М.А. Шелякин

Язык и человек: К проблеме мотивированности языковой системы

От автора

Настоящая книга представляет собой переработанный курс лекций, который автор читал в разные годы на отделении русского языка и литературы философского факультета и отделений семиотики и культурологии социального факультета Тартуского: университета, а также на отделении славянской филологии Таллинского педагогического университета. Книга ставит вопросы «Как устроен язык и почему он так устроен?» и делает попытку ответить на них. Обычно наука о языке занималась и занимается вопросом «Как устроен любой язык?», но в меньшей мере вопросом «Почему так, а не иначе устроен любой язык?» Поэтому основное содержание книги посвящено ответу на второй вопрос, который в последнее время особенно заботит лингвистов, поскольку без ответа на него наука о языке не может считаться подлинной наукой. В книге автор развивает идею об адаптации языковой системы к биосоциальным особенностям человека и осуществлению им коммуникативного процесса как главном факторе функциональной, системно-структурной и знаковой (семиотической) специфики языка. В качестве иллюстративной языковой системы послужил главным образом русский язык в его общих с другими языками свойствах.

В соответствии с поставленными задачами в книге объясняется специфика четырех семиотических измерений языка – языковых знаков, их семантики, синтактики и прагматики, чему подчинена структура книги. В аспекте «Язык и человек» особо рассматривается проблема «Язык и культура».

В связи с определенной новизной содержания книги и пробного решения ряда проблем автор отдает себе отчет в том, что в его изложении есть спорные моменты и не все удалось ему объяснить в языковой системе.

Книга предназначена для студентов, магистрантов, докторантов и преподавателей в качестве учебного пособия по курсам «Введение в языкознание», «Общее языкознание», «Семиотика языка».

Настоящее издание является дополненным и исправленным вариантом книги, вышедшей в издании Тартуского университета: Труды по русской и славянской филологии. Лингвистика. Новая серия. VII. Язык и человек (К проблеме мотивированности языковой системы). Тарту, 2002.

Автор выражает искреннюю благодарность профессору кафедры русского языка Тартуского университета И.ГТ. Кюльмоя за полезные советы и исправления, которые были учтены при подготовке книги к первому изданию.

Введение

I. К Постановке проблемы

1. Сущность лингвистического изучения проблемы «Язык и человек»

Термин «язык», употребляемый изолированно и в сочетании с определениями, имеет общее значение «знакового средства, при помощи которого осуществляется общение (коммуникация)»: «Язык и человек», «Язык и нация», «Язык и мышление», «Язык и сознание», «Русский язык», «Язык жестов», «Искусственные языки», «Язык математики», «Язык животных» и др. В изолированном употреблении термин «язык» понимается прежде всего как человеческий язык, служащий' основным средством человеческой коммуникаций (имеется в виду человек и его язык в обобщенном плане) и связанный с возникновением и существованием человека современного типа как Homo sapiens (человека разумного).

Человеческий язык принято называть «естественным языком» не в смысле «относящийся к природе», а в смысле «обусловленный самим ходом развития его носителей». В этом отношении он противопоставляется искусственным языкам, специально создаваемым, как правило, на основе естественных языков, для применения в тех случаях, когда естественный язык либо менее эффективен, либо его использование затруднено по разным причинам. Это языки неспециализированного (воляпюк – букв, «всемирный язык», эсперанто – букв, «надеющийся») и специализированного употребления (языки математики, логики, химии и др.). Все искусственные языки были созданы относительно недавно в «лабораторных» условиях.

Их назвали языками по функциональной и знаковой аналогии с человеческим языком, как назвали языками средства коммуникации животных и жесты. Термин «язык» (имеется в виду естественный человеческий язык) употребляется в двух значениях: а) в значении «языка вообще», абстрагированного от конкретных языков и реально не существующего, б) в значении конкретных, реально существующих языков, используемых в определенном обществе в каком-то времени и пространстве; они обозначаются словосочетаниями с соответствующими определениями (немецкий язык, эстонский язык, латинский язык и т.д.). Конкретных языков насчитывают в мире более 3000. В дальнейшем изложении речь пойдет о естественном человеческом языке в обобщенном значении.

Примечание. Термин «язык» нередко употребляется в русском языке как синоним терминов «стиль речи, свойственный кому/чему-нибудь», «разновидность речи, обладающая теми или иными характерными признаками»: язык Пушкина, язык художественной литературы, разговорный язык, письменный язык, газетный язык и др. Такое употребление отражает понимание языка в его единстве с человеческой речью. Однако языкознание строго разграничивает понятие языка и речи (о чем см. ниже).

Возникновение языка Homo sapiens, как считают, сначала единого в своей основе, а затем давшего в своем развитии множество отдельных языков (теория моногенеза), связано с преимущественным использованием звуковых знаков, а до них у гоминдд преобладал «язык жестов» наряду с нерасчлененными звуковыми комплексами: установлено, что антропоиды (шимпанзе, гориллы) имеют от 200 до 1000 жестов, у которых есть даже своеобразный «синтаксис».

Какие же универсальные специфические черты человеческих языков? Это прежде всего: а) преобладание вокально-слухового характера языковых знаков в своих исторических истоках, позднее ставшего основой для их визуального (письменного) характера, полностью отсутствующего у животных; б) дискретность языковых знаков – их звуковое (письменное) и семантическое разделение на отдельные единицы. Звуковую дискретность обычно называют артикуляционной членораздельностью, которая еще со времен античности считалась главным отличием человеческого языка от языка животных. Это свойство человеческого языка как необходимо присущее ему и отличное от языка животных осознается и самими носителями языка: «Утратил (помещик) даже способность произносить членораздельные звуки и усвоил себе какой-то особенный победный клик, среднее между свистом, шипением и рявканьем» (Салтыков-Щедрин. Дикий помещик). И.А. Бодуэн де Куртенэ в свой статье «Человечение языка» называет процесс возникновения артикуляции звуков «человечением языка», а звуки животных – «неартикулированными», «неоформленными» звуками (к ним он относил и рефлекторные звучания человека: стоны, зевание, смех, шмыгание носом и др.). «Подлинные звуки, – отмечает он, – напротив, суть оформленные, поставленные в известное взаимное отношение друг к другу, характеризуемые лишь определенной протяженностью звуковые элементы. Это, так сказать, бессознательно создаваемые в речевой деятельности человека произведения искусства» [Бодуэн де Куртенэ 1963, I: 259]. Появление членораздельных звуков И.А. Бодуэн де Куртенэ связывал с особенностями человеческих органов речи. Если у животных главные органы звукообразования сосредоточены «внизу» и «сзади» гортани, то у человека – в полости рта, т.е. в верхней и передней части речевого аппарата. Антропологи это объясняют переходом гоминид (лат. homo – человек, греч. eidos – вид) к прямой походке, при которой возникли предпосылки для изменения анатомии и физиологии речевых органов человека в сторону увеличения подвижности челюсти и расширения ротовой области.

И.А. Бодуэн де Куртенэ усматривал «человечение» языка не только в артикулировании звуков, но и в области «значимости частей речи» – в структурности языка, которую он называет «морфологической артикуляцией», «состоящей из членения предложения на слова, слов же – на значащие части», что «совершенно чуждо животным» [Там же: 263]. В дальнейшем это значимое (семантическое) членение языка и звуковое членение получит у французского лингвиста А. Мартине название «двойного членения языка» – монемное и фонемное [Мартине 1963: 376—378]. Таким образом, членораздельность речи определяется членораздельностью языка.

Понимание человека в обобщенном плане имеет в виду универсальный тип существа, который принято называть Homo sapiensi т.е. человека современного типа, возникновение которого антропологи относят к 40—50 тыс. лет назад. В течение этого времени биологический тип Homo sapiens не претерпел каких-либо существенных изменений. До этого времени, как считают антропологи, была предыстория человека: не ранее 14—15 млн лет назад выделились из общей эволюции гоминиды, которые 2.5 млн лет назад имели вид Homo faber (умелый), а 1.5 млн лет назад – вид Homo erectus (стоящий на двух ногах). Существуют разные характеристики человека, его специфических признаков. Среди них подчеркнем следующие: а) только человек обладает уникальной способностью самопознания, познания и преобразования окружающего мира; б) только человек является особым социальным существом, всецело зависимым в своей жизнеспособности и жизнедеятельности от себя подобных; в) только человек обладает членораздельной речью, осуществляющей процесс коммуникации при помощи языка; г) только у человека речь необходимо входит в само содержание понятия данного биологического типа. Все перечисленные признаки человека взаимосвязаны между собой и предполагают друг друга.

Проблема «Язык и человек» – это проблема как сущности языка, так и сущности его носителя – человека, поскольку одно органически связано с другим в том единстве, которое принято называть особым биосоциальным существом, чьим отличительным свойством является коммуникация при помощи специфического средства – языка, определяющая существование, жизнедеятельность и развитие этого существа. Иначе говоря, человеческий язык необходимо входит в само определение человека. Поэтому некоторые философы лаконично определяют человека не столько как Homo sapiens или Homo faber, сколько как Homo loquens (говорящий), хотя, видимо, более сущностным и интегрирующим было бы название человека как Homo agens («деятельностный») [Каган 1974]. Если учесть, что коммуникация является, своеобразной деятельностью человека, то под человеком в проблеме «Язык и человек» следует понимать всегда коммуникативное лицо – говорящего и его партнера по коммуникации.

Проблема «Язык и человек» всегда была в центре внимания наук о человеке и выделяется своим многоаспектным характером, будучи предметом изучения разных наук и научных подходов, поскольку человеческий язык – сложное социально-психическое явление. Так, эта проблема исследуется в физиологии, нейрофизиологии, психологии, антропологии, логике и др. Каждая наука имеет свой аспект изучения данной проблемы, но в большинстве случаев понимает под языком не систему языка, а речь в процессах ее порождения и понимания. Языкознание уже с момента своего зарождения искало свои аспекты изучения проблемы «Язык и человек». В античное время, когда в языкознании преобладал философский подход к языку, такими аспектами были: вопросы о происхождении языка и языковых знаков («по природе» или «по установлению»), связь языка и мышления, отношение языковых значений с реальной действительностью и др. Только под влиянием идей В. Гумбольдта язык стал изучаться как феномен человеческой психики, культуры народа и деятельности человека. Во всех аспектах лингвистического изучения проблемы «Язык и человек» прослеживается одна общая тенденция – попытка объяснить языковую систему и ее избирательное употребление в коммуникации путем поиска детерминирующих факторов. Особенно это характерно для языкознания XIX и XX вв. Поэтому можно утверждать, что проблема «Язык и человек» как лингвистическая проблема заключается в изучении мотивированности (детерминируемости) языковой системы и ее употребления в речи.

В языкознании уже накопился опыт объяснения языковых явлений, который был предметом критического анализа и осмысления. И все же можно констатировать, что языковеды больше «разрушали» в этом отношении, чем «созидали», и меньше предлагали альтернативных решений. Сдерживали развитие объяснительного аспекта в языкознании и теоретические установки влиятельных лингвистических школ, считавших, вслед за Ф. де Соссюром, что «единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя» [Соссюр 1977: 269]. Как абсолютно понятое, это положение Ф. де Соссюра приводило лингвистов (сознательно или бессознательно) к укреплению и развитию прежде всего описательного аспекта в языкознании и к «отчуждению» его от других наук, изучающих человека и общество, ибо язык – это не тот феномен, который можно объяснить и понять исходя лишь из данных самого языкознания, с чисто лингвистических позиций. .

Однако положение дел с объяснительным аспектом в науке о языке стало резко изменяться примерно с 50—60.-х гг. XX века, когда начало развиваться антропологическое в широком смысле слова направление в языкознании. Способствовало также укреплению объяснительного аспекта в языкознании и появление в 60-х гг. XX века теории языковых универсалий, которые стали предметом интерпретации с выходом за пределы языковой системы в область антропологических и информационно-коммуникативных факторов. Следует отметить и появившуюся в это время тенденцию к более глубокому изучению так называемого звукосимволизма, снявшему с этой проблемы оценку ненаучности, особенно в связи с теорией происхождения языка. Большим стимулом к изучению детерминированности языковой системы и ее употребления стало возникновение в 50—60-х гг. XX века качественно нового этапа в развитии психологического и нейропсихологического направления в языкознании, когда появились психолингвистика и нейролингвистика. Существенным для решения проблемы детерминированности языковой системы и ее употребления являются данные кибернетики, теории информации и связи. Наконец, в самом языкознании и вообще в гуманитарных науках в последние десятилетия произошли крупные изменения в самих принципах изучения соответствующих проблем, а именно в них уделяется большое внимание человеческому фактору как объясняющему научному принципу. Мы имеем в виду прежде всего лингвистические концепции, развивающие антропоцентрический принцип в исследовании языка (например, таковы работы Э. Бенвениста, К. Бюлера, Г. Гийома, Ю.С.Степанова и др.,о чем см. ниже).

Все сказанное свидетельствует о том, что в современном языкознании появились новые возможности для дальнейшего развития объяснительного аспекта науки о языке. Но это не значит, что использование данных других наук о человеке лишает языкознание своей самостоятельности. Напротив, это использование поднимает языкознание на новый уровень развития: оно перестает быть чисто гуманитарной наукой, превращаясь в специфическую науку, объединяющую в себе соответствующие гуманитарные и естественнонаучные данные и изучающую язык в единстве с биосоциальной сущностью человека.

2. Связь проблемы «Язык и человек» с объяснительным аспектом науки о языке

Связь проблемы «Язык и человек» с объяснительным аспектом языкознания очевидна. Ведь язык создан человеком (а не каким-либо демиургом) в ходе длительной его социальной эволюции и развитая коммуникации, потребности которой привели к образованию языка. Именно потребности коммуникации стали исторической основой для появления и развития языка как социального продукта. Как писал Ф.-де Соссюр, «язык одновременно и орудие и продукт речи [Соссюр 1977: 57]. Сам по себе язык не порождает речь, а является орудием (средством) порождения речи – ее психофизиологического механизма. Поэтому можно утверждать, что язык – это своеобразный антропологический артефакт системного характера, входящий в речевую систему человека и созданный человеческим сознанием путем усилий социальной общности и существующий в сознании индивидуумов (как знание). Когда говорят, что язык существует в речи как объективная реальность, то не учитывают того, что в речи объективно представлены только знаковые средства, которые производит человек по команде высшей нервной системы в соответствии с образами сознания, отражающими эти средства. Что касается информативной функции знаковых средств, то она как идеальное явление существует не в речи, а только в сознании индивидуумов и не может ни восприниматься, ни передаваться в буквальном смысле слова. «Когда говорят о передаче информации, – пишет М.И. Сетров (философ-биолог. – М.Ш.), – имеют в виду перемещение и действие сигнала, который, дескать, и «несет» информацию, В действительности в самом по себе сигнале нет никакой информации и вообще ничего, кроме запаса энергии» [Сетров 1978: 186], так как, «несмотря на то, что люди сейчас вооружены мощными техническими средствами и не менее мощными научными методами исследования, никто еще не видел эту загадочную информацию ни как субстанцию, ни как свойство» [Там же: 182]. В связи с этим уместно упомянуть замечание И.Ф. Вардуляотом, что языковой знак как «материально-идеальный кентавр – это нонсенс» [Вардуль 1977: 31].

На самом деле языковая информация не воспринимается получателем, а воссоздается в его сознании путем интерпретации знака, с которым у получателя ассоциируется соответствующая информация. Это уже хорошо осознавал В. Гумбольдт, писавший: «Люди понимают друг друга не потому, что передают собеседнику знаки предметов, и даже не потому, что взаимно настраивают друг друга на точное и полное воспроизведение идентичного понятия, а потому, что взаимно затрагивают друг в друге одно и то же звено чувственных представлений и начатков внутренних понятий, прикасаются к одним и тем же клавишам инструмента своего духа, благодаря чему у каждого вспыхивают в сознании соответствующие, но не тождественные смыслы [Гумбольдт 1984:166]. По поводу приведенного высказывания В. Гумбольдта С.Д. Кацнельсон отмечал: «Процесс понимания в этом изображении не есть спиритуалистический процесс переселения готовой мысли из одной головы в другую, а творческий процесс воссоздания мысли в связи со звуковыми текстами, получаемыми извне. Передаются только звуки, именно они «ударяют по клавишам» и приводят в движение весь «духовный инструмент»... Понимание есть деятельность ума по самостоятельной переработке воспринятых текстов, их расшифровке, взвешиванию и приведению в соответствие с ранее приобретенным опытом» [Кацнельсон 1972: 107]. Таким образом, прав был Ф. де Соссюр в своем, позже часто критикуемом, следующем определении языка: «язык... – есть явление по своей природе однородное: это система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знака в равной мере психичны» [Соссюр 1977: 53].

Исходя из сказанного становится понятным, что объяснить языковую систему можно лишь в аспекте проблемы «Язык и человек», обращаясь ко всем наукам о человеке и не теряя лингвистических ориентиров, т.е. помня, что человек по отношению к языку выступает как особый биосоциальный коммуникант. Однако это не означает, что описание и объяснение языка можно осуществлять только через исследование психических процессов. Мы судим о языке и устанавливаем его лишь через его функционирование в речевой коммуникации, а именно: путем наблюдения над повторяющимися и постоянно воспроизводимыми элементами речи и правилами их сочетания в их одинаково интерпретируемых функциях.

3. О сущности научного объяснения

Как известно, любая наука имеет свой предмет изучения и два уровня его познания – описательный и теоретический. Если первый уровень в основном сводится к выделению, характеристике и систематизации соответствующего эмпирического материала, то второй – к установлению сущности, закономерностей, связей и зависимостей, а также к разработке понятийного аппарата для истолкования наблюдаемых фактов. В теоретическом уровне науки особо выделяется объяснительный аспект, отвечающий на главный вопрос любой науки по отношению к своему предмету изучения – «почему?». Слова «объяснять, объяснение» имеют два значения: «истолковать/истолкование, делать что-л. понятным» и «указывать причины, основания чего-л.». Первое значение употребляется в герменевтике, занимающейся истолкованием текстов (главным образом древних), или вообще при передаче знаний о чем-л. неизвестном. Второе значение – при установлении зависимых отношений и связей уже известного данного явления. Это значение и имеется в виду, когда говорится об объяснительном аспекте науки и подразумевается ответ на вопрос «почему?». Существуют разные типы научного объяснения (о чем см. ниже), и все они включаются в вопрос «почему?», который считается причинным, но на самом деле является в широком смысле объяснительным, если не отождествлять любое объяснение именно с причиной в узком понимании этого слова.

В основе объяснительно-теоретического аспекта лежит философская категория детерминизма, которая проявляет закон о всеобщей взаимосвязи явлений действительности и отрицает наличие недетерминированных явлений, в том числе случайности и абсолютной свободы воли человека. Детерминизм признает всеобщую обусловленность существования явлений и характеризуется следующими свойствами: а) выражает активную, продуктивную сторону взаимосвязи; б) при нем обнаруживаются факторы, действующие в определенном направлении;

в) раскрывает функциональную роль взаимосвязи (причинную, целевую и др.); г) имеет нечто детерминированное и детерминирующее. Если раньше под детерминизмом понимали только причинную связь, то в современной философии он не сводится к этой связи и в нем подчеркивается выводимая сторона связи, характер которой может быть различным. В логическом истолковании детерминизм представляется как импликация (лат. implicatio – букв, «сплетение»): если А, то В (А влечет, имплицирует, В). С детерминизмом связано понятие закона (закономерности) как его разновидность, которая характеризуется признаками существенности, необходимости, постоянства и регулярности.

В дальнейшем изложении вместо термина «детерминированность» мы будет употреблять термин «мотивированность», хотя он имеет психологический характер (ср. понятие мотива как побудительного начала) и связан с понятиями рациональности, осознанности, потребности, интереса, что может привести к заключению о всеобщей сознательной, рациональной мотивированности языковой системы. Однако этот термин выбран потому, что он уже принят и широко употребляется в языкознании в связи с непрекращающейся дискуссией, идущей еще с античного времени, о непроизвольности (мотивированности) или произвольности (немотивированности) языкового знака (имеется в виду его звукоряд, «план выражения»). Эта дискуссия особенно обострилась в XX в. при обсуждении известного положения Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака. Хотя у Ф. де Соссюра, как уже отмечали лингвисты, это положение формулируется несколько нечетко и противоречиво, он все же употреблял фр. слово I’arbitraire, имея в виду, скорее всего, его основное значение «произвол, действие индивидуальной свободной воли, свободный выбор». Во всяком случае, после Ф. де Соссюра речь шла о произвольности знака как о его полной условности, арбитрарности, его зависимости от выбора людей. Ср., например, подобное словоупотребление в современном языкознании: «В символических знаках... связь между означающим и означаемым условна («конвенциональна», «произвольна», «арбитрарна») [ЛЭС 1990: 343]; «Фонетический знак, положенный в основу того или иного слова, как правило, условен, случаен» [Общее языкознание 1970: 40]. Как антоним к термину «мотивированность» в дальнейшем мы будем употреблять термин «немотивированность» или однозначные термины «произвольность/непроизвольность» языкового знака.

4. Основные типы научного объяснения

Структура любого научного объяснения состоит из а) исходных знаний об объекте как экспликандуме, б) знаний, используемых в качестве средства объяснения (основании объяснения) – экспликата и в) познавательных действий, связанных с применением основания объяснения, т.е. с установлением его функций по отношению к экспликандуму.

В зависимости от выбранного экспликата и познавательных действий с ним различается несколько типов научного объяснения.

4.1. КАУЗАЛЬНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ, указывающие на причину и ее следствие как последовательные явления, положения дел в каких-то определенных условиях. Существует различное понимание причины, но обычно исходят при ее определении из следующих характеристик:

а) причина – это фактуальное действие, вызывающее однозначное фактуальное следствие и существующее независимо от следствия, б) причина и следствие часто объединяются законом, определяющим непременные, необходимые связи, в) следствие не может существовать без причины и так или иначе отражает причину, но не отождествляется с причиной, г) каждая причина имеет только свои следствия (ответственна за следствие, «берет на себя вину за следствие»), д) причина направлена для объяснения прошлого или настоящего. Каузальные объяснения широко применяются при изучении природных и биологических фактов, и существовала тенденция к переносу каузальных объяснений на явления, имеющие поведенческий характер, но она не учитывала специфики этих явлений, что привело к поиску других типов объяснений.

4.2. РАЦИОНАЛЬНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ, указывающие на человеческий мотив, рациональные его соображения, которые определяют его поступки. Рациональность в данных условиях не делает факт необходимым, но только возможным.

4.3. ИНТЕНЦИОНАЛЬНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ (телеологические, намеренно-целевые, обычно связаны с рациональными объяснениями). Они состоят из желаемого, предвосхищенного результата, цели (целеполагания) и средств, которые считают нужным применить для ее достижения («цель оправдывает средства»). Цель отличается от причины следующими характеристиками: а) цель является всегда намеренной, причина – всегда фактуальной, б) цель направлена на будущее, причина – на прошлое или настоящее, в) для достижения цели осуществляются причины, т.е. цель опирается на каузальную детерминацию, г) у цели и средства нет необходимой внутренней связи.

4.4. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ. Термин «функция» (лат. functio – исполнение, соответствие, отображение) широко употребляется в современных науках, но интерпретируется в них по-разному. В математике функция – это зависимая переменная величина, в физиологии – это проявление жизнедеятельности органов, тканей, клеток ит.д., в социологии – это обязанность социальных институтов, должностей и др. Обычно математическое понимание функции отличают от предметной функции. Если обобщить применение термина «функция» в нематематических науках, то можно выделить следующие его понятийные признаки:

1) функция – это особое свойство целостного объекта как системы или ее подсистемы и элемента (носителей функции); понятия системы, ее подсистемы и элемента взаимосвязаны между собой: нет системы, подсистемы, элемента системы без функции, как нет функции без системы, подсистемы или элемента системы (ср. пружину в часовом механизме и пружину, валяющуюся на полу);

2) функция – это производное свойство всей системы, подсистемы или элемента системы;

3) функция всегда обеспечивает нечто нужное, предназначенное, служит для чего-либо, т.е. имеет выход за пределы системы, подсистемы или элемента системы (ср. функцию самолета – движение в воздухе, функцию стакана для питья, функции больших и малых стрелок в часах);

4) функция имеет свою среду реализации и носит приспособительный к среде характер (например, средой для функции стакана является процесс питья жидкостей, средой для часов – течение времени);

5) функция связывает систему, подсистему или элемент системы со своей средой и находится в отношении взаимосвязи с последней;

6) каждая функция проявляет себя в системных (взаимообусловленных) отношениях с другими функциями, и функциональная система в целом – это система элементов, подсистем с их взаимосвязанными функциями, подчиненными функции целой системы.

7) функция как назначение системного объекта или его элемента проявляется в самом реальном или потенциальном процессе их адаптации к среде по принципу обратной связи.

8) функция и система находятся во взаимодетерминированных отношениях, и функция может выступать в роли опережающего системообразующего фактора. Системную функцию следует отличать от замещаемой

функции, допускаемой системной функцией. Например, системной функцией стакана является его использование для питья, чему соответствует его структура, приспособленная к особенностям процесса питья жидкостей, но использование стакана для хранения бабочки – это употребление его в замещаемой функции, допускаемой системной функцией. Функция может быть первичной и вторичной (производной от первичной): такова, например, вторичная функция пуговиц, пришиваемых только для придания красоты платью.

Понятие функции соотносительно с понятием «функционирования». Функционирование – это реализованное проявление функции в среде. По функционированию объекта как непосредственно данного для наблюдения определяется его функция.

В языкознании понятие функция, как правило, применяется в соответствии с изложенными его признаками, а именно в обобщенном виде как способность языковой системы, ее подсистем и элементов выполнять то или иное свое назначение в передаче и получении информации.

Все отмеченные признаки функции отличают ее от причины и цели: функция не является, подобно причине, действием, вызывающим следствия, и не является «потребным будущим», подобно цели, будучи всегда данной или потенциальной.

Сущность функциональных объяснений заключается в том, что объект как система или элемент в системе объясняется его функцией или, напротив, функция объекта и его элемент объясняются его системным характером или системными связями (ср., например, такие объекты, как часы, самолет, стул и все другие артефакты или их отдельные элементы).

4.5. СИСТЕМНО-СТРУКТУРНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ, связанные с понятием системы как единой организованной и упорядоченной целостности, состоящей из взаимозависимых элементов и определенных отношений между ними, называемых структурой системы. В качестве простейшего и универсального типа структурных отношений выступают бинарные отношения (диады), которые являются одним из типов симметрии природы и организмов (ср. левое и правое полушарие мозга человека с их функциональным различием, день и ночь, жизнь и смерть, вдох и выдох и т.д.). Как известно, Гегель обобщил и рассмотрел в плане развития бинарные отношения как противоположности, которые заложены в любой определенности. Осознание человеком бинарности всего сущего отразилось уже в создании двоичного символизма в культуре многих народов. Однако при дальнейшем развитии человеческого мышления были осознаны и другие типы структурных отношений, отражающие диалектику бытия, – бинарные отношения с промежуточными звеньями и п-членные отношения с бинарной структурой.

Сущность системно-структурных объяснений состоит в том, что то или иное явление и развитие объясняется с точки зрения законов системы, ее внутриструктурных особенностей и внутрисистемных отношений. Например, в психологии и языкознании многие явления объясняются ассоциативными связями, когда одно явление вызывает другое по смежности, сходству, контрасту (ассоциации основаны на механизмах нервных связей в мозгу).

4.6. ГЕНЕТИЧЕСКИЕ ОБЪЯСНЕНИЯ. Они предполагают объяснения данного состояния объекта путем установления его начальных условий развития во времени через выведение поэтапных связей и определение основных линий развития. Генетические объяснения – это исторические объяснения, но несколько специализированные в том отношении, что они объясняют объект, исходя из его начального основания. Генетические объяснения широко используются во всех науках и часто сочетаются с системно-структурными и другими типами объяснения.

Следует отметить, что упомянутые типы научного объяснения используются в науках не всегда изолированно друг от друга, что определяется его разными задачами и аспектами.

5. Общая характеристика научных объяснений в языкознании

Перечисленные типы научного объяснения так или иначе применялись и применяются и в языкознании, хотя и не всегда с их строгой квалификацией или теоретическим разграничением. И все же вместо выделения каких-либо типов объяснения в языкознании чаще определяются общие объяснительные условия или принципы, под которые подводятся соответствующие языковые явления. Особенно это практикуется при попытках объяснить общие факторы развития языковых систем. Так, нередко говорится о процессах, вызываемых тенденциями а) к экономии физиологических затрат (о чем см. ниже), б) к улучшению языкового механизма, в) к компенсации коммуникативно необходимых языковых элементов, г) к созданию симметричной системы фонем, д) к освобождению от всего излишнего и к выдвижению на передний план того, что является необходимым, е) к единообразию и выразительности, ж) к целесообразности – хорошо и легко понимаемому, з) к краткости и др., см. об этом [Серебренников 1988: 98—147]. В итоге, как подчеркивает Б.А. Серебренников, в развитии языка действуют разные, часто противоположные тенденции, и ни одну из них нельзя считать единственно господствующей, кроме одной общей – все совершается в языке для того, чтобы средство общения было более совершенным и удобным для коммуникантов и отвечало особенностям человека. Этот вывод, конечно, не может вызывать сомнений, но он слишком широкий и ничего не объясняет, так как достаточно убедительно не раскрывается, в чем именно заключается совершенство языка, его удобство и его соответствие особенностям человека, как и не раскрываются многие понятия названных тенденций (что такое улучшение языкового механизма? что именно в языке является необходимым и почему? что такое «быть хорошо или легко понятым», «выразительным», кратким?). Рассмотрим, например, очень популярный среди лингвистов фактор языковых изменений – тенденцию к экономии физиологических затрат или теорию экономии усилий.

Этот фактор используется в языкознании уже со времен А. Шлейхера, но понимается неоднозначно. Многие лингвисты придают ему буквальный физиологический характер. Другие лингвисты несколько ослабляют его физиологическую природу за счет иных характеристик. Так, А. Шлейхер говорил о «сохранении мускульной деятельности», Е.Д. Поливанов – об «экономии трудовой энергии как причине языковой эволюции», см. [Поливанов 1968: 81], А. Мартине, особенно отстаивающий этот фактор, – о языковой эволюции, которая «вообще определяется постоянным противоречием между присущими человеку потребностями общения и выражения и его стремлением свести к минимуму свою умственную и физическую деятельность» [Мартине 1960: 126]. Б.А. Серебренников также видит в экономии физиологических затрат универсальный фактор развития языка и раскрывает его следующим образом: «Источником тенденции к экономии является человеческий организм. Принцип экономии в языке – одно из частных проявлений инстинкта самосохранения. Это своеобразная реакция против чрезмерной затраты физиологических усилий, против всякого рода неудобств, осложняющих работу памяти, осуществление некоторых функций головного мозга, связанных с производством и восприятием речи. Отрицание роли принципа экономии в языке равносильно отрицанию всех защитных функций человеческого организма» [Серебренников 1988: 95].

Несколько иначе характеризуют рассматриваемый принцип другие исследователи, разделяющие его, но обращающие внимание не столько на физиологические затраты, сколько на связанные с ними следствия. Так, И.А. Бодуэн де Куртенэ в статье «Об общих причинах языковых изменений» оговаривает этот принцип целесообразностью: «Языковая жизнь является органической работой... А в органической работе можно заметить стремление к экономии сил и к нерастрачиванию их без нужды, стремление к целесообразности усилий и движений, стремление к пользе и выгоде» [Бодуэн де Куртенэ 1963, 1: 226]. Поэтому он говорит, что «объяснение языковых изменений может быть только психологическим и до некоторой степени физиологическим» [Там же: 224], и часто раскрывает физиологическое объяснение через понятия «облегченных произношений», «удобства», хотя и утверждает, что «все эти и подобные изменения можно подвести под одно главное стремление, врожденное человеческому организму, а именно стремление к экономии работы: работы мускулов, работы нервных разветвлений, работы центрального мозга» [Там же: 247]. Показательно, что в своей заметке «Некоторые из общих положений, к которым довели Бодуэна его наблюдения в исследовании явлений языка» он уже не упоминает «физиологические затраты»: «Причиною, двигателем всех изменений языка является стремление к удобству, стремление к облегчению в трех областях деятельности: в области произношения (фонации), в области слушания и воспринимания (аудиции) и, наконец, в области языкового мышления» [Там же: 348]. Наконец, следует упомянуть французского автора «Грамматики ошибок» Г. Фрея [Frei 1929], относившего к числу панхронических факторов необходимость экономии, которая требует, чтобы на произношение и понимание слова затрачивался минимум времени; отсюда – различные сокращения, эллипсисы, усечения и т.д., которыми так богат разговорный язык. Здесь уже идет речь не об экономии физиологических затрат, а об экономии коммуникативного времени, что ставит проблему экономии в другом плане – экономии самих языковых средств.

Нам представляется, что основной недостаток теории экономии физиологических затрат заключается в том, что она постулируется чисто умозрительно, без поддержки доказательств (например, сколько энергии затрачивает человек на свою речь и каковы ее границы) и иллюстрируется подобранными примерами, которым можно противопоставить примеры противоречащие. Как утверждает биология, одним из принципов жизни является действительно принцип минимизации расхода энергии, но к этому чисто физическому критерию (физикализму) вряд ли оправданно сводить социальную жизнь и, в частности, коммуникативную деятельность, которая в зависимости от условий и задач может и не иметь контролируемых границ расходов энергии. Иной смысл имеют принципы удобства, целесообразности, пользы, если их рассматривать с точки зрения не физиологических затрат, а коммуникативного процесса и его времени.

Другой тип научного объяснения в языкознании касается не факторов развития языка, а самого возникновения языка как человеческого феномена и его универсальных свойств, без которых он не может считаться человеческим языком. Этим двум проблемам посвящено огромное количество литературы. Мы остановимся лишь на критическом анализе тех положений, которые вызывают сомнение в их объяснительном статусе.

1. В проблеме происхождения языка следует различать два аспекта: аспект условий и механизмов происхождения и аспект функциональной сущности языка. Они взаимосвязаны между собой, но первичным из них является последний.

Уже со времен античности, когда древнегреческие философы сменили мифологическое мировоззрение на философско-рациональное, язык перестал рассматриваться как продукт демиурга или как органическая часть вещей (имеется в виду имя), на чем была основана вера в магию слова. Античные философы, хотя и не оставили развернутых своих соображений по поводу происхождения языка, в целом рассматривали язык как порождение людей в процессе совместной жизни и деятельности. Об этом свидетельствует отрывок из пересказа историка Диодора (I в. до н.э.), излагающего взгляд на вопрос Демокрита и его учеников (V в. до н.э.). В нем говорится, что Демокрит объяснял происхождение языка из необходимости совместной зашиты первых людей против зверей. когда они.

«собираясь вместе от страха, начали постепенно друг друга узнавать. Голос их был еще бессмысленным и нечленораздельным, но постепенно они перешли к членораздельным словам, и, установив друг с другом символы для каждой вещи, создали понятное для них самих изъяснение относительно вещей» [Античные теории языка и стиля 1936: 33]. Как следует из приведенной цитаты, Демокрит видел в языке коммуникативное средство людей, которое возникло из потребности в общении. Такое понимание языка с некоторыми изменениями прошло через века до нашего времени и стало господствующим. Однако не все ученые придерживались этого взгляда на язык. В частности, В. Гумбольдт, хотя и не отрицал коммуникативную сущность языка, все же отодвигал ее на задний план и больше подчеркивал связь языка с внутренними потребностями человека, чем с потребностями в общении: «Создание языка обусловлено внутренними потребностями человечества. Язык – не просто внешнее средство общения людей, поддержания общественных связей, но заложен в самой природе человека и необходим для развития его духовных сил и формирования мировоззрения, а этого человек только тогда сможет достичь, когда свое мышление поставит в связь с общественным мышлением» [Гумбольдт 1984: 51]; «Даже не касаясь потребностей общения людей друг с другом, можно утверждать, что язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека» [Там же: 77].

Все эти высказывания обращают внимание на особенности языка как антропологического феномена – на его неотъемлемость от субъективного мира и мышления человека. Для времени В. Гумбольдта такая постановка вопроса о сущности языка была оправдана, если иметь в виду догумбольдтовское обычное отчуждение языка от человека и понимание языка как только формы выражения логических процессов. Но упомянутые суждения В. Гумбольдта приводили и могут привести к нарушению необходимого баланса между языком, словесным мышлением и коммуникацией – их единства и к отрицанию других форм мышления. Отсюда происходит частое недопонимание того, что в каждом языке закрепляется прежде всего то, что носители языка считают нужным именно для коммуникации. Еще И.А. Бодуэн де Куртенэ в статье «Язык и языки» не соглашался с мнением В. Гумбольдта о том, что « Нет мыслей без языка: человеческое мышление становится возможным только благодаря языку», ссылаясь на глухонемых, у которых выразителем мысли никогда не может быть голос, см. [Бодуэн де Куртенэ 1963, II: 71 ]. В другой статье – «Человечение языка» – он специально выделяет «языковое мышление» как «закрепление всего того, что относится к языку», как «сохранение и обработка всех языковых представлений в языковой сокровищнице души» [Там же, I: 263]. В дальнейшем некоторые лингвисты вместо «языкового», «словесного» мышления стали употреблять и термин «речевое мышление», см., например, [Кацнельсон, 1972]. Если бы язык не был генетически и функционально прежде всего средством человеческой коммуникации, то была бы непонятной природа языковых знаков, так как мыслительная деятельность – это функция мозга, а не знака. Гипертрофия языка в этом отношении вступает в противоречие с современными данными нейропсихологии и нейрофизиологии, свидетельствующими о мозговых механизмах мышления без обязательного участия языковых знаков.

2. Лингвистов и философов уже давно привлекал вопрос о мотивированности одного из фундаментальных свойств всех языков – их членораздельности или дискретности как в плане выражения, так и в плане содержания, что у А. Мартине получило название «двойного членения языка» – монемного и фонемного, см. [Мартине 1960]. Сама природа «двойного членения» ясна: в первом случае она связана с особенностями человеческого мышления (о чем см. ниже), во втором случае – с развитием анатомии и физиологии речевых органов человека. Но неясно само функциональное назначение, а значит, и появление членораздельности языка. Это один из главных аспектов и происхождения языка, которое обычно объясняется с точки зрения соответствующих условий (трудовая деятельность, развитие мышления), а не с точки зрения особенностей его строения. В принципе, условия и стимулы происхождения «языка» у животных и человека одни и те же – это потребность в коммуникации для самосохранения и продолжения рода (в условиях стадной жизни или социально-трудовой жизни). Однако встает вопрос: с чем связано отсутствие членораздельности в «языках» животных и наличие ее в человеческих языках. На этот вопрос языкознание (и не только языкознание) обычно отвечает следующим образом: членораздельность человеческого языка объясняется двумя особенностями самого человека и его коммуникации: а) ограниченностью его памяти при безграничности передаваемой им информации (по отношению к монемному членению) и б) ограниченностью произносительных и слуховых возможностей человека при необходимости иметь большое количество отдельных звуковых знаков. В целом же, как пишет А. Мартине, «двойное членение создает предпосылки для реализации принципа экономии, что позволяет выковать орудие общения, пригодное к всеобщему употреблению и делающее возможным передачу очень большого количества информации при незначительной затрате средств» [Указ. соч.: 381].

Изложим несколько подробнее указанные объяснения, опираясь главным образом на работу А. Мартине.

а) Говоря о первом членении и приводя французский пример j’ai mal a la tête (У меня болит голова), А. Мартине пишет: «Эта фраза состоит из шести последовательных единиц... которые дают представление о характере мучающей меня боли. Каждая из перечисленных единиц может встречаться в совершенно иных контекстах и сообщать об иных явлениях действительности. Так, таI (плохо/ может встретиться в il fait le mal (он поступает плохо), tête (голова) в il s’est mit a leur tête (он сел им на голову). На этом примере можно видеть, в чем состоит экономия первого членения: мы могли бы вообразить себе систему коммуникации, в которой каждой определенной ситуации, каждому явлению действительности соответствует особый возглас. Достаточно подумать о том, как бесконечно разнообразны подобные ситуации и явления действительности, чтобы понять, что, если бы такая система выступала в той же роли, что и наши языки, она должна была бы включать настолько большое количество различных знаков, что память человека была бы не в состоянии их усвоить. Несколько тысяч знаков, вроде tête, mal, ai, la, обладающих широкими комбинационными возможностями, позволяют нам делать и получать сообщения о таком огромном количестве явлений, для обозначения которых не хватило бы миллионов различных возгласов»– [Там же: 377].

Объяснение А. Мартине первого членения языка основано опять-таки на чисто умозрительных соображениях об ограниченности долговременной памяти человека, которая на самом деле способна запомнить огромное количество информации. Поэтому монемное членение языка нуждается, на наш взгляд, в ином объяснении (о чем см. ниже).

