он пришел. Стояли вокруг Марианны, сосредоточенно слушали ее. Марианна отчитывала за то, что на вечере сразу же после концерта и КВН, когда она ушла, студийцы тут же переоделись — сняли с себя форму (у них были свои особые костюмы с эмблемой на груди в виде маски из древнегреческой трагедии) и облачились в свои лучшие парадные одежды.

— Так на вечер же пришли! — неуверенно пробовал оправдаться Игорь Чугунов. — Ведь не просто играли.

— Все равно не понимаю, — говорила Марианна, сокрушенно качая головой. — Не захотелось вам свою марку держать. Вот что обидно.

— Добрый вечер, — нерешительно сказал остановившийся чуть поодаль Роман.

Все обернулись к нему.

— Добрый вечер, Роман, — обрадовалась ему Марианна. — Вот и хорошо, что пришел. Сейчас начнем репетицию.

И все сразу поняли, что, хотя Марианна и ругала их, у нее великолепное настроение, что она корила их так, для порядка, для острастки, а не всерьез. И у всех сразу же отлегло. И тут только все заметили, что она сегодня чем-то необычайно, невообразимо, необыкновенно довольна.

Сегодня Марианна была в красном шерстяном, крупной вязки платье, облегающем ее идеально стройную фигуру. Будто сама Грация появилась среди учеников. Игорь Чугунов, положив руку на плечо Жени, смотрел на нее как-то смущенно, уж слишком осторожно, словно боялся нечаянным взглядом, как рукой, коснуться ее.

Роман поискал глазами Костю. Его не было.

— Где Табаков? — тихо спросил он у Жени.

— Костик на тренировке. Его сегодня не будет, — объяснила она. — Его заменит наш запасной.

— Сегодня Тибальд я. А в чем дело, сударь? — выставляя вперед подбородок, пошел на Романа этот скоморох Черникин. — Что угодно? Драться? На дуэли? Пожалуйста. Вот шпага… Я не боюсь. Привычен. Меня уже не раз убивали на сцене. Ну?..

Роман невозмутимо принял из его рук вторую шпагу и, отступив на шаг назад, стал в стойку. Черникин скорчил дурашливую гримасу, оттопырил нижнюю губу. Он не ожидал ответа на свой вызов. Положение было пиковое. Фехтовать он не умел.

— Попался, Юрка, — засмеялся Чугунов. — Так тебе и надо, хвастуну. Вперед! Не посрами свою фамилию.

И Черникин, размахивая шпагой, как палкой или даже приличным дрыном, бросился вперед. Блеснули клинки. Зазвенел металл. Через минуту шпага вылетела из рук Черникина, выбитая ударом Романа. Он приставил к груди обескураженного «врага» острие и без улыбки сказал:

— Считай, что ты умер еще раз. По-настоящему. Но я дарю тебе жизнь. Пользуйся. Только с умом.

— Большое спасибо, — пролепетал Юра и, взявшись пальчиками за края брюк, сделал книксен.

Чугунов неодобрительно взирал на приятеля, не оправдавшего его надежды. Женя и Марианна улыбались.

Когда все прошли на сцену и приготовились к репетиции, Марианна вдруг предложила Роману роль Ромео.

До сих пор ни единым взглядом или словом она не показала, что помнит его злую шутку. Но сам-то Роман все время держал ее на уме и потому был настороже. А тут на тебе — центральная роль.

— Для этой роли у меня нет данных, — стал он отказываться.

— Ну почему же нет? — возразила Марианна. — Здесь нет профессионалов. Давай попробуем.

— У него только внешние данные, Марианна, — ехидно заметил Черникин: надо же хоть как-то отыграться за поражение. — Других нет, поэтому и отказывается.

Роман переступил на месте и нетерпеливо подернул плечами, как при ознобе.

Лицо Жени ничего не выражало. Она просто смотрела на него, и все. Ни слова, ни звука, ни намека, что и она хочет, чтобы он стал Ромео. Но ведь она Джульетта, и ее просьба имеет, пожалуй, кое-какое значение. Но в глазах ее ничего — никакого выражения… Одно ожидание.

— Нет, — твердо сказал Роман и сжал челюсти. — И не будем больше об этом. Я не Ромео. Я Роман. Чужую роль играть не буду. — Он усмехнулся кончиками губ, кивнул на Чугунова. — Очевидно, один из претендентов? Ему уступаю даже без боя.

— Можно, я буду Ромео? — вылез вперед Черникин. — А чем мои данные хуже?

Он снова сумел вызвать у всех улыбку. После непродолжительного обмена мнениями роль Ромео была отдана отсутствующему Косте. Черникин стал Тибальдом, а Роман — артистом вспомогательного состава, или, так сказать, запасным игроком.

Когда репетиция окончилась, Роман первым оделся и ушел.

Он окликнул Женю, когда она свернула в свой переулок, шумно попрощавшись с остальными на углу у булочной.

— А-а-а, это ты, Ромка, — нисколько не удивилась она и даже махнула варежкой. — Ты когда перестанешь форсить? Уши отморозишь.

— Не отморожу, — сказал Роман. — Послушай-ка, пойдем ко мне. Посидим, поболтаем…

— К тебе не хочу, — на ходу повернула к нему лицо Женя. И снова оно ничего не выражало.

— Почему? — удивился и обиделся Роман. — Именно ко мне не хочешь?

— Угу. К тебе. У тебя окон нет. Мне как-то не по себе становится. — Она засмеялась резковатым смехом и помотала головой. — Не пойду. Не уговаривай. Нет настроения.