б) Второе (фонемное) членение языка А. Мартине также связывал с фактором экономии и ограниченностью произносительных/слуховых возможностей человека.: «Нетрудно заметить, – пишет он, – насколько экономичнее это второе членение: если предположить, что каждой минимальной значимой единице соответствует специфическое и неразложимое звуковое образование, то тогда мы вынуждены будем различать тысячи подобных образований, что несовместимо с произносительными и слуховыми возможностями человека. Благодаря существованию второго членения языки способны ограничиться несколькими десятками различных звуковых образований, сочетания которых создают звуковой облик единиц первого членения» [Мартине 1960: 378]. Подобное объяснение второго членения языка предлагает и Т.В. Булыгина. Она считает, что второе членение «находится в соответствии с естественным для коммуникативных систем принципом экономии, т.е. является результатом вполне закономерного стремления возможно более уменьшить затраты, необходимые для передачи определенной информации» и что «совершенно явное несоответствие между принципиально неограниченным количеством сообщений, которые передаются при помощи естественного языка, и достаточно ограниченными возможностями человеческого произносительного и слухового аппарата доказывает принципиальную необходимость существования в естественном языке единиц незнакового уровня, или фигур выражения, при помощи различных комбинаций которых можно получить достаточное количество означающих» [Булыгина 1970: 158 и 161]. В приведенных суждениях А. Мартине и Т.В. Булыгиной, может быть, и много правды, но она только постулируется умозрительно и никак не подтверждается какими-либо данными о произносительных и слуховых возможностях человека в различении звуков. Кроме того, в этих суждениях фонемное членение слова как бы носит предварительный рациональный характер: сначала фонемы, а затем «создание» или «получение» из них языковых знаков.

Иначе представляет себе возникновение фонем Б.А. Серебренников: «К таким процессам (объясняемым только особенностями человеческой речи. – М. Ш.) прежде всего относятся процессы вычленения фонем из фонемно нечленимых звуковых комплексов. Как известно, все природные звуки, крики птиц и животных, шум ручьев, водопадов, обвалов, падающих лавин, раскаты грома и т.д. представляют фонемно нечленимые звуковые комплексы. К этой же категории звуковых комплексов относятся и выкрики человека. Эти фонемно нечленимые звуковые комплексы могли быть использованы только как чисто животные сигналы, но они явно не годились для создания слов человеческой речи по причине их низкой вариативности. Во всех языках мира происходил процесс вычленения фонем из фонемно нечленимых звуковых, комплексов. Действительным средством различения звуковых оболочек слов могли быть лишь комплексы фонем, а не что-либо другое» [Серебренников 1988: 132]. Здесь обращает на себя внимание положение об историческом вычленении фонем из фонемно нечленимых звуковых комплексов, а не о создании системы, фонем, из которых потом складывались слова и морфемы. В этом отношении показательно следующее предупреждение Н.С. Трубецкого: «...не будем представлять себе фонемы теми кирпичиками, из которых складывались отдельные слова. Дело обстоит как раз наоборот: любое слово представляет собой целостность, структуру; оно и воспринимается слушателями как структура, подобно тому как мы узнаем, например, на улице знакомых по их общему облику. Каждое слово должно содержать столько фонем и в такой последовательности, чтобы можно было отличить его от других слов» [Трубецкой 1960: 43).

Таким образом, можно предположить, что процесс возникновения фонем происходил в каких-то первичных фонемно нечленимых звуковых комплексах, более или менее имевших основание для дальнейшей «обработки» фонем. Для такой «обработки» фонем в пределах звуковых комплексов были свои коммуникативные и психологические причины (о чем см. ниже).

Наша характеристика существующих научных объяснений в языкознании была бы неполной и несправедливой, если бы мы не упомянули другие подходы к объяснению языковой системы и ее употреблению, представляющие, на наш взгляд, научную перспективность и важность, поскольку они подтверждаются достижениями в других науках. Мы имеем в виду прежде всего использование в научных объяснениях основных положений системно-функционального подхода. Этот подход широко практикуется в биологии, кибернетике и др. науках и уже получил свое отражение в ряде лингвистических работ. С точки зрения этого подхода речевая система человека рассматривается как одна из особого рода самоуправляемых систем, находящихся в сложных адаптивных отношениях со средой и обладающих специфическими функциями, которые влияют на организацию и развитие языковой системы во взаимодействии с изменяющейся средой. Ограничимся лишь упоминанием фамилий языковедов, работавших в указанном направлении. Это прежде всего Г.П. Мельников, его ученик А.А. Поликарпов и др. (см. [Поликарпов 1979], здесь же дана и обширная библиография по проблеме причинного подхода в общей семиотике и языкознании).

II. Основные положения и понятия

1. Понятие и характеристика адаптации сложных систем к окружающей среде

Любая знаковая система, в том числе и язык, функционирует как средство передачи и получения информации. Однако не существует какой-либо единой знаковой системы, предназначенной для всех многообразных процессов передачи и получения информации. Это объясняется тем, что характер знаковых систем зависит от особенностей самого процесса передачи и получения информации – от его канала связи, источника и приемника информации (участников), передаваемой информации и конечных результатов информативного процесса. Таким образом, знаковые системы адаптируются к указанным особенностям процесса передачи и получения информации.

Обратимся к определению общего понятия адаптации, имея в виду адаптацию сложных систем, к которым относится человеческий язык.

Адаптация – это такое взаимодействие сложной системы со средой, при котором система координирует (ставит в соответствие) свое состояние и функции по принципу обратной связи. Тем самым адаптация определяет согласованную со средой целесообразность (оправданность) соответствующей организации и функций системы, ее саморегуляцию и развитие. Адаптация обеспечивает самосохранение и саморазвитие системы, а человеку – еще и улучшение его «качества жизни». Адаптация имеет активный характер притяжения или отталкивания сложной системы по отношению к среде, проявляя усвоение «правил среды», в которой система приходит в состояние взаимодействующего равновесия по принципу обратной связи. Поэтому если фактическое состояние системы вступает в противоречие со средой, то происходит изменение системы и ее функций или изменение системой своей среды по направлению все большого приближения их к требуемому средой или системой состоянию. Адаптация сложной системы к окружающей среде осуществляется через общую функцию системы.

Принцип адаптации системы и ее общей функции лежит в основе функций всех составляющих общую систему подсистем и их компонентов (элементов), имеющих свою внутреннюю среду адаптации с опосредованным выходом во внешнюю среду адаптации общей системы и ее функции. Иначе говоря, внутренняя адаптация подсистем и элементов друг к другу является следствием адаптации системы как целого к ее внешней среде.

Одним из сложных вопросов теории адаптации является определение среды для системы и ее компонентов. Понятие среды не имеет в виду нечто однородное и однозначное. Средой следует считать все сферы проявления (выходы) функций целостной системы и ее компонентов. В свою очередь, эти сферы включают все соответствующие координационные связи данной функции системы или ее компонентов, в том числе и ее целевые эффекты.

Учет процесса адаптации целостной системы, ее подсистем и отдельных элементов к среде имеет принципиальное значение для объяснения строения и функционирования речевой системы человека и, в частности, ее языковой подсистемы под названием «язык» (языковой системы).

2. Речевая система человека и функции ее компонентов

Схематично в речевую систему человека входят: 1) речевой аппарат, функцией которого является производство звуковых знаков; 2) сенсорная система, воспринимающая и анализирующая (распознающая) звуковые знаки;

3) внимание, выделяющее, сосредоточивающее определенную информацию; 4) кратковременная память, устанавливающая понимание и хранение коммуникативной информации в момент ее получения; 5) долговременная память, служащая механизмом хранения (знания) языковой системы и распознавания и понимания коммуникативной информации кратковременной памятью; 6) языковая система, являющаяся средством (орудием) коммуникации; 7) речевое мышление, оперирующее языковой системой для производства и понимания информации; 8) текущее сознание, осуществляющее контроль и управление всей речевой системой. Центральное место в речевой системе человека занимает система языка, служащая основой для проявления речевой деятельности, ее отправным пунктом и средством.

Оперирование всей речевой системой является речевой деятельностью, характеризующейся, подобно другим видам деятельности человека, мотивом, целью, планированием и др.

Согласно Р. Клацки [Клацки 1978], к особенностям системы переработки информации у человека относятся следующие: а) информация в сенсорной системе ограничивается коротким отрезком времени и постепенно угасает, б) кратковременная память удерживает информацию без ее повторения менее 30 секунд, в) долговременная память сохраняет информацию неопределенно долгое время и характеризуется большой емкостью. Как будет показано ниже, все эти особенности сенсорной, кратковременной и долговременной памяти человека проявляют себя в строении языковых знаков.

3. Понятия человеческой коммуникации, речи и их функций. Типы речи

3.1. Понятие человеческой коммуникации (речевого общения) и ее функций

Человеческая коммуникация – это процесс взаимодействия и взаимосвязи людей, при котором они взаимно адаптируются друг к другу в своем поведении путем передачи и понимания информации о той или иной реальности. Такую функцию коммуникации можно назвать информативной. Она взаимосвязана с другой функцией коммуникации – социальной, как ее следствием, которая заключается в установлении, обеспечении социальных связей и отношений людей и в формировании социальной личности. Социальная функция коммуникации реализуется в конкретных ее разновидностях: 1) функции управления в широком смысле слова, когда коммуникация служит способом организации и оптимизации того или иного вида деятельности людей, 2) контактно-социальной функции, когда коммуникация служит способом формирования и достижения духовной общности людей, 3) функции приобщения к опыту и ценностям участников коммуникации – инициатора или партнера [см. Каган 1988: 283—313]. Информативная функция коммуникации является функцией речевой системы (о ней см. ниже), социальные функции – функцией социальных групп и отношений людей.

Различается прямая коммуникация при непосредственном контакте участников коммуникации и взаимном чередовании их коммуникативных ролей (говорящего и слушающего) и косвенное общение при одностороннем характере их коммуникативных ролей. В зависимости от характера канала связи человеческая коммуникация имеет две формы: устную (говорение – аудирование) и письменную (письмо – чтение). С точки зрения психофизиологического механизма, осуществляющего человеческую коммуникацию, в психологии ее также называют речевой деятельностью, включающей говорение и понимание. Человеческая коммуникация состоит из:

1) канала связи – среды (акустической и визуальной) передачи информации,

2) социального кода (медиатора, средства передачи и получения информации) – социально выработанной и фиксированной в данной культуре языковой системы (языковых знаков с их функциями),

3) источника и приемника информации – говорящего, порождающего и передающего информацию при помощи языковых знаков, и слушающего (читающего), интерпретирующего языковые знаки и тем самым понимающего информацию,

4) передаваемой информации – сообщений о положении дел (событиях) в объективном или субъективном мире с выражением отношения к ним говорящего (о чем см. ниже).

Таким образом, человеческая коммуникация представляет собой систему, состоящую из взаимосвязанных между собой названных компонентов, среди которых специфика передаваемой информации определяет функции коммуникации. Психофизиологическим механизмом человеческой коммуникации является речевая система человека с функциями ее компонентов.

Любая человеческая коммуникация осуществляется в определенных условиях. К ним относятся: место, время, социальные отношения ее участников, их общая осведомленность о мире и друг о друге, пресуппозиция (предварительное знание о предмете коммуникации).

3.2. Понятие речи и ее функций

Процесс конкретного осуществления коммуникации говорящим при помощи языковых знаков в их звуковой или письменной форме, а также речевые произведения, фиксируемые памятью или письмом (тексты), принято в лингвистике называть речью, в отличие от языковой системы (языка). В этом заключается основная функция речи.

Термин «речь» в обычном употреблении, а также в психологии часто отождествляется с термином «язык» или с термином «коммуникация», когда говорят, например, о том, что речь является средством общения или формой общения, опосредованной языком.

Характерными свойствами речи, которыми не обладает языковая система, являются:

1) реализация и обнаружение в ней языковой системы, которая как таковая не дана в непосредственном наблюдении и проявляет себя во всей полноте во всех существующих речевых произведениях и частично в каждом из них;

2) линейная развернутость во времени – последовательное употребление языковых знаков;

3) наличие способа осуществления (темпа, продолжительности, тембра, степени интенсивности, громкости, четкости артикуляции и др.);

4) эффективность («коэффициент полезного действия») – степень новизны, достижение определенных коммуникативных целей и задач;

5) индивидуальность по содержанию и способу организации языковых средств, отражающая индивидуальность говорящего и проявление его сознания (язык социален, обязателен и объективен для говорящих);

6) выражение коммуникативной информации (о ней см. ниже), в отличие от понятийной информации языковых знаков;

7) контекстная и ситуативная обусловленность выбора языковых знаков,

8) языковая вариативность (язык относительно стабилен, постоянен, что называется инвариантностью),

9) наличие направленной обращенности – адресатности (язык не имеет этого параметра),

10) формальная и смысловая связность и целостность (язык является не текстом, а системой языковых единиц, при помощи которых создаются тексты),

11) бесконечность в количественном отношении (язык относительно конечен в количестве своих единиц). Отдельное высказывание, совершаемое в определенных коммуникативных условиях и характеризующееся определенной целенаправленностью (иллокуцией) и социальной нормативностью, называется речевым актом. Таковы, например, речевые акты, выражающие просьбы, приказы, обещания, вопросы и т.д. Последовательность связанных между собой речевых актов в определенных жизненных и речевых ситуациях образует дискурс (например, интервью, экзамен, репортаж, беседа), а любая формальная и смысловая связанность и целостность высказываний называется текстом.

Термины «дискурс» и «текст» (речевое произведение) часто употребляются как синонимы. В указанном специализированном значении термин «дискурс» принадлежит Э. Бенвенисту.

Функции речи проявляются в речевых актах, дискурсах и текстах. В наиболее общем виде функции речи можно подразделить на следующие их разновидности:

1) информативно-констатирующую (репрезентативную), выражающую истинные или ложные сведения о действительности;

2) познавательно-интеррогативную, направленную на получение информации о неизвестном и требующую выяснения;

3) побудительную (прескриптивную), выражающую побуждение к совершению чего-либо (убеждение, внушение, приказ, просьба, совет и др.);

4) эмотивную, выражающую эмоциональные переживания, реакции и отношение говорящего (гнев, иронию, пренебрежение, любовь, модальное отношение и др.);

5) эстетическую, вызывающую определенные эстетические чувства и оценки (художественная, поэтическая речь);

6) магическую (заклинательную), обращенную к сверхъестественным силам с целью их подчинения;

7) фатическую (от лат. fatussum — говорю), устанавливающую, поддерживающую или прекращающую возможность коммуникативного контакта: типа Алло! Вы меня слышите? Послушайте! Так, так... Довольно! Прекрати!;

8) металингвистическую (от греч. meta — через), направленную на описание, истолкование самих языковых единиц (широко используется в процессе преподавания родных или иностранных языков).

Вопрос о классификации функций речи является дискуссионным, имеющим разные подходы, и связан с вопросом об отличии функций речи от функций языка.

Выделяются следующие типы речи: диалогическая речь, представляющая собой смену высказываний (реплик) говорящих между собой, и монологическая речь, не рассчитанная на непосредственную речевую реакцию другого или других лиц. Оба типа речи характеризуются особыми свойствами в употреблении языковых средств и своего построения.

4. Понятие коммуникативной информации и ее аспектов

Информация – это сведения, знания, осведомление. Понятие информации – общенаучное понятие и имеет разную интерпретацию. Одни исследователи считают, что информация – это снятие неопределенности (энтропии – меры неопределенности), существующей до ее получения. Единицей измерения количества информации является бит (букв, «двоичный»), отражающий информацию, содержащуюся вдвоичном ряде, т.е. при выборе из двух равноположных вероятностей одной: например, истинность/ ложность высказывания содержит 1 бит информации. Поэтому информацию иногда называют отрицательной энтропией – негоэнтропией, или иначе – сведениями, обладающими для получателя новизной. Впервые такую интерпретацию информации предложил американский ученый К. Шеннон, и его теория получила название вероятностно-статистической. Она отвлечена от качественного содержания информации и ее ценности для получателя, в связи с чем была предложена другая интерпретация информации – снятие тождества, однообразия и проявление разнообразия. Например, два белых шара в урне не содержат информации для человека, а наличие черного и белого шара содержит информацию в 1 бит. Из этого следует, что чем больше в совокупности отличных друг от друга элементов или их состояний, тем больше в этой совокупности содержится информации.

Основоположником «разнообразностей» теории информации был английский нейрофизиолог У. Эшби [Эшби 1959), ее развил и уточнил русский философ А.Д. Урсул [Урсул 1971], который обратил внимание на то, что информация – это отраженное разнообразие. В таком толковании наличие информации стало распространяться на все материальные объекты – неживые и живые и тем самым стало признаваться одним из всеобщих свойств материи, т.е. философской категорией. Так возникла атрибутивная теория информации. Однако в таком концептуальном содержании данная теория не получила общего признания, и взамен ее было предложено более суженное понимание информации, которое связывает ее только с живыми организмами как высокоорганизованными системами и с управлением в широком смысле слова.

Не вдаваясь в спор философов и теоретиков информации, отметим, что а) вероятностно-статистическая теория информации обращает внимание на информацию только в плане ее новизны для получателя, а «отражательно-разнообразностная» теория в расширенном ее понимании – на ее содержательный аспект, включающий цель, задачи информации, ее новизну и полезность; б) обе теории информации не противоречат друг другу, но вторая углубляет, уточняет первую и делает ее более «работоспособной» для лингвистики. Таким образом, информация – это результат (содержание) отражения разнообразия.

С этой точки зрения информация, которой обладает человек, является его субъективной реальностью, отражающей объективную реальность, или иначе – его идеальным феноменом, существующим в субъекте (в его сознании) как нечто реальное [см. Дубровский 1983]. Оно дано в психических явлениях в качестве образов., ощущений, переживаний, мыслей, чувств, проявления воли, побуждений, убежденности и др., которые самонаблюдаются и «прослеживаются» человеком. Реальность психических явлений подтверждается тем, что в языках они обозначаются знаками (ср. бояться, думать, делать вывод, любить и т.д.).

Материальным носителем информации как идеального образования является мозговая нейродинамическая система, которая непосредственно не воспринимается человеком и во многих случаях подчиняется произвольному оперированию. Поэтому информация может быть реальностью какого угодно содержания и не ограничиваться какими-либо критериями и рамками: она может быть и фантастической, и непроизвольной (ср. всякого рода галлюцинации), и соответствующей объективной действительности. Если объективная реальность имеет всегда истинный характер, то субъективная реальность не имеет этого критерия: она может быть истинной и ложной, какой угодно модальной и ценностно-ориентированной. Информация, предназначенная для передачи, имеет знаковое (кодовое) обозначение различного характера, поскольку она сама по себе не воспринимается получателем, не переносится из одной головы в другую, а воспроизводится в сознании при помощи знаков, с которыми ассоциируется соответствующая языковая информация. Таким образом, информация всегда первична по отношению к ее кодовому представлению.

Коммуникативная информация человека по своему содержанию имеет следующие основные особенности (аспекты).

1) Она является информацией об отдельном положении дел, событии в объективном или субъективном мире (простое предложение), а также об отношениях между событиями (сложное предложение и текст) и передается посредством знакового конструирования. Под положением дел (событием) понимается нечто, имеющее место во времени и пространстве, а именно – предмет (конкретный или абстрактный) с проявлением его признаков, связей и отношений, в том числе и его бытия. Поэтому в любом языке каждое простое предложение конструирует положение дел и содержит семантически субъект и предикат, выражающие основную структуру положения дел.

2) Коммуникативная информация носит референтный характер (англ. refer – соотносить), т.е. соотнесена с определенной реальной ситуацией, которую имеет в виду говорящий в речи: с конкретной, единичной, множественной, обобщенной, частной.

3) Содержание коммуникативной информации об отдельном положении дел всегда сопровождается другими типами информации:

а) модусной (отлат. modus — образ, способ), представляющей положение дел в переменных характеристиках, отражающих аспекты самого его существования (во времени и пространстве, по отношению к объективной действительности, способу существования и осуществления, количеству осуществления во времени, ложности/истинности и др.) и его участников (по числу, определенности/неопределенности, по отношению к участникам коммуникации, конкретности/обобщенности, их связям и др.);

б) информацией, характеризующей коммуникативное назначение (коммуникативную установку), источник, актуальность сообщаемой информации для партнера по коммуникации и др. (утвердительность, вопросительность, побудительность, засвидетельствованность и др.);

в) оценочной и эмотивной информацией, выражающей оценочное и эмоционально-оценочное отношение говорящего к сообщаемому, в том числе и нейтральное;

г) информацией о различных связях и отношениях между событиями (в сложном предложении, в тексте).

4) Коммуникативная информация человека состоит из выбранной из долговременной памяти информации, обозначенной отдельными языковыми знаками, и информации, обозначенной путем их комбинирования в речи. Наличие этих двух типов информации подтверждается современной нейролингвистикой, установившей два типа речевых расстройств – парадигматический и синтагматический (см. [Лурия 1975]).

5) Коммуникативная информация человека носит эгоцентрический характер, заключающийся в том, что она отражает события и их компоненты с точки зрения говорящего и по отношению к говорящему как субъекту сознания.

6) Любая коммуникативная информация имеет аспект пресуппозиции, под которой понимаются дополнительные незнаковые компоненты информации, общие для коммуникантов или выводимые из сообщения и ситуации, что обеспечивает правильное понимание и уместность сообщаемой информации в данной ситуации. Этот аспект выступает либо как предполагаемый фонд общих знаний коммуникантов, либо как косвенно выводимые из сообщаемой информации или ситуации сведения. Например: Мой Миша уже пошел в школу (говорящему известно, что партнер по коммуникации знает, что у говорящего есть сын). Закройте, пожалуйста, дверь!(ситуативная пресуппозиция=холодно); Пришел на собрание только/даже Иванов (дополнительная информация, выводимая из сообщаемой, = никто больше не пришел/пришли и другие). Пресуппозиционный аспект коммуникативной информации обогащает ее и лежит в основе осуществления коммуникативного процесса.

5. Понятие языка и его функций как средства, адаптированного к человеческой коммуникации

Как уже отмечалось, язык предназначен для осуществления коммуникации, и его основной функцией является быть универсальным средством человеческого общения, т.е. средством организации, передачи и понимания речи во всех ее аспектах и разновидностях. Это определение основной функции языка и имеется виду (или должно иметься в виду), когда говорят о его коммуникативной функции.

С основной функцией языка связаны другие его функции, либо подчиненные ей и потому адаптированные к коммуникативному процессу, либо производные от нее. К ним относятся:

1) эпистемическая функция (греч. episteme — знание), служащая формой отражения в сознании человека компонентов внешнего и внутреннего мира и тем самым обеспечивающая содержание коммуникативной информации;

2) номинативная функция, обозначающая (именующая) как гносеологические образы действительности, так и через них ее реалии, без чего невозможен коммуникативный процесс;

3) когнитивная функция (лат. cognitio – познание), выражающая и обеспечивающая мыслительные процессы, их структуру и динамику как при коммуникации, так и при познавательной деятельности; когнитивная функция языка проявляется в вербальном мышлении, оперирующем значениями, закрепленными за языковыми знаками, и осуществляющемся в процессах внутренней или внешней речи; вербальное мышление является важнейшей формой мышления (кроме вербального мышления, существуют другие типы мышления, часто связанные с ним, – наглядно-образное, непосредственно-ситуативное, «техническое»);

4) этническая функция, способствующая социальному и культурному единству народов, поскольку в языке закреплены особенности их духовной и материальной культуры и язык является их общим социальным достоянием.

Язык существует в сознании индивидуумов (как знание его системы) и во всех речевых произведениях, объективируясь в последних своими знаками, производимыми по команде высшей нервной системы в соответствии с социально принятыми звуковыми (письменными) образами сознания.

6. Системно-структурные особенности языка

Язык представляет собой сложное и целостное образование и, как любое сложное и целостное образование, объединенное общей функций, является системно-структурным. Под системно-структурным образованием понимается любое множество, состоящее из взаимосвязанных элементов (частей) и обладающее определенным внутренним устройством (видом упорядочивания, способом организации) их взаимосвязи, называемым структурой системы (ср. структуру стакана, стула и т.д.)– Структура является устойчивой схемой (сеткой) строения системы и тем самым ее атрибутом, но не самой системой. Система – понятие более широкое, чем структура: она включает все ее элементы (части), типы их взаимосвязи (структуру взаимосвязи), целостность и функциональность как следствие системно-структурного устройства множества. Установить структуру взаимосвязи составных элементов (частей) системы – это значит определить, из чего состоит система, и указать на типы связи между ее составляющими. Ниже рассмотрим в этом отношении системно-структурные особенности языка.

6.1. Понятие языковых знаков и их типов

Как уже отмечалось выше, любая коммуникация.невозможна без средства (кода, медиатора) представления и понимания передаваемой информации. В процессе коммуникации код замыкает информационную связь между источником и приемником информации. Чтобы информация была более или менее адекватно понятой (интерпретируемой) адресатом, код должен быть одинаковым и различимым для коммуникантов и указывать на одинаковые для них информационные смыслы. Замкнутая информационная связь может быть только при условии восприятия и распознания кода, который отражается в сознании, и в соответствии с отражением производится или воспринимается его материальность. Код является носителем не информации, а функции представления (обозначения) информации, указания на ассоциированную (солидарную) с ним информацию. Поэтому коды могут быть разными для одной и той же информации. -

Человеческий язык, с точки зрения теорий информации и связи, является кодом, состоящим из двух уровней – кодового экспонента и кодовой информации, что в семиотике называется знаком. Таким образом, языковой знак, как и любой другой знак, представлен только воспринимаемым экспонентом и в этом отношении является односторонней сущностью, выполняющей две функции – указания на информацию (смысл) о познанном объекте и его замещении (путем обозначения, названия). В этой неразрывной связи знака со своими функциями и заключается феномен знака: он двусторонний как нечто воспринимаемое в своих знаковых функциях, а не как форма и содержание. Эта двусторонность определяет гносеологическую первичность информации по отношению к ее обозначению и гносеологическую первичность объекта по отношению к информации о нем и к его обозначению, о чем свидетельствуют многие факты. Например, многократное соотнесение знака с вещью не обнаруживает для ребенка (и для взрослого) ее имени до тех пор, пока она не приобретает для него познавательного-отражения (следовательно, знак обозначает не сам по себе объект, а познанный объект, т.е. информацию о нем и через нее – объект); больные речевыми расстройствами (афазией) могут повторять услышанное или прочитанное без понимания смысла текстов, могут узнать предъявленный им предмет, но не могут назвать его именем [см. Лурия 1975: 94, 114]. Указанные два уровня знака принято называть означающим и означаемым.

Языковые означающие различаются по следующим разновидностям: а) звукорядные (в том числе состоящие из одного звука); б) просодические (интонация, ударение, тон, длительность звука); в) нулевые, когда само отсутствие звукового знака в соотношении с определенными звукорядными знаками указывает на означаемое; г) структурно-синтагматические, когда в качестве знака выступает сама модель синтагматических отношений звукорядных знаков (словосочетаний, предложений) или порядок их следованиям) классифицирующие, когда в качестве знака выступает отнесение звукорядного знака к определенному классу при помощи особых звуковых классификаторов или постоянного набора его звукорядных форм (ср. критик – критика, нем. der/die Haft – пряжка, скрепка/ арест, нем. das/der Verdienst – заслуга/заработок, пень – сущ. и глагол, англ. salt – соль и to salt – солить.

Языковые знаки по характеру своих функций подразделяются на семантические и структурно-строевые (формально-структурные) .

Среди семантических знаков выделяются лексические, лексико-словообразовательные и грамматические знаки. Лексические знаки представлены характеризующими (нарицательными, описательными), дейктическими (местоименными) и идентифицирующими (собственные имена) знаками. Словообразовательные языковые знаки – суффиксальными, префиксальными, постфиксальными морфемами и их комбинациями между собой. Грамматические знаки классифицируются на морфолого-синтаксические, морфологические и синтаксические. К первым относятся морфолого-синтаксические знаки частей речи, ко вторым – грамматические морфемы слов, к третьим – комбинированно-синтагматические знаки членов предложения, базовых моделей предложения и словосочетаний, а также знаки прагматических значений предложений.

По своей семантической общности разноуровневые (морфемные, лексические, синтаксические) означаемые объединяются в широкие функционально-семантические поля (функционально-семантические категории, языковые понятийные категории). В пределах своего поля такие означаемые взаимодействуют друг с другом в речи. Таковы, например, функционально-семантические поля темпоральности, аспектуальности, модальности, персональности и др. Большинство из них характеризуются наличием центра (ядра) и периферии – специализированной для выражения данного поля грамматической категории и взаимодействующих с ней других соответствующих единиц языка. Такие поля называются моноцентрическими. Помимо их выделяются полицентрические (слабоцентрические) поля, представляющие собой совокупность различных означаемых с общей семантической функцией: например, в русском языке, в отличие от «артиклевых» языков (английского, немецкого и др.), обладающих моноцентрическим полем определенности/неопределенности, это поле является полицентрическим. Полицентрическими являются в русском языке также поля объектности, посессивности, локативности, количественности, причины, цели и др. Таким образом, то, что в одних языках представлено как моноцентрическое поле, в других языках может быть представлено полицентрическим полем. Состав всех функционально-семантических полей, их границы, структура в каждом языке, классификация и связи между собой дискутируются в современном языкознании. Однако уже очевидно, что они представляют собой языковые универсалии, отражающие общие семантические, речемыслительные, основы всех или большинства языков, обеспечивающие их единство и тем самым их переводимость (см. Бондарко 1984).

Структурно-строевые знаки подразделяются на фонемные, тонемные, слоговые, соединительные (о них см. ниже).

По степени семантической автономности языковые знаки подразделяются на словесные, синтаксические, морфемные.

По сферам социального употребления языковые знаки подразделяются на кодифицированные (языковые знаки литературного языка) и некодифицированные (диалектные, просторечные, жаргонные, арготические) языковые знаки (слова, грамматические формы, фонетические структуры).

Отношение между языковым означающим и означаемым, как и в других знаковых системах, может быть:

а) иконическим, т.е. отношением подобия, сходства, когда означающее представляет своими свойствами то, что оно репрезентирует, имея нечто общее с означаемым (ср. изобразительное искусство, звукоподражательные слова и др.); б) смежным – индексальньщ, когда означающее указывает на смежное с ним означаемое (ср. термометр как показатель температуры воздуха, понятие синекдохи, указательный жест, личные местоимения, формы времен, выражающие временную локализацию действия по отношению к текущему настоящего говорящего (к моменту речи) и др.;

в) символическим, когда означающее условно (по сознательной договоренности или традиционно) представляет означаемое (ср. флаги и гербы государств, уже не осознаваемые в своей знаковой мотивации слова типа стена, идти и т.д.). Следует отметить, что отношения между означающим и означаемым, как правило,, имеют переходные, смешанные типы, разную степень «чистоты» своего типа и все обладают в известной мере условностью (вопрос о мотивированности языкового знака специально обсуждается ниже), Но каким бы ни был языковой знак, он обладает по сравнению с другими знаковыми системами одной особенностью, которую некоторые ученые называют «прозрачностью для значения» (означаемого), т.е. таким единством материальной формы знака и его функции, при котором материальная форма не воспринимается говорящими автономно от ее функции.

Знаковая система языка является одной из; семиотических систем, так как ее объединяют с другими знаковыми системами:

а) понятие знаковости (означивания), которое имеет в виду чувственно воспринимаемую манифестацию (представление) означаемого;

б) понятие оппозитивности (противопоставления) той или иной знаковости, т.е. ее отличия от другой знаковости на основе общего и особенного; например, в этике поза «встать перед приближающимся лицом» означает «вежливость, уважение» в противопоставлении позе «остаться сидеть», означающей «невежливость», а в языке звук б как элемент знака различается в силу противопоставления его звуку п как элементу знака по звонкости/глухости (ср. бобы – попы);

в) наличие сферы (контекста) знакового проявления, т.е. той области, в которой нечто признается как знаковость; например, дорожные знаки являются знаками в области передвижения транспортных средств, а языковые знаки – в области речевого общения;

г) наличие отправителя и интерпретатора знаковости, т.е. того, кто/что использует и истолковывает ее функцию (ими могут быть живые существа и механизмы);

д) три измерения знаковости: синтактика (сочетаемость знаков), семантика (отношение между означающим знака и тем, к чему оно применяется, относится) и прагматика (отношение между языковыми знаками и теми, кто их использует);

е) три основных типа между означающим и означаемым при их соотношении: иконический, индексальный и символический.

Примечания: 1) Указанные противопоставленные измерения (аспекты) знаковости отражают точку зрения одного из основателей семиотики Ч.У. Морриса и в современном языкознании уже носят аспектный исследовательский характер.

2) Указанное подразделение знаков на иконические, индексальные и символические принадлежит другому основателю семиотики – Ч.С. Пирсу, подчеркнувшему условность и иерархичность этого подразделения, отражающего только преобладающие типы отношений между означающими и означаемыми знаков [см. об. этом Якобсон 1983: 102-104].

Знаковая система языка служит базовой, центральной разновидностью семиотики, так как прежде всего в языке обнаруживаются общие закономерности семиотики. Язык представляет собой самую универсальную, детализированную и богатую знаковую систему, «порождающую» многие другие знаковые системы или способную их интерпретировать. В связи с этим представляется слишком радикальным положение Ф. де Соссюра о том, что «лингвистика – только часть этой общей науки (семасиологии. – М.Ш.): законы, которые откроет семасиология, будет применимы и к лингвистике» [Соссюр 1977: 54]. Дело обстоит как раз наоборот: законы, которые открывает семиотика языка, во многих случаях применяются к другим семиотическим системам, что не исключает и обратного влияния.

6.2. Понятие языковых единиц и их типов

Границы и состав языковых знаков определяются их функциями, которые лежат в основе выделения языковых единиц. Языковые единицы – это знаки в единстве с их функциями. Они функционально неоднородны, но все объединяются следующими взаимосвязанными признаками: 1) целостностью, 2) знаковой дифференциацией, 3) собственной функциональностью, 4) инвариантностью, 5) вхождением в ряд однофункциональных единиц,

6) повторяющейся воспроизводимостью.

1) Целостность языковой единицы проявляется в ее знаковой и функциональной неделимости, которая может быть относительно автономной и связанной с другими языковыми единицами в своем функционировании. Таковы:

а) фонемы как звуковые различители слов и морфем: например, дом – дам, входить – выходить;

б) слова: например, книга, бежать, но, и, в;

в) морфемы как минимальные значимые части слова: корень и аффиксы (букв, «прикрепленные») – префиксы, суффиксы, флексии, постфиксы и др.: например, раз-би-л-а-сь;

г) сложные слова, состоящие из простых слов или их основ, т.е. из частей слов без их грамматических морфем: например, еле-еле, сумасшедший, глухонемой, пароход, лесостепь;

д) фразеологизмы как целостные словосочетания, семантически неразложимые на самостоятельные слова: например, бить баклуши, по горячим следам, белая ворона, иметь в виду,

е) модели словосочетаний и предложений (простых и сложных) с их едиными типовыми значениями, по которым образуются конкретные словосочетания и предложения; например, словосочетания с типовым значением «направленности действия на полный охват им объекта» строятся в русском языке по модели «глагол + вин. пад. сущ,: купить книгу, строить дом, резать бумагу и т.д., простые предложения с типовым значением «передачи субъектом какого-либо объекта другому лицу» строятся в русском языке по модели «им. пад. (субъект предложения) + глагол передачи (предикат) + дат. пад. сущ. со значением адресата + вин. пад. сущ. со значением объекта передачи: Он дал ему книгу. Я подарил ей цветы. Командир вручил орден солдату. Она одолжила ему деньги и др.

Основными единицами языка; считаются фонемы, морфемы, слова и предложения как модели построения конкретных высказываний в речи. Центральной языковой единицей признается слово, поэтому и сам язык издавна определяется как словесный. Именно слова вступают в отношения друг с другом для выражения коммуникативной информации, а морфемы – это исторически бывшие слова, часто усеченные в своем составе и потерявшие свою самостоятельность; есть также все основания полагать, что первоначально слово, видимо, было словом-предложением. Элементарной значимой единицей языка является морфема, а коммуникативной единицей языка – модель предложения (простого и сложного), так как люди общаются не словами, а предложениями.

2) Знаковая дифференциация языковой единицы заключается в ее знаковой различимости от других языковых единиц. В своем развитии она нарушается принципом асимметрического дуализма языкового знака (принципом С.О. Карцевского), при котором:

а) один и тот же знак стремится иметь разные означаемые, ср. понятие омонимии – знакового совпадения различных языковых единиц, означаемые которых не связаны друг с другом: лук, брак, коса; ср. понятие полисемии – наличие у языковой единицы нескольких означаемых, связанных между собой: собирать цветы в поле., ржаное поле, футбольное поле, заметки на полях; ср. также понятие грамматического синкретизма – объединения в одной грамматической форме нескольких означаемых, которые в других случаях имели или имеют разные означающие: например, таков падежный синкретизм русских существительных 3-го склонения типа тетрадь;

б) или, наоборот, одно и то же означаемое стремится иметь разные означающие (ср., например, варианты выражения форм мн. ч. им. пад. в русском языке: столы, окна, земли, крестьяне).

Однако принцип асимметрического дуализма языкового знака не ведет в буквальном смысле слова к отсутствию у языковой единицы знаковой дифференциации: в речи омонимия и полисемия всегда разрешаются в словосочетаниях, контексте или ситуации, которые в этих случаях выступают как знаковые уточнители; полисемия же языковой единицы создает ее семантические варианты, а не отдельные единицы (см. ниже о признаке инвариантности языковой единицы). Таким образом, знаковую дифференциацию языковой единицы берут на себя его сочетательные свойства, и языковой знак не сводится только к отдельному звукосегментному знаку. Что касается наличия различных знаков для одного и того же означаемого, то оно является либо избыточным, от чего язык стремится избавится (ср. галоша и калоша, самолет и аэроплан), либо чаще всего связано с какими-то историческими и стилистическими различиями в означаемых.

По характеру знаковой дифференциации языковые единицы подразделяются на акустические (звукосегментные, интонационные, акцентные) и структурно-модельные, представляющие собой типовой характер комбинации звукосегментных языковых единиц для выражения определенной типовой информации (таковы формулы строения словосочетаний и предложений как отдельных языковых единиц).

Особая знаковая дифференциация языковых единиц проявляется в наличии так называемых «нулевых знаков», когда само отсутствие звукосегментного знака служит знаком означаемого, которое обычно выражается функционально однородным звукосегментным знаком: ср. противопоставление стол-0 — им. пад., ед. ч., муж. р. и стол-.а, стол-у и т.д., стол-ы, стен-a; он учитель (с нулевой связкой со значением настоящего времени) и он был учителем, будет учителем; ходить – ход-0-0 и хождение (значение отвлеченного действия), задир0-a и кривл-як-а, спорщик-0 (значение действующего лица).

Таким образом, звукосегментные знаки являются основными и базовыми знаками для других знаков в языковой системе.

3) По функциональному признаку языковые единицы подразделяются на два типа:

а) Структурно-строевые (формативные, диакритические, различающие) единицы, служащие для организации структуры, различия и опознавания их знаков. К ним относятся фонемы – минимальные звуковые сегменты (ср. стул – стол, дом – том, мать – мять); тонемы, подобные по функциям фонемам (например, в китайском языке слово ши в зависимости от тона имеет разные значения – «десять», «дело», «история»); акцентемы (ударные), обеспечивающие целостность и отдельность единицы путем централизации ее звуковой структуры (ср. замок – замок, атлас – атлас); слоги – минимальные целостные артикуляционные комплексы, служащие для сочетания фонем; интерфиксы, служащие для соединения значимых частей слова (морфем) в одном слове (ср. там – тамошний, пароход, пылесос).

По поводу структурно-строевых единиц существует мнение, что они не являются знаками, поскольку они асемантичны, т.е. не представляют какого-либо значения. Думается, что такое истолкование их основано на узком понимании знака. Они также обладают знаковой функцией, но не семантической, а различительной, т.е. являются как бы «знаками знаков», указывая на то, что данный звуковой сегмент входит в целостный языковой знак или представляет собой целостный языковой знак со своими семантическими функциями. Р. Якобсон справедливо замечал, что «Signatum (означаемое, точнее было бы функция – М.Ш.) такой единицы (фонемы – М.Ш.) – это только ее отличимость от других единиц, т.е. предполагаемое семантическое неравенство пар слов и/или морфем, различающихся только наличием/отсутствием данной единицы» [Якобсон 1985: 329].