— Тогда пойдем в кафе…

— Пойдем в булочную, а? — предложила она. — Станем в уголок. Возьмем по стаканчику горячего кофе. Согреемся и поболтаем.

— Ну, пойдем, — согласился Роман.

В булочной народу не было. Густо, аппетитно пахло только что завезенным горячим хлебом вечерней выпечки. И вообще хлебом пахнет лучше всего на свете.

Пожилая уборщица подметала разбросанные по полу влажные опилки.

Они стояли в самом уголке за круглым мраморным столиком у горячей батареи, осторожно держали горячие стаканы с кофе, отпивали по маленькому глотку и молча смотрели друг на друга. Изо рта Жени вырывался легкий парок, щеки раскраснелись, глаза блестели. На висках — золотые колечки волос, выбившиеся из-под шапочки.

— У меня нос, наверное, красный? — спросила она. — Ну, говори же. Чего молчишь?

Роман молчал.

Сыплется тонкими струйками золотистый песок между пальцев. Прыгают быстрыми, неуловимыми зайчиками секунды, сыплется золотистым песком время, и все мимо, мимо, мимо…

— У тебя нос голубой, — сказал Роман. — Как лазурь. Как аквамарин.

— Да что ты говоришь? — испугалась Женя и засмеялась. — Не может быть. Ты шутишь.

— Это правда, шучу, — согласился Роман и поставил свой стакан на толстый серый мраморный круг стола. — Послушай-ка, Женя. Вот был один парень, и у него была девчонка. Ну, он просто так с ней встречался, просто ему захотелось узнать, что такое встречаться с девчонкой, ну, без всяких там чувств, узнать, что такое любовь, и все в этом роде. А она, видишь ли, принимала все за чистую монету. Влюбилась по-настоящему, и все такое прочее. Изо всех сил старалась, чтобы у них была настоящая дружба, гордилась этим. Понимаешь, она заступалась за него, хотя он в ее защите нисколько не нуждался. Ну, и так далее. И все такое прочее. Пока однажды их не застукали прямо в школе как раз в тот самый момент, когда они целовались. И когда их вызвали к директору, он там сказал, что не любит ее. Ну, то есть правду, конечно, сказал, но в такой обстановке. Просто так получилось. Ну, вот и все. Такой вот случай произошел с одним знакомым парнем. Да, я еще не сказал. Она шарахнула ему прямо при всех, словно пощечину влепила: «Подлец» — и убежала… Вот и вся история. — Он все это проговорил единым махом, торопясь и сбиваясь, и, закончив говорить, схватил стакан, глотнул горячий кофе, обжегся и только тогда вопросительно посмотрел прямо в глаза Жене. — Как ты считаешь?

Теперь настала ее очередь поставить свой стакан на серый мраморный круг и так серьезно, словно и на самом деле речь шла о жизни и смерти, взглянуть в дрогнувшие зрачки Романа.

— Все правильно, — серьезно подтвердила она. — Типичный подлец этот твой парень. Хуже не придумаешь. Неужели он не понимает, что это самое настоящее предательство? (Роман передернул плечами.) Я бы такого ни за что не простила, — убежденно закончила Женя. — Ни за какие коврижки. Это звери живут инстинктами, а ведь у него человеческое сердце…

— Других вопросов нет. Все понятно, — через силу улыбнулся Роман.

— Надо всегда быть честным. — Она тряхнула головой. — Чистым и честным. Мы родились не для того, чтобы хватать со стола жизни самые лакомые куски. Или существовать, как существуют деревья или собаки. Ну, пошли, что ли?

Послание тринадцатое. Синицына — Табакову.

«Тибальд! Я так привыкла к тебе — Тибальду, что у меня язык не поворачивается называть тебя Ромео. Пусть уж все остается по-прежнему. Ты чувствуешь, Костя? Мы становимся взрослыми. А я боюсь, не хочу уходить в этот незнакомый нам мир. На пронизывающий ветер. Где надо самой принимать ответственные решения.

Я растеряна. Не могу собраться с мыслями. Кажется, я обманулась в своих ожиданиях. А это такое отвратительное «чуйство» — обмануться… Один человек, назовем его Некто, рассказал мне историю, которая меня очень смутила.

Я ломаю себе голову и не могу найти выхода из какого-то тупика, не могу принять какого-то очень важного решения. Во мне борются жалость и беспощадная непримиримость. Ах, не спрашивай меня, в чем дело.

Костя! Как мучительно трудно победить себя и быть человеком, не теряющим своего «я» даже в угоду себе. Ах, Костя, если бы ты только знал, голубчик, как все это тяжко. Любить — это верить. А если не верить — значит, не любить?..

Женя».

Уроки, уроки, уроки… И кто их только выдумал? Сколько надо проявить адского терпения, затратить нервов, сил, времени, чтобы приготовить их! Уроки — как люди, среди них веселые и скучные, добрые и злые. Но все равно ты обязан относиться ко всем одинаково добросовестно.

И как часто время, которое ты на них тратишь, кажется потерянным. Ну что с того, приготовил ты или нет чертеж, вызубрил или нет какие-то правила, исключения, даты, цифры?.. Оказывается, хочешь или нет, но без всего этого ты не сможешь незаметно для глаз подниматься со ступеньки на ступеньку, чтобы в один прекрасный день стать человеком. Человеком, черт побери! А ради этого все же стоит стараться.

А за окном идут на каток, в парк, на площадке во дворе мальчишки гоняют шайбу. Кричат, ругаются, смеются. У них настоящая жизнь. Но среди них нет ни одного десятиклассника. Потому что десятиклассник, как и государственный деятель, страшно занятая личность.

Больше всего Костя не любит учить маленькими порциями. Не успеешь войти во вкус — откладывай учебник, берись за другой. Куда лучше было бы так: день занимаешься физикой, день — историей, день — астрономией…

Он снова уткнулся носом в историю. Пытался читать. Пробежал глазами несколько строк. И забылся, вспомнил почему-то мать Романа, Ольгу Павловну.

Как-то Костя зашел к нему. Романа не было. Ольга Павловна кольнула Костю сухим взглядом, спросила:

— Он тебе когда велел прийти?

— Велел? Нет, он ничего не велел, я сам пришел, — смутился Костя. — Я хотел у него узнать…

«Похоже, что она в чем-то меня подозревает, — думал он. — Или это у нее такая манера разговаривать?!»

Костя был недалек от истины. Больше всего Ольга Павловна боялась дурного влияния на Романа. И Костя, кстати, не особенно ей нравился, казался простоватым, слишком ординарным мальчиком. Кроме того, это его увлечение мордобитием! Определенно, в нем заложены какие-то нездоровые инстинкты. Культурный человек не будет заниматься столь варварским видом спорта. Водные лыжи, теннис, шахматы — это благородно.

И вообще Ольга Павловна не очень доверяла людям. «Я слишком много видела зла, чтобы быть доверчивой», — объясняла она. И не зря ее любимым словечком было: «Сомневаюсь…» Она не просто сомневалась, но и не верила никому, охотно подозревала любого встречного во всех смертных грехах.

Было время, когда мать была самым близким, самым задушевным другом Романа. Он легко и охотно поверял ей свои тайны. С удовольствием спорил с ней, спешил домой, чтобы поделиться какой-нибудь новостью. С ней было хорошо — она могла быть равным, умным, тонким собеседником и другом. А потом незаметно что-то улетучилось из их отношений, без чего все потеряло свою прелесть.

Ольга Павловна решила в целях профилактики уберечь его от возможных разочарований и чуточку приоткрыла перед ним завесу жизни… Она подцепила где-то это дурацкое выражение «такова жизнь» и каждый раз, услышав о ком-нибудь хороший отзыв, иронически пожимала плечами: мол, знаем мы их, простаков, добряков, умников…

Роману она объяснила:

«И этот такой же, как все. Себе на уме. Только прикидывается хорошим. В наше время никому нельзя верить. Се ля ви. Такова жизнь».

Напрасно Роман с отчаянием пытался в чем-либо убедить ее — она пожимала плечами. Чужая искренность вызывала у нее лишь недоверчивую улыбку. Роман наконец махнул рукой. Но, увы, разъедающий душу скепсис исподволь делал свое дело… Кончилось тем, что Роман невзлюбил мать, а она с горечью отметила: «Что ж, этого следовало ожидать».

Однажды Роман уловил в матери черты, чем-то отдаленно сходные с Мымрой, и не слишком удивился своему открытию. Его самого тоже ничего уже слишком не удивляло.

«Придет или не придет, вот в чем вопрос», — приговаривал Роман, разглядывая себя в зеркале, высокого темноволосого парня с намеком на пробивающиеся усики, с продолговатым бледным лицом, внимательным взглядом голубовато-серых глаз. В лыжном костюме он казался крупнее и старше.

«Придет или не придет, вот в чем вопрос», — повторял он, вышагивая по направлению к Савеловскому вокзалу, придерживая рукой на плече лыжи. «Придет или не придет?» А вокзал все ближе, а на сердце с каждой минутой неспокойней.

Роман явился едва ли не первым. И только когда уже почти все были в сборе и он в который раз окончательно решил: «Не придет!» — его сзади кто-то тихонько дернул за рукав. Оглянулся — Женя.

— А вот и я…

— Быстрей. Пора на посадку.

Он увидел Костю, кивнул ему. В вагоне они оказались рядом с Чугуновым.

— Как дела? — спросил Чугунов, лишь бы что-нибудь сказать.

Не сидеть же молча, уставившись друг на друга, как манекены в витрине магазина.

— Ничего, — меланхолично ответил Роман. — А тебе, наверное, даже во сне дела снятся?

— Откуда ты взял? — улыбнулся Чугунов.

— Телепатия, сударь. Наука такая о приматах. Слыхал?

— Не остряк ты, Гастев, а дурак, — беззлобно констатировал Чугунов.

— А ты умный… Особенно, когда помалкиваешь.

Они смотрели друг на друга, и в глазах была неприязнь. Но сегодня Роману особенно не нравится Чугунов, с его по-мужски уверенными манерами, как бы поучающим тоном, не нравится его чистое лицо с правильными чертами и внимательным, изучающим его, Романа, взглядом.

— Опять ссоритесь? — удивился Костя. — Что вы все никак не поделите?

Женя искоса взглянула на Романа и заметила:

— А это не делится. Это принципы. Впрочем, ты прав, Костенька, всему свое место и время. А сейчас давайте-ка лучше споем.

— Споем! — подхватил Черникин из соседнего купе. — Вот эту: «И снова вперед, и снова в поход нас новая песня зовет…» Марианна! Запевайте. Три-четыре!..

На станции высыпали из вагона на платформу. Со смехом и криком съехали с высокой насыпи под уклон в ложбину и цепочкой двинулись в деревню, где заранее была снята изба для постоя и ночевки.