б) Семантические единицы, служащие для выражения информации о предметах, явлениях, отношениях, событиях объективной и субъективной реальности, а также об отношении к ним говорящего, его коммуникативных установках. Они выражают то, что называют в широком смысле слова значением (означаемым) языкового знака. Семантические единицы подразделяются налексические, словообразовательные, грамматические (морфологические единицы слов и синтаксические единицы) и фразеологические (семантически несвободные сочетания слов, обладающие единым значением и воспроизводимые в речи как отдельные единицы: типа белая ворона, собаку съел, выносить сор из избы). К ним относятся: слова, морфемы слов, типовые модели словосочетаний и предложений, фразеологизмы, интонемы, выражающие интонационными модификациями коммуникативные типы высказываний (повествовательность, вопросительность и др.); логическое ударение, выделяющее смысловую важность слова в высказывании; порядок слов в высказывании, выражающий вместе с интонацией количественный параметр передаваемой информации, т.е. информативное деление на исходную и актуальную для партнера по коммуникации часть (что называется актуальным членением высказывания), и др.

4) Инвариантность языковых единиц состоит в наличии в них постоянных, неизменных знаковых и функциональных признаков во всех их типизированных речевых вариантах, называемых по-разному в зависимости от выделяемой единицы: аллофонами или, точнее, аллофонемами (букв, «иными») – по отношению к фонеме, морфами или, точнее, алломорфами – по отношению к морфеме, лексико-семантическими вариантами – по отношению к полисемантическому слову, частными значениями – по отношению к грамматическим единицам. Например, аллофонами (аллофонемами) фонемы (т) являются нелабиализованное («неогубленное) т в словах таз, ты, брат и лабиализованное в словах ток, туз, брату перед гласными о, у; к морфам (алломорфемам) корневой Морфемы (мороз) относятся мораж- в слове замораживать, -морож- в слове мороженый, -мороз– с мягким з в слове на морозе; лексико-семантическими вариантами слова зеленый являются значения «недозрелый» (зеленое яблоко), «неопытный» (зеленый юнец); грамматическое значение несовершенного вида выступает в таких его частных значениях, как конкретно-процессном (Он сейчас пишет письмо), неограниченно-повторяющемся (Он каждый день пишет письма) и др.

5) Вхождение языковых единиц в ряд однофункциональных единиц заключается в их противопоставленных отношениях с функционально однородными единицами, что определяет их значимость в этом ряду – функциональную релевантность (различимость, существенность). Таковы, например, системы гласных и согласных, грамматические значения категории вида, времени, лица и др., лексические значения родственных отношений, разные модели словосочетаний и предложений.

6) Повторяющаяся воспроизводимость языковой единицы состоит в ее постоянном и регулярном употреблении в речи в своих вариантах.

Все перечисленные свойства языковых единиц объединяют их в самостоятельные функциональные единицы языка.

6.3. Понятие уровней языка

Однородные по общему назначению единицы языка, обладающие способностью противопоставляться и сочетаться друг с другом, образуют уровни языка – подсистемы языка. Их выделение производится в лингвистике на разных основаниях, в связи с чем не существует общепринятого определения языковых уровней. Если рассматривать уровни языка с точки зрения коммуникативной функции языка, то каждый язык имеет наиболее общие уровни двух планов – знакового выражения (фонемный, структурно-модельный) и содержания (означаемого). Содержательный уровень, в свою очередь, подразделяется на лексический, морфемный, синтаксический уровни, имеющие свою содержательную специфику. Лексический уровень отражает и обозначает многообразие отдельных классов предметов, явлений, признаков, действий, отношений, оценок; морфемный уровень – различные по объему общие признаки тех или иных классов реалий, объединяющие их в разряды и категории; синтаксический уровень – общие свойства и отношения событий и тем самым организует из слов сообщения о событиях и их отношениях между собой.

Каждый из уровней состоит из более частных подсистем. Так, например, морфемный уровень состоит из грамматического уровня, единицы которого выражают грамматические значения слов, и словообразовательного уровня, единицы которого выражают словообразовательные значения и участвуют в образовании слов. Морфологический и синтаксический уровни также имеют свои подсистемы (ср. систему падежей, времен, словосочетаний и т.д.). Поэтому язык иногда называют «системой систем» или «системой подсистем».

6.4. Понятие языка как структурно-системного образования

Языковые единицы находятся между собой в определенных системных отношениях. Так как языковая система – это психический феномен, хранящийся в долговременной памяти человека, то системность языковых единиц основана на их ассоциативных связях. Сами ассоциативные связи осуществляются особым мозговым механизмом – ассоциативной корой головного мозга, основная функция которого заключается в соединении и интеграции различных сенсорных влияний. Типы ассоциативных связей различны и зависят от познавательных процессов. В этом отношении выделяют два типа ассоциативных связей между однородными языковыми единицами – ассоциации по сходству и смежности.

Ассоциации по сходству охватывают различные отношения языковых единиц в отдельных системных «гнездах», из которых психолингвистика выделяет ассоциации по противопоставлению (ср. понятие антонимии), по генерализации (ср. понятие синонимии), по части/целому (ср. стол – мебель, день – неделя), по Повторению единиц (ср. понятия корней, суффиксов, флексий в разных словах), по иерархий (ср. начальник – подчиненный, понятие частей речи), по аналогии, когда на основании сходства в одном отношении делается вывод о сходстве в других отношениях (ср., например, употребление формы шофера по аналогии с формами типа мастера). Ф. де Соссюр назвал ассоциации по сходству ассоциативными отношениями языковых единиц, которые позднее Л. Ельмслев назвал парадигматическими.

Ассоциация по смежности является линейной во времени, когда языковые единицы взаимно ассоциируются в линейном ряду. Ф. де Соссюр назвал их синтагматическими.

Как установлено лингвистикой и психолингвистикой, ассоциации по сходству и смежности относятся к системе языка, т.е. хранятся в памяти и взаимосвязаны между собой. В психолингвистике они называются «вербальной сетью» памяти и создают так называемые «сетевые модели памяти».

Следует отметить, что указанные два типа ассоциативных связей охватывают не только однородные, но и разнородные языковые единицы; могут носить активный мыслительный характер, особенно это касается синтагматических отношений (ср. неологизмы, метафоры и др. тропы); часто переходят друг в друга и в каждом языке имеют разный объем и характер. На эти типы ассоциаций языковых единиц как на системообразующий фактор языка впервые обратил внимание Н.В. Крушевский в своей основной работе «Очерки науки о языке» (1883).

Синтагматические отношения при их реализации в речи предполагают определенные правила сочетания языковых единиц. Как они хранятся в памяти – вопрос пока остается не совсем ясным: либо в виде каких-либо схем, либо в виде правил развернутости. Правила указывают на структурный тип взаимозависимости и функции языковых единиц в этом типе (ср. флексия взаимосвязана с основой слова, а не с морфемой, суффикс -телъ с глагольными основами, вин. пад. с переходными глаголами и под.). Это и есть информация о структуре взаимозависимости и функциях языковых единиц в их синтагматике. На этом основании можно считать, что правила обладают информацией, которая имеет свои означающие. К ним относятся определенный порядок следования языковых единиц, синтаксические процессы согласования по формам единиц, управление, примыкание, взаимная корреляция форм и др. Реализованные в речи типы зависимости и функции словесных единиц создают так называемое 2-е означивание, на которое впервые было обращено внимание Э. Бенвинистом в статье «Семиология языка» (Бенвенист 1974]. В ней говорится о том, что словесные единицы в их синтагматике обозначают компоненты событийной информации (ср. понятия субъекта,.предиката предложения, дополнения объекта, атрибута, обстоятельства).

Таким образом, язык представляет собой знаковую систему единиц с правилами их сочетания. Вся эта система стремится оптимальным образом обеспечить потребности коммуникации, будучи адаптированной к ней. Переход языковой системы в средство речевой коммуникации происходит через выбор (селекцию) языковых единиц из парадигматических отношений и реализацию их синтагматических отношений.

Системно-структурный характер языка проявляется в отношениях между языковыми единицами одного и того же уровня и разных уровней (во внутриуровневых и межуровневых связях):

1) Языковые единицы одного и того же уровня взаимосвязаны между собой двумя типами системных отношений, основанных на психологических ассоциациях (соединениях, объединениях): а) парадигматическими (ассоциациями по сходству и различию) И б) синтагматическими (ассоциациями по смежности).

а) Парадигматические отношения – это отношения взаимного противопоставления языковых единиц по сходству и различию, что объединяет их в определенные группировки. Например, изменение существительных по падежам представляет собой падежную парадигму, основанную на противопоставлении разных падежей по общему сходству «падежности» (первоначально греческим словом paradeigma — букв, «пример, образец, модель» – называли образцы склонений и спряжений); слова со значением родственных отношений (мать, отец, дедушка и т.д.) представляют собой лексическую парадигму. Противопоставление по сходству и различию может носить разный характер: противоположный (ср. понятие антонимии: горячий ~~ холодный, свет – тьма), генерализованный (ср. понятие синонимии: говорить, болтать, лепетать, бормотать) и др. Сами парадигматические группировки организованы вокруг одной общности, являясь проявлением отношения целого и его части: падеж/именительный, родительный, дательный и др.; время/настоящее, прошедшее, будущее; лицо/первое, второе, третье; хищные птицы/ворон, сокол, ястреб, коршун и др.; мебель/стол, стул, диван и др.

Логически парадигматические отношения представляют собой дизъюнкцию (отношение по принципу «или/ или»), взаимоисключающую языковые единицы и определяющую употребление в одной позиции только одной из них. Поэтому Р. Якобсон называл парадигматические отношения языковых единиц селекцией (выбором, отбором), имея в виду коммуникативную деятельность, при которой говорящий выбирает из парадигматического ряда языковых единиц необходимую для выражения информации ту или иную его единицу.

б) Синтагматические отношения (греч. syntagma – «вместе построенное, составленное») – это отношения языковых единиц в их сочетаемости друг с другом в языковом знаке или в речи. Например, в русском языке мягкие согласные соединяются с последующим и, но не с последующим ы (ср. мило – мыло); суффикс -тель – только с глагольными корнями (ср. учитель, писатель); форма он — с формами поет, но не с пою\ слово говорить – со словом человек. Синтагматические отношения проявляются в определенных правилах сочетаемости и порядка следования языковых единиц. Логически они представляют собой конъюнкцию (отношение «и... и») и непосредственно наблюдаемы. Р. Якобсон называл их комбинацией, т.е. переходом парадигматических языковых единиц в их синтагматические отношения.

Парадигматические и синтагматические отношения взаимосвязаны между собой: особенности языковой единицы влияют на ее синтагматику и, наоборот, синтагматика языковой единицы проявляет ее парадигматический статус.

2) Все уровни языка с их единицами находятся в двух типах системных отношений между собой:

а) В типе иерархических отношений, при которых одни уровни и их частные подсистемы подчинены другим, проявляя в них свои функции. Так, нижестоящим уровнем языка является фонемный уровень, проявляющий на морфемном, лексическом и синтаксическом уровнях функцию различения их знаков; следующим уровнем является морфемный, проявляющий свои функции на лексическом уровне, а вышестоящим уровнем является синтаксический, проявляющий функции лексического и морфемно-грамматического уровней.

б) В типе синтагматических отношений, при которых единицы разных уровней сочетаются по определенным правилам, так или иначе зависят друг от друга и взаимодействуют. На этом основании, например, выделяются части речи – классы слов, соединяющие лексические единицы с определенными морфологическими и синтаксическими единицами.

Таким образом, язык как структурно-системное образование представляет собой приспособленный к осуществлению человеческой коммуникации инвентарь инвариантных языковых единиц и их уровней с определенными функциями, системными отношениями и правилами сочетания.

7. Язык как социальное явление

Одна из особенностей языка заключается в том, что он «надындивидуален», общезначим для целых социальных образований и тем самым является социальной, а не индивидуальной знаковой системой. Однако это не означает, что язык абсолютно един на всей территории своего распространения и для всех его носителей в определенном социуме. Наибольшего единства он достигает при его сознательном нормировании как обязательной и образцовой реализации языковой системы. Такое нормированное единство представляет собой литературный язык – высшая форма существования общенародного языка, особенно его письменная разновидность.

За пределами литературного (кодифицированного) языка находится просторечие, имеющее широкое территориальное распространение. Оно характеризуется наличием либо экспрессивной «сниженной» лексики (от фамильярной до грубой: типа драпануть, оттяпать, дрыхнуть), либо неправильными с точки зрения системы языка и традиции фонетическими и грамматическими особенностями (типа про́цент, мага́зин, выбора́, хочут, ложут, пекет). Литературный язык противопоставляется также диалектам – территориальным разновидностям языка, жаргонам – групповым (корпоративным) разновидностям языка (студенческий, учительский и др. жаргоны), арго – языку, как правило, деклассированных социальных групп (уголовников, воров, бандитов), которые видоизменяют элементы языка для сокрытия своей информации от других. Однако исторически между литературным языком и другими разновидностями языка нет непроницаемых границ: литературный язык обогащается за счет диалектных, просторечных, жаргонных, арготических слов и выражений. Таковы, например, современные литературные слова шуршать, чепуха, хилый, улыбаться, мямлить, подоплека и др., пришедшие из диалектов.

8. Типы адаптации языка к человеческой коммуникации и понятие принципов системы языка

Поскольку процесс человеческой коммуникации состоит из его участников, канала связи, передаваемой и понимаемой информации об объективной и субъективной действительности, то специфика языковых знаков зависит от адаптации их к особенностям составных частей человеческой коммуникации. Эта специфика проявляется в двух типах адаптации языковых знаков – адаптации их плана выражения (означающих, экспонентов – букв, «выставляющих напоказ») и плана их содержания.

1) Адаптация плана выражения языковых знаков к человеческой коммуникации, в свою очередь, представлена двумя подтипами: адаптацией к процессу осуществления коммуникации и адаптацией к биологическим особенностям человека. Назовем их соответственно коммуникативно-ориентированной адаптацией и антропоориентиро-ванной адаптацией означающих языковых знаков.

Адаптация языковых означающих к осуществлению коммуникации заключается в их адаптации к каналу связи и его пропускной способности, содержательной членимости коммуникативной информации, дифференциальному различию, оперативной идентификации и передаче информации, структурному сходству с означаемым (изоморфизму между планом выражения и содержания) при их образовании. Адаптация языковых означающих к биологическим особенностям человека заключается в их адаптации к артикуляционному и перцептивному аппарату, кратковременной памяти человека. Между этими подтипами адаптации языковых означающих существует определенная взаимосвязь.

2) Адаптация языковых означаемых к человеческой коммуникации, в свою очередь, представлена адаптацией их к выражаемой коммуникативной информации и адаптацией их к особенностям человеческого сознания и мышления. Назовем их соответственно также коммуникативно-ориентированной и антропо-ориентированной адаптацией языковых означаемых.

Адаптация языковых означаемых к выражаемой информации заключается в их адаптации ко всем аспектам коммуникативной информации, а их адаптация к особенностям человеческого сознания й мышления – в адаптации к структуре человеческого сознания, процессам, содержанию и формам человеческого мышления. Между этими подтипами адаптации языковых означаемых также существует определенная взаимосвязь.

Результаты всех типов и подтипов адаптации языковых знаков к человеческой коммуникации можно представить в формулировании «принципов языковой системы». В этом отношении показателен опыт выделения Ф. де Соссюром двух принципов языкового знака – его произвольности и линейности. Но если иметь в виду все особенности языковых знаков, то таких принципов значительно больше. Принципы языковой системы языка сводятся к исходным основаниям, лежащим в ее устройстве, и касаются не только плана выражения, но и плана содержания языкового знака. При этом в одних случаях они носят абсолютный характер, в других случаях проявляют себя как тенденции, в одних случаях они одинаковы для планов выражения и содержания языкового знака, в других случаях – различны.

Глава I Типы адаптации языковых знаков и единиц к осуществлению коммуникативно-информационного процесса и принципы языковой системы

1. Адаптация языковой системы к процессу установления информационной связи между людьми

1.1. Принцип (1) знаковости языковой системы

Язык возник и развивается в самом процессе коммуникации (установления информационной связи), а не до процесса коммуникации. Об этом убедительно писал Ф. де Соссюр следующее: «Несомненно, оба эти предмета (язык и речь. – М.Ш.) тесно связаны и друг друга взаимно предполагают: язык необходим, чтобы речь была понятна и тем самым была эффективна; речь в свою очередь необходима для того, чтобы сложился язык; исторически факт речи всегда предшествует языку. Каким путем была бы возможна ассоциация понятия со словесным образом, если бы подобная ассоциация предварительно не имела места в акте речи? С другой стороны, только слушая други^, научаемся мы своему родному языку, лишь в результате бесчисленных опытов язык отлагается в нашем мозгу... Таким образом устанавливается взаимозависимость между языком и речью: язык одновременно и орудие и продукт речи. Но все это не мешает языку и речи быть двумя совершенно различными вещами» [Соссюр 1977: 57]. Следовательно, язык – это продукт адаптации людей к процессу коммуникации в самой ее реализации. Об этом приходится специально говорить потому, что в научной литературе стало уже обычным утверждать, что фонемы – это ограниченные по своему количеству единицы, из которых путем комбинации создается большое количество отдельных знаков, в чем видят проявление принципа экономии физиологических затрат. Из этого можно сделать вывод, что язык первичен по отношению к речи. Мы уже упоминали предупреждение Н.С. Трубецкого о том, что фонемы – это не кирпичики, из которых сделаны слова. Продолжим цитату из ею работы: «...каждое слово без остатка разлагается на фонемы, ...оно состоит из фонем» [Трубецкой 1960: 43—44].

Таким образом, можно предположить, что первоначальными средствами общения людей были какие-то целостные знаки, без которых невозможен никакой акт коммуникации, так как передаваемая информация, будучи идеальной, должна иметь знаковое представление. Характер этих знаков зависел от выбранного канала связи и первоначально не имел четкой расчлененной структуры, которая появилась в них позднее.

2. Адаптация языковых знаков к каналу связи коммуникации и его пропускной способности

2.1. Принцип (2) первичной акустичности языковых знаков

Основным каналом связи человеческой коммуникации является акустическая среда (звуковые волны), на основе которой позже возник визуальный письменный канал связи. Выбор акустического канала связав качестве основного был унаследован человеком от своих предшественников и поэтому не был случайным, как полагал американский лингвист XIX в. У. Уитни, с мнением которого справедливо не был согласен Ф. де Соссюр. Но вряд ли можно согласиться и с несколько осторожной формулировкой швейцарского лингвиста, когда он говорит о том, что выбор звукового речевого аппарата для осуществления коммуникации «до некоторой степени был нам навязан природой» [Соссюр 1977: 48], считая язык условностью, природа которой нам безразлична: «...вопрос об органах речи – вопрос второстепенный в проблеме речевой деятельности» [Там же]. Думается, что выбор голосового аппарата для осуществления коммуникации был нам навязан не природой, а потребностями в эффективной коммуникации, и потому природа человеческого языка небезразлична для понимания его значения для коммуникации.

Унаследованный человеком акустический канал связи нельзя понимать в генетическом, врожденном смысле, как, например, понимают ходьбу, дыхание и др. биологические функции человека: человек не рождается «речевым», подобно тому как он рождается уже с самого момента жизни «двигательным». Акустический канал связи коммуникации людей является продолжением его использования многими животными как наиболее эффективный канал для осуществления коммуникации.

Дело в том, что для коммуникации животных существуют три основных канала: зрительно-кинетический, перцептивно-обонятельный и акустический. Из всех этих каналов акустический канал обладает преимуществами перед другими: он может быть использован ночью, на относительно большом расстоянии, способствует созданию иконических знаков и дифференцированию знаков, имеет тесные связи с психическими и физиологическими состояниями животных, удобен для использования. Поэтому в животном мире преобладает акустический канал связи для

коммуникации. Разумеется, этот выбор канала является следствием не разумной оценки, а адаптацией животных к окружающей среде, и естественного отбора. Продолжая использование акустического канала связи, человек тем самым продолжал развитие принципа акустичности языковой системы.

Следствием адаптации производства языковых знаков к каналу связи коммуникации является их звуковой дискретный характер. Человек не может быть источником непрерывного звучания (мы обычно производим звуки на выдохе), человеческое звучание всегда дискретно. Поэтому языковые знаки уже по своей природе характеризуются звуковой дискретностью, степень и границы которой зависят от других факторов (о них см. ниже).

2.2. Принцип (3) слоговости звукосегментных языковых знаков

Другим следствием адаптации производства языковых знаков к каналу связи коммуникации является их слоговая дискретность, основанная на одном дыхательном толчке, задаваемом единой произносительной командой из центра, управляющего артикуляционными движениями. Слог считается элементарной антропофонической единицей, представляющей собой цельный артикуляционный и акустический комплекс, в котором происходит нарастание и спад величины воздушного потока (дыхательный импульс) и звучности. Поэтому вершиной слога является гласный – центральный слогообразующий элемент, а согласные – периферийными элементами. Функция слога заключается в обеспечении произношения и восприятия непрерывной звуковой последовательности отдельных языковых знаков. Во многих языках слог обнаруживает себя как фонологическая единица и имеет тенденцию к корреляции слогораздела и функции знака, т.е. к совпадению морфемы и слога (образованию силлабемы). Сказанное о слоге позволяет говорить о принципе слоговой дискретности языковых систем как универсальном принципе. Учет этого принципа имеет объяснительную силу при понимании процессов, происходящих в его пределах (ср. законы открытого слога, слогового сингармонизма и др.). Слог, видимо, был первичной основой для становления и развития фонем.

2.3. Принцип (4) линейного характера языковых знаков во времени

Одним из универсальных свойств языковых знаков, возникших в результате их адаптации к каналу связи коммуникации, является их линейный характер во времени, на значение которого особо обращал внимание Ф. де Соссюр. Он назвал линейный характер языковых знаков одним из принципов языковой системы и выделил следующие его признаки: протяженность языковых знаков во времени и их линейное измерение. Это означает, что акустические языковые единицы следуют друг за другом, образуя цепь (на письме временная последовательность заменяется пространственной). Ф. де Соссюр отмечал, что «об этом совершенно очевидном принципе сплошь и рядом не упоминают вовсе, по-видимому именно потому, что считают его чересчур простым; между тем это принцип основной, и последствия его неисчислимы. От него зависит весь механизм языка».[Соссюр 1977: 103]. Речь идет о том, что на основе линейного характера знаков возникают сочетания, имеющие протяженность (по его терминологии, синтагмы, состоящие минимум из двух единиц): например, пересчитать, против всех, человеческая жизнь, а в общем плане – синтагматические отношения между единицами языка, которые имеют свои правила установления, см. [Там же: 155—157]. О понятии синтагматики языковых единиц см. главу И (п. 6.1).

Подчеркнем, что линейность языковых знаков – результат их адаптации к каналу связи, а не «придуманное» человеком, как можно предположить из следующего замечания Б.А. Серебренникова: «Язык, чтобы стать удобным средством человеческой коммуникации, должен стать линейным» [Серебренников 1988: 132]. Языковые знаки и не могут быть нелинейными по своей естественной природе.

2.4. Принцип (5) ограниченности линейного размера звукосегментных языковых знаков

Языковые знаки отличаются друг от друга не только «качественно», но и «количественно». При этом разные языки тяготеют к различным количественным аспектам языкового знака: есть языки, в которых языковые знаки очень ограничены в своей линейности. Так, например, китайский язык отличается тем, что в нем морфемы и простые слова являются, как правило, односложными, а в сложных словах доминирует двусложная норма. Но есть языки, в которых много полиморфемных и сложных слов и линейные означающие в них имеют относительно большой, но не неограниченный размер (таковы, например, немецкий, русский, финский языки). Так что можно говорить о принципе их линейной ограниченности. Но какова эта ограниченность и чем она объясняется даже при учете развитого в языке морфемного и сложного словообразования?

Этому вопросу, поставленному по отношению к слову, посвящена работа В.А. Московича «Глубина и длина в естественных и искусственных языках» [Москович 1969], в которой рассматривается количественный аспект глубины (морфемного состава) и длины слова (слогов и звуков) в разных языках. Автор статьи связал этот аспект слова с ограниченностью кратковременной памяти человека. Дело в том, что человек способен при первом предъявлении запомнить и воспроизвести в среднем семь каких-либо не связанных между собой элементов (цифр, букв, слов и др.). Специально эта особенность кратковременной памяти человека была изучена в 50-х гг. XX в. американским психологом Д. Миллером, которому принадлежит ставшая уже знаменитой фраза о том, что объем кратковременной памяти человека равен « Магическому Числу Семь плюс или минус два». Этот закон был проверен при анализе синтаксической структуры английского языка американским ученым В. Ингве [Ингве 1965], который предложил так называемую «гипотезу глубины» предложения. Она сводится к тому, что английское предложение в устной речи имеет предел усложненности своей структуры, не превышающий семи обязательств (по непосредственно составляющим).

Эту идею позже и применил к глубине и длине слова в устной речи В А. Москович. Он установил, что максимальное количество морфем в словах естественных языков редко превышает семь и характерной чертой их является отсутствие стандартного размера глубины слова: от одной до семи и более морфем. Подобным же образом обстоит дело и с длиной слов: средняя длина слова в разных языках колеблется в пределах от двух до трех слогов, а максимальная – от 7 до 10 слогов. Как упоминает В.А. Москович, в опытах, проведенных в лаборатории Л.A. Чистович, наблюдается резкое снижение разборчивости фраз, превышавших размеры семи слов. В письменной речи эти ограничения снимаются: в ней встречаются слова-монстры (ср. некоторые химические термины). Вместе с тем В.А. Москович полагает, что при учете встречаемости сверхмаксимальной глубины и длины слова потенциальный предел глубины слова колеблется от 10 до 15 морфем, а длины слова – от 15 до 20 слогов.

Существуют, видимо, разные факторы для глубины слова (предложения) и для линейного размера языкового знака. Во всяком случае глубина слова (как и предложения) касается информативных единиц и, по-видимому, связана прежде всего с особенностями кратковременной памяти человека. Длина же языкового знака, как морфемы, так и слова, может быть связана также с особенностями кратковременной памяти, но в большей мере с пропускной способностью канала связи коммуникации. Об этом свидетельствует тот факт, что при устном общении (акустический канал связи) наблюдается больше ограничений в глубине и длине слова, чем при письменном общении (зрительный канал связи), где количественные ограничения, видимо, вообще снимаются.

Языковой знак обладает линейной длиной, в отличие от его означаемого, которое не характеризуется какими-либо временными или пространственными параметрами. Поэтому длина языкового знака ничего не говорит об особенности содержания означаемого. Между кодом и каналом связи существует количественная информационная связь, называемая пропускной способностью канала связи. Она характеризуется количеством передачи кодовых информационных элементов во времени (например, за секунду): чем больше передается кодовых элементов в данное время, тем скорее прохождение информации и ее идентификация, а значит, и больше объем информации.

В свою очередь, эта зависимость связана с а) длиной кодовых элементов: чем они короче, тем их больше передается и скорее идентифицируется в данное время, б) с количеством различных кодовых элементов для передачи . информации: чем их больше, тем короче сообщение и быстрее передается информация, и наоборот: чем их меньше, тем чаще их надо употреблять в комбинациях с другими элементами и тем больше времени уходит на прохождение информации, но меньше на ее идентификацию, так как усиливается мотивированность семантической системы языка. Ср. Я встретил своего шурина (брата жены) и свою сноху (жену сына). Последнюю пропорциональную зависимость иногда называют антиномией кода и текста. Ср. азбуку Морзе, в которой вместо букв употребляются точка, тире и пауза. Она обеспечивает быстроту передачи информации и ее объем во времени, так как ее кодовые элементы намного короче, чем буквы. Но точка, тире и пауза не обозначают самих кодовых элементов и не влияют на их количество, поэтому к ним не относится антиномия кода и текста и относится зависимость времени передачи информации от длины знаков (в азбуке Морзе точка обозначает самую употребительную в английском языке букву Е).

Отмеченная связь пропускной способности канала связи с коммуникацией во времени и размером языковых знаков еще требует особого осмысления с точки зрения точного количественного анализа. Но в общем плане можно утверждать, что эта связь определяет а) более или менее ограниченную и стабильную (оптимальную) длину языковых знаков, которая может сокращаться по мере интенсификации коммуникации во времени (ср. бурное появление аббревиатур в XX в.) и размеры которой зависят от особенностей кратковременной памяти человека;

б) взаимосвязь частотности и редукции языкового знака: если знак проявляет частотность употребления в силу специфики своей функции, то он имеет тенденцию к сокращению, так как частотность употребления языкового знака обусловливает его быстрое узнавание и наоборот – быстрое узнавание языкового знака сокращает его размер (обратная зависимость от идентификации к сокращению). Поэтому обыденные слова имеют тенденцию к сокращению: ср. taxi – taxicab, eab – cabriolet, русск. здрасте. Это же относится к размеру местоимений, частиц, предлогов, союзов. Думается, что частотностью объясняется и относительно небольшой звуковой состав некорневых морфем по сравнению с корневыми и флексий по сравнению с основой слова.

3. Адаптация языковых знаков к членимости коммуникативной информации на повторяющиеся самостоятельные компоненты

3.1. Принцип (6) знаковой дискретности и повторяемости языковых единиц

Коммуникативная информация членится на отдельные компоненты, что связано с членимостью ее содержания и определяет функциональную дискретность языковых знаков – языковых единиц. Как писал Э. Бенвенист, «означаемое – это мыслительный эквивалент означающего» [Бенвенист 1974: 93]. В этом положении отражена специфика языкового знака – единство, как бы слитность означающего и означаемого, которое, как мы уже говорили, проявляется в его «прозрачности для значения». Поэтому можно говорить о знаковой дискретности языковой системы как об одном из ее принципов.

Поскольку членимость коммуникативной информации на отдельные означаемые носит повторяющийся и инвариантный характер, что связано с селективно-обобщающим характером мышления человека и установлением им повторяющихся компонентов действительности (о чем см. ниже), то и языковые знаки также повторяются в речи в своих инвариантных признаках. Функционирование языковой системы и заключается в воспроизводимости своих языковых знаков при создании языковой картины действительности. Воспроизводимость и повторяемость структурных единиц самих языковых знаков объясняется другими причинами (о чем см. ниже). Повторяемость языковых знаков является одним из принципов языковой системы, без которого она вообще не могла бы функционировать как средство образования, передачи и понимания коммуникативной информации, так как он обеспечивает единство языковой системы для коммуникантов.

3.2. Принцип (7) словесности языковой системы

Язык человека издавна называют словесным языком. И в этом есть большая правда; Несмотря на все трудности теоретического определения слова, оно как языковая и психическая реальность осознается человеком: носители языка спонтанно, без усилий выделяют слова из речи, могут употреблять их автономно и изучают другие языки прежде всего через слова. Однако научное определение слова встречается с большими трудностями. В истории науки было предложено более 70 различных критериев определения слова (с учетом разных языков), но все они встречались с опровергающими их фактами. Поэтому предлагалось даже отказаться от общей дефиниции слова и признать в качестве центральной единицы языка морфему. Но эта точка зрения не получила широкого распространения, поскольку во многих отношениях существует разница между целым (словом) и его частью (морфемой – минимальной и формально выраженной частью слова).

Обычно слова определяются по их внешним характеристикам: позиционной автономности в речи (отсутствием жесткой линейной связи друг с другом), свободной воспроизводимости, возможности перестановки и включения между ними других слов и др., что послужило для их фиксации в толковых словарях. Это действительно отличает слова от морфем, но не объясняет их функциональной специфики, которая обусловливает указанные характеристики. Она заключается в том, что слова обладают индивидуальными значениями, свойственными только им одним, в отличие от морфем (словообразовательных и грамматических), значения которых свойственны целым разрядам отдельных слов с их разными индивидуальными значениями, без которых они самостоятельно, обособленно не употребляются в речи. Например, местоимение я и грамматическая морфема 1 -го лица глагола (пиш-у) отличаются друг от друга тем, что местоимение я в системе языка имеет только ему свойственное значение «говорящее лицо» и способно употребляться самостоятельно в речи, но аналогичное ему значение морфемы -у свойственно всем глаголам с их разными индивидуальными значениями и не способно употребляться в речи самостоятельно. Подобным же образом словообразовательный суффикс -тель имеет значение «производитель действия» только во многих отдельных существительных, образованных от глаголов (ср.учитель, писатель, выключатель и т.д.), а слова производитель, учитель, писатель и т.д. имеют только им присущие значения и способны употребляться самостоятельно в речи. Поэтому морфемы, в отличие от слов, не способны самостоятельно, без индивидуальных значений слов обозначить классы реалий.

В языкознании спорным является отнесение к словам предлогов, частиц, союзов, артиклей, называемых служебными на том основании, что они всегда употребляются со знаменательными (полнозначными, самостоятельно употребляемыми в речи) словами, реализуют свои значения только в сочетании с ними, не обладают синтаксической самостоятельностью (не выступают в качестве членов предложения), не имеют в своих значениях денотативного аспекта и выполняют служебную, вспомогательную роль. Поэтому некоторые лингвисты считают, что они функционально ближе стоят к морфемам, чем к словам, или занимают промежуточное положение между словами и морфемами. И все же служебные слова являются словами, поскольку они, во-первых, не входят в структурный состав полнозначных слов, а сочетаются с ними как с уже имеющими свои морфемы, и, во-вторых, обладают только им присущими значениями в сочетаниях с полнозначными словами. Так, предлоги.в первичных значениях выражают определенные пространственные ориентиры и местоположения предметов вместе с падежными формами существительных, что послужило основой для их переносных значений(временных и др.). Это касается и всех союзов, частиц, артиклей: все они имеют свои индивидуальные значения, реализуемые в сочетаниях с полнозначными словами.

Иначе говоря, служебные слова – это наименее самостоятельные слова, действительно занимающие промежуточное положение между полнозначными словами и морфемами. Поэтому рад из них функционально соответствует морфемам слов: например, таковы аналитические . (сложные) грамматические формы в русском языке буду писать (со значением будущего времени), писал бы (со значением сослагательного наклонения), которые в других языках выражаются грамматическими морфемами. Это свидетельствует о том, что слова исторически могут подвергаться десемантизации (утрате своей полнозначности) и выражать значения, аналогичные значениям морфем, сохраняя при этом свой первичный статус языковой единицы.

Слово является основной языковой единицей, и только ему принадлежит свойство быть свободно воспроизводимой и самостоятельной в коммуникативной информации. Оно обозначает отражение отдельных компонентов объективной или субъективной действительности. Именно слова вступают в отношения друг с другом, выражая коммуникативную информацию.

Слово может быть делимым на морфемы, но они, как считают многие историки языка, представляют собой бывшие слова. Морфемы обслуживают слова и выделяются внутри слов. Поэтому вряд ли оправданно говорить о принципе морфемности языковой системы, как предлагают некоторые американские дескриптивисты, но оправданно говорить о принципе словесности языковой системы.

4. Адаптация языковых знаков к различению и идентификации отдельных означаемых коммуникативной информации

4.1. Принцип (8) оптимальной знаковой дифференциации языковых означаемых

Коммуникативная информация, чтобы быть эффективной, должна быть адекватно и однозначно понятой, без чего немыслим коммуникативный процесс. В связи с этим язык стремится каждому означаемому придать свое означающее и наилучшим образом отличить его от других означающих. Эту тенденцию можно назвать принципом оптимальной знаковой дифференциации языковых означаемых. Поэтому в языках, по сути дела, нет абсолютных, дублетных синонимов, и если они возникают, то языки либо освобождаются от них, либо специализируют их дистрибуцию, при которой синонимы указывают на специфику своих означаемых или смежных означаемых. Последнее особенно часто встречается в словообразовании: ср. учи-тель, бор-ец, сад-овник. рыб-ак, фабрик-ант и др. Под знаковой дифференциацией следует понимать, как мы уже говорили, не только звуковые различия знаков, но и все другие средства (синтаксические, морфологические, контекстуальные, принадлежность к определенному грамматическому классу и др.).

Этот принцип является одним из ведущих в историческом развитии языковых систем и давно обсуждается в лингвистике, особенно он интересовал младограмматиков. С одной стороны, в научной литературе утверждалось, что фонетические изменения знака направлены (чуть ли не преднамеренно) на их функциональные различия. Так, Ф. де Соссюр считал, что наблюдаются «те бесчисленные случаи, когда изменение означающего приводит к изменению понятия и когда обнаруживается, что в основном сумма различаемых понятий соответствует сумме различимых знаков» [Соссюр 1977: 153]. С другой стороны, Г. Пауль оспаривал это положение, полагая, что «в языке вообще не бывает звуковых дифференциаций, произведенных преднамеренно для обозначения какого-либо функционального различия; функциональное различие примыкает к звуковой дифференциации всегда лишь в результате вторичного развития – развития непреднамеренного и неосознаваемого говорящими субъектами, в основе которого лежит естественно возникающая ассоциация идей» [Пауль 1960: 259], т.е. функциональное различие использует уже имевшую место звуковую дифференциацию. В доказательство своей точки зрения Г. Пауль приводит следующие случаи. В немецком языке раньше некоторые фонетически различные слова имели тождественные значения, а потом стали различаться и функционально: Knabe (нов.-нем. «мальчик») и Кпарре (нов.-нем. «оруженосец») были в средневерхненемецком вполне тождественны по значению, и каждое из них объединяло в себе различные нововерхненемецкие значения этих слов. Точно так же Raben (нов.-нем. Rabe — «ворон») и Rappe (нов.-нем. «вороной конь») одинаково служили для обозначения птицы [Там же: 305]. По сути дела, подобной точки зрения придерживался и Э. Сепир, который, однако, акцентировал внимание на влиянии функционального различия на фонетические изменения означающих: «...раз звуки речи существуют лишь постольку, поскольку они являются символическими носителями значащих понятий и сочетаний понятий, почему бы могучему движению или постоянному явлению в концептуальной сфере не оказывать поощряющего или сдерживающего влияния на фонетическое движение. Я полагаю, что такого рода влияния могут быть вскрыты и что они заслуживают гораздо более внимательного изучения, чем это делалось до сих пор» [Сепир 1934: 145].

Можно полагать, что в истории языков имеют место и тот и другой (в понимании Г. Пауля и Э. Сепира) тип взаимного изменения между звуковыми и функциональными отношениями, за исключением однонаправленного изменения: «изменение означающего – изменение означаемого», так как многие фонетические изменения сначала, видимо, проходили эволюционный этап, не связанный с функциональным изменением. Это хорошо показал Э. Сепир на примере образования в английском языке форм множественного числа сущ. путем чередования типа foot (нога) / feet (ноги), mouse (мышь) / mice (мыши); долгое о в foti (из которого появилось foot) перед i (показатель мн. ч.) перешло в долгое о, а / в связи с сильным германским ударением на первом слоге превратилось в «бесцветное» е (foti—fote), слабое е исчезло, а долгое о утратило свою «оглубленность» и превратилось в долгое е, затем – в i. Вместо слабого окончания мн.ч. i стало более сильное противопоставление чередования гласных, чему способствовало наличие «символического» чередования как прецедент «притягательной силы»: ср. sing – sang – sung = петь – пел – петый, см. [Сепир 1934: глава 8].

Другие факты показывают, что изменение функционального различия языкового знака может происходить: а) без его звукового изменения, но сопровождаться дополнительными средствами знакового различия, о чем уже шла речь выше в связи с проблемой омонимии и полисемии; б) с его звуковым изменением: ср. хотя (деепричастие и союз), но только хоть (союз), долой (из дол в дат. пад.). Если эти случаи считать сомнительными с точки зрения первичности/вторичности звукового и функционального различия, то в общем плане можно утверждать, что изменение функционального различия знака так или иначе всегда связано и с изменением в плане выражения, в отличие от звуковых изменений, которые могут и не сопровождаться функциональным изменением. Особенно часто сопровождается звуковым изменением функциональное переосмысление знака по ассоциации с другими знаками: ср. др.-русск. съвѣдетель и совр. свидетель.

В итоге можно сделать следующий вывод: язык стремится к той или иной знаковой дифференциации функционального различия и к усилению ее отличительности, используя в определенных условиях соответствующие звуковые и другие средства.

Принцип оптимальной знаковой дифференциации языковых единиц часто проявляется в изменениях морфологической структуры слова:

1) В морфологическом переразложении (морфемной абсорбции), когда в результате функционального и/или фонетического изменения (в том числе функциональной утраты и потери продуктивности) морфема (часть морфемы) поглощается другой морфемой и тем самым образуется новый знак с новым означаемым либо увеличенный знак со «старым» означаемым: ср. горошина – горошинка (два суффикса: -ин- и -к-) и снег – снежинка, пыль – пылинка (один суффикс -инк- со значением малой величины вещества), не доехать и недоделать (префикс недо- в значении неполноты действия), создание (суффикс ний-из суффикса -н– и -ий-), учитель (суффикс -тель) и властитель (суффикс -итель). Таково было переразложение древних индоевропейских основ в пользу флексий в общеславянском языке, чем объясняется происхождение падежных флексий в древнерусском и современном русском языке. Впервые этот процесс был открыт И.А. Бодуэном де Куртенэ, который в «Заметке об изменяемости основ склонения, в особенности же их сокращении в пользу окончаний» назвал его «поголовным сокращением основ в пользу окончаний [Бодуэн де Куртенэ 1963, II]. Н.В. Крушевский несколько расширил этот закон и назвал его «стремлением последующих морфологических единиц поглотить единицы предшествующие» (см. его статью «К вопросу о гуне». Русский филологический вестник 1881, т. 5). Но общего объяснения этот процесс не получил в работах названных лингвистов.