Роман пристроился следом за Женей и Костей. Шли не спеша. Утро было солнечное, морозное, безветренное. И синий лес невдалеке, и искристое белое снежное поле, и голубое холодное небо, и ослепительно яркий диск солнца, и маленькая деревенька, оставшаяся сбоку, и даже вороны, похожие на черные угли на снегу, — все было неправдоподобно четким, контрастным.

Вытянувшись в длинную цепочку, широким пружинистым шагом группа двинулась дальше, легко преодолевая невысокие подъемы, ложбины, спуски. Потом пришли в деревеньку, шумно ввалились в пустую, просторную, только что отстроенную избу. Терпко, душисто, сладковато пахло сосновой смолой. Протопили печь. Ребята осваивали окрестности. Девчонки вместе с Марианной готовили обед.

К вечеру на небольшой поляне расчистили от снега площадку и на ней разложили костер. Громко потрескивая, выбрасывая вверх снопы быстрых искр, занялся огонь.

— Сучьев подбрасывайте! — командовал Черникин.

Пламя разгоралось все сильнее. В огонь полетело несколько подобранных ребятами крупных сосновых веток, сломанных снегом.

— Искры вточь как метеоритный дождь, — отметил Костя.

— А ты его видел когда-нибудь? — недоверчиво обернулась к нему Женя. Ее шерстяная красно-сине-белая шапочка съехала на самый затылок, что придавало ей лихой вид.

— А как же? Само собой. В Планетарии…

Негромко, баском затянул песню Игорь Чугунов:

— «Ночью звезды вдаль плывут по синим рекам…»

Песню подхватили. Затем зазвучала новая. Пели все подряд. Стало совсем темно. И казалось, кромешная темнота вокруг еще больше сгрудила у костра мальчишек и девчонок. Незаметно, по два-три человека исчезали ребята и быстро возвращались, повеселевшие. Словно в костер плеснули бензина, громче зазвучали голоса, звонче стал смех.

— Хочешь вина? — шепотом спросил Костя Романа. — Ребята захватили для настроения.

— У меня не взяли деньги, — раздраженно ответил он.

Юра Черникин разошелся больше всех. Он куролесил, то и дело подбрасывал в костер новые ветки, подталкивал то одного, то другого к огню. Девочки испуганно пищали. Черникин побежал в избу. Вернувшись, пробрался к самому костру и, придерживая руками под пальто какой-то предмет, закричал:

— Уважаемые дамы и господа! Сейчас состоится забавное зрелище — по приговору святейшей инквизиции предается вечной анафеме некий тунеядец. Ура!

— Ура! — недружно подхватили вокруг костра.

Черникин выхватил из-за пазухи маленького черного котенка, который испуганно мяукал и беспомощно барахтался, и бросил его через костер. Тот перевернулся в воздухе и, падая, ухватился лапками за верхушку обгоревшей сосенки, торчащую из другой стороны костра. Девчонки закричали. Роман рванулся к котенку, снял его с ветки.

— Кретин ты, Черникин. Впрочем, и другие не лучше. — Он быстро зашагал прочь в сторону дома.

Некоторое время оставшиеся молчали. Черникин обвел всех виноватым взглядом.

— Ну подумаешь, пошутил. Попугать хотел. Важность какая — котенок, — бормотал он, потирая кулаком глаз. — Я ведь не в костер его бросал.

— Ну, как тебе такое могло прийти в голову? — недоумевала Марианна. — Ты соображаешь, что делаешь?

— Соображаю, — виновато сказал Черникин и продолжал беспомощно оправдываться.

До него постепенно доходила жестокость и нелепость его выходки. Но на этом дело не кончилось. Он вытащил из кармана куртки мелкокалиберный снаряд и стал объяснять:

— Я ведь, верите, вначале хотел снаряд в костер бросить. Но испугался. Если взорвется, то и убить может. Ну, и решил вместо него котенка, — с этими словами он машинально швырнул в костер снаряд.

И тут же испуганно взвизгнули девочки и первыми врассыпную бросились от костра. Всех как ветром сдуло. Прошло минут десять — снаряд не взрывался.

— А если кто-нибудь подойдет к костру? — обеспокоенно спросил Костя. — Что тогда?

— Надо, надо… — начала было Марианна и замолчала. — О боже! — вздохнула она. — Что же делать?

Костя, сокрушенно махнув рукой, направился к костру.

— Вернись, Костя! — в страхе закричала Женя. — Костя!

Но тот даже не обернулся.

Через некоторое время он вернулся и, улыбаясь, указал на свой ботинок.

— Ногой вытолкал. Юрка, с тебя новые ботинки…

— Ладно. Куплю. — Черникин рассматривал подгоревший ботинок товарища.

— Не надо. Они у меня все равно старые.

— Я всегда говорил, что алкоголь — наш враг номер один. Это он во всем виноват, — с пафосом заявил Юра.

Из-за спины Марианны ребята делали Черникину страшные глаза.

— Какой алкоголь? — испугалась Марианна. — Вы что, выпили? А ну, подойди ближе…

— Что вы, Марианна! — спохватился Черникин. — Я в том смысле, что, если бы выпили, не такого бы натворили.

Все с облегчением заулыбались и отправились в дом спать.

— Ой, мамочка, кто-то ползет по щеке!.. — вскрикивает в темноте одна из девочек.

— Ведмедь, — тут же комментирует приглушенный мальчишеский голос под общий смех. — Гони его ко мне.

— А знаешь, что такое бионика? Кибернетика и бионика… Возьмешь, к примеру, ручку, но писать не будешь, а только думать, что пишешь, а прибор зарегистрирует и напишет за тебя все, что ты хотел. Понял?

— Марианна, кто сейчас из поэтов считается самым крупным?

И сразу множество голосов:

— Бертольд Брехт.

— Чудак, да он умер недавно.

— Пабло Неруда.

— Твардовский.

— Евтушенко…

— Марианна, ну? Скажите…

— Среди поэтов нет табели о рангах. Крупных много.

— Марианна, а если бы вы встретили среди нынешней молодежи Павку Корчагина, что бы вы ему сказали?

— А что бы ты сказала ему, Женя?

— Я бы спросила: «Как тебе живется среди нас, Павка? Ты такой хотел видеть молодежь шестидесятых годов?»

— Костя, а почему со времен истории Ромео и Джульетты прошло уже столько времени, а она продолжает нас волновать? — искательно спрашивает Наташа, и все замерли, приготовились рассмеяться.

— Потому, что настоящая любовь никогда не стареет и не умирает, — серьезно отвечает Костя.

— А вот кто скажет: для чего живет человек? — раздается мечтательный негромкий голос, но все его услышали.

На несколько секунд стало тихо.

Задумались.

— «Человек создан для счастья, как птица для полета!» — кричит Черникин.

— Горького все знают. А что ты сам думаешь? — спрашивает голосок.

— Чудак, да это не Горький, а Короленко сказал. Эх ты, знаток…

— Какая разница! Короленко тоже нормальный писатель. А ты все-таки скажи, как сам считаешь…

— Сам я ничего не думаю.

— Очень плохо. Иногда не мешает. — Это голос Наташи Семенцовой.

— Очевидно, для будущего… — несмело замечает кто-то из ребят.

— Человек живет для того, чтобы работать, учиться, любить, иметь семью — одним словом, для того, чтобы жить, — уверенно говорит Наташа.

— Ха-ха-ха! — искусственно смеется обиженный Черникин. — Вот так открытие. Это мы тоже все знаем.

— Фетишизируя будущее или прошлое, мы лишаем себя настоящего, — уверенно замечает Роман. — Все взаимосвязано.

— Эй, послушай, ты нам баки не забивай, не обманывай трудящихся, — ворчит Черникин. — Сам поступит в институт, а мы будем фини… финишити… фитипиши — тьфу, черт, язык сломаешь! — а мы будем сидеть и кукарекать…

— Мальчишки, а верите вы в судьбу? — чуть-чуть надтреснутый голос Жени.

— Это раньше были фаталисты, верили в судьбу. (Чувствуется, Костя улыбается.) А скоро человек научится управлять своим будущим, как космической ракетой, которая направляется приборами по строго заданной траектории. Человек, как ракета, по заданной траектории летит к своей цели. Разве не так?

— Костя, а кем ты хочешь стать? Куда задумал взлететь, в какой институт? — Это голос Чугунова.

— Я? Точно еще не знаю. Наверное, что-нибудь астрономическое.

Раздается смех.

— А кем ты хочешь стать, Роман? — Это опять Черникин.

— Я? Человеком.

— Я серьезно…

— И я серьезно…

— М-да, нелегкая у тебя задача. А зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня?

Ниточка завязавшегося было разговора обрывается. Но тут же нащупывается новая тема.

— А кто скажет, сколько раз в жизни можно влюбляться?

— Два раза…

— Не может быть! Значит, для меня уже все кончено…

— А я вот, например, сколько раз увижу хорошенькую девчонку, столько раз и влюбляюсь, — с беззаботной откровенностью сообщает Черникин. — Только, конечно, не из своего класса. Свои для меня вроде бы и не девчонки.

— Фу, Черникин, вечно ты мешаешь, лезешь с глупостями!

— Почему «с глупостями»? Разве я сказал глупость?

— Костя, а Костя? — шепчет Роман в сторону лежащего рядом с ним на полу Кости.

— А? Что?

— Что бы ты делал, если бы тебе осталось жить всего один месяц?

— Трудно сказать. Ну, уж не стал бы сидеть дожидаться последнего дня. А ты?

— Я тоже не знаю. А впрочем… большой глоток жизни. Чтобы задохнуться от ощущений…

Долго еще, лежа на полу, в ночной темноте приглушенно переговаривались.

Но вот все меньше и меньше звучит голосов, все тише и тише они.

Уравновешенные и взбалмошные, тихие и шумливые, наивные и трезвые, умные и недалекие, искренние и врунишки устали, угомонились, засыпают. Марианна лежит на спине, подложив руки под голову, и смотрит вверх, в темноту потолка. Это неправда, что в темноте люди ничего не видят, а тараканы и кошки видят. Ведь у человека есть и особое, душевное зрение, которого нет у насекомых и зверей.

Иначе что бы мы знали друг о друге? Ничего. Весь мир бы был погружен в настоящую темноту. Ребята учатся понимать и постигать жизнь. Ко многому приходят на ощупь, обжигаются, набивают себе синяков и шишек, ну, да без этого не обойтись.

О них проще судить.

А не ты ли сама еще совсем недавно, блуждая как в потемках, больно-больно ударилась, и у этих шалопаев нашла силу и поддержку, которая помогла тебе победить эту боль? Выйти окрепшей, закаленной, не потерявшей веры в самые светлые идеалы?

Все спят. Тихо. И тогда из-за темноты леса выползла луна и заглянула через окошко в комнату. На безмятежно спокойных лицах — неуловимые движения ребячьих снов. И у каждого свой, собственный.

Утром после завтрака Роман предложил:

— Я вчера отличное место присмотрел. Поехали покатаемся с горки.