Если учесть, что продуктом морфемной абсорбции являются новые или более усложненные корни, суффиксы, флексии, то можно полагать, что процесс переразложения отражает стремление языка дифференцировать «живое» коммуникативное означаемое и подкреплять эту дифференциацию изменением состава знака за счет поглощения смежного знака или его функционального изменения. Эти два процесса взаимодополняют друг друга: знаковая дифференциация при определенных возможностях стремится обрести и большую отличительность, которая может проявляться различным образом, и, наоборот, функциональное различие стремится к особому знаковому обозначению.

2) В морфологическом опрощении, когда в результате деэтимологизации, связанной с потерей семантической мотивированности, основа слова становится нечленимой и переходит в корень (ср. забыть, басня, облаком многие др.). Таким образом, при опрощении происходит.образование нового неделимого и усложненного знака. Тем самым особенности «живого» коммуникативного означаемого отражаются на неделимости знака, его специфике и отдельности. Опрощение – это, по сути, то же лерераз-ложение, только в пользу увеличения корня.

4.2. Принцип (9) мотивированности языковых знаков при их образовании

Язык, будучи средством общения, является тем самым и способом установления понимания между людьми. Понимание относится к коммуникативным процессам, оно предполагает воспроизведение партнером по коммуникации отдельных означаемых через одинаковое истолкование означающих. Критерием понимания служит совпадение у коммуникантов означаемых и означающих. Следовательно, путь к пониманию означаемого лежит всегда через означающее, в связи с чем встает вопрос о «качественном» характере означающего и его отношении к означаемому, или иначе – вопрос о мотивированности самого означающего.

4.2.1. К истории вопроса о мотивированности языковых знаков. Проблеме мотивированности языковых знаков посвящена огромная литература. Теоретическое языкознание уже в своих истоках возникло в связи с обсуждением этой проблемы. Человечество давно интересовалось природой языковых знаков и причиной их разнообразия. Античные философы, освободившись от мифологического представления о неразрывной связи имени и вещи (отсюда вера в силу заговора, табу) и отделив имя от вещи, впервые поставили вопрос о происхождении имени: одни полагали и доказывали, что имя установилось «по природе» (теория «фюсей»), т.е. порождено самой вещью, являясь врожденным; другие, напротив, считали и доказывали, что имена были установлены людьми по согласию, обычаю, «закону», поэтому они условны, даже случайны (теория «тесей»). Сущность этого спора и приводимые доказательства в пользу той и другой точки зрения хорошо отразил Платон в своем сочинении-диалоге «Кратил», в котором он выступает под именем Сократа и высказывает свое мнение по поводу характера связи между именем . и вещью. К сторонникам «природной» теории (с рядом ее вариантов) относились Кратил (IV в. до н.э.), стоики (III в. до н.э.: Зенон, Хрисипп и др.). К сторонникам противоположной точки зрения – Демокрит (V в. до н.э.), софисты (V в. до н.э.: Протагор, Платон), Аристотель (IV в. до н.э.). Следует специально уточнить первую точку зрения: ее представители были против прямого отождествления имени и вещи и видели в слове подобие именуемому предмету, т.е. признавали наличие в нем иконического знака, но только у первичных, непроизводных слов, отделяя их от производных слов, в которых видели «идею слова», «образ слова», что в дальнейшем стало называться внутренней формой слова.

В целом сторонники «природной» теории слова усматривали в звуковой структуре слова тот или иной мотивированный характер, оправданный символизм (не только звукоподражательный), указывающий на особенность вещи или восприятия ее (двигательный, приятный, неприятный и т.д.) и основанный на том или другом сходстве или смежности имени и вещи. Так у стоиков впервые возникла «этимология» слов (букв, «учение об истинном значении»). Сторонники второй точки зрения приводили примеры омонимии, полисемии, синонимии в доказательство отсутствия связи между звуковым составом слова и его значением.

Спор о происхождении языковых знаков был продолжен в средние века и в эпоху Возрождения, но уже в несколько других теориях («общественного договора», «лепетных слов», «междометных слов»). В XIX в. интересные мысли по этому поводу были высказаны В. Гумбольдтом, который отрицательно относился к идее «договора», «намеренного изобретения»: «Кажется совершенно очевидным, что существует связь между звуком и его значением; но характер этой связи редко удается описать достаточно полно, часто о нем можно лишь догадываться, а в большинстве случаев мы не имеем о нем никакого представления» [Гумбольдт 1984: 92]. Тем не менее он выделил три способа обозначения понятий:

1) «Первый способ заключается в непосредственном подражании, когда звук, издаваемый предметом, имитируется в слове настолько, насколько членораздельные звуки в состоянии передать нечленораздельное. Этот способ обозначения как бы живописный: подобно картине, изображающей зрительный образ предмета, язык воссоздает его слуховой образ. Подражать при этом всегда приходится нечленораздельным звукам, поэтому артикуляция как бы вступает в противоречие со способом обозначения понятий, и в зависимости от того, насколько энергично вмешивается в этот спор природа артикуляции, в звуке либо остается слишком много нечленораздельного, либо же он изменяется до неузнаваемости. Поэтому, если этот способ и находит какое-то применение в языке, то он всегда не лишен некоторой грубости; он редко бывает представлен при наличии сильного и правильного языкового сознания и постепенно утрачивается в ходе развития и совершенствования языка» [Там же: 93].

2) «Второй способ основывается на подражании не непосредственно звуку или предмету, а некоему внутреннему свойству, присущему им обоим. Можно назвать . этот способ обозначения понятий символическим, хотя понятие символа в языке, несомненно, шире. Для обозначения предметов этот способ избирает звуки, которые отчасти сами по себе, отчасти в сравнении с другими звуками рождают для слуха образ, подобный тому, который возникает в глубине души под впечатлением от предмета. Таковы, например, слова: stehen (стоять), statig (постоянно), starr (неподвижный), вызывающие ощущение стабильности; далее, санскр. It – «плавиться, растекаться», пробуждающее мысль о текучести; nichtine), nagen (глодать) и Neid(зависть), напоминающие быстрое и точное отсечение. Таким образом, предметы, производящие сходные впечатления, обозначаются преимущественно словами со сходными звуками; ср. wehen,– Wind, Wolke, wirren, Wunsch (веять, ветер, облако, спутывать, желание), в каждом из которых отзывается неустойчивое, беспокойное, неясно предстающее перед органами чувств движение, выражаемое звуком W, то есть более твердым вариантом звука и, который уже сам по себе гулок и глух. Этот способ обозначения, основанный на определенном значении, заключенном в каждой отдельной букве и в целых разрядах букв, несомненно, оказал огромное и, может быть, исключительное воздействие на примитивные способы словообразования. Необходимым следствием отсюда должно было быть определенное сходство обозначений во всех языках человеческого рода, так как впечатления, производимые предметами, связаны повсюду более или менее одинаково с одними и теми же звуками» [Там же].

3) «Третий способ строится на сходстве звуков в соответствии с родством обозначаемых понятий. Словам со сходными значениями присуще также сходство звуков, но при этом, в отличие от рассмотренного ранее способа обозначения, не принимается во внимание присущий самим этим звукам характер. Для того чтобы четко проявиться, этот третий способ предполагает наличие в звуковой системе словесных единств определенной протяженности или по меньшей мере может получить широкое распространение только в подобной системе. Этот способ, тем не менее, является наиболее плодотворным из всех известных и позволяет с наибольшей ясностью выразить результат работы мысли во всей его целостности при помощи такой же целостности языка. Этот способ обозначения понятий, в котором аналогия понятий и звуков в их собственных сферах проводится так, что достигается их полная гармония, можно назвать аналогическим» [Там же]. В. Гумбольдт не приводит примеры аналогического способа обозначения понятий, но очевидно, что он имеет в виду уподобление звукового знака звуковым знакам со сходными функциями, что в дальнейшем было названо аналогией языковых единиц: ср. дом – домик и кот – котик, стол – столы и столб – столбы. Новый этап обсуждения вопроса о природе языковых знаков и их соотношении с означаемыми связан с именем Ф. де Соссюра. Он выдвинул положение о произвольности знака, понимая под ней отсутствие внутренней мотивированности между звучанием знака и означаемым и уточняя свое положение тем, что выделяет «произвольность абсолютную» и «произвольность относительную». Под последнюю он подводил слова со сложной морфологической структурой (ср. пять, но пятьдесят). Языки, в которых имеет место максимальная немотивированность, Ф. де Соссюр предложил называть лексикологическими (таковы английский, китайский языки), а языки, в которых преобладает относительная мотивированность – грамматическими (таковы санскритский, латинский и др.).

Положение Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака вызвало длительную дискуссию. Одни лингвисты поддерживали принцип произвольности языкового знака и чаще всего формулировали его как принцип условности, конвенциональности языкового знака. Можно сказать, что этот принцип стал общепринятым в научной литературе. Однако не все лингвисты разделяли положение Ф. де Соссюра. К ним, например, относится Э. Бенвенист, который в своей статье «Природа языкового знака» оспаривал произвольность языкового знака, сосредоточив внимание на том, что для говорящего языковой знак не является произвольным [Бенвенист 1974]. Несколько осторожную позицию по отношению к тезису Ф. де Соссюра занял его ученик Ш. Балли. В книге «Общая лингвистика и вопросы французского языка» [Балли 1955] он разделяет в принципе точку зрения своего учителя, но дополняет ее наблюдениями над звуковым символизмом, которому Ф. де Соссюр не придавал особого значения, и полагает, что «произвольность и мотивированность являются относительными понятиями; в промежутке между ними мы находим все возможные степени перехода» [Там же: 150].

В отечественном языкознании против теории произвольности языкового знака выступил В.А. Звегинцев [Звегинцев 1962]. Суть его возражений сводится к следующему. Он подчеркивает тот неоспоримый факт, что звуковая сторона слова не может быть соотнесена с природой предметов или явлений, которые обозначаются данным словом [Там же: 33]. И в этом В.А. Звегинцев видит условный характер соотношения звуковой стороны слова и его смыслового содержания [Там же: 34]. Однако языковые знаки находятся в системных, взаимообусловленных отношениях, и всякое новое образование основано на системных отношениях, что определяет его мотивированность. В то же время он учитывает, что немотивированность языкового знака может как приобретаться, так и утрачиваться. Поэтому «сам по себе принцип произвольности языкового знака не является конституирующим для природы языка и носит исторический и факультативный характер [Там же: 43].

Мнение В.А. Звегинцева в целом было поддержано в отечественном языкознании. Так, в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» (1990) говорится о том, что «связь означающего и означаемого может быть частично мотивированной: так, употребление слова в переносном значении мотивировано опорой на это же слово в прямом значении; производное слово мотивировано связью с производящим. Но во всех таких случаях речь может идти лишь об относительной мотивации» [Там же: 343].

Особого внимания заслуживает понимание обсуждаемой проблемы Р. Якобсоном, который сужал «абсолютную произвольность» языкового знака, расширив наличие в языках иконических знаков. В статье «В поисках сущности языка» [Якобсон 1983] Р. Якобсон в своих взглядах на проблему опирался на работы американского философа Ч. Пирса, в частности, на его классификацию знаков на иконические, индексальные и символические и выделение среди иконических знаков двух подклассов – образных и диаграммных (в последних сходство означающего и означаемого касается только сходства в их соотношениях). Диаграммные знаки представляют алгебраические знаки, так как они аналогичны отношениям соответствующих количеств. Примером диаграммного знака могут служить прямоугольники разных размеров, которые выражают количественное сравнение производства стали в разных странах: отношения в означающем соответствует отношениям в означаемом. Поэтому Ч. Пирс утверждал,/Что, например, «аранжировка слов в предложении должна служить в качестве иконического знака, чтобы предложение могло быть понятым» [Якобсон 1983: 108]. Р. Якобсон приводит интересные наблюдения из области морфологии, синтаксиса и лексики, подтверждающие наличие диаграммных знаков в различных языках, ранее не замеченных защитниками мотивированности языковых знаков.

Так, он обращает внимание на порядок следования значащих единиц языка в синтаксисе и соединении морфем слова, служащий диаграммным знаком соответствующих ранговых отношений: последовательность глаголов veni, vidi, vici, отражающих известные действия Цезаря, используется для воспроизведения хода событий; временной порядок слов может указывать на степень их понятийной важности (ср. «На собрании присутствовали президент и государственный секретарь»); условные предложения предшествуют предложениям следствия; субъект действия предшествует объекту (при нейтральном порядке слов, ср. также и вторичность позиции предиката при нейтральном порядке слов); существенный смысловой контраст между корнями и аффиксами отражается на их различной позиции в пределах Слова. Р. Якобсон отмечает и многочисленные случаи отражения в знаках эквивалентности отношения между означающими и означаемым: в индоевропейских языках положительная, сравнительная и превосходная степени прилагательных обнаруживают постепенное нарастание числа фонем, например, high – higher – highest, altus – altior– altissimus, что отражает градацию означаемых по степени качества (ср. в русск. яз.: белый – бел, но белее – белейший); есть языки, в которых формы множественного числа отличаются от форм единственного дополнительной морфемой, в то время как нет такого языка, в котором это отношение было бы обратным: таковы личные формы глагола в единственном числе и соответствующие формы множественного числа во французском, польском языках (ср. также в русском языке: делаю – делаем и др.), таковы формы склонения в единственном и множественном числе в русском языке.

Переходя к примерам из лексики на диаграммные знаки, Р. Якобсон приводит следующие случаи: во французском языке слово ennemi (враг), как констатировал Соссюр, «ничем не мотивируется»; однако же в выражении ami et ennemi (друг и враг) наблюдается явное сходство двух сополагаемых рифмующих слов; англ. father, mather и brother нельзя разделить на корень и суффикс, но второй слог этих терминов родства воспринимается как своего рода звуковой намек на их семантическое сходство; русский язык обнаруживает в пределах каждой пары названий цифр частичное сближение, например, семь – восемь, девять – десять: сходство (точнее – близость) означаемых соседних числительных приводит к их формальной близости.

Особенно много примеров приводит Р. Якобсон на звуковой символизм языковых знаков и его использование поэтами и писателями. В заключение он подчеркивает, что «система диаграмматизации, явная и обязательная для всей синтаксической и морфологической системы языка, но существующая в латентном и виртуальном виде и в его лексическом аспекте, разрушает догму Соссюра о произвольности» [Там же: 115] и что «иконические и индексальные составляющие языкового знака слишком часто недооценивались и даже вовсе не принимались во внимание» [Там же: 116]. В то же время Р. Якобсон отмечал преимущественно символический характер языка, считая символические знаки единственными знаками, способными обладать общим значением, в связи с чем цитирует следующий фрагмент из одной из работ Ч. Пирса: «Бытие символа состоит в том реальном факте, что нечто определенно будет воспринято, если будут удовлетворены некоторые условия, а именно если символ окажет влияние на мысль и поведение его интерпретатора» [Там же: 116].

Упрек Р. Якобсона в теоретической недооценке иконических и индексальных языковых знаков в целом справедлив. Но нельзя не отметить, что лингвистика и без влияния этого упрека накапливала соответствующий материал для доказательства главным образом иконичности языковых знаков. Еще М.В. Ломоносов в «Кратком руководстве к риторике» писал: «Простые идеи или слова располагаются: 1) по их «важности и низкости»... приличнее напереди положить важные, а потом и прочие, которые не столь высокие вещи значат: солнце, луна и звезды хвалят своего зиждителя, 2) по времени: ...он утро, день, вечер и ночь в роскошах препровождает» [Ломоносов 1952: 64], а в «Кратком руководстве к красноречию» к последнему примеру добавляет: дед, отец и братья [Там же: 213]. В § 250 этого руководства он отмечает: «По месту о верхних говорят прежде, нежели о нижних, о передних прежде, нежели о задних, и прочая» [Там же: 294].

Особенно много фактов, свидетельствующих о звуковой иконичности большого количества языковых знаков, было установлено в XX в. Так, в 1935 г. было опубликовано объемное «Исследование венгерских звукоподражательных выражений» чешского лингвиста В. Скалички [Скаличка 1967, русский перевод]. Его статья богата наблюдениями и заслуживающими внимания положениями, среди которых выделяется положение о том, что «слова, обладающие значительным элементом звукоподражания, очень точно передающие звук, повторяются в различных языках» [Там же: 284], с другой стороны, слова с менее точным подражанием звуку больше различаются в разных языках» [Там же: 285]’. Это вполне естественно, так как носители языка могут по-разному подражать звучанию в зависимости от выделенного в нем аспекта, если оно является сложным по своей природе.

В 1965 г. вышла важная для обсуждения проблемы книга А.М. Газова-Гинзбурга «Был ли язык изобразительным в своих истоках? (свидетельство прасемитского запаса корней)». На поставленный вопрос автор отвечает утвердительно, используя результаты своего исследования и исследований других лингвистов. При этом имеются в виду корни не только прасемитского языка, но и других многочисленных языков, с которыми сравнивается прасемитский язык.

Много интересных соображений и фактов из различных языков, касающихся звукоподражания, содержит книга И.Н. Горелова «Вопросы теории речевой деятельности» [Горелов 1987]. Автор обращает внимание на психологические феномены под общим названием «синестезия», когда звук ассоциируется у человека с цветом, контуром предмета, со зрительным ощущением, осязательными, вкусовыми, температурными восприятиями. Стали выходить и специальные монографии, посвященные проблеме языкового звукосимволизма: С.В. Воронина «Основы фоносемантики» [Воронин 1982], А.П. Журавлева «Фонетическое значение» [Журавлев 1974] и др.

Для понимания природы звукового символизма важны наблюдения психологов над развитием речи и сознания у детей. Так, Л.C. Выготский в главе «Мысль и слово» ч своей книги «Мышление и речь» (1934) отмечает, что «ребенок первоначально не дифференцирует словесного значения и предмета, значения и звуковой формы слова» [Выготский 1956: 337] и «слово и его звуковое строение воспринимаются ребенком как часть вещи или как свойство ее, неотделимое от ее других свойств. Это, по-видимому, явление, присущее всякому примитивному языковому сознанию» [Там же: 335]. «Простые опыты с детьми, – пишет Л.С. Выготский, – показывают, что еще в дошкольном возрасте ребенок объясняет название предметов его свойством: «Корова называется «корова», потому что у нее рога, «теленок» потому, что у него рога еще маленькие...» [Там же: 336].

Обобщая все сказанное в настоящем разделе, можно сделать следующий вывод: положение Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака, даже с известными его уточнениями, преодолевается современным языкознанием, и его сторонников в этом отношении становится, видимо, все меньше. Современную лингвистику и развитие ее объяснительного аспекта не может удовлетворить тезис о произвольности языкового знака, так как его не удается никак объяснить ни исторически, ни теоретически.

4.2.2. О понятиях «произвольности» и «мотивированности» языковых знаков. Слово «произвольный» в русском языке имеет три значения: а) зависящий от воли, сознания (ср. произвольные движения), б) своевольный, основанный на наличном неограниченном произволе (ср. произвольное решение) и в) случайный, необоснованный (ср. произвольное мнение). Ф. де Соссюр употреблял французское слово I’arbitraire скорее всего в двух последних значениях, если судить по его следующим рассуждениям: «язык – условность, а какова природа условно избранного знака, совершенно безразлично» [Соссюр 1977: 48], «способ выражения в основном покоится на коллективной привычке, или, что то же, на »соглашении», «означающее немотивированно, то есть произвольно по отношению к данному означаемому» [Там же: 101]. Объединяет все указанные значения русского слова признак зависимости от воли человека, людей, поэтому языковой знак может быть и необоснованным. Это возвращает понятие «произвольности» знака к античной теории «тесей» (по обычаю, по установленным законам людей). Слово «мотивированный», напротив, означает «обоснованный, объяснимый, неслучайный, непроизвольный». Если исключить употребление слова «произвольный» в значении «случайный, безразлично какой», то «произвольность» в первом значении не исключает значения «мотивированности», поскольку мотивированность может определяться человеком, его волей и сознанием. Обычно же, как мы уже говорили, слово «произвольность» употребляется в лингвистике как синоним слова «условный» (все равно какой).

Как представляется, все семиотические системы так или иначе мотивированы. Дж. Пирс в своей книге «Символы, сигналы, шумы. Закономерности и процессы передачи информации» пишет, что в азбуке Морзе одной точкой была обозначена буква Е, наиболее употребительная в английском языке, да и вообще чаще встречающиеся буквы были обозначены короткими комбинациями точек и тире. А редко встречающиеся – длинными [Пирс 1964: 39].

Однако о мотивированности знака можно говорить лишь при его первичном образовании и функционировании его как структурно образованного, а не при забвении его образования, что также имеет свои объяснения. В этом отношении Ф. де Соссюр совершил логическую ошибку, распространив свое положение о произвольности языкового знака только на синхронный срез языка. Ведь семиотику, например, государственных флагов может объяснить только человек, знающий, почему были выбраны те или иные цвета флагов и их комбинации во время их установления. Подобным же образом мало кто знает, почему символ медицины представлен змеей, и только осведомленный в истории медицины может объяснить происхождение этого символа.

Произвольность знака предполагает действительно какую-то «договоренность». Представить себе саму процедуру этой договоренности о языковом знаке невозможно да и не нужно, так как она в принципе сводится к принятию в коллективе знака, предложенного стихийно или сознательно, как удачного, нужного для языка как средства коммуникации. Следует также учитывать тот факт, что трудно себе представить образование языкового знака без опоры на уже имеющиеся языковые знаки, поскольку они не создаются из набора фонем, как образуются флаги-символы из набора цветов. Если иметь в виду все наличные знаки языка (как осознаваемые, так и уже не осознаваемые в своей мотивации), то к ним больше применим термин «конвенциальные знают» в смысле «возникшие не из естественной природы означаемых, а по принятому, установленному согласию с ними людей».

Любая коммуникация немыслима без одинакового понимания знаков интерпретантами, т.е. без поиска их соотношения с означаемыми. Если знак полностью «слит» с означаемым, то его функциональная интерпретация не вызывает особых затруднений (ср. знаки радости, гнева, горя на лице). Поэтому у животных в сигнальной функции звука большую роль играет его сила, ритм и др. характеристики, которые «слиты» с их эмоциональным состоянием. Это касается и их двигательных «знаков»: знаков подзывания, покорности, угрозы, подчинения и др. Человеческая коммуникация возникла не на пустом месте. Ей предшествовал длительный процесс развития звуковых и двигательных реакций предлюдей. Если мы признаем генетическую связь между человеком и животным, то мы должны и признать, что источником образования первичных звуковых знаков человека были унаследованные от животных звуковые комплексы, которые в ходе развития человека постепенно отделялись от их биологических основ и становились объектом «обработки» для человеческой коммуникации. И первым этапом этого отделения и в то же время связанным с предшествующим этапом «слитности знака и означаемого» был, видимо, звукосимволизм в широком понимании, т.е. этап образования иконических знаков (ср. первый этап в развитии письменности – пиктографию). Этот этап был самый доступный для образования одинаково интерпретируемых языковых знаков.

Следующий этап в развитии языковых знаков заключался в переходе иконических знаков в символические, когда развитие абстрактного мышления человека и изменение означаемых освобождало иконические знаки от конкретных ассоциаций. Однако процесс образования языковых знаков на этом не закончился. Потребности коммуникации, связанные с развивающейся познавательной и другой деятельностью человека, требовали образования новых знаков. И здесь были разные возможности:

1) образование новых знаков путем переноса звуковых отличий знака на синтагматические при семантическом усложнении звукового знака (ср. явления полисемии, омонимии); 2) образование новых знаков путем создания сложных знаков из имеющихся знаков; образования новых знаков под влиянием семантически близких знаков.

Разные языки пошли по разным путям образования новых знаков в комбинации с другими путями. В одних языках преобладает словообразование и морфемное строение слова, в других языках оно представлено в меньшей мере. Но все пути образования новых знаков всегда были так или иначе семантически мотивированными.

Таким образом, в синхронии языка образование языковых знаков подразделяется на а) семантически мотивированное и б) только исторически мотивированное, которое в силу преемственности во времени не может быть произвольным, а может быть только принудительно традиционным и исторически семантическим. Семантическая мотивированность языковых знаков стала опираться не на мотивированность звучания, а на мотивированность его морфемного строения и сочетаний. Мотивировка языкового знака сменилась мотивировкой структуры означаемого и его системных связей, иконичность звукового состава знака сменилась иконичностью означаемого: словообразование и сочетаемость означаемых как бы «рисует» новое означаемое при помощи семантических признаков морфем или его сочетаемости.

Чем же объясняется в целом мотивированность образования языковых знаков (в синхронии и диахронии языка)? Видимо, здесь играют роль несколько факторов:

а) особенность человеческого мышления, стремящегося к познанию мотивированности действительности и мотивированности своей деятельности, б) стремление мышления и языка к своему системному характеру, проявлением которого является мотивированное образование новых знаков. Но с точки зрения процесса коммуникации мотивированность образования языковых знаков является результатом адаптации их к эвристическому и однозначному пониманию отдельных означаемых информации, обеспечивающему статус их определенности, ясности и известности для коммуникантов, что имеет прямое отношение к эффективности общения и овладению языковой системой. Поэтому особенно заботливо относится к мотивированности образования языковых знаков научная терминология, создаваемая сознательно и целенаправленно.

Мотивированность образования языковых знаков тесным образом связана с культурологическим аспектом языковой системы. Языковые знаки – это своеобразные артефакты, создаваемые носителями языка в соответствии с особенностями своей культуры.

4.3. Принцип (10) фонемного членения звукосегментных языковых знаков

Как уже говорилось выше, одним из принципов языковой системы является принцип оптимальной знаковой дифференциации означаемых: язык стремится придать каждому отдельному означаемому специфический знак. Для реализации этого принципа знаки должны сами отличаться друг от друга, что имело место уже при первичном знаковом символизме. Можно предположить, что именно первичные символизирующие звуковые комплексы (видимо, слогового характера) были основой для дальнейшего выделения в них сначала мало дифференцированных, а затем более-дифференцированных и отчетливо артикулируемых фонетических единиц, которые И.А. Бодуэн де Куртенэ назвал произведением артикуляционного искусства.

Человек способен произносить большое количество разных звуков (вряд ли их можно подсчитать). Но не все они в состоянии обеспечить оптимальное различие и идентификацию языковых знаков. Это может достигаться только при условии, если сами звуки максимально отличаются друг от друга по обобщенным артикуляционным и акустическим признакам, постоянным и одинаковым для коммуникантов. Такое различие может быть лишь при их противопоставлении (оппозиции) по инвариантным (т.е. неизменным в своем постоянстве) признакам, что значительно сужает набор звуков для отличия знаков: максимально противопоставленных рядов инвариантных звуков гораздо меньше, чем не противопоставленных и вариантных, и речевой аппарат человека ограничен именно в произнесении максимально противопоставленных и постоянных в своих признаках звуков. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, например, не существует языка, где не было бы противопоставления гласных и согласных, поскольку это противопоставление является наиболее различающимся и постоянным по признакам, и оно уже было заложено в звуковых комплексах животных, ср. первые детские слова ма, па (некоторые исследователи считают, они символизируют «чмокание» при кормлении).

Развитие оппозитивного различения звуков по инвариантным признакам в пределах звуковых комплексов и привело к фонемному членению языкового знака, которое служит для различения и идентификации знаков в коммуникации. Как известно, количество фонем по языкам ограничено и колеблется от 10 до 50, но их комбинации представляют большое количество языковых знаков. В эпоху выделения фонем из звуковых комплексов их было еще меньше, о чем свидетельствует сравнительно-историческое языкознание, но в связи с образованием новых языковых знаков количество их увеличивалось путем расширения противопоставления звуков. Так под влиянием потребностей коммуникации возникли целые системы фонем, становлению и развитию которых несомненно способствовал и диалектический характер мышления человека (системная интерпретация окружающего мира, особенно по бинарному принципу). При этом, в связи с сосредоточением звукообразования в верхней и передней части речевого аппарата, происходило и изменение звуков в более отчетливые звуки. Так, по наблюдениям Б.А. Серебренникова, велярный q с сильной задней артикуляции переходит во многих языках в более передний велярный к или х. Велярный q существовал и в индоевропейском праязыке и отражался как к (в германских языках как И). Б.А. Серебренников объясняет этот переход следующим образом: «Более глубокая артикуляция q по исполнению является более трудной сравнительно с менее глубокой» [Серебренников 1988: 97]. Но ведь велярный q все-таки сначала произносили, несмотря на трудность его исполнения. На наш взгляд, причина здесь другая: движение звукообразования вперед, к передней части речевого аппарата, было связано со стремлением к более противопоставленной и обобщенной различительности звука, так как задняя и нижняя части речевого аппарата менее сильные и подвижные.

4.4. Принцип (11) симметричности фонологических систем

В каждом языке есть своя система фонем, формирование и развитие которой является предметом изучения диахронической фонологии соответствующего языка. Но, как любая система, системы фонем имеют тенденцию к симметричности, что усиливает различительную и идентифицирующую функцию фонем, их системный характер. Эта тенденция проявляется в том, что противопоставление фонем по какому-либо признаку распространяется на весь соответствующий ряд фонем: таково, например, противопоставление в русском языке согласных по глухости / звонкости, твердости / мягкости. По словам Б.А. Серебренникова, «отражением этой же тенденции являются процессы, которые фонологи называют заполнением пустых клеток [Серебренников 1988: 125—126, здесь же приводится пример].

В середине XX в. Р. Якобсон и Л. Ельмслев перенесли принципы фонологических исследований на семантику языковых единиц и предложили выделять дифференциальные признаки означаемых (семы, семемы), тем самым перенесли понятие системности на лексический и грамматический уровни. Это означает, что языковые единицы различаются и идентифицируются не только в плане выражения, но и в плане содержания по своим дифференциальным признакам, что объясняется связью человеческого мышления с коммуникацией (о чем см. ниже).

5. Адаптация языковых единиц к тождеству их идентификации и воспроизведения в коммуникации

5.1. Принцип (12) инвариантности языковых единиц

Поскольку информация в коммуникативном процессе в буквальном смысле не передается, а воссоздается адресатом, у которого представления о мире могут отличаться от соответствующих представлений говорящего, то для более или менее адекватного понимания языковые единицы в плане выражения и содержания должны иметь нечто постоянное, одинаковое для коммуникантов. Это обеспечивается за счет того, что языковые единицы обладают инвариантными признаками, количество которых в силу их природы ограничено.

Существует несколько дополняющих друг друга интерпретаций понятия инвариантности: а) математическая, связывающая понятие инвариантности с понятием преобразования: инвариантность – это некоторая величина, остающаяся неизменной при преобразовании, б) физическая, связывающая понятие инвариантности с постоянством (сохранением) физической величины во времени,

в) общенаучная, связывающая понятие инвариантности с неизменным, повторяющимся и существующим в индивидуальном как противоположность неограниченному вариативному разнообразию: это нечто общее, ограничивающее разнообразие.

Понятие инвариантности языковых единиц имеет важное значение для понимания языковой системы и ее функционирования в речи, в которой реализуются варианты языковых единиц, самого понятия системности языка, его устойчивости и надежности, а также для понимания механизма трансформации языковых единиц в речи (переносного употребления, синтаксической и лексической синонимии и др.).

Инвариантность языковых единиц – это продукт нашего обобщающего мышления, познавательной деятельности и адаптации к коммуникативному процессу, что свидетельствует о глубокой взаимосвязи между мышлением человека, его развитием, языковой системой и коммуникацией. В плане выражения инвариантными являются фонемы, представляющие собой набор постоянных дифференциальных признаков, вариантами которых служат в речи аллофоны. Инвариантность фонем обеспечивает их различительную, разграничительную и отождествляющую функции и определяет однозначность распознания языковых знаков при их воспроизведении. В плане содержания все значимые языковые единицы обладают теми или иными инвариантными признаками, обобщающими единичные предметы, явления, отношения в определенные классы, что обеспечивает адекватное понимание соответствующих языковых единиц. Принцип инвариантности языковых единиц иначе можно назвать принципом единства общения и обобщения.

Этот принцип хорошо раскрыл Л.C. Выготский в следующих рассуждениях: «Для того чтобы передать какое-либо переживание или содержание сознания другому человеку, нет другого пути, кроме отнесения передаваемого содержания к известному классу, к известной группе явлений, а это... непременно требует обобщения. Таким образом оказывается, что общение необходимо предполагает обобщение и развитие словесного значения, т.е. обобщение становится возможным при развитии общения. Таким образом, высшие, присущие человеку формы психологического общения возможны только благодаря тому, что человек с помощью мышления обобщенно отражает действительность» [Выготский 1956: 51]. И далее он поясняет: «Действительно, стоит обратиться к любому примеру для того, чтобы убедиться в этой связи общения и обобщения... Я хочу сообщить кому-либо, что мне холодно. Я могу дать ему понять это с помощью ряда выразительных движений, но действительное понимание и сообщение будет иметь место только тогда, когда я сумею обобщить и назвать то, что я переживаю, т.е. отнести переживаемое мною чувство холода к известному классу состояний, знакомых моему собеседнику» [Там же]. В другой своей работе Л.С. Выготский опять возвращается к этой проблеме и обращает внимание на то, что «всякое понятие относится к группе предметов, но эти обобщения в разном возрасте у детей построены по-разному. Самым замечательным из всех фактов, относящихся к развитию детского мышления, является положение, что в меру того, как развивается общение ребенка со взрослым, расширяется и детское обобщение, и наоборот. Для того, чтобы мы могли общаться друг с другом, передавать друг другу мысли, нам необходимо уметь обобщать все мысли, которые мы передаем, потому что непосредственно мысль не может быть переложена из головы в голову. Можно считать установленным, что ступень обобщения ребенка строго соответствует ступеням, по которым развивается его общение. Всякая новая ступень в обобщении ребенка означает и новую ступень в возможности общения» [Там же: 432].

Принцип единства общения и обобщения нельзя понимать в буквальном смысле как выражение в речи только обобщенных классов предметов, явлений и др. Напротив, мы говорим обычно о конкретных предметах, явлениях, событиях. Но, говоря о них, мы используем языковые единицы, обладающие инвариантными признаками, принадлежащими целым классам предметов, явлений, событий. Что касается функционального перехода языковых единиц со значением обобщенных классов в их конкретные значения, то язык имеет для этого различные средства конкретной референции языковых единиц. К ним относятся средства с общей функцией ограничения, сужающей референтное значение языковых единиц: местоимения, особые классы частиц, грамматические категории и др. Чем больше таких ограничителей, тем больше сужается референтное отнесение языкового знака и меньше становится его объем. Ср., например, дом как словарную единицу со значением класса всех домов и Новый с железной крышей и кирпичными стенами дом стоял на высоком берегу реки; автобус как словарную единицу со значением класса всех автобусов и Я поеду этим автобусом.

5.2. Принцип (13) аналогичности образования и обозначения языковых единиц

С адаптацией языковых единиц к тождеству их понимания и воспроизведения в коммуникации связан еще один принцип языковой системы – принцип аналогичности образования и обозначения языковых единиц, или короче – принцип аналогии. Под аналогией в языкознании понимается знаковое и/или структурно-семантическое уподобление языковой единицы другой единице, в результате чего происходит выравнивание, отождествление языковых единиц в соответствующих отношениях: ср. стол – столик / дом – домик и т.д., читать – читаю / махать – махаю (простор, вместо машу).

Принцип аналогии связан, с одной стороны, с обобщением языковых единиц по.тождеству их функций или структуры и, с другой стороны, с принципом знаковой дифференциации означаемых. Поэтому он обеспечивает тождество понимания и воспроизведения языковых единиц в коммуникации: слушающий понимает языковую единицу по аналогии с известной ему другой единицей, а говорящий строит знак или выбирает его по аналогии с известной ему другой единицей. Особенно показательна аналогия в детской речи, в которой ребенок чаще всего прибегает к аналогичному образованию форм и слов: поросенки, такаешь и т.д. Это же свойственно диалектной и просторечной речи.

Принцип аналогии имеет большое значение для организации и развития языковой системы. Он выступает как организующее и упорядочивающее начало для системного характера языка и в то же время способствует преобразованиям в языковой системе по пути ее стандартизации, играющей важную роль в совершенствовании языка как средства коммуникации. Это хорошо понимали уже античные грамматисты, уделявшие большое внимание проблеме аномалии и аналогии в языке (именно аналогисты ввели понятие парадигмы в значении «образец»). Большой вклад в изучение аналогии и осмысление ее роли в языке внесли младограмматики, которые, выдвинув тезис о фонетических законах без исключений, объясняли всякие отклонения от законов действием аналогии или заимствованием. Аналогии в языке придавал важное значение Ф. де Соссюр, посвятивший ей в своем известном курсе отдельные главы – «Аналогия», «Аналогия и эволюция» [Соссюр 1977]. Из последних работ по данной проблеме следует отметить статью Е.С. Кубряковой [Кубрякова 1987].

Аналогия основана на особенности человеческого мышления устанавливать подобие в предметах, сходство в разном и охватывает не только языковые единицы, но и целые уровни языка, определяя их изоморфизм и изофункционализм, т.е. подобие их строения и функций, несмотря на их качественные различия (о чем см. статью Е. Куриловича «Лингвистика и теория знака» в [Курилович 1962]). Вместе с тем аналогия способствует пониманию природы всякого рода отклонений («аномалий») в языке: наличие, например, в языках сильных и слабых глаголов, разноспрягаемых глаголов и др.

6. Адаптация языковых знаков к оперативности передачи и понимания коммуникативной информации

6.1. Принцип (14) сокращения размера языковых знаков

По мере интенсификации коммуникативного процесса и увеличения словарного состава, что взаимосвязано, увеличивается объем передаваемой информации в единицу времени, а значит, и пропускная способность канала коммуникации. В связи с этим, видимо, неизбежными являются тенденции к сокращению линейного объема (размера) языкового знака, упрощению его произношения, минимальной самодостаточности признаков языковой единицы, если все это не нарушает их функциональных свойств. Эти тенденции проявляются прежде всего в устной коммуникации, которая обычно характеризуется аллегровым (убыстренным) темпом и автоматизмом. Названные принципы языковой системы отражают их взаимосвязь с оперативностью коммуникации. Сокращение языкового знака происходит различными способами.

1) Путем сокращения конца слова (особенно безударного), ср. в устной разговорной речи: Пое(с) немного опаздывает (Поезд...); Ли(с) лиловый у осины... (Лист..,); Ско(к) о ненужных жерт(в). Конец слова представляет собой слабый артикуляционный участок в связной речи, если он неударяем и функционально не нагружен. Видимо, это связано с угасанием сенсорного восприятия и произношения звукового знака. По наблюдениям Б.А. Серебренникова [Серебренников 1974: глава 2], в истории разных языков сокращение конца слова происходило:

а) за счет сокращения либо конечных долгих гласных, либо превращения конечных полных гласных в редуцированные с последующим их исчезновением, либо замены более длительных по природе гласных менее длительными. К последнему типу сокращения относится тенденция к сужению гласных безударного конечного слога, когда гласные о, а в разных языках превратились в u, i, e [Там же: 66—70]: «Гласные, более узкие и образуемые при более высоком подъеме, обычно бывают короче других типов гласных» [Там же: 70]. В результате сужения конечных дифтонгов появились также монофтонги с высокими и узкими гласными;

б) за счет отпадения дифтонгических сочетаний с неслоговыми т, п, r, неустойчивости конечного п; устранения геминат (двойных согласных); отпадения ауслаутных согласных, упрощения групп согласных.

2) Слово сокращается за счет исчезновения в нем слабо-артикулированных звуков. Б.А. Серебренников приводит многочисленные примеры на исчезновение редуцированных гласных, утрату спиранта h, неустойчивость неслоговых и, w, i, кратких узких гласных в неударных слогах с превращением их в редуцированные и др. [Там же: 92—101].

3) Путем упрощения групп согласных, в которых утрачиваются функционально не отмеченные согласные: ср. устное чуствовать (чувствовать), серце (сердце), сонце (солнце), жеско (жестко) и др.

4) За счет монофтонгизации дифтонгов, см. [Серебренников 1974: 106—113] и др.

Касаясь причин «разрушения конца слова», Б.А. Серебренников выразил сомнение в убедительности двух высказанных по этому поводу соображений – И. Схрэйнена и А.М. Щербака. И. Схрэйнен связывал сокращение конца слова с уменьшением энергии артикуляции, а А.М. Щербак – с тем, что в начале слова сосредоточено наибольшее количество информации. Б А. Серебренников считает эти объяснения непонятными: по какой причине должна уменьшится энергия говорящего на конце слова и почему именно в начале слова должно быть сосредоточено наибольшее количество информации. Он предлагает несколько другое объяснение: по мере употребления слова уменьшается количество звуков, несущих информацию, что ведет к смещению границ слова (ср. древнегр. potamos и новогреч. диалектное potam – река). Остаточные звуки стали пустыми, а все, не имеющее никакой функции, в любом языке должно рано или поздно утратиться [Там же: 80—81]. Это объяснение тоже вряд ли можно принять, так как оно не отвечает на два вопроса: почему все-таки разрушается конец слова, а не его начало, и что понимается под функцией, которую теряют звуки.