— Лады, — согласился Костя. — Поедем, Жека?

— Разумеется. Как же я без вас, моих телохранителей?

Роман подъехал ближе к Жене, всмотрелся в ее лицо.

— Э-э-э, а я никак не мог понять, почему у тебя бывает такое чуть лукавое и удивленное выражение, — объявил он.

— Почему? — Женя скорчила ему смешную рожицу.

— Да у тебя глаза временами слегка раскосые, как у зайчишки.

— Да что ты говоришь?! — рассмеялась она. — В первый раз слышу.

Но уж она-то, пожалуй, знала об этом лучше других.

Они не спеша направились по косогору в сторону леса. Хорошо смазанные лыжи легко скользили по плотному насту. Небо было затянуто серым пологом, сверху сыпало редким снегом. Елки по ту сторону реки уже не казались синими, а представлялись подернутой туманной дымкой сплошной темно-серой стеной. На краю косогора на минуту остановились, оглядывая тревожную красоту вокруг себя.

Спустились вниз и по проложенной кем-то лыжне углубились в лес.

— Остановитесь! — попросила Женя. — Откройте уши. Теперь слушайте. Только не дышите… Слышите? Это тишина. А теперь посмотрите туда… — Она указала палкой на деревья.

Тонкие, длинные молодые сосенки под тяжестью снега, осевшего рыхлыми шапками на их вершинах, ветках и стволах, низко склонились. Еще немного — и они, как спички, сломались бы, если бы не зацепились за стоящие рядом могучие статные сосны.

— Вот, пожалуйста, сильные поддерживают слабых. — Женя смотрела вверх.

— А ты, оказывается, сентиментальна, — заметил Роман. — Это естественный отбор. Сильные выживают, слабые погибают. Только и всего.

— Ну знаешь ли… — Женя с силой оттолкнулась палками. — Я имела в виду не лес.

Через четверть часа они пришли к цели. Большая, слегка пологая в сторону реки поляна у подножия высокого холма. Вокруг поляны высились могучие сосны и ели.

С левой стороны поляны торчал невысокий пригорок, с которого они по очереди съезжали, пока не надоело. Роман долго смотрел, задрав голову, на вершину холма, куда сквозь чащу деревьев вела узкая просека.

— Вот это спуск! — воскликнул он. — Для настоящих спортсменов. Не таких, как мы, слабаков.

— А я вначале решил, что ты привел кататься оттуда, — откликнулся Костя, задрав голову и придерживая рукой серую суконную шапочку с козырьком.

— Куда уж нам «оттуда»! Слабо! — Роман старался палкой сбить с ели шишку. — Для нас годится только пригорок.

— Неужели слабо? — упорствовал Костя. Неожиданно он вспомнил паренька, который босиком гулял по Садовой.

— Оставьте, глупые, эту затею. Расшибетесь.

— Да я ничего… — рассмеялся Роман: ему удалось сбить шишку. — Я могу и оттуда. Но пусть уж Костя начнет, если ему так хочется. Заяц трепаться не любит. Верно, Костя?

— Перестань! — нетерпеливо прикрикнула Женя. — Это совсем не остроумно.

Костя, переступая лыжами, устремился к вершине холма.

— Подождите меня здесь! — крикнул он Жене.

— Я считаю, что каждый уважающий себя человек должен… — все слабее доносился до него голос Романа.

Подниматься пришлось окружным путем, на что ушло довольно много времени.

«Пусть не надеется, что я испугаюсь, — сердито думал Костя. — Нет! Даже если сломаю шею, все равно буду спускаться».

Оставались последние метры. Он торопился скорее забраться на вершину. Злился, а это мешало сосредоточиться только на одном — на предстоящем спуске.

Кажется, не было даже настоящей злости, а просто-напросто упрямое желание, вытекающее из необходимости поступить именно так: раз и навсегда преодолеть что-то в себе, окончательно победить нечто похожее на нерешительность или неуверенность. Костя взобрался на гору, подъехал к спуску и посмотрел вниз. Женя и Роман казались отсюда совсем маленькими, спуск значительно круче, просека узкой. Деревья, стоявшие по обе стороны, вершинами и ветками нацелились прямо на него. М-да… Задачка…

Костя стоял в нерешительности, чувствуя, что не может так просто принять любую из спасительных отговорок, вроде той, если на тебя надвигается автобус, то правила уличного движения требуют уступить ему дорогу. И нечего, мол, сомневаться и переживать. Надо поступать так, как тебе подсказывает — какой там, к лешему, здравый смысл, тоже выдумали! — элементарный инстинкт самосохранения.

Он стоял у края этого головокружительного пути в пропасть и ненавидел себя за постоянную идиотскую нерешительность.

Всмотрелся вниз — вон они, совсем маленькие, Роман и Женя. На поляне. Женя машет рукой.

Однако деваться некуда. Этот маленький экзамен не освободит от всех последующих. Больших и малых. Но если ты трус, то тебе ничего не надо никому доказывать, даже самому себе, не требуется сдавать никаких экзаменов.

Он отъехал несколько метров назад и, с силой оттолкнувшись палками, рванулся вниз. Костя стремительно летел, и ему казалось, что это не он, а деревья со страшной скоростью мчатся на него. Понимал: достаточно неловкого движения и он врежется во встречную сосну. Вот где необходимо полное самообладание.

Ниже голову! Толстая ветвь запоздало качнулась вслед за ним и осыпалась тонкой снежной пылью. Осторожней! Колдобина, за ней два резких поворота зигзагом. Вперед. И — прочь с дороги безумие осторожных и цепкая, верткая, ничтожная хитрость нищих духом, расчетливость и лукавый цинизм страха.