На наш взгляд, И. Схрэйнен и А.М. Щербак все-таки правы: угасание артикуляционной энергии в конце слова вызвано самой природой произношения, а в начале слова сосредоточено больше информации потому, что оно выражает лексическую информацию, поскольку слово начинается с корневых элементов и его линейное восприятие не может быть с конца. Поэтому разрушение начала слова – это полное разрушение языкового знака. Что касается конца слова, то на него действительно уходит меньше артикуляционной энергии в связи с возможностью «отгадать» его и стремлением упростить его произношение, если он не имеет особой функции. Следует также обратить внимание на то, что согласные фонемы по сравнению с гласными в большей мере способны выполнять фонемные функции, поскольку они лучше способствуют распознаванию языковых единиц: ср., например, слово хороший, которое узнается по одним только согласным (х-р-ш-й). Поэтому чаще всего сокращение слов и происходит за счет гласных и их изменений и развиваются долгие, суженные гласные фонемы для увеличения фонемных ресурсов.

6.2. Принцип (15) упрощения произношения языковых знаков

Принцип упрощения произношения языковых знаков проявляется в «ослаблении участков напряжения», как называет эту тенденцию Б.А. Серебренников, т.е. «со звуками и их сочетаниями, произношение которых связано с большой затратой усилий» [Там же: 101]. Нам представляется, что ослабление участков напряжения объясняется не отказом от большой затраты усилий (до этого отказа эти усилия применялись), а общей тенденцией к устранению всего того, что мешало аллегровому произношению слова и при этом не затрагивало функциональных свойств языкового знака.

1) К указанной тенденции Б.А. Серебренников относит неустойчивость долгих гласных (их сужение, устранение путем дифтонгизации), дифтонгизацию ударных открытых гласных, монофтонгизацию дифтонгов, неустойчивость сочетаний, устранение долготы гласного перед сочетанием согласных, устранение скоплений открытых слогов, упрощение геминат, неустойчивость придыхательных смычных, групп согласных, звуков, имеющих дополнительную артикуляцию, межзубных спирантов, палатализованных согласных, аффрикат и др. [Там же: 101—141].

2) К действию принципа упрощения в произношении языкового знака можно отнести оглушение конечных звонких согласных в конце слова. Это фонетическое явление засвидетельствовано в разных языках. По мнению Б.А. Серебренникова, тенденция к оглушению конечных согласных является причиной того, что звонкие согласные в различных языках в абсолютном конце слова встречаются относительно редко, а в таких языках, как алтайский, шорский, тувинский, хакасский и якутский в конце слова выступают только глухие шумные согласные, в других тюркских языках глухие шумные явно преобладают [Там же: 79]. Такая же картина наблюдается и в русском языке. Так, поданным «Обратного словаря русского языка» [Обратный словарь русского языка 1974], существительные мужского рода, в которых происходит оглушение звонких согласных, количественно распределяются по конечному звонкому и глухому согласному следующим образом: на б — 155 / на п — 252, на в — 305 / на ф— 167, на г – 412/на к – 6573, на д — 694/на т — 2501, на ж — 169 / на ш— 151, на з – 333 / на с — 736. Всего на звонкий согласный оканчивается 2124, на глухой согласный – около 13 тысяч существительных мужского рода. Причем, оглушение звонких согласных создает лексическую омонимию в им. пад. в очень ограниченном количестве слов: столб/столп, сноб/сноп, маг/мак, стог/сток, луг/ лук, обед/обет, пруд/прут, плод/плот, род/рот.

Известно, что звонкие согласные увеличивают звук за счет участия дрожания голосовых связок, делают его более слышимым, т.е. усиливают произнесение согласного. Поэтому если звонкость конца слова не имеет специальной функциональной нагрузки, то звонкость ослабляется под влиянием динамического ударения и оглушается. Но если звонкость согласного в конце слова имеет специальную функциональную нагрузку, то она сохраняется. Например, в финском языке показателем мн. ч. сущ. служит -t (talo – дом, talot – дома), но в эстонском языке —d (рии – дерево, puud – деревья).

3) К проявлению рассматриваемого принципа относятся и все случаи изменения звуков в результате их ассимиляции в слове и шире – их аккомодации. Говоря о том, что ассимиляция звуков является общечеловеческой, Б.А. Серебренников считает ее наглядным подтверждением существования в языке тенденции к экономии произносительных усилий [Там же: 141—142). Известно, что в основе ассимиляции звуков лежит фактор удобства в быстроте перехода от одного звука к другому в потоке речи и тем самым сокращается время на произношение языкового знака. При этом, разумеется, происходит экономия произносительных усилий, но она вызывается не сама по себе в силу какого-либо физиологического критерия и его контроля со стороны говорящего, а стремлением к оперативности передачи коммуникативной информации. Примеры изменений звуков в результате их ассимиляции многочисленны и разнообразны, что отмечено в книге Б.А. Серебренникова. Это изменения смычных и спирантов перед гласными переднего ряда, изменения интервокальных смычных и спирантов и др., см. [Там же: 141– 156].

6.3. Принцип (16) минимальной самодостаточности признаков языковых единиц

Принцип минимальной самодостаточности признаков языковых единиц заключается в оптимальной редукции информации, содержащейся в знаке и в ее содержании, что обеспечивает оперативность и автоматизм передачи и понимания языковых единиц. На эту особенность языковых единиц уже давно обращали внимание, но, как правило, без попытки ее объяснения. В этом отношении большой интерес представляет работа А.А. Поликарпова [Поликарпов 1979], в которой развивается идея о принципе «намекательного» общения как одного из основополагающих принципов языкового общения, который дает «возможность значительной экономии времени и... коммуникативных усилий» [Там же: 14]. Этот принцип мы назвали несколько иначе и хотим подчеркнуть его связь прежде всего с оперативностью коммуникации, а не с экономией коммуникативных усилий.

В плане выражения данный принцип обнаруживается в фонемном составе языка. Фонемы представляют собой пучки инвариантных признаков, по которым они узнаются и которые формируют их оппозиции. Количественно этот набор признаков в каждом языке ограничен, он меньше, чем количество всех его фонем, являясь как бы их постоянными «намеками».

В плане содержания из таковых «намеков» состоит системное значение языковых единиц, не передающее всей информации о соответствующих реалиях. Эти семантические признаки входят в то значение, которое А.А. Потебня называл «ближайшим» («народным») значением слова, отличая его от «дальнейшего» значения, которое подлежит ведению не языкознания, а других наук. Под «ближайшим значением» он понимал то значение, которое «составляет действительное содержание мысли во время произнесения слова» и «делает возможным то, что говорящий и слушающий понимают друг друга при разных представлениях о том, что они имеют в виду под обозначаемым» [Потебня 1958, I—II: 19—20]. .

Вслед за А.А. Потебней на разницу между двумя типами означаемых слова указывал С.Д. Кацнельсон, говоря о формальных и содержательных понятиях: «Формальным понятием мы будем называть тот минимум наиболее общих и в то же время наиболее характерных отличительных признаков, которые необходимы для выделения и распознания предмета. Содержательное понятие идет дальше формального и охватывает все новые стороны предмета, его свойства и связи с другими предметами. Легко заметить, что понятие второго рода отличается от первого только по содержанию, но не по объему. Это, в сущности говоря, две части одного и того же понятия» [Кацнельсон 1965: 18]. И далее он утверждает, что «значение слова в своем концептуальном содержании соответствует формальному понятию» [Там же: 19]. Отсюда С.Д. Кацнельсон выделяет критерий для различия между толковыми и энциклопедическими словарями: толковые словари призваны раскрывать «формальные» понятия, а энциклопедические – «содержательные». Причем он указывает на возможность наличия разных «содержательных» понятий у разных людей в силу различий индивидуального опыта, уровня образования, одаренности и т.д. [Там же: 23].

Наличие у человека минимума дифференциальных признаков объекта подтверждается психологическими наблюдениями: при первом восприятии объекта происходит его восприятие полностью, но при втором и т.д. восприятии человек руководствуется лишь «критическими точками», а остальные признаки редуцируются (ср., например, распознание букв).

После работ А.А. Потебни и С.Д. Кацнельсона в языкознании укрепляется мнение о том, что языковое означаемое представляет минимум признаков объекта. Например, В.М. Солнцев пишет о значении словакак «упрощенном понятии» [Солнцев 1977: 111]. Ю.Д. Алресян утверждает, что «наивная картина мира» «отражает материальный и духовный опыт народа – носителя данного языка» и «может разительным образом отличаться от чисто логической, научной картины того же участка мира» [Алресян 1995,1: 57]. Л.A. Новиков также полагает, что «в значение слова включаются не все, а только те признаки, которые позволяют нам «опознать» обозначаемый предмет» и что «основная функция языкового значения – отграничение, а основное содержание этого значения – набор необходимых дифференциальных признаков, взятых из признаков понятий» [Новиков 1982: 39].

Таким образом, большинство лингвистов уже не считает значение слова отличной от понятия формой отражения объектов действительности. Но так и остается открытым вопрос о том, имеем ли мы дело с двумя разными значениями или с одним значением, которое представлено «упрощенным» или «полным» понятием. Если «ближайшее» значение языковой.единицы – это минимум его «дальнейшего» значения (см. суждения С.Д. Кацнельсона, В.М. Солнцева и Л.A. Новикова), то остается неясным вопрос об их первичности / вторичности и границах их признаков. Думается, что решение этого вопроса зависит от истолкования понятия: является ли оно совокупностью всех знаний (суждений) об объекте или результатом обобщения и выделения объектов одного и того же класса. При признании разницы между понятием и суждением можно говорить о двух типах понятий. Один тип лучше называть выделительно-отличительным, служащим для отличия означаемых от других в системе данного языка. Генетически он является первичным и основан на описательных, чувственно воспринимаемых признаках объекта. Другой тип понятий основан на первом и представляет собой результат более глубокого, сущностного познания уже выделенного объекта и связан с суждениями. Он тоже выделяет и отличает объекты действительности, являясь научным понятием. Научное понятие – это новое, а не развитое продолжение языкового значения-понятия: оно представляет собой существующий концентрат знаний об объекте, не всегда совпадающий с обыденным знанием о нем, и опирается на суждения как особую форму человеческого мышления. Языковые единицы имеют дело с коммуникативными означаемыми, состоящими из минимального набора только необходимых инвариантных признаков, которые позволяют оперативно понять, о чем вдет речь. Их наличие доказывается в последнее время так называемым компонентным (семным) анализом означаемого, широко применяемым в современной лингвистике.

Принцип минимальной самодостаточности признаков языковых единиц связан с принципом инвариантности языковых единиц, отличаясь от последнего количественным аспектом. Этот принцип способствует автоматизму употребления и понимания коммуникативных единиц.

6.4. Принцип (17) экономии в употреблении языковых единиц

Принципу экономии в употреблении языковых единиц придавал большое значение Г. Пауль, который в своей классической работе «Принципы истории языка» [Пауль 1960] посвятил ему особую главу под названием «Экономия языковых средств». Вот как он характеризует этот принцип: «Более или менее экономное использование языковых средств для выражения мысли зависит от потребности. Нельзя, правда, отрицать того, что очень часто языковые средства используются излишне расточительно. В целом, однако, для языковой деятельности характерна определенная тенденция к бережливости.

В соответствии с этой тенденцией в языке для всех случаев вырабатываются способы выражения, которые содержат столько, сколько необходимо для понимания. Количество используемых средств зависит от ситуации, речевого контекста и от большего или меньшего сходства в духовном складе говорящих. При определенных условиях с помощью одного слова можно достаточно отчетливо передать мысль, для выражения которой при других условиях потребовались бы длинные предложения. Если же принять за основу форму выражения, содержащую все необходимое для того, чтобы мысль была бы понятна каждому при всех обстоятельствах, то другие формы выражения этой же мысли окажутся неполными» [Там же: 372]. При уточнении этих рассуждений Г. Пауля, а именно с учетом осуществления коммуникации во времени, становится очевидным, что принцип экономии языковых средств вызван фактором оперативности передачи и понимания коммуникативной информации.

Показательным отражением принципа экономии в употреблении языковых единиц является синтаксический эллипсис, которому грамматика обязана терминами «неполные предложения» или «супрессия» (от лат. suppressus – «скрываемый», термин О. Есперсена, под которым он понимал «то, что говорящий не дает, хотя мог бы дать» [Есперсен 1958:359]). Эллиптические предложения – это, по сути, количественный вариант полных предложений, основанный на умолчании в них того, что однозначно восстанавливается (или может восстанавливаться) из контекста или ситуации. Однако сводить эллиптические предложения только к сокращению времени коммуникации было бы их функциональным обеднением. Наблюдения показывают, что они служат для оперативной передачи рематической части предложения и являются одним из средств актуального членения предложения. С этой точки зрения представляется неадекватной интерпретация И.Ф. Вардуля «супрасинтаксического эллипсиса», которую он сводит к трем типам супрессии: а) содержания ремы, имплицируемой темой, б) содержания темы, имплицируемой ремой и в) содержания базы сообщения, имплицируемой ситуативно [Вардуль 1977: 306]. На наш взгляд, вряд ли можно допустить первый тип супрессии в принципе, так как рема всегда должна быть выражена частью предложения. Пример И.Ф. Вардуля – Вы знаете этого парня? – Нет. Я никогда не видела этого человека. – А вы?, в котором он усматривает рематическое эллиптирование, можно истолковать иначе: А вы?выражает рему при эллиптированной теме его знаете.

Эллиптические высказывания, в которых опущенные компоненты информации имплицируются ситуативно, Ш. Балли называл высказываниями с «ситуативными знаками». Это всякого рода воспринимаемые при коммуникации реалии, выступающие в качестве части высказывания: «например, при виде самолета нам достаточно указать на самолет и произнести Regarded Смотрите/, или при виде страшной автомобильной катастрофы кто-либо из свидетелей ее воскликнет Quelle horreur! Какой ужас!» [Балли 1955: 52]. «Ситуативным знаком» могут быть и все известные собеседникам обстоятельства. Так, если знакомый говорящего потерял близкого ему человека, то при следующей встрече говорящий может сказать «Мой бедный друг!» [Там же]. По сути дела, о «ситуативных знаках» в понимании Ш. Балли упоминает и И.Ф. Вардуль, который относит их к нулевым подлежащим. Таковы, по его мнению, все нулевые подлежащие, обозначающие «предмет, обладающий признаками единичности (= неповторимости) и пребывания в одной точке времени-пространства с соответствующим предложением» [Вардуль 1977: 311—312]. Например, ими являются все вывески и объявления, предложения типа Станция Волчья! Поезд стоит пять минут! – закричал кто-то... (Куприн); Сопляки! а не артиллеристы... Куроцапы! (Паустовский); Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживала! (Чехов).

Строго говоря, ситуативных знаков не существует: это не знаки, а те или иные реалии, наличие которых определяет ситуативные эллиптические высказывания в функции рематической части полного предложения. Рассуждения И.Ф. Вардуля о подобных реалиях как нулевых подлежащих вызывают сомнения. Он считает, что предложения Это слон африканский и Слон африканский (надпись в зоопарке) семантически различны: «В отличие от местоименной синтаксемы нулевая обозначает субстанцию, обладающую признаком единичности, неповторимости. Эксплицитное обозначение такой субстанции невозможно, поскольку всякое слово как эксплицитная единица (в том числе и местоимение это) обобщает и, следовательно, его референт не может иметь свойства неповторяемости» [Там же: 312]. Здесь И.Ф. Вардуль явно не учитывает референтных свойств местоимений: ведь вряд ли можно усмотреть разницу между Я говорю и Говорю с точки зрения повторяемости / неповторяемости референта говорящего. В зоопарках не пишут Это слон африканский не потому, что слово это вводит обобщение, а потому, что оно предполагается реалией. Если нет надписи, то говорящий обязательно скажет Это слон африканский(, а не Слон африканский. Поэтому в последнем примере мы имеем дело не с нулевым подлежащим, а с предикатом, относящимся к ситуативному подлежащему.

Кроме ситуативного и контекстуального эллипсиса наблюдаются синтаксические конструкции, основанные на умолчании одного и того же компонента простого или сложного предложения. Таковы простые предложения с однородными членами, конструкции с отсутствующим повторением предлога при одинаковых формах падежей (ср. со страхом и надеждой...), сложные предложения типа Петя учится лучше, чем Миша; У меня книги интереснее, чем у него. Подобным же образом вместо повторения одного и того же общего слова употребляется его форма множественного числа: ср. русский и немецкий языки...; Петя, Миша и Сережа пошли в библиотеку.

Глава II Типы адаптации семантической системы языка к биосоциальным особенностям человека и осуществлению коммуникативно-информационного процесса

1. Биосоциальные особенности человека

Современная наука рассматривает человека как особое биосоциальное существо, обладающее специфическим анатомическим строением, сознанием, членораздельной речью, социальным характером жизни и деятельности. Процесс эволюции человека заключался в обретении прямохождения, постепенном совершенствовании руки как органа труда, увеличении и усложнении строения мозга и форм поведения, развитии членораздельной речи и сопровождался ослаблением действия естественного отбора.

Параллельно с процессом эволюции человека происходил процесс становления и развития языковой системы как продукта адаптации ее к биосоциальным особенностям человека. В этом отношении можно выделить четыре типа адаптации языковой системы: к артикуляционному и перцептивному аппарату, к кратковременной памяти человека, к структурным параметрам (уровням) сознания и механизму мышления человека.

Первый тип адаптации в общем плане уже был рассмотрен выше. К его проявлению мы относим принцип членения языковых знаков на фонемы, их определенную количественную ограниченность и системную противопоставленность. Прямохождение человека, как мы уже говорили, привело к соответствующему изменению его анатомии и физиологии: к редукции челюстного аппарата, утолщению и округлению голосовых связок, а также к опущению самой гортани. Все это обеспечивало возможность произнесения достаточно громких звуков, основного тона и обертонов и привело к формированию особой ротовой полости, способной к образованию дифференцированных противопоставленных звуков. Само же развитие речевого аппарата уже шло под влиянием развития коммуникации по пути сосредоточения звукообразования в ротовой полости и образования системы фонем.

Второй тип адаптации также уже был упомянут в связи с линейным размером языкового знака и глубиной языковых единиц, их ограниченностью и связью с принципом оперативности передачи и понимания коммуникативной информации. Первые два типа адаптации в основном касаются плана выражения языковой системы.

Третий и четвертый типы определяют особенности семантического плана языковой системы. Уточним некоторые понятия, связанные с этими типами адаптации.

1. Сознание – это высшая форма отражения объективной и субъективной действительности, служащая для целенаправленного регулирования отношения человека с окружающей средой. Сознание включает осознание человеком мира, своего бытия в нем и самого себя. Оно представляет собой совокупность психических процессов, обеспечивающих это осознание и регулирование поведения человека в мире. Сознание является субъективной реальностью человека и идеальным феноменом по своей природе, обладающим определенной целостной структурой и механизмом своего активного функционирования – мышлением. (В дальнейшей характеристике субъективной реальности используется [Дубровский 1983:76—108].)

Структура субъективной реальности объединяется в интегральном образовании, которое воплощено в нашем отдельном «Я». Это «Я» является исходным и конечным компонентом субъективной реальности: оно организует субъективную реальность и управляет ею. Эта структура представляет собой единство противоположностей – «Я» и «не-Я», которое конкретно выступает как модальное отношение «Я» к внешней среде, к собственному телу, к своему внутреннему миру, к другому «Я», т.е. к «Ты», «Мы» (идентифицируя себя с «ними», с другими подобными) и «Они» (исключая себя из «них»), как ориентация «Я» в мире и интерпретация мира и др. В субъективной реальности все определяется по отношению к «Я», в том числе по отношению к его «Ты» во внутреннем диалоге или при осознании своего текущего бытия. Отражение, измерение и интерпретация реальности внешнего и внутреннего мира скоррелированы, соотнесены с сознанием человека и его мышлением, с его отношением к миру, что можно обобщенно назвать антропоцентризмом субъективной реальности (сознания). Как говорил древнегреческий философ Протагор, Homo mensura — «Человек есть мера всех вещей».

Антропоцентризм сознания человека проявляется по-разному в зависимости от характера отражаемой реальности, ее аспектов измерения и интерпретации. В этом отношении можно выделить: 1) биосоциальный антропоцентризм, отражающий самосознание людей и противопоставляющий по отношению к себе все то, что не входит в «Мы» (иначе говоря, это противопоставление человек – не человек по всем биологическим и социальным признакам с точки зрения антропоцентризма); 2) антропоморфизм, заключающийся в перенесении присущих человеку свойств, отношений и др. на окружающий мир (антропоморфизм – это, по сути, олицетворяющий антропоцентризм, распространенный на все нечеловеческое); 3) антропосубъектное уподобление реалий внутреннего мира реалиям внешнего мира, т.е. интерпретацию реалий внутреннего мира через реалии внешнего мира;

4) эгоцентризм, при котором человек выступает в конкретной ситуации как индивидуальный субъект сознания и речи («Я») в его текущем бытии (в его настоящем) и в его отношении с участником коммуникации и окружающим миром («Я» и «не-Я»).

2. Мышление – это механизм сознания, обеспечивающий ему отражение и познание действительности. Сознание реализует себя через мышление, фиксирует его результаты и контролирует его процесс. Различают разные виды мышления: практическое, наглядно-образное, абстрактное (словесно-логическое, или вербальное). Мышление осуществляется через свойственные ему операции и формы: анализ, синтез, абстракцию, классификацию, сравнение, ассоциацию, конкретизацию, систематизацию, понятие, суждение, умозаключение.

Высшей формой мышления является абстрактное (понятийное, словесное) мышление, которое отличается от невербализованных форм мышления знаковой номинацией обобщенного познания действительности и использованием этой номинации для познания действительности.

2. Понятие значения (семантики, означаемого) языковых знаков и их природа

Означаемые (в разных концепциях их называют сигнификатами, десигнатами, интенсионалами, концептами, значениями, смыслами, семантикой) языковых знаков в широком смысле слова – это их содержательные функции в системе языка, представляющие различную информацию об объективной и субъективной действительности, отношении к ней говорящего, аспектах речевых актов и высказываний, т.е. означаемые являются информационными коррелятами означающих. Будучи информационными эквивалентами означающих, означаемые языковых знаков всегда имеют тот или иной информирующий характер и могут быть содержательно интерпретированы с точки зрения того, к какой информации применяются, относятся означающие языковых знаков.

Означаемые языковых знаков отличаются большим многообразием и не сводятся только к отражению в них предметов, явлений, состояний, ситуаций объективной действительности. Они отражают также наблюдаемые, переживаемые разнообразные явления внутреннего мира человека и речевой деятельности, которые имеют не менее важное значение для человека и его коммуникации, чем только объективная действительность. Например, логическое ударение, формы русских прилагательных, актуальное членение предложения имеют свои означаемые, отражающие коммуникативную деятельность человека: они содержательно интерпретируются как содержащие информацию о смысловой важности для говорящего выделяемого ударением слова, о синтаксической связи данного прилагательного с определяемым существительным (принадлежности выражаемого признака предмету), об актуальности для партнера по коммуникации рематической части высказывания, обладающей наибольшим количеством информации. В дальнейшем изложении любое означаемое языкового знака, интерпретируемое с точки зрения того, к какой информации применяется, относится его означающее, будем называть означаемым, значением или семантикой языковых значений.

3. Особенности семантической системы языка

Совокупность всех означаемых данного языка образует его семантическую систему. Она служит, с одной стороны, для выражения содержания коммуникативной информации говорящего во всех ее аспектах и, с другой стороны, для понимания, извлечения этой информации партнером по коммуникации.

Семантическая система языка характеризуется следующими особенностями. Во-первых, она во многом специфична для каждого языка, отражая языковую картину мира носителей данного языка: его языковое членение, систематизацию, категории. Так, в русском языке словесно различается голубой и синий цвет, а в других языках этим двум словам соответствует одно – нем. blau, англ. blue, фран. Ыеи. Русское слово рука обозначает всю верхнюю конечность человека – от плеча до кончиков пальцев (слово кисть как обозначение части руки ниже запястья употребляется редко), а в других языках значение русского рука распределено между двумя регулярно употребляемыми словами: нем. Hand «кисть» и Arm «часть руки от плеча до кисти». Только в славянских языках есть грамматическая категория вида, но в русском языке нет грамматической категории, выражаемой артиклями. Таких примеров можно привести много. Они свидетельствуют о том, что в семантической системе языка проявляется культурно-исторический опыт носителей данного языка и коммуникативная значимость для них ее обозначенных значений, но не свидетельствуют о разном «видении мира» разными народами через призму только своих языков. Отдельные человеческие коллективы систематизируют и моделируют в семантической системе языка внеязыковой мир в зависимости от общественной и коммуникативной значимости для них того или другого его членения, но это не означает, что они в своем «видении мира» замкнуты рамками лишь своей семантической системы языка и «не видят» ничего другого, кроме того, что обозначено их языковыми единицами, т.е. что, например, англичане не различают голубого и синего цвета или не имеют представления о сутках (отдельного слова для обозначения суток в английском языке нет). Все то, что в одних языках обозначено особыми знаками, в других языках во многих случаях может передаваться словосочетаниями или контекстом: в принципе все переводимо с любого языка на любой другой язык с разной степенью точности.

Своеобразие семантической системы каждого языка отражается и в выделении при образовании нового лексического знака тех признаков его денотата, которые уже имеют знаковое обозначение и служат мотивировкой для номинации нового лексического значения, что принято называть внутренней формой слова. Внутренняя форма слова мотивирует звуковой облик слова, указывая на причину, по которой данное значение обозначено именно таким, а не другим означающим. При этом выбор признака, лежащего в основе номинации нового значения, может быть разным в языках. Например, значение русского слова портной названо по признаку «порты», «одежда», нем. Schneider– по признаку schneiden «резать», болг. шивач — по признаку шия «шить».

Во-вторых, семантическая система языка, за исключением ее терминологической лексики, отражает в лексических значениях не научную картину мира, а обычное представление о нем носителей языка. Например, как отмечает Л.B. Щерба, «Прямая (линия) определяется в геометрии как «кратчайшее расстояние между двумя точками». Но в литературном языке это, очевидно, не так. Я думаю, что прямой мы называем в быту линию, которая не уклоняется ни вправо, ни влево (а также ни вверх, ни вниз)» [Щерба 1940: 68]. В последнее время отражение в семантической системе внеязыкового мира стали называть «наивной картиной мира». Но следует иметь в виду, что не во всех случаях языковая картина мира столь наивна, чтобы ей не доверять, и исторически она предшествует научной картине мира.

В-третьих, семантическое устройство языка предопределено устройством субъективной реальности, формами и процессами мышления и отражает ориентацию человека в мире, его познание мышлением и интерпретацию мира, отношение к миру, самопознание, физические, физиологические, эмоциональные состояния, интенции, ментальные и речевые процессы, т.е. структуру и уровни субъективной реальности, процессы и формы мышления. Поэтому моделирование субъективной реальности, процессов и форм мышления может осуществляться и практически осуществляется с использованием языковых свидетельств. Человек в коммуникации выступает не только как субъект речи, но прежде всего как субъект сознания и мышления, через которые и в которых объективный мир и внутренний мир человека «показывает» себя.

Семантическая система языка представляет собой информационную модель того или иного антропоцентрического отражения, измерения и интерпретации объективного и субъективного мира и различается от языка к языку в зависимости от жизненных обстоятельств и в соответствии с культурно обусловленной концептуализацией внутреннего и внешнего мира его носителями (ср., например, специфические русские концепты души, судьбы, тоски и др.). Поэтому исследователи говорят и об отражении в семантической системе отдельного языка или групп языков элементов этноцентризма.

В-четвертых, семантическая система языка отражает адаптацию к осуществлению коммуникативно-информационного процесса, что определяет наличие в ней ряда принципов.

4. Адаптация языковых значений и их типов к структуре сознания человека

Целостная структура сознания состоит из структурных уровней, представляющих собой относительно обособленные однородные явления субъективной реальности,

связанные с разными физиологическими механизмами и отражающие ее многомерность. К ним относятся:

а) содержательный (гносеологический) уровень, отражающий определенные явления и отношения объективной или субъективной реальности;

б) формальный уровень, представляющий собой дискретные и устойчивые формы отражения – ощущение, восприятие, представление, понятие, суждение, умозаключение, эмоции, воображение, мечты, эстетические и этические переживания и др.;

в) истинность/ложность как установка на адекватность знания о действительности;

г) ценностное отношение к действительности с точки зрения значимости для «Я» (положительное, отрицательное, безразличное);

д) деятельно-волевой вектор (целеустремленность, определенная интенция, проекция в будущее).

Все эти структурные параметры субъективной реальности взаимосвязаны между собой, динамичны, и каждое проявление текущего сознания содержит их.

Семантическая система языка отражает все названные уровни сознания. Поэтому означаемые языковых знаков во многих случаях служат для психологов материалом исследования психической деятельности человека. С точки зрения природы информации, выражаемой означаемыми языковых знаков, их можно подразделить на когнитивные, коммуникативно-речевые, оценочные, «междометные» и реляционные.

1. Когнитивные означаемые служат основой содержания коммуникативной информации, отражая отдельно вычленяемые по определенным признакам классы предметов, явлений, состояний, свойств, действий, отношений, ситуаций объективной и субъективной действительности. В широком смысле слова такие означаемые содержат знания (они могут быть и ложными) носителей данного языка о классах реалий и ситуаций той и другой действительности и составляют лексические значения знаменательных (самостоятельных в употреблении) слов (существительных, прилагательных, глаголов, наречий, числительных), синтаксические значения конструкций и компонентов событий (членов предложения), значения грамматических и словообразовательных морфем (числа, времени, вида, падежа и др., глагольных приставок, суффиксов существительных и т.д.). Означаемые этого типа являются результатом познания носителями данного языка отдельных реалий объективной и субъективной действительности (в том числе компонентов речевых ситуаций, единиц языковой системы) в определенных формах человеческого мышления (понятиях, суждениях, умозаключениях) и процессах (путем сравнения, анализа, синтеза, классификации, абстракции, обобщения).

Под формой мышления в логике понимается устойчивое строение (структура) отражения действительности в человеческом мышлении. В понятиях отражаются совокупности существенных признаков отдельных классов предметов, явлений, отношений, в суждениях – отношения между предметами и их свойствами или между предметами. В умозаключениях – отношения между суждениями.

Отражаемые реалии в когнитивных означаемых называются денотатами или экстенсионалами (обычно когда речь идет об отражаемых реалиях в лексических означаемых). Денотатами таких языковых знаков являются все однородные реалии объективной и субъективной действительности, входящие в определенные классы, в том числе состоящие из одного предмета (ср., например, луна, солнце, собственные имена), с чем связано понятие об объеме значений знаков, т.е. об охвате значениями знаков однородных отраженных реалий. Между содержанием и объемом значения языковых знаков существует информативная взаимозависимость, выражаемая законом обратного отношения: чем меньше объем значения, тем больше его содержание (информация), и, наоборот, чем больше объем значения, тем меньше его информация. Измерение количества информации в значениях знаков учитывает количество их признаков: ср. планета и земля, солнце, двигаться и идти, бежать, плыть, лететь.

В понимании денотатов языковых знаков наметилось расхождение между логико-философским и лингвистическим их истолкованием. В ряде логико-философских концепций денотатами признаются только объективно существующие предметы отражения, в связи с чем, например, такие слова, как кентавр, черт, русалка, абстрактные существительные (типа белизна, движение), считаются знаками с пустыми или отсутствующими денотатами. С лингвистической точки зрения любые отражаемые в значениях языковых знаков классы реалий объективной и субъективной действительности, в том числе выработанные развитием духовной культуры моральные и логические оценки и понятия, воображаемые, ложные или абстрагированные в мышлении от реальных предметов, признаются денотатами, см. [Маслов 1987: 92]. Таким образом, лексические знаки когнитивного типа обладают означаемыми и постоянной отнесенностью к тем или иным реалиям (ее иногда называют денотативным или предметным аспектом значений лексических знаков).

Примечания: 1) Вместо термина «денотат» нередко употребляется термин «референт». Однако эти термины стали употребляться и дифференцированно: денотат в значении «постоянной предметной отнесенности языковых означаемых в языковой системе», а референт в значении «предметной отнесенности языковых означаемых в речевых высказываниях», которая может быть общей, т.е. охватывающей весь класс предметов, и частной (отдельной или ограниченной в количестве). В настоящем пособии автор придерживается указанного разграничения этих двух терминов. 2) Вопрос о денотативном аспекте языковых означаемых является одним из сложных и дискуссионных вопросов. Мы ограничились признанием наличия денотативного аспекта лишь у лексических означаемых когнитивного типа.

Когнитивное значение языкового знака всегда фиксирует постоянные признаки отражаемых реалий, раскрываемые в его толковании. Ряд исследователей считает, что у собственных языковых знаков, в отличие от нарицательных знаков (называющих носителей постоянных признаков денотатов), нет значений, поскольку они не содержат постоянных признаков и непосредственно относятся к конкретным денотатам, т.е. обладают только единичной и переменной предметной отнесенностью. Мы полагаем, что и эти языковые знаки обладают значениями, которые, с одной стороны, полностью совпадают с их единичными денотатами, т.е. обладают индивидуализирующими значениями, отражающими потенциально мыслимые признаки уникальных денотатов, и, с другой стороны, отражают общие признаки объектов, под которые подводятся индивидуальные объекты (лицо, населенный пункт и т.д., говорящее лицо, слушающий и др.). Поэтому собственные имена выделяют и идентифицируют данный объект из ряда подобных и легко могут переходить в нарицательные: ср. Манилов — «пустой, благодушный мечтатель», Отелло – «ревнивец», Яго — «коварный клеветник» и под.

Обозначенное когнитивное значение языковых знаков является посредником для самостоятельного номинативного обозначения самих отражаемых денотатов (конкретных или абстрактных): денотаты самостоятельно именуются не непосредственно знаком, а через их познание, закрепленное в обозначенном значении. Об этом свидетельствует тот факт, что, например, многократное соотнесение знака с реалией не обнаруживает ее имени до тех пор, пока она не приобретает для человека познавательного отражения.

Между денотатом и когнитивным значением знака не существует прямого соответствия: один и тот же денотат может иметь разные когнитивные значения, выделяющие его разные аспекты. Например, Утренняя звезда и Вечерняя звезда имеют один и тот же денотат (планету Венера) и разные значения, ср. также Автор «Войны и мира» и Л.Н. Толстой. Таким образом, языковой знак когнитивного типа имеет отношение к значению и соответствующему денотату, и в обратном направлении – денотат в языке отражается в значении и имеет свой знак (имя), соответствующий имени означаемого, что наглядно представил известный немецкий математик и логик Фреге в треугольнике, вершиной которого является знак, а основанием – линия, соединяющая денотат и значение.

2. В языковой системе существуют означающие, коррелятом которых служит информация о коммуникативных установках говорящего и характере информационной организации сообщений (таковы, например, значения повествовательной, вопросительной интонации, логического ударения, актуального членения высказываний и др.). Они отражают речевые действия и поведение говорящего (поэтому названы нами коммуникативно-речевыми) и не являются результатом познания отдельных классов реалий в логических формах. По своей природе это особые означаемые, связанные с коммуникативной деятельностью говорящего.

3. Следующий тип означаемых отражает оценочное отношение говорящего к денотатам когнитивных значений. К ним, например, относятся значения суффиксов субъективной оценки в словах типа красивенький, глупенький, солнышко, молочко, учительша, восклицательных предложений типа Какой это человек! и др. Они также не являются понятийной формой отражения внеязыковых фактов и поэтому не относятся к когнитивным значениям.

4. Особый тип означаемых представляют значения междометий, служащих для выражения экспрессивно-эмоциональных, эмоционально-волевых реакций, призывов говорящего типа ах, ох, увы, дудки, тьфу, ура, спасибо, мяу. Они познавательно не отражают соответствующих реалий в форме понятий, хотя и соотносятся косвенно с понятиями: так, междометие стоп соотнесено с понятием запрещения, междометие тьфу – с понятием отвращения. Поэтому междометия не являются ни знаменательными, ни служебными частями речи, занимая в семантической системе языка самостоятельное положение.

5. Кроме упомянутых типов означаемых, семантическая система языка обладает реляционными означаемыми, отражающими мыслительные операции говорящего по установлению в высказываниях связей и отношений между компонентами событий или самими событиями. К ним относятся означаемые союзов, отрицательных частиц и др. Они также не являются когнитивными, поскольку отражают не внеязыковые реалии в логических формах, а операции мыслительной деятельности человека.

5. Адаптация языковых значений к осуществлению коммуникативно-информационного процесса и принципы семантической системы языка

5.1. Принцип (18) инвариантности языковых значений

(см. главу I, п. 5)

5.2. Принцип (19) признаковой дискретности языковых значений

Значения многих языковых знаков, подобно фонемам, представляют собой дискретные образования, состоящие из одного или нескольких признаков, отражающих выделяемые стороны компонентов действительности. Дискретный характер значений языковых знаков обеспечивает их различие в содержании коммуникативной информации, без чего немыслим сам коммуникативный процесс. Уже в логике содержание понятия давно определяется как совокупность существенных признаков, мыслимых в данном понятии, т.е. признается дискретность содержания понятия. По отношению к семантическим знакам языка идея о дискретности их означаемых стала применяться главным образом во 2-й половине XX в. под влиянием фонологии, установившей дискретный характер фонем (деление их на дифференциальные признаки). Дискретные составляющие значений языковых знаков называют по-разному: семами, семантическими компонентами, дифференциальными семантическими элементами, семантическими множителями, семантическими маркерами и др. Сам метод исследования означаемого по минимальным семантическим составляющим называют методом компонентного анализа.

Компонентный анализ значений языковых знаков лежит в основе установления их парадигматических, иерархических и синтагматических связей. Например, значение слова отец состоит из четырех сем: «мужской пол», «прямое родство», «кровное родство», «первое поколение». Каждый из них противопоставляется семе других значений при общности других сем, что образует парадигматические связи между ними и иерархически построенный класс слов с общим, родовым значением «родственник»: мужской пол (отец) — женский пол (мать), прямое родство (отец, мать) – непрямое родство (дядя, тетя), первое поколение (отец,, мать) – последующее поколение (сын, дочь), первое поколение (отец, мать) – предыдущее поколение (дед, бабушка), кровное родство (отец, мать) — некровное родство (отчим, мачеха) и т.д. При помощи выделения сем определяются синонимические, антонимические и др. отношения между значениями и в целом – их системные связи.

5.3. Принцип (20) минимизации языковых значений

(см. главу /, п. 6.3)

5.4. Принцип (21) дифференциации в семантической системе языка лексических и грамматических значений

В связи с тем, что коммуникативная информация является информацией о положении дел (событии) и их отношениях в объективном или субъективном мире и сопровождается различными переменными характеристиками, семантическая система языка состоит из лексических и грамматических значений, которые в целом обеспечивают конструирование содержания коммуникативной информации.

5.4.1. Понятие, типы и функции лексических значений. Границы лексических значений понимаются в языкознании по-разному. Одни исследователи относят к ним значения всех словесных знаков, другие отличают словесные знаки с лексическими значениями от словесных знаков с грамматическими значениями, выделяя полнозначные и неполнозначные (служебные) слова. В связи с разграничением лексического и грамматического значения понятие лексического значения становится более узким, чем объединяющее их понятие значения (семантики) словесных знаков. Однако четких критериев содержательного разграничения лексического и грамматического значения по отношению ко всем словам в языкознании еще не выработано. Особенно это касается значений служебных слов: их относят либо к грамматическим значениям, либо к лексическим значениям, совпадающим с грамматическими значениями, тем самым теряется различие между лексическим и грамматическим значением.

Лексическое значение выделяется по другим признакам, чем слово, поэтому следует различать словесное значение и лексическое значение. Как мы уже отмечали, словесное значение – это индивидуальное значение знака, присущее только ему, чем оно отличается от морфемного значения. Лексическое значение является тоже словесным, но противопоставляется грамматическому значению, а не морфемному. Оно отражает признаки выделяемых отдельных классов предметов, явлений, свойств, процессов, отношений, из которых состоят конструируемые события – фрагменты объективной или субъективной действительности. Иначе говоря, лексические значения – это «строительный материал» для конструирования языковых событий. Поэтому они прямо или косвенно соотнесены с понятиями как формой мышления, но не всегда тождественны им.

По морфемной структуре слова с лексическими значениями подразделяются на морфемно членимые и морфемно нечленимые (там, вчера и др.), называемые корневыми. В морфемно членимых лексических значениях выделяются корень и словообразовательные аффиксы, классифицируемые в лингвистике по их месту нахождения относительно корня и функциям в слове на префиксы, суффиксы, постфиксы (морфемы, стоящие после флексии: мою – моюсь). Корень слова – центральная морфема в слове, выражающая его основной лексический элемент, словообразовательные аффиксы служат вместе с корнем для формирования основы слова, выражающей целостное лексическое значение данного слова.

Словообразовательные значения языковых знаков – это отдельно обозначенные внутрисловные значения, которые входят в лексические значения и относят их к одному формально выраженному семантическому классу (ср. столик, домик, прутик; синеть, белеть, желтеть; борец, продавец, лжец). Следовательно, словообразовательные значения являются особым типом лексических значений.

Сочетаясь с основами для образования от них других основ со значением семантического класса, словообразовательные значения устанавливают семантические связи между двумя типами основ слов – производящими (мотивирующими, исходными) и производными (мотивированными, выводимыми из мотивирующих, дериватами – букв, «отведенными, производными»): стол – столик, дом – домик, прут – прутик; синий – синеть, белый – белеть, желтый – желтеть; бороться – борец, продавать – продавец, лгать – лжец. При этом формальное единство производных слов необязательно должно быть абсолютным, оно может быть вариативным: летать – летчик, обмануть – обманщик. Таким образом, производная основа всегда семантически и формально бинарна ^ (двучленна): она состоит из двух частей – из значения мотивирующей основы и значения словообразовательного знака (словообразовательного форманта), отражающего семантический класс, в который входит лексическое значение данной мотивирующей основы. В качестве мотивирующих основ могут выступать комплексные основы, состоящие из двух и более простых мотивирующих основ: таково, например, образование скова мореплаватель. В качестве словообразовательных формантов могут выступать и нулевые знаки (морфемы): приходить – при-ход-0 (существительное со значением действия, как ходить – ходь-ба), светловолос-0-ый (прилагательное, как железо – желез-н-ый).

К лексическим значениям относятся и фразеологические значения, выражаемые неразложимыми сочетаниями слов, т.е. их знаковыми означающими являются целостные совместности слов. Такие неразложимые сочетания слов не создаются в процессе речи, не комбинируются «на ходу» в зависимости от описываемой ситуации, а существуют в системе языка в готовом, «собранном» виде, обладая устойчивостью и целостной воспроизводимостью. Ср., например, свободные комбинации слов новый стол, длинный стол, стол у окна, купить стол и т.д. и устойчивые целостные сочетания письменный стол – «стол, предназначенный для письма», обеденный стол — «стол, предназначенный для обедов, ужинов и т.п.», накрыть стол – «приготовить стол для обеда, ужина и т.п.»

Как правило, фразеологические значения связаны с переосмыслением исходных сочетаний в целом или с одним из их лексических компонентов. В первом случае их принято называть идиомами (букв, «обладающими особенностями, своеобразием»), неразложимыми на значения их лексических компонентов: таковы как пить дать – «наверняка», сесть за стол — «начать переговоры», курам на смех — «крайне бессмысленно, глупо, нелепо», смотреть сквозь пальцы — «умышленно не обращать внимания на что-либо». Они подразделяются на абсолютно немотивированные в современной лексической системе (дело табак – «дело обстоит плохо», кривая вывезет – «кому-либо повезет, кому-либо поможет случайность») и образно мотивированные значениями слов в их обычном употреблении (преградить путь — «помешать чему-либо», темный лес — «полная неясность, неизвестность», держать язык за зубами — «молчать, не говорить лишнего»). Согласно терминологии В.В, Виноградова, немотивированные фразеологические единицы называют фразеологическими сращениями, а образно мотивированные – фразеологическими единствами и соответственно фразеологическими значениями сращений и единств.

Фразеологические значения, связанные с переосмыслением одного лексического компонента исходного сочетания слов, по терминологии В.В. Виноградова, называются значениями фразеологических сочетаний. Они характеризуются тем, что образуются с измененным значением только одного слова: оказывать помощь, твердый характер, закадычный друг, черный хлеб, сорить деньгами, глубокая ночь, гробовое молчание, холодная война. Наблюдаются также фразеологизмы, которые обладают признаками идиом и фразеологических сочетаний: например, мысль пришла в голову, вылетела из головы, крутится в голове, сидеть сложа руки. Таким образом, граница между фразеологическими сращениями, единствами и сочетаниями подвижна.

Все фразеологические значения мотивированы исторически (или в современном языке) значениями исходных сочетаний слов и связаны с процессами семантического изменения языковых знаков, обогащающими семантическую систему языка. Например, фразеологизм очертя голову ~ «безрассудно, не думая о последствиях» отражает первичное суеверное представление о том, что, будто «очертив» свою голову (т.е. обведя ее чертой), можно освободиться от воздействия «нечистой силы» и, ничего не опасаясь, пускаться в любое рискованное дело.

Многие фразеологизмы отражают национальную специфику культуры носителей того или иного языка. Ср., например, фразеологизмы, в которых отразилась специфика народного быта и конкретной истории русского народа: Хлеб да соль! Язык до Киева доведет; шапка Мономаха; потемкинские деревни; кричать (петь, храпеть) во всю Ивановскую (от названия Ивановской площади в московском Кремле, где в старину оглашались царские указы), ездить в Тулу со своим самоваром, т.е. «неуместно, бесполезно ездить, ходить с кем/чем-либо куда-либо». Вместе с тем в языках существует немало «межнациональных» фразеологизмов, появившихся в результате взаимодействия между культурами разных народов: таковы, например, так называемые библеизмы вавилонское столпотворение, блудный сын, умывать руки, суета сует, не сотвори себе кумира и многие др.

В состав лексических значений, за исключением терминологических, могут входить так называемые коннотации (букв, «сообозначения»), или созначения, – сопутствующие понятийному ядру лексического значения эмоциональные, оценочные, стилистические «дополнения». В коннотациях проявляется субъективно-оценочное отношение говорящего к обозначаемым реалиям: например, слово волосенки может иметь ласкательную и пренебрежительную коннотацию, ср. также солнышко — ласкательная коннотация, воздвигать – торжественная стилистическая коннотация, но дрыхнуть (спать) – грубая, пренебрежительная коннотация. Коннотация – широкое понятие, оно может быть свойственно и грамматическим значениям в переносных значениях, и целым текстам.

Лексические значения группируются в более широкие и более узкие (частные) классы в зависимости от того или иного выбранного признака (признаков) классификации. Например, выделяются классы слов с лексическими значениями, отражающими:

а) мир человека и мир природы, эмоции человека и речевые действия человека и т.д.;

б) отвлеченные от классов предметов их отдельные свойства, качества, действия, состояния, отношения (белизна, теплота, ходьба, любовь, родство) и конкретные, выражающие совокупности признаков отдельных классов предметов, свойств, качеств, действий, состояний, отношений (книга, студент, белый, теплый, ходить, спать, дружить);

в) признаки нечленимой совокупности однородных предметов (студенчество, листва, табун, мебель) и единичные, отражающие классы отдельных предметов (студент, лист и т.д.);

г) признаки веществ, однородных масс (молоко, сахар, вода), и предметные;

д) индивидуальные признаки предметов и признаки целых классов предметов (солнце, планета).

В свою очередь, каждый из указанных типов значений классифицируется на более частные группировки.

По способу представления компонентов конструируемых событий лексические значения подразделяются на два типа: характеризующие (назывные, номинативные, описывающие) и дейктические (указательные, местоименные, индикаторные, индексальные, шифтерные – букв, «подвижные»).

Первый тип значений отражает компоненты действительности с их постоянными признаками, по которым они узнаются в своей качественной определенности в любой ситуации. Таково большинство значений полнозначных слов (стул, стол, мягкий, читать и т.д.).

Второй тип представляет в своих значениях компоненты действительности только по признакам их отношения к говорящему и акту его речи (месту, времени, участникам речи). Поскольку речевые ситуации всегда связаны с индивидуальными говорящими, то представление компонентов действительности по признакам их отношения к говорящему и акту его речи носит эгоцентрический характер, т.е. эти признаки всегда соотнесены с говорящим субъектом и актом его речи. В связи с таким представлением компонентов действительности, лексические значения могут быть только указательными, предполагающими соотнесенность компонентов действительности с говорящим и актом его речи. Поэтому предметная соотнесенность значений дейктических слов всегда является ситуативной («подвижной»), конкретно референтной и очень широкой (ср. предметную соотнесенность личных местоимений или местоимения это): Характер указательности на компоненты действительности по отношению к говорящему и акту его речи и составляет признаки лексических значений дейктических слов. Например, персональный дейксис (личные, притяжательные местоимения) указывает на лица по их функциональной роли в акте речи: говорящий указывает на себя как на субъекта речи (я), на адресата своего высказывания (ты) или отсутствующее в коммуникативном акте лицо/предмет (он); пространственный дейксис указывает на пространственное местоположение или пространственную направленность предмета по отношению к говорящему: этот – тот, здесь (тут) – там = ближний – дальний по отношению к говорящему, сюда – туда — пространственную направленность к здесь и к там (от здесь); качественно-выделительный дейксис указывает на предметы, выделяемые говорящим по каким-либо непосредственно воспринимаемым их признакам: Такого силача я еще не встречам. Такие книги нам нужны.

Дейктические значения слов могут также указывать на элементы и части текста, устанавливая между ними смысловые связи и отношения. В этих случаях дейктические слова называют анафорическими (заместительными, «повторяющими имена», местоименными в буквальном смысле слова). Ср. Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья (Пушкин). Брат не приехал; он болен. Я напишу ему письмо, если это нужно. Иванов вышел, и Петров сделал то же самое. Однако не все дейктические слова выполняют эту функцию (например, личные местоимения 1 -го и 2-го лица). Вместе с тем некоторые дейктические слова специализированы только в анафорической функции или могут одновременно совмещать анафорическую функцию: например, личное местоимение 3-го лица, как правило, является анафорическим (если оно не сопровождается жестом, ср. Пусть он скажет!), а притяжательное местоимение свой и возвратное местоимение себя — только анафорическими, ср. Я/ты/он прочитал свой доклад; Я/ты/он чувствую/ешь/ет себя хорошо; вопросительные местоимения могут указывать на наблюдаемые в конкретной речевой ситуации предметы, признаки и др., неизвестные говорящему, и одновременно отсылать к их именам в последующих ответных высказываниях, ср. Кто там идет? – Мой друг. Куда вы едете? – В Москву.

5.4.2. Понятие, типы и функции грамматических значений. Термин «грамматика» как предмет изучения употребляется в лингвистике в более общем и более узком объеме значения. В более общем значении грамматикой считается структурная организация (строение) всех единиц языка с правилами их сочетания. С этой точки зрения грамматика включает фонетику, словообразование, морфологию (грамматические формы слов), синтаксис и противопоставляется лексике как составу слов, обладающих совокупностью фонетических, лексико-семантических, морфологических и синтаксических свойств и служащих тем самим центральным предметом грамматического изучения. В таком понимании грамматики трудно определить ее семантическое назначение в системе языка, поскольку она включает функционально разноплановые единицы. Менее традиционно грамматика понимается еще шире – как взаимодействие разных уровней языка для выражения определенной информации о внеязыковой действительности в отдельных высказываниях (предложениях). Тем самым центральной единицей грамматики считается предложение, которое и служит предметом грамматического изучения, а сама грамматика называется ономасиологической или функциональной, которая совпадает со всей системой языка и возвращается к ее исторически первоначальному (этимологическому) истолкованию – к «искусству правильно писать».

В более узком значении под грамматикой понимается то, что принято называть морфологией и синтаксисом языка, а также грамматическими значениями слов и предложений – те обязательно выражаемые значения, под которые подводятся в данном языке лексические значения и синтаксические структуры. К. таким значениям относятся морфологические и синтаксические значения словоформ, словосочетаний, моделей предложения – взаимосвязанные и взаимодействующие с лексическим уровнем языка. В дальнейшем изложении под грамматикой языка и будут пониматься грамматические значения.

Если лексическая подсистема обозначает многообразие отдельных классов предметов, признаков и отношений, то грамматическая подсистема – наиболее общие и существенные свойства и отношения событий, а также интерпретацию их говорящим, его коммуникативные установки и тем самым организует из слов сообщения о событиях. Поэтому грамматические значения слов отличаются от лексических следующими особенностями:

1) Грамматические значения выражают наиболее общие и существенные для информации (с точки зрения носителей данного языка) характеризующие признаки того, что обозначается лексическими единицами. Это означает, что грамматические значения свойственны наиболее широким классам лексических единиц, в том числе и их словообразовательным разрядам, и могут быть избирательными в разных языках. Данную особенность грамматических значений принято называть категориальностью, которая может носить различный характер по степени объема значения. Таковы грамматические значения частей речи, наиболее широкие по объему, и их морфологические, категории (падежа, числа, времени и др.). В связи с разной степенью своих объемов грамматические значения различаются по характеру связи с лексическими значениями. Например, грамматические значения времени, наклонения, лица глаголов менее связаны с лексическими особенностями глаголов, чем грамматические значения вида и залога.

2) Грамматические значения, будучи категориальными, не изменяют лексических и словообразовательных значений слов: ср. стол – столы, читать читаю – читай, читать – чтение.

3 ) Грамматические значения носят по отношению к лексическим и словообразовательным значениям сопутствующий и обязательный характер и самостоятельно без лексических значений не употребляются. Это обнаруживается в том, что грамматические значения данного языка обязательно выражаются в каждой лексической единице соответствующего класса при ее употреблении. Например, любое русское существительное имеет грамматические значения числа, рода и падежа, и при его употреблении они обязательно должны

быть выряжены. Свойство обязательности грамматических значений в слове объясняется их функциональной ролью в семантико-синтаксической организации предложения.

4) Грамматические значения могут обобщать как постоянные, так и переменные признаки классов предметов, явлений, отношений. Например, грамматические значения числа, времени, вида и др. выражают переменные признаки предметов или действий, а грамматические значения частей речи, а также грамматические значения рода выражают постоянные признаки соответствующих предметов и их классов.

5) Грамматические значения имеют специфические и регулярные средства формального выражения: особые аффиксы, делексикализованные вспомогательные слова и др. В качестве формального показателя грамматических значений частей речи выступают их особые синтаксические связи и совокупность их синтаксических функций, а также наличие/отсутствие у них тех или иных морфологических категорий.

6) В каждом языке количество грамматических значений ограничено, вместе с тем они обладают высокой частотностью, так как характеризуются свойством обязательности. Так, в русском языке насчитывается 27 отдельных грамматических значений, входящих в 9 морфологических категорий и 10 частей речи. Каково же общее функциональное назначение грамматических значений в системе языка и речи и чем объясняются указанные их признаки? Обычно считают, что грамматические значения устанавливают отношения между словесно обозначаемыми предметами и явлениями, см., например [Общее языкознание 1970: 400—403], но без уточнения этих отношений и соответствующей интерпретации всех грамматических значений или с отнесением к ним отношений содержания высказывания к действительности или говорящего к высказыванию, что лишает понятие отношения какой-либо определенности (см. Там же). Было высказано мнение, что «грамматика, в отличие от статичного словаря, является динамическим механизмом, состоящим из грамматических значений и системы правил, которые строят из элементарных смысловых блоков сложные смысловые структуры и в то же время ставят этим структурам в соответствие определенные звуковые последовательности» [ЛЭС 1990: 605]. В этом функциональном определении грамматики подчеркивается только ее производящий характер, но не ее семантическая специфика, которая оправдывает ее наличие в системе языка и речи.

Более убедительным представляется семантико-синтаксический подход к определению сущности грамматической семантики и ее функций, рассматривающий предложение как целостное отображение (образ) события, на которое ориентированы все полнозначные слова и грамматические значения [Кацнельсон 1986]. С этой точки зрения грамматическая подсистема вместе с лексической подсистемой обеспечивает выражение целенаправленной информации о событиях (конкретных и обобщенных) внеязыковой действительности (объективной и субъективной) и их отношениях в форме простых и сложных предложений как основных коммуникативных единиц. Лексическая подсистема обозначает многообразие отдельных классов предметов, признаков и отношений, грамматическая подсистема – наиболее общие и существенные свойства и отношения (категориальный каркас, узловые моменты) событий, а также интерпретацию их говорящим, его коммуникативные установки и тем самым организует из лексических единиц целенаправленные сообщения о событиях и их отношениях. Поэтому все грамматические значения можно назвать событийными, поскольку они ориентированы на языковое конструирование событий в предложениях. В этом отношении показательно придуманное Л.В. Щербой предложение, состоящее только из грамматических значений и понимаемое как выражающее сообщение о каком-то событии, но не понятное по своему лексическому составу: Глокая куздра штеко будланула бокра и кудрячит бокренка, см. [Успенский 1957].

Под выражаемым событием понимается конструируемый фрагмент внеязыковой действительности, состоящий из предмета (или чего-либо «опредмеченного») и приписываемого ему проявления бытия, признаков, оценок, отношений с другими предметами во времени и пространстве. Следовательно, конструируемое событие опирается на логическую форму суждения. Выражаемое событие может быть «развернуто» или «свернуто» обозначенным. В последнем случае оно само входит в конструируемый фрагмент внеязыковой действительности.

Грамматическая система состоит из:

1) грамматических значений самостоятельных частей речи и их морфолого-синтаксических разновидностей, обозначающих основные компоненты событий, – предметы (существительные), признаки (процессуальные и непроцессуальные: глаголы и прилагательные) и признаки признаков (наречия). Самостоятельные части речи дифференцируют словарный состав языка на классы слов, которые различают то, что в реальной действительности находится в единстве. Эта дифференциация словарного состава: а) обеспечивает построение информации и ее понимание через обозначение узловых, опорных пунктов действительности, поскольку внеязыковая действительность в частеречной классификации едина для всех говорящих; б) позволяет конструировать языковую картину внеязыковой действительности путем комбинирования обозначаемых сторон действительности; данную функцию частей речи можно назвать функцией системной организации словарного состава для его использования в выражении информации о внеязыковой действительности.

Самостоятельные части речи определяют семантико-синтаксические функции слов в предложениях и тем самым служат базовым «материалом» для семантико-синтаксической организации структуры предложения, являясь семантической и грамматической основой членов предложения. В этом заключается другая функция частей речи, связанная с первой, – функция объединения словарного состава с синтаксическим уровнем языка.

Среди самостоятельных частей речи особую функцию . выполняет класс местоименных слов. Будучи указательными единицами, ориентированными на непосредственный речевой акт и имеющими всегда индивидуальную предметную соотнесенность, местоимения служат одним из средств актуализации высказывания, т.е. отнесенности высказывания к конкретной ситуации. Это свойство местоимений некоторые исследователи называют средством обращения языка в речь, присвоения языковой системы для ее использования в речи.

Система самостоятельных частей речи составляет основу грамматического строя языка, так как по ним распределяются морфологические категории, способы образования грамматических форм и грамматические изменения слов, служащие для синтаксических целей организации предложении;

2) грамматических значений членов предложения, обозначающих структуру событий, состоящую из основных компонентов и их отношений между собой в обобщенных функциях, и условий их проявления. Это грамматические значения субъекта (подлежащего), предиката (сказуемого), дополнения объекта, определения (атрибута), обстоятельства (сирконстанта). Их можно назвать структурно-событийными значениями. Между членами предложения и частями речи имеет место определенное соотношение, и в типовых случаях члены предложения тяготеют к соответствующим частям речи, что подтверждает структурно-событийный характер функций членов предложения, опирающийся на основные компоненты событий.

Традиционное выделение главных и распространяющих их (второстепенных) членов предложения отражает тот факт, что любое предложение по своему содержанию имеет субъектно-предикатную структуру, без которой оно не может представлять структуру события, как она представляется гносеологически и логически. С этим положением согласны не все лингвисты, полагающие, что есть предложения, в которых субъект или предикат не имеет знакового обозначения. Мы придерживаемся иного мнения: субъект предложения может быть обозначен грамматической формой предиката или представлен ситуативно, а предикат может быть обозначен интонационно. Кроме того, содержательная субъектно-предикатная структура предложения может быть представлена и нерасчлененно: например, таковы предложения Алло! (= я слушаю), Ну и ну! (= я удивлен), Караул! (= прошу о помощи). Да (= я согласен). Нет (= я не согласен).

Члены предложения подразделяются на два функционально-семантических типа. Одни из них обозначают -структурные компоненты отдельного события и могут быть названы структурно-событийными. Другие члены предложения участвуют в обозначении «свернутых» событий и могут быть названы комплексно-событийными. Например, предложение Мы говорили о нем состоит из простых членов предложения (субъекта, предиката, изъяснительного дополнения объекта), но предложение Мы говорили о его мечте стать летчиком состоит из субъекта, предиката и комплексного изъяснительного дополнения объекта (о его мечте стать летчиком), выражающего «свернутое» событие и состоящее из притяжательного местоимения (его) в функции «свернутого» субъекта и словосочетания мечте стать летчиком в функции «свернутого» предиката, ср. выражение аналогичных «развернутых» событий: Мы говорили о том, что он мечтает стать летчиком;

3) грамматических значений морфологических, синтаксических категорий и служебных частей речи, выражающих наиболее общие и существенные свойства и отношения событий и их компонентов. Противопоставленные по содержанию однородные грамматические значения образуют грамматические категории, объединенные обобщенными (категориальными) значениями, свойственными широким по объемам классам слов с лексическими значениями: таковы, например, грамматические категории числа, рода, падежа существительных, времени, вида, лица, залога глагола, степени сравнения прилагательных и др.

Грамматические значения морфологических, синтаксических категорий и служебных частей речи подразделяются на:

а) бытийно-характеризующие, выражающие аспекты существования структуры события (времени, вида, наклонения, засвидетельствованности);

б) предметно-характеризующие, выражающие признаки, функции, характер референции участников события и их отношение к участникам коммуникации (число, род, падеж существительных, степени сравнения прилагательных, залог, артикли, лицо);

в) реляционные (союзы, предлоги), выражающие отношения или уточняющие отношения между участниками события и событиями;

г) прагматические, выражающие модальные и др. отношения события к действительности или говорящего к событию (частицы).

Подводя лексические значения под свои категориальные значения, морфологические категории актуализируют их предметную соотнесенность, т.е. связывают ее с выражаемой действительностью (с конкретными или обобщенными ситуациями). Например, слова книга, лежать, стол как лексические единицы обозначают целые и неопределенные по объему классы предметов и состояний, но, говоря, что Книга лежит на столе, мы выражаем сообщение об одной книге, которая в момент речи находится на столе. Эта предметная соотнесенность обеспечивается морфологическими категориями падежа, времени, вида, залога, наклонения, лица. Актуализирующая функция морфологических категорий может быть и обобщающей. Так, в предложении Книга – источник знаний морфологические категории также соотносят лексические значения с действительностью, но в обобщенном плане, для чего служат формы ед. ч. существительных в обобщающих значениях и форма настоящего времени связки быть (опускаемой в русском языке).

В речи морфологические категории устанавливают связи и отношения между элементами предложения, придавая ему грамматически и семантически связанный характер. Эта функция морфологических категорий обнаруживается в синтаксическом согласовании по формам морфологических категорий (новый дом, новые книги, ученик пишет), в падежном выражении отношений между существительными и другими словами (Он рисует картину, боится холода), в установлении категориями времени и наклонения связи предиката с субъектом предложения (Ученик пишет/писал/писал бы), в установлении категорией вида отношений одновременности или последовательности действий (ср. Он сидел и молчал — глаголы в форме несов. вида, но: Он подошел и спросил — глаголы в форме сов. вида) и др. Важную роль в синтаксической организации сложных предложений и целых текстов играет соотношение их частей и предложений по формам времени, наклонения и вида глаголов. Эту функцию морфологических категорий можно назвать синтаксически организующей. Она служит для построения сообщений о каких-либо целостных событиях, компоненты которых находят– -ся в определенных связях и отношениях между собой.

Вопрос о грамматических значениях и категориях предложения менее разработан в языкознании. Однако если иметь в виду указанные признаки грамматических значений слов, то к синтаксическим значениям предложения относятся значения, под которые подводятся слова, словоформы, сочетания слов и словоформ (конструкции) в структуре предложений и сами структуры предложений без изменения лексических значений слов и событийных значений предложений. Это значения всех членов предложения, служебных частей речи, синтаксические значения времени, лица, наклонения предиката, которые не сводятся только к соответствующим значениям глагола: например, Быть дождю — синтаксическое будущее время; Я, ты, он шел по улице – синтаксическое лицо выражается местоимениями; Молчать!— синтаксическое побуждение выражается инфинитивом; синтаксические значения наличности события или вопросительности его осуществления, выражаемые интонацией (Он приехал. Он приехал?); значения модального отношения говорящего к событию (например, Он вряд ли/конечно/вероятно приехал); значения, выражающие отношения между частями сложного предложения (временные, целевые, причинные и т.д.), и др.;

4) грамматических значений моделей предложений, выражающих типы событий и коммуникативные, информативные, субъективные установки и отношения говорящего (значения повествовательности, вопросительности, побудительности, эмотивности, актуального членения и др.

Синтаксическая модель предложения – это схема построения конкретных предложений в речи. Модель простого предложения состоит из базовой модели и модели ее обязательного распространения факультативными членами. Базовая модель представляет собой схему построения минимального по составу предложения, обладающего смысловой самодостаточностью и грамматической правильностью. Она состоит из формальной модели субъектно-предикатной синтагмы и формальной модели ее обязательного распространения (если оно есть): ср. Я дал ему книгу – С (им. падеж.) + П (переходный глагол) + О (объект-адресат: дат. падеж) + О (объект передачи: вин. падеж).

Грамматическое значение модели простого предложения определяется соотношением обобщенных синтаксических и лексических значений ее обязательных членов с учетом типовых значений субъектно-предикатных моделей и моделей обязательного их распространения. Например, предложение Я боюсь холода отражает значение базовой модели «отчуждения субъекта от объекта», которое имеет модальные и фазовые разновидности: Я должен бояться холода. Я стал бояться холода и др. Это типовое значение базовой модели отражают и предложения Я стесняюсь незнакомых. Дети остерегаются огня. Студент стыдится своего поступка др.

В речи базовые модели простого предложения реализуются: а) в одной из своих парадигматических форм, б) в полных и неполных предложениях, в) в первичной (элементарной) структуре и вторичной (неэлементарной) структуре: Он обрадовал меня и Приезд отца обрадовал меня.

Базовые модели простого предложения выделяются в изолированном употреблении соответствующего предложения (вне контекста) и с учетом нейтрального порядка его членов. Устанавливается базовая модель предложения путем наблюдения над семантической самодостаточностью предложения при устранении тех или иных членов предложения, т.е. при его минимизации.

Подобно модели простого предложения, модель сложного предложения – это схема построения конкретных сложных предложений, имеющих типовую формальную и семантическую структуру. Формальная модель сложного предложения включает их минимальный конструктивно-синтаксический состав, фиксированный или свободный характер следования структурных частей, способы выражения отношений между структурными частями, лексические ограничения (если таковые имеют место), характер связи между структурными частями (присловная или присоставная).

Грамматические значения моделей сложных предложений сводятся к выражаемым отношениям между обозначаемыми событиями. Эти отношения формально подразделяются на отношения между равноправными и неравноправными событиями, что отражается в наличии двух типов сложных предложений – сложносочиненных и сложноподчиненных;

5) прагматических грамматических значений, которые имеют разнообразный содержательный характер и выражаются интонацией, порядком слов, особыми частицами и др. (о чем см. ниже).

Грамматическую подсистему принято подразделять на морфологию и синтаксис, но они представляют собой взаимосвязанные уровни единой грамматической системы, взаимосвязанной, в свою очередь, с лексической подсистемой и взаимодействующей с ней при выполнении языком коммуникативной функции. Центральное и ведущее положение в грамматической подсистеме занимает синтаксический уровень, так как он обеспечивает построение речевых сообщений.

6. Адаптация синтагматики языковых значений к осуществлению коммуникативноинформационного процесса

6.1. Понятие синтагматики языковых единиц

Синтагматика языковых знаков – это сочетания языковых единиц в их временной последовательности в речи. В семиотике вместо термина «синтагматика» чаще употребляется термин «синтактика».

В современной лингвистике синтагматические отношения рассматриваются между значимыми (семантическими) и структурными (асемантическими) единицами языка одного и того же уровня или разных уровней. При этом изучаются не только сочетаемостные свойства языковых единиц, но и преобразования, которым они подвергаются при соединении (например, фонемные изменения морфем, изменение слов и др.). Посредством синтагматических отношений парадигматических единиц данного уровня образуются синтагматические единицы более высокого уровня: синтагматические отношения фонем образуют слоги, синтагматические отношения морфем – слова и словоформы, синтагматические отношения слов и словоформ – синтагмы предложений, синтагматические отношения самих синтагм – простые предложения, синтагматические отношения простых предложений – сложные предложения, синтагматические отношения простых и сложных предложений—целостные тексты. Каждая синтагматическая единица обладает собственной функцией, обеспечивающей построение речи.

Синтагматические отношения языковых единиц как минимум двучленны, но могут быть и многочленными: ср., например, согласный + гласный, производящая основа + словообразовательный аффикс, основа слова + флексия, субъект предложения + предикат предложения, главное предложение + придаточное предложение, предикат предложения + один или несколько обязательных дополнений объекта, ряд предложений в целостном тексте и т.д. Вслед за Ф. де Соссюром, двучленные синтагматические цепочки, объединенные определенными отношениями и общей функцией, принято называть синтагмами, которые могут быть фонемными, словообразовательными, словоизменительными, синтаксическими, текстовыми. Синтагмы изучаются с точки зрения их функций, правил образования и отношений между собой. Таким образом, синтагматические отношения – это свойственные данному языку правила сочетаний языковых единиц в речи.

Примечание. Термин «синтагма» употребляется также для обозначения речевого интонационно-смыслового отрезка, состоящего из одного слова, группы слов, целого предложения и выражающего единое смысловое целое. Например, предложения Как удивили его/слова брата и Как удивили его слова/брата в зависимости от интонационного синтагматического членения имеют разные синтаксические структуры и смыслы: в первом предложении его служит объектом удивления, во втором предложении его является притяжательным определением.

Выбор языковых единиц для синтагматических отношений определяется, с одной стороны, их парадигматическими свойствами и, с другой стороны, их окружением, что отразилось в методике анализа языковых единиц в двух планах – валентного анализа (букв, анализа по их «силе», способности к сочетаемости) и дистрибутивного анализа (букв, анализа их «распределения», окружения).

Поскольку сочетание языковых единиц включает определенный порядок их следования, синтагматика языковых единиц состоит из двух аспектов своего проявления – самой сочетаемости и порядка сочетаемости. Первый аспект комбинаторики не всегда совпадает со вторым, что зависит от специфики и функциональной роли как самих языковых единиц, так и образуемых синтагм.

Ниже остановимся на синтагматике полнозначных слов в простых предложениях как определяющей построение и семантическое содержание минимальных единиц речевых сообщений. Правила построения простых и сложных предложений составляют синтаксический уровень языковой системы и предмет изучения синтаксиса как одного из разделов грамматики. Изучение правил комбинаторики простых и сложных предложений в речи составляет предмет изучения лингвистики текста.

6.2. Синтагматика полнозначных слов в простом предложении

6.2.1. Комбинаторика полнозначных слов в простом предложении.

6.2.1.1. Понятие синтаксемы и синтагмы предложения. Комбинаторика полнозначных слов в простом предложении заключается в их группировке в пределах предложения. Такая группировка образует весь лексико-синтаксический состав простого предложения, который при сопровождении определенной интонации выступает в функции минимальной коммуникативной единицы. Общая группировка полнозначных слов состоит из одной или нескольких связанных между собой группировок – синтагм, отражающих непосредственные смысловые связи полнозначных слов в предложении и расчлененно обозначающих фрагменты выражаемого события. В свою очередь, синтагмы образуются из синтаксем – словоформ, вступающих в отношения друг с другом в предложении и обозначающих отдельные компоненты событий.

Синтаксемы включают частеречные и лексические значения слов, значения их грамматических форм и синтаксическую позицию по отношению к другим синтаксемам. Обобщенные по синтаксическим значениям синтаксемы, обозначающие наиболее общие структурные компоненты событий, принято называть членами предложения. Таким образом, комбинаторика полнозначных слов в простом предложении не сводится только к суммированию их значений, а приобретает в предложении семантоко-синтаксические функции, что свидетельствует о ее особом семантическом характере. Например, предложение Он пошел в университет состоит из синтаксем Он в функции субъекта предложения, пошел в функции предиката предложения и в университет в функции локативного обстоятельства. Они образуют синтагмы он пошел, пошел в университет, объединенные в предложении общей синтаксемой пошел.

В русском языке встречаются предложения, состоящие только из одной синтаксемы или включающие одиночную синтаксему, не имеющую «своей» синтагмы. Таковы, например, предложения Зима!; Окрашено (надпись на скамейке); Его вызвали в Москву. Последнее предложение состоит из синтагм Его вызвали, вызвали в Москву, но сама синтаксема вызвали не относится к другой синтаксеме – она одиночна. В таких случаях можно говорить о нулевых синтаксемах, либо выражаемых значимым отсутствием словесной формы (подобно нулевой морфеме) и формой глагола (в предложениях Зима! Его вызвали Москву), либо представленных ситуативно (в предложении Окрашено).

6.2.1.2. Типы и средства выражения комбинаторики полнозначных слов в простом предложении. К типам комбинаторики полнозначных слов в простом предложении относятся: 1) комбинаторика присловных синтаксем, образующих отдельные синтагмы, 2) комбинаторика самих синтагм внутри предложения, 3) комбинаторика синтаксем и синтагм с субъектно-предикатным составом предложения, 4) комбинаторика синтаксем и синтагм с основным составом предложения.

I. Среди типов отношений синтаксем в синтагмах выделяются 1) сочинительный (социативный), 2) подчинительный и 3) координационный типы, и соответственно выделяются синтагмы с сочинительной, подчинительной и координационной связью.

1) Синтагмы с сочинительной связью синтаксем состоят из формально независимых между собой и функционально однородных синтаксем, объединенных друг с другом синтаксической зависимостью от общей синтаксемы: например, В одной избе мелькнул огонек, но скоро погас (Чехов). Он подошел к нему и снял шляпу. Летом мы побывали в разных странах – в Испании, Франции, Италии. Синтагмы с сочинительной связью могут выражать соединительные, противительные, разделительные и другие отношения между синтаксемами. Средствами выражения этих отношений являются соответствующие соединительные (и, ни... ни), противительные (но, а), разделительные (или, либо... либо) и др. союзы, а также интонация (ср. Наступили темные, сырые, холодные вечера).

Функциональная однородность сочинительных синтаксем может быть семантико-синтаксической и смысловой. В большинстве случаев сочинительные синтаксемы выступают в качестве однофункциональных семантико-синтаксических компонентов предложения, которые принято называть однородными членами предложения. Смысловая однородность сочинительных синтаксем заключается в том, что неоднородные семантико-синтаксические компоненты предложения объединяются смысловой общностью: ср. Никто и никогда этого не забудет (никто и. никогда объединяются общим значением усилительной отрицательности); Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь (Пушкин) – чему-нибудь и как-нибудь объединяются общим значением неопределенности; Точка зрения докладчика была принята всеми и сразу (всеми и сразу объединяются общим значением единодушия).

Союзные и бессоюзные синтагмы с сочинительной связью могут комбинироваться между собой и подразделяются на открытые, допускающие потенциально неограниченное количество синтаксем, и закрытые, не допускающие пополнения новыми синтаксемами: ср. В нашем саду растут яблони, груши, сливы, вишни... и В нашем саду растут яблони, груши и сливы. В закрытых рядах порядок следования синтаксем часто не имеет свободного характера и зависит от их лексических значений, выражающих сложный фрагмент события, ср. Он подошел к нему и спросил (но не: спросил и подошел к нему); Она сидела и молчала (но не: молчала и сидела). Эта зависимость следования синтаксем от их лексических значений наблюдается и при отрытых сочинительных связях: ср. Пришел, увидел, победил. Но в закрытых рядах она встречается чаще.

Общая функция синтагм с сочинительной связью заключается в расширении структуры простого предложения для объединения событий, объективно содержащих однородные компоненты, в одно конструируемое собирательное событие: например, предложение Она сидела и молчала выражает два объединенных события, содержащих один и тот же субъект действия Она сидела и Она молчала.

2) Синтагмы с подчинительной связью синтаксем состоят из подчиняющей синтаксемы и подчиненной ей по смыслу и формально синтаксемы (типа мой отец, читаю книгу, бежать быстро). В зависимости от способов выражения подчинительной связи различаются синтагмы с согласованием, управлением и примыканием подчиненной синтаксемы. Согласование – это уподобление форм подчиненной синтаксемы формам подчиняющей синтаксемы: белая бумага, белой бумаги, о белой бумаге и т.д. При согласовании выражаются определительные (атрибутивные) отношения между предметом и его признаком. Управление – это постановка подчиненной синтаксемы в форме косвенного падежа без предлогов или с предлогом при подчиняющей синтаксеме во всех формах ее употребления: увлекаться музыкой, приезд отца, способный к математике и под. При управлении выражаются объектные, определительные и обстоятельственные отношения между тем, что обозначают синтаксемы: лечить больных, ножка стола, ехать на большой скорости. Примыкание – это присоединение грамматически неизменяемого слова к подчиняющей синтаксеме: люди постарше, приказ наступать, медленно говорить. При примыкании выражаются определительные и обстоятельственные отношения между тем, что обозначают синтаксемы.

В русском языкознании синтагмы с подчинительными связями синтаксем принято называть словосочетаниями. Их функциональная специфика состоит в том, что они обозначают конкретизированные компоненты выражаемого события с их признаками и отношениями. Подчинительные связи в словосочетаниях определяются валентными свойствами подчиняющих и подчиненных синтаксем, т.е. их смысловыми возможностями, и могут быть обязательными или факультативными.

Обязательная связь синтаксем в словосочетаниях проявляется в том, что подчиняющая синтаксема не употребляется в данном лексическом значении без зависимых синтаксем: ср. служить Родине (дат. пад.) – «служить на благо Родины», служить в армии (предл. пад.) – «исполнять воинские обязанности», служить примером (твор. пад.) – «быть образцом», дать совет другу (вин. пад. + дат. пад.), бояться холода (род. пад.). Обязательная связь синтаксем иначе называется сильным управлением по отношению к падежным и предложно-падежным формам подчиненных синтаксем и может быть одиночной (поймать рыбу), двойной (вручить подарок юбиляру), тройной (перевести слово с русского языка на немецкий). Обязательное согласование и примыкание встречается редко: ср. человек высокого роста, бумага первого сорта, поступить необдуманно, относиться к нему хорошо.

Обязательная подчинительная связь синтаксем может быть фиксированной (невариативной) и нефиксированной (вариативной). Обязательная фиксированная подчинительная связь – это обязательное употребление зависимой синтаксемы только в одной грамматической форме без выбора: ср. встречать + только вин. пад. (сына), любоваться + только твор. пад. (природой), завидовать + только дат. пад. (другу). Обязательная нефиксированная подчинительная связь – это обязательное употребление зависимой синтаксемы с выбором из ряда словоформ с однотипным синтаксическим значением. Например, глагол жить в значении «постоянно пребывать в каком-либо месте» требует обязательного употребления словоформ со значением места, но с выбором различных словоформ: жить в деревне, на Кавказе, у реки, далеко; эта книга стоит дорого, много денег, около ста рублей.

При факультативной подчинительной связи подчиняющая синтаксема допускает в необходимых случаях зависимую синтаксему, но последняя необязательна для выражения лексического значения подчиняющей синтаксемы: ср. новый дом, лаборатория института, яйцо всмятку, говорить громко. Факультативная подчинительная связь синтаксем также может быть фиксированной (невариативной) и нефиксированной (вариативной). Например, для обозначения орудия действия при глаголах писать, рубить, колоть, брать, схватить употребляется только твор. пад. (писать ручкой, колоть булавкой, рубить топором, брать вилкой, схватить рукой). Но если надо указать, на каком месте совершается, например, действие писать, то можно употребить разные словоформы с однотипным синтаксическим значением: писать на доске, под строчкой, перед буквой.

Подчиняющая синтаксема с обязательной связью может употребляться и без зависимой от нее синтаксемы, но это не означает, что она изменила характер синтаксической связи. В таких случаях подчиняющая синтаксема либо приобретает дополнительное значение, либо предполагает зависимую синтаксему в условиях контекста или ситуации. Например, глаголы читать и писать имеют обязательную связь с вин. пад. сущ., но в предложении Мой маленький сын уже читает и пишет имеют значение «уметь читать или писать что-либо»; в диалоге Ты брал мою книгу?– Нет, не брал обязательный вин. пад. сущ. при глаголе брать в ответном предложении опущен и предполагается контекстом.