Эй, сосны, посторонитесь! Колени согнуты, зрение напряжено до предела, корпус подался вперед, как у пловца, приготовившегося прыгнуть в воду. Бугор, поворот, дерево. Вперед — стремительно и неудержимо. А скорость все возрастает. Будто за спиной выросли крылья. Последние десятки метров. Крутизна окончилась. Началась поляна.

Костя развернулся полукругом, подъехал к Жене и только тут упал перед ней. Просто ноги подкосились. Он поднялся — лицо сплошь залеплено снегом. Женя поспешно стала снимать варежкой снег.

— А где Роман? — прозрев, спросил Костя.

Она указала в сторону холма. Роман шел по пути, который он сам начал с четверть часа назад.

Лицо ее было сейчас каким-то поблекшим, растерянным, усталым. Женя все еще была во власти разговора, который завязался у них с Романом, едва Костя оставил их вдвоем.

Роман старался не выдавать своего волнения, хотя, только заговорил, оно подступило к самому горлу и мешало думать. На этот раз он изменил почему-то своей обычной манере и не смотрел прямо в лицо собеседнице, а куда-то мимо нее.

И Женя при первых же его фразах сразу напряглась, как будто давно ждала этого разговора и знала, что его не избежать и что он будет трудным.

— Я привык смотреть правде в глаза, — чеканил Роман резким, металлическим голосом, — и не Могу понять тебя. Неожиданные перемены твоего отношения. Я рассчитывал на другое. Но последние дни ты изменилась. Замкнулась, хмуришься. Ведешь себя так, словно я на каком-то подозрении.

Он сразу же взял определенный, подчеркнуто холодный тон, так что лукавить, отшучиваться было бы просто неуместно да и ни к чему. И Женя просто и прямо, как он требовал — в лоб, ответила:

— Я разочаровалась в тебе.

Она смотрела ему прямо в глаза, а его лицо обдало горячей волной.

— Та-ак. А нельзя ли конкретней? Почему?

— Почему? Стоит ли говорить? Все одно к одному.

— А все-таки. Надеюсь, ты понимаешь, насколько это серьезно?

— Ну хорошо. Скажи честно. Ты тогда про себя рассказывал?

Он даже не спросил когда. Долго молчал. Вот она пришла, расплата. Поставили тебя, представь, к стенке, под дула, а тебе и сказать-то напоследок нечего. Нечего защищать. Нет за твоей спиной ни идеалов, ни принципов. Чего уж тут оправдываться. Прищурился, процедил сквозь стиснутые зубы:

— Допустим. Что еще?

— Разные мелочи. — Она и сама напряжена до предела, хотя разговор внешне идет небрежно, как бы между прочим, вроде бы он, разговор, совсем незначителен. — Помнишь последний урок астрономии?

— Ах вот оно что! — Роман с силой воткнул в снег лыжную палку. — И что дальше?

Собственно говоря, речь шла о довольно незначительном эпизоде, на который решительно никто в классе, кроме Жени, не обратил внимания. Савельич вызвал Романа, не заглянув даже в журнал. Но пока Роман выходил к доске, он раскрыл журнал и некоторое время недоуменно хмурился чему-то.

Роман невозмутимо стоял рядом. Потом учитель обратился к нему за разрешением охватившего его сомнения.

«У вас, оказывается, есть оценка?» — слегка удивленно спросил он.

«Очевидно, — сухо ответил Роман. — Вам лучше знать».

И тогда учитель посмотрел на него долгим-долгим взглядом, как будто впервые что-то открывал для себя. Роман не мог вынести этот взгляд и отвел глаза.

«Вы, следовательно, считаете, что знаете на пятерку?» — тихо, словно бы сам испытывая огромную неловкость от своего вопроса, спросил учитель.

«Да, считаю», — с известным усилием сказал Роман.

«Ну хорошо, — наконец разочарованно и устало молвил Иван Савельевич и покачал головой, — пусть так и останется. Садитесь».

Поразительно, но даже пустяк он сумел довести до размеров галактической катастрофы. Роман пожал плечами и направился к своему месту. Но оказывается, Женя жадно ловила каждое их слово. И теперь требовала у него ответа.

— У тебя по астрономии оказалась пятерка, — наконец первая заговорила она. — Но Иван Савельевич тебя не вызывал. Откуда же взялась оценка?

— Не думаю, что этому стоит придавать значение, — усмехнулся Роман. — Он сам мне поставил пятерку за какую-нибудь реплику. А потом забыл…

— Но почему ты не напомнил ему?

— Ах, оставь этот тон! — вспылил Роман. — Это же обычная вещь.

— Но я хочу все-таки знать, как ты мог согласиться? Ты гордился, что признаешь только честную игру. Возмущался, когда он вместо двойки поставил тебе тройку. А пятерку он поставил по ошибке. Ты же видел, как он сам удивился. И ты промолчал… — Лицо у Жени стало неузнаваемо жестким, требовательным.

— Ты хочешь возвести в степень этот ничтожный случай, чтобы унизить меня. Но вы-то какие? Твои пресловутые рыцари? Тайком пили вино… Обманули Марианну. А котенок, которого бросил Черникин? Ведь это бессмысленная жестокость.

— Это мальчишество, — сказала Женя, машинально поправляя волосы. — Ты зря придираешься.

— Нет, это не мальчишество. Это жестокость. Вы одному мне ничего не хотите прощать.