В зависимости от того, к какой части речи относятся подчиняющие синтаксемы, все словосочетания подразделяются на глагольные, субстантивные, адъективные, адвербиальные. Конкретные словосочетания строятся по определенным семантико-синтаксическим моделям (схемам), состоящим из формальных и семантических структур. Формальная структура словосочетания – это определенное соотношение словоформ в словосочетании: например, глагол + твор. пад. сущ., глагол + вин. пад сущ., прилагательное + существительное в определенных грамматических формах. Семантическая структура словосочетания – это определенное соотношение типичных для данной формальной структуры смысловых компонентов, отвлеченных от лексических значений. Например, формальная структура глагол + твор. пад сущ. имеет следующие смысловые структуры: «действие + объект управления» (править страной, заведовать кафедрой, командовать полком); «действие движения + часть тела как средство осуществления данного действия» (качать головой, махать рукой, пожать плечами); «возвратное действие наделения + предмет наделения» (вооружиться винтовками, укрыться одеялом, запастись дровами); «действие + объект действия + орудие действия» (рыть яму лопатой, писать записку карандашом); «проявление запаха + содержание запаха» (хлеб пахнет тмином, вода отдает керосином). Таким образом, одна и та же формальная структура словосочетания может иметь различные семантические структуры. Значения словосочетаний охватывают различный объем лексических единиц: одни из них характерны для большого количества лексических единиц, другие имеют ограниченный круг лексических единиц.

Синтаксема, находящаяся в подчинительной связи, может быть связана дополнительно со своей подчиняющей синтаксемой при помощи сочинительной связи: ср. Дело движется, но медленно. Совместность подчинительной и сочинительной связи синтаксем служит для выражения смыслового выделения подчиненной синтаксемы: ср. Мы готовы, и давно, сесть за стол переговоров. Он лег, но не на диван, а на пол. Она, хотя и неохотно, согласилась с нашим предложением.

3) Синтагмы с координационной связью синтаксем состоят из формально и семантически взаимосогласуемых синтаксем. К таким синтагмам относятся субъектно-предикатные синтагмы, в которых взаимно согласуются общие или разные формы синтаксем. Например, синтагма Я иду в предложении Я иду в библиотеку состоит из одинаковых словоформ – ед. ч. и 1 -го лица, по отношению к которым трудно сказать, какая из них является подчиняющей и подчиненной, поскольку форма иду предполагает употребление формы я, а форма я – употребление формы иду. Подобным же образом взаимно согласуются формы рода субъекта и предиката предложения, когда имеется в виду реальный пол субъекта, а не его грамматическая форма в предложениях типа Врач/я/ты пришел/пришла. Второй ребенок в семье был мальчик /была девочка. В них форма рода предиката зависит от реального пола субъекта, в то же время реальный пол субъекта в своем выражении зависит от формы рода предиката. В предложениях типа Мне было холодно субъектно-предикатная синтагма также состоит из формально и семантически взаимосогласуемых синтаксем: мне (дат. пад.) в функции испытывающего субъекта и наречного предиката было холодно в функции испытываемого состояния. Считать здесь дат. пад. субъекта управляемым со стороны предикативного наречия нет оснований, поскольку предикативное наречие связано с дат пад. субъекта при помощи связки быть, опускаемой в русском языке в форме наст, вр., а не подчиняет себе падежную форму в объектной или определительной функции.

II. В предложении синтагмы входят в более сложные синтаксические комплексы, представляющие собой общую синтаксическую цепь двучленных синтагм. Связь между ними подразделяется на два типа: 1) совместную и 2) включенную.

1) Совместная связь синтагм заключается в том, что подчиняющая синтаксема одновременно является общей для двух синтаксем: ср. новая квартира с удобствами, вытереть стол тряпкой, взять книгу со стола, приготовить еду к обеду. При этом может совмещаться обязательная и факультативная связь синтаксем (кормить птенца из клюва, купить игрушку для сына), факультативная и факультативная связь синтаксем (высокий каменный дом, беспрестанно громко говорить). В функциональном отношении факультативная связь уточняет или характеризует первичную синтагму.

2) Включенная связь синтагм заключается в том, что зависимая синтаксема синтагмы включает свою зависимую синтаксему: ср. интересная книга и очень интересная книга,, известный артист и известный в городе артист, удобный стол и удобный для работы стол. Тем самым при включенной связи общей для синтагм становится зависимая синтаксема. В функциональном отношении включенная связь синтагм конкретизирует зависимую синтаксему первичной синтагмы.

Указанные виды связи синтагм могут комбинироваться, что приводит к образованию сложных синтагматических цепей: ср. исследовать из космоса состав земной коры, широко известный в городе артист оперного театра, тщательно вытереть стол сухой тряпкой, аккуратно завернуть купленные книги в чистую бумагу.

В простом предложении все синтагмы с подчинительной связью синтаксем группируются вокруг субъектно-предикатной синтагмы, образуя два состава предложения – состав субъекта и состав предиката.

III. От присловных связей синтаксем и синтагм следует отличать их присоставные связи, когда они препозитивно присоединяются ко всему субъектно-предикатному составу предложения: ср. С возвращением отца / мы стали жить лучше; Теперь/ он редко встречается с друзьями; По сигналу ракеты/танки двинулись вперед. Такая связь синтаксем и синтагм напоминает присловное факультативное управление или примыкание, ориентирована на предикатную синтаксему или синтагму и служит для образования присоставных распространителей (детерминантов) .

IV. Связь синтаксем и синтагм с основным составом предложения характерна для обращений, вводных слов, словосочетаний и предложений, образующих с основным составом полный состав предложения. В отличие от детерминантов они грамматически автономны и выполняют в предложениях особые семантико-синтаксические функции.

Обращение выполняет в простом предложении две совмещенные функции: контактно-речевую (апеллятивную, призывную, адресатно-речевую) и субъектно-экспрессив-ную, выражающую оценочное отношение говорящего к адресату своей речи. Поэтому обращение может иметь элементы скрытой предикации: ср. Что ж он велел передать тебе, раб? – Я не раб. Я его ученик (М. Булгаков). Добрый человек! Поверь мне... – Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься (М. Булгаков). Обращение входит в полный состав предложения в качестве особого обособленного члена, поскольку оно семантически соотносится с субъектом или дополнением основного состава предложения: ср. Миша, ты прочитал уже эту книгу? Миша, к тебе пришли твои друзья.

Вводные слова, словосочетания и предложения выражают субъективную интерпретацию говорящим того, что сообщается им в основном составе предложения (о чем см. в разделе, посвященном прагматике языковых знаков).

6.3. Основные принципы комбинаторики полнозначных слов в простом предложении

Комбинаторика полнозначных слов в простом предложении сводится к двум задачам —конструированию сообщаемого события и выражению коммуникативно-прагматической установки сообщаемого. Эти задачи определяют следующие принципы комбинаторики полнозначных слов.

6.3.1. Принцип (22) семантической совместимости слов. Этот принцип определяет правильность образования и понимания синтагматических связей слов. Он является тем фильтром, который отличает сочетаемость слов от их несочетаемости. Сама семантическая совместимость слов в конечном счете зависит от внеязыковых факторов – отражаемых в сознании говорящих устойчивых, «естественных» или возможных связей и отношений соответствующих реалий.

Семантическая совместимость слов всегда устанавливается по определенной общей семе, по которой проявляются и объединяются свойственные им специфические семантические признаки и которая носит имплицитный (скрытый) характер. Правила, констатирующие ограничение сочетания слов наличием у них общих сем, были названы американскими учеными Л. и А. Вундхеймарами, а вслед за ними В. Г. Гаком, правилами семантического согласования, подобного грамматическому согласованию [Вундхеймары 1957: 271, Гак 1998: 284]. Например, слово swim «плавать» в английском языке ограничено в своих сочетаниях со словами, обозначающими только одушевленные предметы, а слово float «плавать» может относиться к одушевленным и неодушевленным предметам, как и слово schwimmen «плавать» в немецком языке и слово плавать в русском языке. Такую общую сему некоторые французские авторы (Б. Потье, А. Греймас и др.) назвали «классемой» (т.е. абстрактной семой), которая в данном сообщении повторяется по крайней мере дважды и обеспечивает сочетание слов. Например, сочетание простуженный мальчик имеет общую сему одушевленности, а сочетание простуженный стул не является правильным, поскольку во втором слове отсутствует классема «одушевленность». Как заметил В.Г. Гак, классемы соответствуют преимущественно крупным группировкам внутри частей речи (одушевленность/неодушевленность, человеческое существо/животное, действие/состояние и т.п.) и выполняют двойную функцию – связывающую и классифицирующую, но они не объясняют многие случаи семантических связей слов [Гак 1998: 280—281]. Поэтому он вместо термина «классема» предложил назвать любую архисему, общую по крайней мере двум словам, термином «синтагмема» [Там же]. Таковы, например, синтагмема «способ передвижения», которая связывает обозначенный субъект движения с его обычным способом передвижения (птица летит, змея ползет, рыба плывет, вода течет) и синтагмема «производить», которая связывает обозначаемое действие с его производимыми объектами (вить гнездо, писать письмо, печь пироги). Синтагмемы обычно отражают способность (предрасположенность) реалий проявлять себя определенным образом в определенных ситуациях и зависят от членения внеязыковой действительности данным языком. В.Г. Гак приводит следующий пример такой зависимости [Там же: 281—282]: русский язык различает громкие звуки, издаваемые гнущейся мачтой (скрипеть) и одушевленным существом (кричать), а французский язык оставляет это различие невыраженным (его соответствующий глагол crier сочетается как с одушевленными, так и с неодушевленными субъектами).

В семантической совместимости слов может проявляться семантическая избыточность (плеоназм), при которой общий семантический признак повторяется в каждом сочетающемся слове, что свойственно также и грамматическим сочетаниям, в которых избыточность, по наблюдениям Ш. Балли, носит обязательный характер: «Обязательный грамматический плеоназм требует, чтобы одно и то же понятие было выражено в одной и той же синтагме два или несколько раз... Так, предлог, управляемый глаголом, часто воспроизводит глагольное понятие: направиться к, войти в, пройти через, вращаться вокруг, понятие множественного числа выражено дважды в мы любим, а в никто не избежит своей судьбы, я тебя никогда не увижу содержится двойное отрицание» (Балли 1955: 169]. Подобным образом в сочетаниях типа птица летит, змея ползет, река течет содержится дважды повторяющаяся общая сема «лететь» (в птице и в лететь), «ползти» (в змее и в ползти), «течет» (в реке и в течет).

Можно привести и другие многочисленные примеры проявления в синтагматике языковых единиц принципа их семантической совместимости. Например, значения предлогов сочетаются в русском языке с определенными падежами, будучи конкретизаторами их значений: предлог к – с дат.пад., выражающим объект пространственного сближения, предлог в — с вин. пад., выражающим внутренние пределы объекта для пространственной направленности и др. Инфинитивы, обозначающие действия, по отношению к которым проявляется установочная позиция (интенция) субъекта предложения или говорящего, сочетаются со словами, выражающими эту позицию: мне можно идти, тебе нельзя ехать, я должен, решил поехать, намерен сказать и т.п., см. [Шелякин 1996]. Дат. пад. сущ. в функции субъекта предложения сочетается с предикатами, обозначающими пассивно испытываемое им состояние: мне холодно, ему скучно и под. Суффиксы со значением производителя действия сочетаются с глаголами: учитель, преподаватель, бегун, летчик и т.д., а суффиксы с уменьшительными предметными значениями – с предметными существительными: столик, садик, городок и т.д. Таким образом, семантическая совместимость языковых единиц по общей семе может проявляться в различных сочетаниях (лексических, грамматических, словообразовательных, синтаксических) и иметь различные грамматические отношения (подчинительные, субъектно-предикатные, соединительные).

Семантическая совместимость слов по обшей семе может быть семантически предсказуемой и семантически не предсказуемой в данном языке. В первом случае она является основой для преобразования одних сочетаний в другие типы сочетаний слов без изменения их содержания – с сокращением в нем избыточных слов и с сокращением в одном из слагаемых слов избыточного семантического компонента. Сокращение в семантической совместимости избыточных слов происходит в целях экономии языковых средств и приводит к семантическому усложнению синтагм, имплицитно содержащих сокращаемые слова, что было названо семантической компрессией, см. [Леонтьева 1967]. По наблюдению Н.Н. Леонтьевой, обычно устраняется достаточно абстрактная семантическая составляющая: ср. банка, сделанная из меди – банка из меди, таблетка, избавляющая от головной боли – таблетка от головной боли, в состав комиссии вошли... – в комиссию вошли [Там же: 96—97]. Сокращение в одном из слагаемых избыточного семантического признака приводит, по терминологии В.Г. Гака, к семантическому несогласованию, которое не отражается на значении высказывания лишь в случае устойчивых предметных отношений [Гак 1998: 284—285]: например, Змея приближается к норе. Птица приближается к гнезду (вместо: Змея подползает к норе. Птица подлетает к гнезду.). Возле стены находился шкаф (вместо: Возле стены стоял шкаф).

Во втором случае семантическая совместимость слов создается за счет подведения их под возможные общие семы или путем переноса семантического признака из одного слова в другое для установления общего признака и тем самым для семантической совместимости слов, которой они не имели. Так, в высказывании Девушка стояла на берегу реки семантическая совместимость субъекта и предиката определяется по пространственному положению «стоять», а в высказываниях Развитие русского языка после Пушкина временной признак предлога переносится на слово Пушкин, которого оно не имело.

6.3.2. Принцип (23) реализации коммуникативно-прагматической установки говорящего. Он заключается в том, что при конструировании события говорящий выбирает комбинаторику слов в зависимости не только от структуры выражаемого события, но и от прагматических факторов в условиях определенных ситуаций и текстов.

На этот принцип впервые обратила внимание Е. И. Костанди [Костанди 1997], заметившая, что, например, выбор типов предиката обусловлен во многом прагматической позицией говорящего. Так, предложения Он учится на первом курсе. – Он студент первого курса. – Он является студентом первого курса. – Он стал студентом первого курса. – Он оказался студентом первого курса. – Он кажется студентом первого курса. – Он начал учиться на первом курсе отличаются друг от друга коммуникативными установками говорящего. В предложении с простым глагольным предикатом говорящий максимально объективен: характеристика адресанта и адресата речи максимально устранена. В предложении Он является студентом первого курса передается дополнительная информация об адресанте и адресате: они находятся в определенных коммуникативных условиях, имеющих социальные, профессиональные, возрастные ограничения. Предложения со связкой в значении становления признака и с фазовыми связками (Он стал студентом первого курса. Он начал учится на первом курсе) содержат отсылку к более широкому контексту и наблюдателю, выделяющему и сопоставляющему разные этапы осуществления события (ср. также Ветер становится холоднее. Она стала красавицей). В предложениях со связками в значениях обнаружения и восприятия (Он оказался студентом первого курса. Он кажется студентом первого курса. Он считается студентом первого курса.) содержится указание на наблюдающего субъекта.

Анализируя прагматические функции согласования и управления при выражении признака предмета, Е.И. Костанди убедительно раскрывает разницу между ними: при согласовании (высокий дом, красное платье, прямая дорога) субъект речи воспринимает предмет с его фокусируемым признаком, а при управлении (дом отца, яблони в цвету, лестница на чердак) выражается отстраненность субъекта речи от непосредственного наблюдения фокусируемого признака предмета. В заключении она делает общий вывод о том, что «синтаксическая связь на различных уровнях (словосочетания, предложения, текста) в той или иной степени соотносится с такими характеристиками, категориями, как, например, признаки автора и адресата, актуальное членение, наличие/отсутствие субъекта-наблюдателя, степень эксплицированности в предложении отсылки к более широкому контексту и конситуации, условия создания и восприятия текста, т.е. с различными коммуникативно-прагматическими факторами [Там же: 103].

6.4. Принципы порядка следования языковых значений при их комбинаторике

Поскольку языковая система развертывается в речи линейно, то порядок следования семантических знаков представляет собой временную последовательность по отношению друг к другу. Выделяются две разновидности их следования во времени: относительная, когда отношение следования семантических знаков определяется временным положением «до» и «после» друг друга и может изменяться в рамках этих отношений, и абсолютная (ригидная), когда отношение их следования строго фиксировано и не может изменяться в рамках «до» и «после». Например, в русском языке первая разновидность представлена словесными знаками, вторая разновидность – морфемными знаками (приставка + корень + суффикс + флексия). В ряде языков ко второй разновидности относится и синтаксический порядок членов предложения: например, в японском языке предикаты всегда стоят на последнем месте в предложении. Абсолютная разновидность порядка следования семантических знаков определяется спецификой их понятийного содержания и имеет структурно-различительную или коммуникативно-информативную функцию (о чем см. ниже). Более широким функциональным диапазоном обладает относительная разновидность следования языковых означаемых, которая представлена нейтральным (базовым) и измененным порядком. Таким образом, порядок следования семантических знаков имеет во всех языках определенный характер и выполняет всегда ту или иную функцию.

6.4.1. Принцип (24) семантической приоритетности (семантического фокуса). Специфика функций порядка следования семантических знаков связана с их положением «до», т.е. с начальной позицией по отношению к «после». Начальная позиция – это всегда позиция «сперва моя очередь», позиция первичности или исходности для последующих других компонентов. Назовем ее позицией приоритетности или семиотического фокуса. Она, видимо, возникла на основе пространственной или временной отнесенности чего-либо к говорящему: то, что ближе к нему, в том числе и его «я», является начальной, исходной точкой отсчета; то, что дальше от него – не начальным, маргинальным. Это отразилось на следующем нейтральном (базовом) порядке пространственных и временных слов: то тут, то там; теперь или никогда, не сегодня – завтра; ср. также: я с ним, ты с ним; устойчивое сочетание путь-дорога (как свидетельствуют Вяч. Вс. Иванов и В.Н. Топоров, в древней славянской традиции путь-дорога является отражением представления о близком и далеком, поскольку с дорогой ассоциировалось нечто «далекое»,см. [Иванов, Топоров 1,965]). Под нейтральным порядком следования значимых языковых единиц мы понимаем принятый в данном языке наиболее распространенный (обычный, типичный) порядок следования, характеризующийся автоматизмом, отсутствием эффекта необычности и дополнительных экспрессивных коннотаций. Нейтральный порядок значимых языковых единиц противопоставлен измененному порядку, который всегда является намеренным и прагматически маркированным.

Общая функция приоритетности начальной позиции представлена несколькими разновидностями следования семантических знаков. К ним относятся:

1. Семантическая (понятийная) приоритетность слов и морфем, когда в начальную позицию при нейтральном порядке слов выносятся более значимые по разным причинам слова и морфемы. Эту разновидность приоритетности семантических знаков отражает:

1.1. Семантическая приоритетность слов, обозначающих более «весомые» с точки зрения данного социума реалии или более ранние по времени явления: например, отцы и дети, отец и мать, стар и мал, и нашим и вашим, ни жив ни мертв, друг и недруг, душой и телом, более или менее, отечественные и иностранные товары, кожа да кости, ни слуху ни духу, за и против, преподаватели и студенты, права и обязанности, человек и закон, хлеб-соль, начало и конец, небо и земля, между небом и землей, перед ним и за ним. Приоритетность «верхнего» перед «нижним объясняется представлением о созидательном, исходном, начальном, «верхнем», а приоритетность переднего – представлением о нем как о пространственно видимом, или опережающем, начальном во времени, см. [Шелякин 1998].

1.2. Семантическая приоритетность грамматически управляющих слов: ср. пишу письмо, ножка стола, хочу спать и под.

1.3. Семантическая приоритетность ведущего компонента в сложных и сложносоставных словах: ср. паровоз, водовоз, кресло-кровать, кафе-мороженое, плащ-палатка.

1.4. Семантическая приоритетность основы слова перед флексией, корня перед суффиксами: флексии грамматически характеризуют лексические значения основ, словообразовательные и грамматические суффиксы относят лексические значения основ к обобщенным классам значений или, как и флексии, грамматически характеризуют лексические значения основ.

Примечание. Положение приставок перед корнями объясняется их происхождением от пространственных предлогов, занимающих начальную позицию перед существительными как слова, выражающие пространственные аспекты предметов.

1.5. Семантическая приоритетность родовых понятий перед уточняющими их собственными названиями: остров Борнео, город Орел, газета «Известия», гражданин Петров, девушка-почтальон.

1.6. Семантическая приоритетность качественных прилагательных перед относительными как слов с более широкими по объему значениями: красивый приволжский город, великий русский писатель, безграничные степные просторы, ср. также начальную позицию характеризующих слов в сложносоставных существительных типа бой-баба, попрыгунья-стрекоза, красавица-дочь, злодейка-западня.

1.7. Семантическая приоритетность более широких по объему значений согласованных определений в их сочетаниях между собой: ср. мой любимый поэт, наш красивый приволжский город, новый синий костюм, кожаная спортивная куртка, Уральские металлургические заводы, чистые молодые голоса. При этом по степени объема значений различаются значения величины, формы и цвета (большие круглые черные глаза), величины и оценки (две интересные книги, три маленькие красивые птички), места и принадлежности (Московский государственный университет, первое самостоятельное выступление). Ср; также обычную начальную позицию обстоятельственных определений перед предикатами: Он интересно рассказывал о своей поездке. Мы искренне радовались его успехам. Она успешно сдала экзамены.

Несогласованные определения стоят в русском языке после определяемых существительных, поскольку они связаны с управлением: Он купил путевку в санаторий. Мы получили газету за понедельник. Он читал стихи Пушкина. Этим, видимо, объясняется употребление ряда обстоятельств, образованных падежными формами существительных, после предиката: бежать вприпрыжку, идти пешком, ехать верхом. Однако несогласованные определения, выраженные «у + род. пад. лица» и «дат. пад.» с притяжательными значениями, обычно употребляются перед определяемыми существительными: У меня в портфеле (= в моем портфеле) лежит книга. У нас в саду растут яблоки. Он пожал мне руку (= мою руку), что подводит эти определения под правило начальной позиции более широких по объему определений.

При нескольких сильно управляемых словах начальную позицию обычно занимают слова со значением адресата (Мать подарила детям большой мяч) или со значением объекта перед словами с обстоятельственными значениями (Он встретил ее на вокзале). Однако в предложениях, выражающих неопределенно-личный, обобщенно-личный, стихийный характер субъекта, а также непроизвольное восприятие и состояние субъекта, управляемое дополнение употребляется в русском языке перед предикатом: Мне сказали... Нам разрешен выезд. Деревья сажают весной. Что посеешь, то и пожнешь. Его ранило в ногу. Дорогу замело снегом. Такой порядок следования дополнений объекта связан с актуальным членением предложения, при котором функцию темы выполняет объектный компонент.

С семантической приоритетностью связано, на наш взгляд, выражение значения приблизительности в русских словосочетаниях типа часа два; в начальную позицию выносится родительный партитивный, подчеркивающий значение неопределенной части целого, свойственное данному падежу, в отличие от словосочетаний типа два часа, в которых выражается определенная часть из неопределенного целого. Подобное различие в значении таких словосочетаний наблюдается и в эстонском языке, обладающем специальным партитивным падежом: ср. kaks tundi – tundi kaks. Обычно значение приблизительности в словосочетаниях типа часа два считают функцией порядка слов, не обращая внимание на то, что сам по себе порядок слов не обладает когнитивной семантической функцией.

Принципом семантической приоритетности можно также объяснить и порядок слов в атрибутивных сочетаниях романских языков. Как известно, в романских языках определения, выраженные прилагательными, могут стоять в постпозиции и препозиции к определяемому существительному. При этом нейтральной считается постпозиция прилагательных, в отличие, например, от русского языка, за исключением ряда прилагательных с оценочными значениями. Как замечает Ш. Балли [Балли 1955: 254—255], французские прилагательные в постпозиции больше уточняют определяемое понятие, противопоставляя его другим понятиям (cheval Ыапс – «лошадь белая», cheval noir — «лошадь черная»), а прилагательные в препозиции больше концентрируют внимание на самом качестве, чем противопоставляют его другим качествам (magnifique tableau – «великолепная картина», brave enfant– «славный ребенок»). По сути дела, романские прилагательные в постпозиции напоминают несогласованные определения, а в препозиции – согласованные качественные определения в русском языке.

Следует отметить, что и в других знаковых системах начальная позиция используется как позиция знаковой приоритетности. Так, флаг Гвинеи состоит из красного– желтого—зеленого цветов, а флаг Мали – из зеленого– желтого—красного цветов; флаг Польши состоит из белого—красного цветов, а флаг Индонезии – из красного—белого. Вряд ли такой порядок следования цветов на флагах разных государств является немотивированным, случайным.

6.4.2. Принцип (25) семантико-синтаксической приоритетности. Он заключается в том, что в начальную позицию при нейтральном порядке слов выносится тот синтаксический компонент, который служит для говорящего исходным при конструировании выражаемого события. Выделяются следующие типы семантико-семантической исходности:

1. Постановка субъекта предложения в начальную позицию перед предикатом и другими членами предложения при презумпции его существования или контекстуальном выражении. Такой порядок следования членов предложения является отражением соответствующих эмпирических отношений между предметным компонентом и проявлением его признаков, в основе чего лежит первичность личной деятельности говорящего, перенесенная в область «ты» и «он», и обязательная первичная соотносительность объекта с субъектом, а не наоборот. Еще М.В. Ломоносов писал в своей «Российской грамматике»: «Вещь иметь должна прежде свое бытие, потом деяние. Того ради между речениями, речь составляющими, первое место иметь должно имя, вещь знаменующее, потом глагол, изъявляющий оное вещи деяние» [Ломоносов 1952: 418]. Видимо, поэтому в большинстве языков преобладает порядок членов предложения, при котором субъект предложения предшествует предикату. Так, по подсчетам Дж. Гринберга, из 30 исследованных языков разных семей и ареалов 13 языков имеет основной порядок членов предложения СПД, 11 языков – СДП и 6 языков – ПСД. Следовательно, из 30 языков 24 языка обычно располагают предикат после субъекта предложения (Гринберг 1970: 117—119]. Об этом свидетельствуют и наблюдения Дж. Хокинса, сделанные им на материале 336 языков: 51,7% языков имеют порядок СДГТ, 32% – СПД, т.е. всего с начальным С – около 84% языков, с начальным П – 15% и только 1,3% языков – порядок ДПС [Hawkins 1983]. Редкие порядки членов предложения требуют особых исследований и интерпретаций, поскольку с порядком слов связаны факторы тема-рематического членения предложений и закрепленности его за определенными синтаксическими типами предложений.

2. Постановка в составном предикате, содержащем инфинитив, в начальную позицию слов со значением интенциональной направленности субъекта к действию, обозначенному инфинитивом: типа хочу сказать, пошел обедать, должен ехать и под. Такой порядок следования составных элементов предиката также соответствует эмпирической первичности интенциональной установки субъекта и вторичности действия как объекта установки.

3. Постановка в начальную позицию экзистенциональных предикатов перед субъектом в интродуктивно-субъектных предложениях типа Жил-был король и было у него три сына... Раздался стук в дверь. Пошел дождь. Стояла зима 1941 года. Подобные предложения выражают введение существования или проявления субъекта предложения и отражают тем самым первичность восприятия бытийного проявления того, что обозначается субъектом предложения. Такой порядок главных членов предложения в бытийных предложениях характерен для многих языков. Например, в испанском языке выделяются следующие семантические группы бытийных предикатов, стоящих перед субъектом предложения: со значениями существования, отсутствия, начала, возникновения, пребывания, появления, прибытия того, что обозначается субъектом предложения [Васильева-Шведе, Степанов 1981: 195– 197].

6.4.3. Принцип (26) коммуникативно-тематической приоритетности. Этот принцип заключается в том, что в начальную позицию выносятся смысловые компоненты предложений, служащие исходными для введения новой информации при их актуальном членении. Причем в тематическую часть предложений могут входить и детерминанты субъектно-предикатного состава предложения, так или иначе известные партнеру по коммуникации и тем самым расширяющие семантическую рамку тематической части предложения: После чая дедушка /пошел спать. Для ребенка здесь /сыро. Для тебя этот костюм /широк.

6.4.4. Принцип (27) коммуникативно-рематической приоритетности. Он заключается в том, что в начальную позицию выносятся смысловые компоненты, служащие при актуальном членении предложения рематическими частями предложения: ср. Кто тебе звонил ? – Звонила Наташа (выражение коммуникативно-тематической приоритетности) и Наташа звонила (выражение коммуникативно-рематической приоритетности).

Примечание. Подробно о связи актуального членения предложений с порядком следования слов см. в разделе об информационно-актуализирующем эгоцентризме (п. 8.4.4).

Таким образом, порядок следования языковых единиц при их комбинаторике в целом определяется выбором разных, не пересекающихся точек отсчета в той или иной их линейной последовательности в речи.

7. Отражение в семантической системе языка антропоцентризма человеческого сознания

7.1. Отражение в семантической системе языка биосоциального антропоцентризма человеческого сознания

Биосоциальное выделение человека из окружающего его мира, осознание им особого места в нем в противопоставлении с «нечеловеческим», было длительным историческим процессом, прошедшим, видимо, несколько этапов. Как установили Т.В. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванов [Гамкрелидзе, Иванов 1984, Ч. 2], наиболее ранние языковые данные свидетельствуют уже о том, что человек различал живое и неживое. К живому он относил животных и растительный мир (ср., например, в русском языке этимологически однокорневые слова жизнь, живой, животное, жито), среди живого выделял «одушевленные» и «неодушевленные» подклассы по признаку наличия/ отсутствия способности «дышать», а среди «одушевленного» мира противопоставлял животных и человека по признакам «говорящий/неговорящий», «разумный/неразумный», «двуногий/четвероногий», отличая говорящих земных, смертных от говорящих небесных, бессмертных [Там же: 465—481]. Таким образом, по данным общеиндоевропейского словаря, человек осознавал и выделял себя в противопоставлении другим существам по признакам «живое», «одушевленное», «говорящее (разумное)», «смертное (земное)», «двуногое» и др. Это выделение отразилось, например, на различном лексическом обозначении однородных реалий, относящихся к человеку и животным: ср., например, в русском языке лексемы лицо/ морда, рука/лапа, рот/пасть, горло/глотка, ногти/когти, умереть/сдохнуть, родить/окотиться, отелиться и др., пища/корм, ребенок/детеныш, муж и жена/самец и самка и др. Ср. также противопоставление местоименных лексем кто/что, в котором кто имеет в виду только человека и редко употребляется по отношению к животным (ср. Кто тебя укусил? – Комар или оса?). Русский язык связывает также некоторые синтаксические и морфологические явления только с лексемами, обозначающими лицо. Так, конструкции с предикативными наречиями типа «...холодно» выражают с дат. пад. синтаксического субъекта состояние лица, а с обстоятельственными наречиями – состояние окружающей среды: Мне холодно/На улице холодно; конструкции со страдательным залогом предполагают всегда только агентивное дополнение, таковы же неопределенно-личные и обобщенно-личные предложения, в которых синтаксический субъект выражен глагольной формой (По радио передают... Что посеешь, то и пожнешь). В суахили (и в других языках банту), по свидетельству Д. Лайонза [Лайонз 1978: 301—302], существительные классифицируются по меньшей мере на шесть родов, из которых первый род обозначает класс людей, а остальные – неодушевленные предметы (деревья, камни, абстрактные понятия).

Можно предположить, что с социальной антропоцентрической точкой зрения связано и возникновение трехродовой классификации субстантивных имен в индоевропейских языках. По свидетельству ТВ. Гамкрелидзе и Вяч. Вс. Иванова, выделение подкласса одушевленных предметов среди всего живого совпадало у древних индоевропейцев с еще более ранним делением именной системы на активные и инактивные имена, которая исторически преобразилась в первичную индоевропейскую грамматическую классификацию с двумя родами – общим (одушевленным) и средним (неодушевленным), затем общий род в индоевропейских языках дифференцировался на мужской и женский род, видимо, в зависимости от половой принадлежности сначала личных имен. Т. Барроу отмечает, что «так называемые имена «общего рода», или «одушевленного рода», по своему происхождению являются именами деятеля и в подавляющем большинстве они «одушевленные» (и в основном обозначают людей), так как, естественно, имя деятеля чаще всего относится к лицу» [Барроу 1976: 194]. А. Мейе допускал уже в общеиндоевропейском языке среди «одушевленного рода» «два подрода: мужской род – для существ мужского пола или воспринимаемых как таковые и женский (имевший форму основы, производной от основы мужского рода) – для существ женского пола или воспринимаемых как таковые (например, земля, деревья и т.д.» [Мейе 1951: 367]. Трудно себе представить, что выделение признаков «активности как проявления жизненной силы – живого – одушевленного – биологического пола» происходило без осознания их человеком прежде всего в самом себе и себе подобных, а затем по аналогии в других.

7.2. Отражение в семантической системе языка антропоморфизма человеческого сознания

Антропоморфизму в семантической системе языка, основанному на метафоричности человеческого мышления, придавал большое значение А.А. Потебня. В своей работе «Грамматический род» он определяет «человеко-образность как постоянное свойство человеческой мысли»: «Мыслить иначе, как по-человечески (субъективно), человек не может. Если под мышлением понимать ту долю умственной деятельности, которая сказывается в языке, то оно есть создание стройного, упрощенного целого из наплыва восприятий. Представить себе такое создание мысли иным, чем созданные «по образу и подобию» своему, чем внесением в познаваемое свойств познающего, мы не в силах; но свойства познающего изменяются в определенном направлении, благодаря чему возможна история мысли и ее человекообразности» [Потебня 1968: 461].

Одним из проявлений антропоморфизма в языке А.А. Потебня считал синтаксические категории субъекта и сказуемого: «Субъектом называем вещь как познающую и действующую, т.е. прежде всего себя, нашел, потом всякую вещь уподобляемую в этом отношении нашему я... Судя по тому, что до сих пор действие субъекта мы можем выразить, т.е. представить себе только человекообразно («дождь идет», как «человек идет», «я иду»), можно думать, что и вообще понятия действия, причины возникали так, что наблюдение над нашими действиями перенесено на действия объектов, так что как всякий субъект – подобие нашего я, так всякое действие – подобие нашего действия. Таким образом, отношения между понятиями: субстанция и явление, вещество и сила или качество, бог и мир – человекообразны, могут быть в нашем языке выражены лишь как подобие отношения между нашим я и его действием, в частности – его познанием вместе с познаваемым» [Там же: 7—8].

Метафорические значения антропоморфического типа особенно часто встречаются в лексическом составе языка и словообразовательных морфемах: ср. устье реки, горлышко бутылки, поезд идет, время бежит, глазок в двери, ручка двери, ножка стола, подножие горы, носик чайника, рукав реки, пожарный рукав, игольное ушко и др.; ср., например, агентивный по происхождению суффикс -тель, обозначающий в современном русском языке и неодушевленные предметы (учитель, писатель и выключатель, нагреватель, двигатель).

Есть все основания предполагать, что классификация неодушевленных существительных по родовым классам в ряде языков восходит к антропоморфическим метафорам. Например, в современном русском языке большинство русских названий болезненных состояний – женского рода (болезнь, хворь, простуда, боль, краснуха, желтуха, лихорадка, чесотка); среди существительных жен. р. также много слов с отрицательной оценкой (резня, мазня, кислятина, казенщина, безвкусица, чепуха, ерунда), что, видимо, отражало их ассоциацию с оценочной интерпретацией женского начала. В этом отношении много интересных соображений и фактов содержится в работе А.А. Потебни «Грамматический род» [Потебня 1968, III]. Как свидетельствует О. Есперсен, в хамитских языках обозначение лиц, больших и важных предметов и существ мужского пола противопоставляется обозначению вещей, малых предметов и существ женского пола, в бедуинских языках слово ando – «экскременты» принадлежит к мужскому роду, когда речь идет о лошади, воле или верблюде, но к женскому, если имеются ввиду более мелкие животные. В этом языке грудь женщины мужского рода, а грудь мужчины, меньшая по величине, – женского [Есперсен 1958: 264—265]. В языке чинук (американских индейцев) к мужскому роду относятся названия крупных животных, а к женскому роду – названия мелких животных, в ряде африканских языков слова со значением толстых предметов являются словами мужского рода, а слова со значением тонких предметов и пассивных действий – словами женского рода, см. [Аксенов 1984]. Связь родовой классификации неодушевленных существительных греческого языка с мужскими и женскими особенностями лиц пытались осмыслить уже древнегреческие философы. Так, Аммоний (500 г. н.э.) считал, что не без основания творцы имен дали рекам мужское имя, а морям и озерам – женское, «так как они (озера и моря) воспринимают в себя реки, а для рек, как впадающих в моря и озера, признали подобающей аналогию с мужским родом»; аналогией с мужским и женским началом он объясняет мужской род слова ум и женский род слова душа: первый освещает, а вторая – освещаема, мужской род слова солнце и женский род слова луна\ луна получает свет от солнца, мужской род слова небо и женский род слова земля, поскольку земля воспринимает действенную силу неба и вследствие этого становится способной рождать все живое [Античные теории языка и стиля 1926: 75—76].

7.3. Отражение в семантической системе языка антропосубъектного уподобления реалий внутреннего мира реалиям внешнего мира

На отражение в семантической системе языка этого типа атропоцентризма обратили внимание А.А. Потебня и М.М. Покровский. Так, А.А. Потебня заметил, что в славянских языках слова с общим значением «твердости (камня, кости)» переходят в слова со значением скупости: ср. серб, тврд – тврдац = скуп – скупец; русск. жмот – от жать («крепко выжимать до твердости»), жила — из значения «связанная крепко, твердо»; слова со значениями, связанными с представлением об огне, переходили в слова со значениями печали, горя, гнева: ср. печаль – от печь, горе — от гореть, гнев — от гнить (= гореть).

М.М. Покровский приводит из разных языков многочисленные примеры на этот метафорический тип изменения значений слов: надутый – надменный, трястись – трус, бык – бычиться («упрямиться») и др., см. [Покровский 1959: 36—60]. Это, можно сказать, метафоры обратного направления, они могут распространяться и на названия частей человеческого тела: ср. глазное яблоко, таз, мускулы (из лат. musculus – букв, «маленькая мышь»).

8. Отражение в семантической системе языка эгоцентризма человеческого сознания

8.1. К истории лингвистического понятия эгоцентризма

Термин «эгоцентризм» в лингвистическом понимании встречается во многих работах, но либо в суженном, либо в расширенном значении. Так, в узком значении его употреблял К. Бюлер, выделявший «эгоцентрические» и «топомнестические» указания, т.е. указания, ориентированные на говорящего, и указания, ориентированные на названия мест(Бюлер 1993: 132—135].Он же проводил фундаментальное различие между полем указания в языке, связанным с дейктическими знаками, функции которых обнаруживаются только в ситуации коммуникации, и символическим полем, представленным назывными словами, функции которых в меньшей мере зависимы от их отношения к ситуации общения и которые имеют точную интерпретацию в синтаксическом и лексическом контексте [Там же: 136—229].

Однако впервые на этот принцип в расширенном понимании (без терминологического обозначения) и связанное с ним различие двух лексических полей обратил внимание, вслед за Ф. Боппом, В. Гумбольдт. Говоря о природе корневых слов, он выделял среди них две различные группы: «Большинство слов имеет как бы повествовательную или описательную природу, обозначает движение, свойства и объекты сами по себе, безотносительно к какой бы то ни было предполагаемой личности; напротив, в других случаях как раз выражение последней или собственная отсылка к ней составляет главную сущность значения» [Гумбольдт 1984:113]. К таким словам он относил прежде всего местоимения, предлоги и междометия. Вот его рассуждения на этот счет: «Мне кажется, что в одной из более ранних работ я сумел показать, что местоимения должны быть первоначальными в любом языке, и что представление о том, что местоимения есть самая поздняя часть речи, абсолютно неверно. Представление о чисто грамматическом замещении имени местоимением подменяет в таком случае более глубокую языковую склонность. Изначальным, конечно, является личность самого говорящего, который находится в постоянно непосредственном соприкосновении с природой и не может не противопоставлять последней также и в языке выражение своего «я». Но само понятие «я» предполагает также и «ты», а это противопоставление влечет за собой и возникновение третьего лица, которое, выходя из крута чувствующих и говорящих, распространяется и на неживые предметы. Лицо, в частности «я», если отвлечься от конкретных признаков, находится во внешней связи с пространством и во внутренней связи с восприятием. Таким образом, к местоимениям примыкают предлоги и междометия. Ибо первые выражают отношения пространства или времени, понимаемого как протяженность, к неким точкам, неотделимым от собственно их значения, а вторые суть просто выражение эмоций. Вероятно даже, что действительно простые местоимения сами восходят к обозначениям отношения пространства или восприятия. Проведенное здесь различие – тонкое и требует особо тщательного подхода, ибо, с одной стороны, все слова, обозначающие внутреннее восприятие, как и слова, обозначающие внешние объекты, образуются описательно и в целом объективно. Разбираемое различие основывается лишь на сущности обозначения, которую составляет действительное выражение восприятия определенной личности. С другой стороны, в языках могут существовать и действительно существуют такие местоимения и предлоги, которые происходят от вполне конкретных признаковых слов. Лицо может обозначаться чем-либо, связанным с понятием лица, а предлог аналогичным образом – именем, значение которого сходно с предложным; так «за» может быть образовано от «спины», «перед» от «груди» и т.п. Возникшие таким образом слова могут настолько измениться с течением времени, что становится трудно решить, производны они или первоначальны. Но даже если некоторые подобные случаи являются спорными, все же нельзя отрицать, что каждый язык первоначально должен был обладать такими словами, отражающими непосредственное ощущение личности. Боппу принадлежит важная заслуга обнаружения различия между этими двумя типами непроизводных слов и введения того из этих типов, на который до тех пор не обращали внимания, в учение об образовании слов и форм» [Там же: 114].