— У тебя другое. Ты обдумываешь каждый свой шаг. И потом, мы говорим не о них. Сказать, почему ты промолчал? Потому, что скоро собрание и тебя должны принимать в комсомол…

— Ах, скажите пожалуйста! Если все такие, то почему я должен быть лучше? — запальчиво возразил Роман, наклоняясь к Жене. — Почему?

— Вот и будь таким, как все. Подметай пол, ходи на воскресники, участвуй в диспутах. И нечего строить из себя…

— Ха-ха-ха! — с наигранной бравадой и молодечеством засмеялся Роман, хотя бодрился лишь для виду. — Это я-то строю?

— Ну, скажи, зачем тебе комсомол? — Женя пытливо вглядывалась в растерянное лицо Романа. — Ты же ни во что не веришь. Всех чуждаешься. Ради карьеры? Эх, Гастев, я-то вначале думала, ты совсем другой…

— Женя, — примирительно заговорил Роман, — ведь ты не следователь, а я не мошенник. Я полагаю, что никому ничего не должен. В том числе и комсомолу. Моя установка…

— Брось болтать. Твоя установка — обыкновенный эгоизм. Если б ты только знал, — она вздохнула, — как ты обкрадываешь себя! Как все обесценивается, когда все поза, когда все ради себя.

— Ты предъявляешь мне непомерные требования. — Роман повысил голос. — Да, я не святой. И никогда им не буду. Благородство — маска. Снимите ее — что под ней? Случилось самое страшное. Мещане надели доспехи рыцарей. Мещане проповедуют с амвонов, прикрывают каждый свой шаг лицемерием. Ты прекрасно знаешь — Мымра не одинока. А я не хочу быть человеком из толпы, который готов поверить любому болтуну. Я хочу обо всем иметь собственное мнение. А это-то вам больше всего не нравится.

— Ну чего ты кричишь? — со спокойным сожалением спросила Женя, протянув в его сторону руку. — Мне не нравится, кстати, что ты, как и Мымра, всегда всем недоволен. Вы оба только критикуете, но ничего не хотите делать. Хорошенькая позиция. И весьма удобная.

— Ну знаешь ли! — Он понял, что бессилен в чем-либо убедить ее. — Я и Мымра… Это запрещенный прием. Неужели тебе больше нечего сказать?

Женя покачала головой.

— Ну что ж, — через силу улыбнулся Роман. — Честь зовет и меня исполнить свой долг. Хотя, казалось бы, зачем. Финита ля комедия. Мы так ни до чего и не договорились.

— А нам не о чем договариваться. Кстати, учти: многие в классе будут против твоего приема в комсомол.

— Они не верят мне. А ты?

Она задумалась, отвернула лицо.

— Мне все ясно. Не утруждай себя. Я не буду брать у тебя рекомендацию. Плевать мне на ваши рекомендации! — выкрикнул он, начиная удаляться от Жени.

В этот момент и подкатил Костя и растянулся у самых ног Жени.

— Костя, — тихонько позвала Женя. (И от необычной интонации ее голоса он встрепенулся и насторожился.) — Что я тебе скажу… — задумчиво протянула она. — Обещай, что это останется между нами.

Костя кивнул.

— Мы рассорились с Романом, — с трудом выговорила она.

Костя стал поправлять лыжи, чтобы не видеть неожиданно жалкого выражения обиды на лице Жени, которая враз размягчила его, начисто смазала и волю, и решимость и все, что всегда светилось в нем беззаботной веселостью.

— Пойдем, Костя, — вздохнув, предложила Женя спустя некоторое время, — Его ждать не будем. Он в этом не нуждается.

Поднимаясь наверх, Роман оцарапал о ветку щеку — шел не пригибаясь. Болезненно поморщился, приложил к царапине платок. На белой материи проступила рубиновая полоска. Потом вторая, бледнее. Третья уже была едва заметна. Сунул платок в карман. Впрочем, теперь уже царапина не имела ни малейшего значения.

Ни о чем не думалось. К собственному удивлению, на душе было покойно. Вернее, тихо и пустынно. Ему показалось, что где-то в глубине сознания он уже давно был готов к тому, что случилось. Теперь предстояло еще раз все хорошенько обдумать. Без помех и, как это говорится, без отягощающих обстоятельств.

На вершине было ветрено. Роман без особого интереса посмотрел вниз и отметил как само собой разумеющееся, что Жени и Кости нет. Хотел было начать спуск, да решил, что теперь это уже ни к чему. Некоторое время он стоял, не двигаясь, на краю спуска, потом связал лыжи, положил их на плечо и пошел в сторону станции. Путь лежал мимо избы, где ночевал класс.

Он ощутил, как необъяснимое сожаление поднимается в нем, как горечь обиды жжет грудь, затрудняя дыхание.

У избы коротышка Наташа в спортивном костюме гордо и близоруко щурилась на него. Он прошел мимо, не замедляя шага, даже не глянув в ее сторону.

— Рома, ты куда? — воскликнула она удивленно. — Рома!..

Но он не обернулся. Недалеко от станции он остановился, вздохнул, несколько раз коротко глотнул ртом воздух и вдруг с силой отбросил лыжи вместе с палками к какому-то забору и побежал к перрону, к которому подходила электричка.

Он стоял в тамбуре, прислонясь лбом к влажному холодному стеклу. Со стороны казалось, что он внимательно смотрит в окно, а он никуда не смотрел и ничего не видел. Потому что глаза его застилали слезы, которые он изо всех сил пытался удержать…

Конец

Content

Георгий Марчик
Трудный Роман