В. Гумбольдт назвал условно указанные два типа слов «объективными и субъективными корнями» и отметил их особенности по отношению к словообразованию: первые способны выступать как производящие для других слов, вторые «очевидно отчеканены самим языком. Значение их не допускает никакой широты, а напротив, всегда являются выражением четкой индивидуальности; такое выражение было необходимо для говорящего, и оно в известной степени могло сохраниться вплоть до завершения процесса постепенного обогащения языка» [Там же: 115].

Своеобразную и интересную трактовку отражения принципа эгоцентризма в языке предложил И.А. Бодуэн де Куртенэ в своей статье «Язык и языки» (1904 г.). Он употребляет в ней общий термин «эгоцентризм», подразделяя его на «субъективный» и «объективированный». К отражению первого типа эгоцентризма он отнес: а) применение «закона перспективы», согласно которому «по мере удаления от места, на котором мы находимся или на котором себя чувствуем, различия между предметами становятся все меньшими и все более исчезают, более отдаленное ассимилируется и поглощается более близким. Отсюда множество, состоящее из одного только 1-го лица (я) и из других лиц единственно только 2-х (ты) и 3-х (он, она), воспринимается как 1-е лицо множественного числа (мы); множество же, состоящее хотя бы только из одного 2-го лица (ты), в соединении со многими 3-ми лицами, воспринимается как 2-е лицо множественного числа (вы); б) всевременное значение формы настоящего времени (типа: птицы летают), которое он назвал «усиленным настоящим», видимо, имея в виду то, что его устанавливает говорящий. Под «объективированным эгоцентризмом» И.А. Бодуэн де Куртенэ понимал «эгоцентризм общественный, массовый (стадный), эгоцентризм учреждений и господствующих воззрений на взаимные отношения, с одной стороны – между людьми и другими существами, с другой – между разными группами и классами человеческого общества». Этот эгоцентризм отражается, по его мнению, на наличии в языках категорий грамматического рода, выражающих различие двух полов и отсутствие пола (мужской, женский и средний), и на «привилегированном» положении форм мужского рода как проявлении привилегированного положения лиц мужского рода, когда во множественном числе формы женского и среднего рода ассимилируются и поглощаются формой мужского рода: в русском правописании прилагательные во множественном числе имеют «мужское» окончание -ие (-ыё), вытеснив особые формы множественного числа женского рода на ~ия (~ыя); в польском языке прилагательные, местоимения и глагольные отыменные образования, относящиеся к лицам мужского рода множественного числа, формально отличаются от соответствующих параллелей, относящихся к предметам и существам женского и среднего рода: например, dobrzy — «хорошие, добрые» и dobre, wysoci — «высокие» и wysokie, ci — «те» и др. [Бодуэн де Куртенэ 1963, X II: 79—81].

В дальнейшем лингвисты стали относить к означаемым эгоцентрического характера и глагольные грамматические категории лица, времени и наклонения. А.М. Пешковский называл их «субъективно-объективными» [Пешковский 1956: 88—91], В.Г. Адмони – «коммуникативно-грамматическими» (Адмони 1955: 11—12], А.В. БоНдарко, вслед за чехословацкими лингвистами, – «актуализационны-ми» с выделением среди них «ориентационных», содержащих в своей семантике отношение к говорящему как точке отсчета при выражении временных и персональных значений [Бовдарко 1976: 50, 60]. С концепцией эгоцентрических грамматических категорий связана интерпретация Р. Якобсоном так называемых «шифтеров» (подвижных определителей, англ. shift – «перестановка, передвижение») в статье «Шифтеры, глагольные категории и русский, глагол», т.е. категорий, характеризующих сообщаемый факт и/или его участников по отношению к факту сообщения либо к его участникам [Якобсон 1972:95—113].

К ним он относил грамматические категории лица, времени, наклонения и засвидетельствованности. Последние две категории Р. Якобсон считал «шифтерами» потому, что они отражают точку зрения говорящего на характер связи между действием и деятелем или целью и на источник его сведений о сообщаемом (по терминологии А.В. Бондарко они являются «неориентационными», так как не включают говорящего как точку отсчета в измерении выражаемых отношений).

Большое значение придавал эгоцентризму в языке Э. Бенвенист, посвятивший этому принципу специальную статью «О субъективности в языке» и ряд других работ, объединенных в разделе книги «Общая лингвистика» под названием «Человек в языке» [Бенвенист 1974]. Под субъективностью в языке он понимал «способность говорящего представлять себя в качестве «субъекта» «в том акте речи, где я обозначает говорящего», осознающего себя в противопоставлении другим [Там же: 293, 296]. Это осознание говорящего как субъекта проявляется в категориях лица, в личных местоимениях и других классах местоимений (указательных), наречиях, прилагательных, организующих «пространственные и временные отношения вокруг субъекта, принятого за ориентир: это, здесь, теперь, завтра и т.д., в категории времени, которая выражает время по отношению к акту речи, а также в перформативных глаголах, являющихся при употреблении одновременно актом выполнения действия говорящим «я»: я обещаю, клянусь, гарантирую....... [Там же: 296—2991.

Концепции отражения в семантической системе эгоцентрического принципа получили развитие в работах Ю.С. Степанова, предложившего теорию трех типов грамматической абстракции – номинации, предикации и локации, характеризующих всю грамматическую систему, а через нее и язык в целом, поскольку язык выполняет три функции: «назвать и классифицировать (номинация), привести названное в связь друг с другом (предикация), локализовать названное и приведенное в связь в пространстве и времени (локация)» [Степанов 1975: 122]. Под грамматической номинацией Ю.С. Степанов понимает классифицирующие именные и глагольные классы слов, объединенные тем или иным общим семантическим признаком (одушевленные и неодушевленные существительные, части речи, глагольные виды, именные классы существительных и др.), под предикацией – «абстракцию связей между предметами (а также между признаками и действиями)», а под локацией – «абстракцию отношений человека к месту и времени речи», или иначе принцип я – здесь – сейчас» [Там же: 131, 136]. Отсюда выделяются следующие координаты: а) координата «я» дает начало категориям глагольного лица и категориям числа (при обобщении отношений «я – мы»), б) координата «здесь» – категориям падежа и предлога и в) координата «сейчас» – категориям глагольного времени [Там же: 136—142]. Поясним координату «здесь» в трактовке Ю.С. Степанова, так как она может вызвать сомнение в ее связи с категориями падежа и предлога. Эта координата лежит в основе указательных слов-наречий здесь, сюда, отсюда – там, туда, оттуда и личных местоимений я, ты (здесь) – он. Подобным же образом возникают первичные, пространственные значения падежей (согласно локалистической теории падежей); здесь, там (где?) – предл. пад.: в лесу; сюда, туда (куда?) — вин. пад.: в лес, отсюда, оттуда (откуда?) – род. пад.: из лесу; каким путем? —твор. пад.: шли лесом [Там же: 139—141]. Резюмируя свои соображения о локации, Ю.С. Степанов отмечает: «Локация, или абстракция отношений, возникающих вокруг говорящего «Я» в акте речи как центрального ориентира, лежит в основе третьего типа, или класса, грамматических категорий: лицо, число, время, падеж, предлоги и наречия в грамматической функции, местоимения. Эти категории развиваются по мере метафорического смещения координат «я – здесь – сейчас» от актуальной точки (акта речи) к неактуальным (удаленным в пространстве и времени)» [Там же: 142].

В истолковании эгоцентрической природы пространственных значений падежей в концепции Ю.С. Степанова осталась невыясненной пространственная природа именительного и дательного падежей. Однако, как представляется, и они по происхождению восходят к этой первичной системе падежей. Поскольку с обозначением говорящего лица «я» коррелирует «здесь», «сюда» (самая ближайшая пространственная область «я» как точка отсчета), то можно предположить, что именительный падеж в пространственной системе падежей обозначал говорящее лицо, устанавливающее свое пространственное положение и направление по отношению к себе: ср. Я иду в школу, из школы и т.д. В том, что именительный падеж некогда обозначал говорящего, убеждает и тот факт, что он выступает в синтаксической позиции субъекта предложения, природа которого связана с обозначением «я» (о чем см. выше). Что касается дательного падежа, то его первичным значением было не адресатное, а направленно-контактное, в отличие от винительного направленно-инклюзивного падежа, что отличало их по признаку степени отдаленности, подобно здесь – там – вон там, я – ты – он: ср. Я иду к лесу и в лес.

Эгоцентрический принцип в семантической системе языка отражает и отношения реалий к особенностям строения и физиологии человека. Это обнаруживается в ряде лексических групп и, видимо, в полной мере может быть раскрыто в соответствующих этимологических исследованиях. Проблеме отражения в языке особенностей чувственного познания пространства и цвета человеком посвящена статья известного отечественного психолога Ф.Н. Шемякина «Язык и чувственное познание» [Щемякин 1967]. Автор отмечает, что лексические названия пространства, в котором нет никаких «выделенных» точек и направлений «верх» или «низ» и т.д., отражают восприятие пространства человеком, имеющим асимметрическое строение тела как точку отсчета измерения: «Различие между его верхней и нижней частью, передней и задней, правой и левой сторонами дает человеку возможность дифференцированно воспринимать направления пространства. «Нормальное положение» человека в пространстве называется его вертикальная поза... Нормальное положение тела является началом координат, куда человек ставит себя, воспринимая и представляя пространство» [Там же: 40]. Отсюда и соответствующие названия по линии взгляда: вверх – вниз (к голове и ногам), вперед – назад (прямо перед собой и за спиной, за которой человек ничего не видит), направо – налево (по линии вытянутых во фронтальной плоскости правой и левой руки, которые различаются по признаку деятельной и помогающей руки). Ф.Н. Шемякин приводит многочисленные примеры из разных языков на способы обозначения пространственных направлений путем соотнесения их с частями тела человека: с головой для обозначения «вверх», с ногами и седалищем для обозначения «вниз», со спиной для обозначения «назад», с лицом, зрением, грудью для обозначения направления «вперед». Направления «направо» и «налево» различаются в языках по признакам «более удобная» / «неудобная» и «неуклюжая, неловкая». Что касается названий цвета, то Ф.Н. Шемякин соотносит особенности восприятия человеческим глазом разных цветов, пороги его различительной чувствительности к цветовым и световым тонам с наиболее частотными названиями цветов в различных языках (красный, зеленый, синий, желтый), а наличие во всех языках названий для белого и черного цвета – с восприятием смены дня и ночи. В общем выводе автор статьи подчеркивает: «Анализ названий направлений пространства и названий цвета приводит к выводу, что в языке они упорядочиваются не по образцу логической системы понятий, а применительно к внутренним закономерностям чувственного познания человека, который находится не в созерцательном, но в активном отношении к миру» [Там же: 55].

8.2. Основные положения об отражении эгоцентризма в семантической системе языка

Обобщая изложенное понимание отражения эгоцентризма в семантической системе языка, отметим, что принцип эгоцентризма стал пониматься в лингвистике расширенно – как любое проявление в языковых значениях отсылки к говорящему. При этом имеется в виду не только современная семантическая система языка, но, как предполагается, и исторически изначальная, впоследствии метафорически развитая семантическая система. Однако если учесть, что говорящий человек выступает прежде всего как субъект сознания, то принцип эгоцентризма семантической системы можно точнее определить как проявление в языковых значениях отсылки к человеку как субъекту сознания, выступающему в качестве говорящего (субъекта речи).

Функцию субъекта речи человек выполняет в двух типах коммуникации (речи) – диалогической (контактно-адресатной) и монологической. Первый тип коммуникации осуществляется в речевой ситуации (в непосредственном речевом акте), в число компонентов которой входят говорящий, адресат высказывания, общее для говорящего и адресата место и время коммуникативного акта (письменные формы речевой ситуации воспроизводят ее устные формы).

Этот вид коммуникации является исторически первичным, в котором непосредственно проявляется говорящий как субъект сознания, ориентирующийся в речевой и пространственно-временной ситуации и организующий в соответствии с коммуникативными целями свою речь, т.е. сообщающий нечто либо о себе, либо об адресате, либо о неучастнике коммуникативного акта. Сообщая нечто о себе, говорящий тем самым выступает как субъект события (предложения), к которому относится информация (предикат). Сообщая нечто об адресате или о 3-ем лице, употребляя грамматические формы «не говорящих о себе лиц», субъект речи приписывает им ту часть своей субъективной реальности, которая относится к ним (свои знания о них, в том числе сообщенные ему этими лицами, то, что он хочет от них, свои отношения к ним и т.д.). Таким образом, человек в диалогической речи всегда говорит о себе, об адресате или о неучастнике коммуникации, исходя из своей субъективной реальности (такова природа человеческой коммуникации), и выступает в коммуникативном акте в ролях субъекта сознания и субъекта речи, а также в роли субъекта события, если он говорит о себе. Если он говорит не о себе, то, осознавая себя подобным другим, он ставит «не говорящих лиц» в коммуникативном акте в положение таких же реальных субъектов сознания, речи и событий, каким является он, что определяет однотипность субъектно-предикатных структур во всех грамматических лицах. Ср. Я/ты/он вчера пришел домой поздно. Я/ты/он сказал: «Я/ты/он вчера пришел домой поздно». Эта подстановка «не говорящих лиц» под говорящее лицо сохраняется и в косвенной речи реального говорящего, которому принадлежит пересказываемое содержание речи «не говорящих» в коммуникативном акте лиц: ср. Ты сказал, что я/ты/он вчера пришел домой поздно. Однако в связи с тем, что косвенная речь пересказывает чужую речь, личные местоимения и личные формы глаголов в ней употребляются с точки зрения реального говорящего: как в авторской части, принадлежащей реальному говорящему и выражаемой главным предложением, так и в пересказываемой части, принадлежащей речи «не говорящих» в коммуникативном акте и выражаемой придаточным предложением. Ср. Он сказал (точка зрения автора речи): «Я/ты/он вчера пришел домой поздно» (точка зрения второго автора речи), но Он сказал (точка зрения первого автора речи), что я/ты/он вчера пришел домой поздно (точка зрения первого автора речи). Таким образом, говорящий в прямой и косвенной речи в условиях диалогической речи может представлять себя и другого субъекта сознания как эгоцентрического говорящего.

Монологическая коммуникация (коммуникативно -информирующая, в том числе нарративная ее разновидность), возникшая на основе первичного вида коммуникации, осуществляется вне речевой ситуации, как она была определена выше. В ней также проявляются субъекты сознания как говорящие, но более специфическим и сложным образом. Так, в нарративных текстах один субъект сознания выступает в качестве повествователя со своей эгоцентрической позицией, а другие субъекты сознания (персонажи) представляются как говорящие, с эгоцентрических позиций которых рассматривается коммуникативная ситуация или их повествование. Тем самым описываемый персонаж замещает позицию реального субъекта сознания и его эгоцентрическую точку зрения, которую можно назвать вторичной в условиях нарративного текста. Проявление эгоцентризма в условиях реальной речевой ситуации и нарративного текста, наряду с общими для них моментами, имеет свою специфику, на что обратил внимание Э. Бенвенист [Бенвенист 1974, гл. XXI], анализируя употребление временных и личных форм французского языка в планах истории и речи, по его терминологии. В плане истории, повествующем о событиях прошлого, передача фактов прошлого происходит без вмешательства в повествование со стороны говорящего (историка), что отражается на особых личных и временных характеристиках изложения: историк никогда не пользуется формальным аппаратом речевого плана, поэтому он не скажет я, ты, здесь, сейчас и употребляет только формы 3-го лица, а также временные формы аориста, имперфекта, плюсквамперфекта и др. (подобным же образом в русском языке выделяется абсолютное и относительное употребление времен в зависимости от диалогической и повествующей речи). Это объясняется тем, что историк выступает как посторонний наблюдатель объективных исторических событий, в чем проявляется его эгоцентризм, который в этом случае получил отражение в особых языковых значениях.

Таким образом, принцип эгоцентризма в расширенном понимании отражает проявление в языковых значениях отсылки к любому обозначенному субъекту сознания, выступающему в качестве говоряшего (субъекта речи). В дальнейшем изложении мы остановимся на отражении в семантической системе языка некоторых типов эгоцентризма, в которых субъект сознания выступает в качестве говорящего (субъекта речи).

8.3. О понятии прагматических языковых значений

Термин «прагматика» был введен в конце 30-х гг. XX в. американским семиотиком Ч. Моррисом как название одного из трех разделов семиотики, изучающего отношение знаков к их интерпретаторам. Затем этот термин стал употребляться для обозначения области лингвистических исследований, направленных на изучение функционирования языковых знаков в речи, особенно под влиянием логико-философских теорий речевых актов Дж. Остина, Дж. Р. Серла, 3. Вендлера и др., теорий прагматических значений П. Грайса, теорий референции П. Стросона, Л. Линского и др. Такое понимание прагматики языковых знаков отразилось в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» (автор словарной статьи Н.Д. Арутюнова): «Прагматика... – область исследований в семиотике и языкознании, в которой изучается функционирование языковых знаков в речи» [Арутюнова 1990: 389]. Подобным же образом определяет задачи прагматического подхода к языковым знакам В.Г. Гак в энциклопедии «Русский язык»: «Прагматика... – раздел языкознания, изучающий функционирование языковых образований в речи – отношение между высказыванием, говорящими и контекстом (ситуацией) в аспекте человеческой деятельности... Если семантика отвечает на вопрос, что говорит человек, а синтактика – как он говорит, то прагматика дает ответ на вопрос – зачем (или почему) он так говорит. Изучая языковые факты непосредственно в их употреблении, прагматика сближается с психологией, социологией, этнолингвистикой, культурологией. Прагматика касается как интерпретации высказываний, так и выбора их формы в конкретных условиях. Основные проблемы, изучаемые в прагматике, – структура и классификация актов речи и интерпретация высказываний [Гак 1997: 360]. Следовательно, с этой точки зрения прагматика языковых знаков обнаруживается в актах речи и связана с говорящим субъектом, адресатом, их взаимодействием в коммуникации и с ситуацией общения: с целями высказывания, их косвенными смыслами (типа: Здесь дует или Мне холодно = просьба закрыть дверь в комнате. Вернитесь, наденьте пальто – Мне будет жарко = не надену), референцией говорящего, его отношением к тому, что он высказывает, воздействием на адресата, формами и стилями речевого общения (информационный диалог, дружеская беседа, спор и др.), межличностными отношениями участников общения, информативностью адресата и т.д. (см. перечень аспектов прагматического изучения языковых знаков в словарной статье [Арутюнова 1990: 389– 390]). Несомненно, что прагматическое изучение языка в речи позволяет глубоко понять и объяснить реальное употребление языка, что отвечает этимологическому значению термина «прагматика» (от греч. pragma — «действие, дело») и стало ассоциироваться у ряда исследователей с понятием «прагматизма» (полезности, успешности, воздействия) речевых актов.

Таким образом, языковая прагматика в интерпретации Н.Д. Арутюновой и В. Г. Гака является прежде всего прагматикой речи, сближаясь с функциональным изучением языка в речи, и неясна в своих границах в связи с неясностью ее отличия от языковой семантики: как разграничить «что говорит человек» (семантику) и «зачем (или почему) он так говорит» (прагматику)? Разве, например, косвенные смыслы предложений, обычно относимые к языковой прагматике, не являются косвенной семантикой предложений, или вопросительные предложения, также обычно относимые к языковой прагматике, не выражают грамматической семантики предложений?

Более адекватным представляется понимание прагматики языка, высказанное Ю.С. Степановым, Ю.Д. Апресяном и Е.В. Падучевой. Они связывают прагматику языка с проявлением эгоцентризма говорящего и отражением этого эгоцентризма в самой языковой системе.

Так, по справедливому замечанию Ю.С. Степанова, определение прагматики как «раздела семиотики, изучающего отношение использующего знаковую систему к самой системе» [Философская энциклопедия 1967: 338], приводит к тому, что игнорируется фиксация отношения говорящего к языковым знакам в самой знаковой системе языка, см. [Степанов 1998: 379—380]. Вместе с тем эта фиксация является одним из основных измерений языковых знаков, для которого термин «прагматика», по мнению Ю.С. Степанова, не подходит. Поэтому он предлагает заменить его термином «дектика» (букв, «могущий вместить или принять в себя») как отражающим присвоение говорящего языка в момент – и на момент – речи, имея в виду координату «Я – здесь – сейчас» (см. Там же). Думается, что этот термин вряд ли удачен в связи с его фонетической близостью с термином «дейксис», и можно не отказываться от уже привычного термина «прагматика», но понимать его в широком значении как выражающего проявление в семантике языка и речи эгоцентризма говорящего, поскольку отсылка к говорящему составляет сущность прагматики языковых знаков как в системе языка, так и в употреблении их в речи.

Ю.Д. Апресян под языковой прагматикой понимает «закрепленное в языковой единице (лексеме, аффиксе, граммеме, синтаксической конструкции) отношение говорящего: 1) к действительности, 2) к содержанию сообщения, 3) к адресату» и подчеркивает, что речь идет не об оценке, свободно творимой говорящим в речи, а лишь о той готовой, лексикализованной или грамматикализованной оценке, которая встроена непосредственно в содержательную сторону языковых единиц и имеет, тем самым, постоянный статус в языке» [Алресян 1995, II: 136]. Следовательно, Ю.Д. Апресян не исключает, что языковая прагматика может быть не только системно-языковой, но и речевой.

Е.В. Падучева также считает, что прагматика сводится к отношению языковых знаков к говорящему, и видит искусственность в проведении границы между прагматикой и семантикой языка, определяя лингвистическую прагматику как «некоторую область семантики... которая изучает языковые элементы... в семантике которых отсылка к говорящему играет ключевую роль» [Падучева 1996:223]. Более того, она полагает, что «языковые значения прагматичны в принципе: с человеком, с речевой ситуацией связаны в языке не какие-нибудь особо выделенные экспрессивные элементы, а вообще значение подавляющего большинства слов и грамматических единиц. Заведомо связана с прагматикой и референция: в естественных языках нет кванторов или референциальных операторов, как в логических; есть слова типа какой-то, кое-какой, некоторый, некто – с массой прагматических компонентов, таких, как известность/неизвестность говорящему; среднее, с точки зрения говорящего, число или количество (ср. некоторое недовольство = «не большое и не маленькое»; кое-какие данные — «данные в среднем количестве»). Следовательно, отношением языка к пользователю нельзя пренебречь даже в самом грубом приближении. Значения, выразимые через условия истинности, неразрывно связаны в естественных языках с прагматическими значениями. Таким образом, граница между семантикой и прагматикой размывается» [Там же: 222].

Из рассмотренных точек зрения на сущность прагматики языковых знаков следует, что она, во-первых, уже не противопоставляется семантике языковых знаков, а является ее особой разновидностью, отражающей «эгоцентрический фактор» в семантической системе языка,

и, во-вторых, носит и речевой характер, во многом зависимый от системных прагматических значений и созначений (коннотаций), в связи с чем можно говорить о собственно-прагматических и коннотативно-прагматических языковых значениях. И те и другие прагматические значения могут быть лексическими, словообразовательными и грамматическими.

В целом прагматика языковых знаков предстает в двух типах – в системно-языковой прагматике и речевой – и заключается в проявлении в передаваемой языковой информации позиции и точки зрения говорящего, его коммуникативных интересов, ориентации в мире – отсылки к сознанию его «Я» в ситуации общения, что и составляет содержание понятия лингвистического эгоцентризма. Таким образом, прагматику языковых знаков можно определить как отражение эгоцентризма говорящего в семантической системе языка и речи. При этом прагматические значения языковых единиц не всегда совпадают с прагматическими значениями речевых актов. Как замечает Ю.Д. Апресян, «во многих случаях иллокутивная функция высказывания не маркируется никакими собственно языковыми средствами, а восстанавливается адресатом на основании экстралингвистических знаний – об устройстве мира в целом, о текущей ситуации, о постулатах кооперативного общения. Так, императивное высказывание Поставьте, пожалуйста, вещи сюда интерпретируется как предложение (приглашение) в ситуации приема гостя и как требование в ситуации таможенного досмотра. Та же зависимость прагматической интерпретации от ситуации прослеживается и в других типах высказываний; ср. Все люди смертны (простое утверждение или утешение). Я буду там в семь часов (обещание или предсказание)» [Апресян 1995, I: 138—139]. Разумеется, разную прагматическую интерпретацию одних и тех же высказываний учитывает прежде всего говорящий, в чем проявляется его речевой эгоцентризм в условиях общения.

8.4. Типы и подтипы отражения эгоцентрического принципа в семантической системе языка

8.4.1. Отражение ориентационного эгоцентризма. Ориентационный эгоцентризм заключается в осознании и выражении говорящим своего положения (ориентации) по отношению к «не-я» в акте общения и зависит от выбираемых им точек отсчета рассмотрения «не-я» по отношению к себе. Эти точки отсчета определяют следующие разновидности ориентационного эгоцентризма.

1) Отражение коммуникативно-личного (персонального) эгоцентризма. Коммуникативно-личный эгоцентризм проявляется в определении говорящим участников/неучастников коммуникации как участников обозначаемого события или посессоров компонентов события путем указания либо на самого себя или группу лиц, в составе которых он находится, либо на адресата своей речи, либо на неучастника коммуникации. Это отражается в наличии в семантической системе языка соответствующих трехчленных личных и притяжательных местоимений ед. и мн. ч. (я/мы – ты/вы – он/они, мой/наш – твой/ваш – его/их), трехчленной глагольной категории лица ед. и мн. ч. (люблю/любим – любишь/любите – любит/любят), звательных форм сущ. (например, в чешском, украинском, древнерусском языках), функционально соотносительных с 2-м лицом, а также синтаксически обособленных обращений, функционально соотносительных с 2-м лицом. Поскольку участники коммуникации – это всегда люди, то лексическое и грамматическое 1-е и 2-е лицо содержат признак личности (персональности) или олицетворяемой неодушевленности. Поскольку неучастниками коммуникации могут быть и люди, и неодушевленные предметы, то лексическое или грамматическое 3-е лицо способно указывать на тех и других.

Все лексические и грамматические значения лица взаимосвязаны между собой: 1-е лицо предполагает 2-е, и наоборот, а оба эти лица предполагают 3-е лицо, которое указывает на внешний по отношению к двум коммуникативным лицам «некоммуникативный мир». Как уже отмечалось выше, такая система грамматических значений лица отражает тот факт, что в коммуникативном процессе люди всегда говорят о событиях, связанных с говорящими, адресатными собеседниками или некоммуникативными участниками.

Специфика речевого общения обусловливает также взаимообратимость употребления показателей лиц: «тот, кого я определяю как «ты», сам мыслит себя в терминах «я» и, обращаясь в «я», превращает мое «я» в «ты» [Бенвенист 1974: 264]. Такая взаимообратимость употребления потенциально возможна и между 3-м и остальными лицами в косвенной речи, ср. Отец спросил сына: Ты сдал экзамен по физике? и Отец спросил сына, сдал ли он экзамен по физике; Я сказал, что я рад его приезду и Он сказал, что он рад моему приезду.

2) Отражение коммуникативно-этикетного эгоцентризма. Коммуникативно-этикетный эгоцентризм (в широком смысле слова) проявляется в установлении говорящим характера своих социальных и личных отношений, речевого поведения и контакта с другими лицами в коммуникативном процессе. Этот эгоцентризм отражается в наличии в языке принятых для данного социума семантических формул и средств общения, выражающих коммуникативно-социальную ориентацию говорящего и тем самым его социальное взаимоотношение с другими лицами в акте общения: устойчивых выражений (типа До свидания. Пока. Позвольте откланяться. Спасибо. Благодарю Вас), вежливого «вы» в значении 2-го лица ед. ч., дружеского и фамильярного «ты», обращений по имени или имени и отчеству, экспрессивно-оценочных суффиксальных образований от собственных имен, выражающих и характер социальных и личных отношений говорящего (ср., например, Екатерина – Катя – Катенька – Катюша – Катька – Катюха), и др. Особенно показательно отражение коммуникативно-этикетного эгоцентризма в японском языке, в котором оно имеет грамматический"характер, выражающий различные отношения социальной иерархичности между говорящим и другими лицами по признакам пола, возраста, служебного положения, сферы услуг, родства, приятельства, см. [Холодович 1979: 54—82].

3) Отражение пространственно-локализирующего эгоцентризма. Пространственно-локализирующий эгоцентризм проявляется в определении говорящим по отношению 1) к своему местонахождению степени пространственной удаленности предметов (явлений, событий) действительности или их перемещения (к нему/от него),

2) к сторонам своего тела пространственного положения предметов или их перемещения.

1) Первая разновидность пространственно-локализирующего эгоцентризма отразилась в наличии в языке дейктических слов, указывающих на менее/более удаленные от говорящего предметы или их перемещения (к нему/от него):(вот) этот/(вон) тот, (вот) здесь/(вон) там, (вот) сюда / (вон) туда, (вот) отсюда / (вон) оттуда. Иначе говоря, слова этот, здесь, сюда, отсюда указывают на пространственное нахождение и непосредственное предметное (событийное) окружение говорящего, будучи семантически противопоставленными словам тот, там, туда, оттуда, указывающим на пространство, в котором не находится говорящий.

Эта система местоименных пространственных указаний стала семантической основой для ее использования в смысловой организации текста. Поскольку организация текста развертывается во времени и не имеет пространственных параметров, пространственные функции местоимений трансформируются в нем в особые текстовые функции, указывающие на степень отдаленности предметов (событий) во времени по отношению к говорящему как наблюдателю представляемых предметов и событий. Рассмотрим с этой точки зрения текстовые функции каждой семантически противопоставленной пары пространственных местоимений.

а) Местоимение этот в соответствии со своим пространственным указанием на предмет, наименее удаленный от говорящего, близко наблюдаемый им, замещает в тексте обозначение предмета, действия, события, упомянутого говорящим позднее (т.е. последним, не отдаленным от говорящего), чем обозначение предмета, упомянутого раньше (т.е. отдаленного от акта речи говорящего) и поэтому замещаемого местоимением тот: Ср. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. «Слава богу, – сказала эта, – насилу вы приехали» (Пушкин). Пришла телеграмма, что отец умер. Мы сошли с поезда и отправились в деревню. Этот печальный путь я запомнил надолго (Чехов) и Но человека человек Послал к анчару властным взглядом, И тот послушно в путь потек, И к утру возвратился с ядом (Пушкин). Настя и тут ей помогла: она сняла мерку с Лизиной ноги, сбегала в поле к Трофиму пастуху и заказала ему пару лаптей по той мерке (Пушкин).

Как показывает исследование Е.В. Падучевой [Падучева 1985: 126—127], местоимение тот вообще указывает на то из двух упоминаемых в тексте лиц, которое не является смысловой темой предложения, текста или фрагмента текста, т.е. выступает как отстраненное от смыслового развития сообщаемого: ср. Посоветуй Ивану взять секретаря, чтобы тот навел порядок в его бумагах; Он снимает перед ним шляпу, а тот и не смотрит на него. Однако и в этом употреблении местоимение тот указывает на отнесение событий к последующему временному плану по отношению к временному плану предыдущих событий и тем самым на отдаленные от говорящего как их наблюдателя, поэтому отстраненные от темы смыслового развития текста.

Таким образом, местоимение этот представляет в тексте замещаемое как будто наглядно воспринимаемое в акте речи, ориентированное на внимание и актуализированное в сообщаемой ситуации. Об актуализирующей функции этот свидетельствует и употребление его говорящим не для замещаемого в тексте предмета, а для представления в тексте реальных предметов как будто непосредственно данных при акте речи и тем самым актуальных для сообщения: Неужели вы думаете, что я не чувствую, как вам здесь должно казаться бедно... и смешно?этот лакей, который спасается от вас, как заяц; эта кухарка (Тургенев). То ему вспомнился Денисов... и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этой грязью и болезнями (Л. Толстой). Уж эти мне капризы! Ох эти модницы!Эта же текстовая функция местоимения этот проявляется при выражении им одновременности событий в один наблюдаемый временной отрезок: Занавес взвился, и в эту минуту застучали стулья в пустой ложе (Лермонтов). Мария Петровна готовилась уже спуститься вниз... как в это самое время откуда ни возьмись появился перед нею староста (Григорович). Приехал вас поздравить, дядя, – ответил Сергунька баском, выкатив при этом... глаза (А.Н. Толстой). Актуализирующая функция местоимения этот стала основой для выделительно-усилительного значения частицы это: Кто это пришел ? Это с детьми трудно, а одному ничего. Это куда же ты идешь? Ср. подобное значение частицы вот: Вот вас-mo мне и надо! Вот что я тебе скажу.

Рассмотренная текстовая функция этот определила образование от него союзного слова, указывающего на то, что предшествующее событие является причиной последующего события: типа На улице было холодно, поэтому я не пошел гулять. С этой же функцией связано употребление связки это перед предикатом в предложениях, идентифицирующих сущность субъекта путем отождествления его с выражаемым предикатом: типа Закон – это порядок. Жизнь – это борьба; ср. также: Чтение – вот лучшее ученье.

Напротив, местоимение тот, в соответствии со своей первичной пространственно-дейктической функцией, представляет в ситуации или замещает в тексте нечто отдаленное от акта речи или наблюдения. Эта функция проявляется в указании на временные моменты в прошлом (с тех пор, в ту пору, в то время, тогда) или на сдвиг повествования в план прошлого: Перед ним, во мгле печальной,

Гроб качается хрустальный, И в хрустальном гробе том Спит царевна вечным сном (Пушкин). У лукоморья дуб зеленый; Златая цепь на дубе том (Пушкин). Ягненок в жар– \ кий день зашел к ручью напиться; И надобно ж беде случиться, Что около тех мест голодный рыскал Волк (Крылов). Отнесение предмета к прошлому выражается местоимением тот и в сочетании с собственными именами: А вы —

Коля, тот самый Коля, неуклюжий, застенчивый и обидчивый Коля?...Какая странная встреча (Куприн). При обозначении в тексте нескольких связанных между собой действий местоимение тот может указывать на плюсквамперфектное значение формы прошедшего времени: ...дед его, великий муж, Имел пятнадцать тысяч душ. Из них отцу его досталась Осьмая часть – и та сполна Была сперва заложена, Потом в ломбарде продавалась... (Пушкин).

Признак отнесенности предмета к прошлому содержится и в образованных от тот, та, то, те отождествляющих местоимениях тот же (самый), та же (самая), то же (самое), те же (самые), указывающих на отождествление говорящим предмета с ранее известным ему предметом (ср. Он все тот же) и в частице тоже (ср. Он тоже уехал), указывающей на повторение действия, которое было совершено ранее другим субъектом.

В связи с тем, что местоимение тот указывает в тексте на нечто отдаленное (раннее) по отношению к чему-либо следующему, оно выполняет в сложном предложении функцию предваряющего (препаративного) соотносительного слова, содержание которого раскрывается в последующем придаточном предложении: типа Мы спорили о том, что... Я обратил внимание на то, что он взволнован. Он взял ту книгу, которую ему порекомендовал профессор. Эту же функцию выполняет и пояснительный союз то есть: До станции еще сорок километров, т.е. час езды. Ср. также причинное значение исторически образованных от тот союзов потому что, оттого что, основанное на указании на предшествующее событие как причину последующего события: Ему надо было быть в городе, потому он и выехал срочно. Мы давно не виделись, оттого мне стало грустно. Они синонимичны причинному союзу поэтому, образованному от этот, отличаясь признаком подчеркнутости причины (потому) или следствия (оттого), связанным, видимо, с отделительной функцией тот. Подобное отнесение к последующему времени содержится и в наречии потом в значении «спустя некоторое время, после, вслед за кем/чем-л.», исторически образованном от тот: Поработаем, потом отдохнем. Ср. образованное от этого наречия существительное потомок в значении «человек, по отношению к своим предкам, предшественникам».

б) Местоименное наречие здесь в соответствии со своим пространственным указанием на «место, где находится говорящий», замещает в тексте непосредственно предшествующее событие как одновременное другому событию, имея значение «в этом случае, при этом обстоятельстве»: Требования от писателя чистоты русского языка справедливы. Здесь только надо избегать педантизма (Федин). Высказывал свою мысль Федька коротко, в нескольких словах, но здесь все было обдумано и взвешено (Мамин-Сибиряк). Напротив, местоимение там в соответствии со своим дейктическим значением «не здесь» указывает в ситуации или замещает в тексте предмет (событие), отдаленный во времени от акта речи говорящего: Ты для него « Тарара» сочинил, Вещь славную. Там есть один мотив (Пушкин). Там будет видно. Ориентация местоимения там на план отдаленного будущего послужила основой для выражения им значения «потом, затем» по отношению к выражаемому в тексте предшествующему событию: Решено было, что сегодня Слава переночует в городе, а завтра с утра самостоятельно вернется на аэродром – на десятом номере трамвая, а там пешком (Н. Чуковский).

в) Местоименное наречие сюда в соответствии со своим пространственным указанием на направление перемещения предмета в непосредственную близость к говорящему (к здесь) замещает в тексте нечто предшествующее как включающее, содержащее в себе нечто последующее: Во всей этой компании, включая сюда и Евгения Константиновича с Прейном, есть только один порядочный человек (Мамин-Сибиряк). Напротив, местоименное наречие туда в соответствии со своим пространственным указанием на отдаленное перемещение предмета от говорящего замещает в тексте ранее названное и отдаленное от акта речи место перемещения: Он слышал, как в девичьей хате поднялся крик и визг, когда вошел туда Белецкий (Л. Толстой). Я собираюсь в Алжир, но ехать туда все мешает погода (Чехов). Отсюда возникла предваряющая функция туда в сложном предложении: Пойдем туда, где ручеек Виясь бежит зеленым лугом... (Пушкин).

г) Местоименное наречие отсюда в соответствии со своим пространственным указанием на перемещение предмета от говорящего замещает в тексте нечто предшествующее как основание, причину чего-либо последующего: Пени делаются из битой глины кое-как, трубы поэтому лопаются, а отсюда вечные пожары казачьих станиц (Мамин-Сибиряк). Отсюда заключаем следующее... Напротив, местоимение оттуда в соответствии со своим пространственным указанием на перемещение отдаленного предмета к говорящему замещает в тексте нечто предшествующее как отдаленное место направленности от него действия другого события: (Одинцова) стояла далеко в углу и глядела оттуда на Базарова (Тургенев). С запада ровною полосою поднимались густые белые тучи. Оттуда подул ветер (Вересаев). Иван Ильич медленно полез в карман, вытащил оттуда кусок хлеба и стал бросать птицам (А.Н. Толстой).

К эгоцентрическим пространственным словам относятся также прилагательные (наречия) близкий (близко) и далекий (далеко), выражающие менее и более удаленные расстояния от говорящего, воспринимаемые его зрением или слухом: ср. Близок локоть, да не укусишь (пословица). Морозный горный воздух сокращал расстояние, все казалось близким (Симонов). Наш разговор был прерван очень близким и резким собачьим лаем (Н. Тихонов). Солнце только что скрылось за горизонтом. Вершины далеких гор порозовели'в его закатных лучах (Арсеньев). Ни один звук не нарушал глубокой тишины, кроме далекого, утихающего тарахтенья телеги (Куприн).

2) Установление пространственного положения и перемещения предметов относительно сторон тела говорящего отразилось в наличии в языке названий, обозначающих следующие пространственные положения и направления:

а) впереди, вперед в значении «видимого пространства по линии прямого взгляда от себя» (видимо, от переноса названия перед в значении «видимой, лицевой стороны человека» на смежное с ней пространство, о чем см. [Шелякин 1998]), – позади, сзади, назад в значении «не видимого пространства, обратного впереди, вперед» (видимо, от переноса названия зад в значении «не видимой, спинной стороны человека, противоположной лицевой стороне» на смежное с ней пространство, ср. нем. Rucken – «спина» и zurück – «назад»);

б) направо/налево – в значениях «пространств в сторону от правой/левой руки» (названия правой и левой руки связаны с признаками более деятельной/менее деятельной руки).

В ряде языков пространственное положение и направление верх, вверх – низ, вниз ассоциировалось с названиями головы/ног или седалища. Однако во многих других языках обозначение этих пространственных отношений связано с названиями неба и земли или с направлениями от земли к небу/от неба к земле, см. [Шемякин 1967:42– 43].

Эгоцентрическая пространственная ориентация может метафорически замещаться предметной точкой отсчета или эгоцентрической ориентацией субъекта выражаемого события: идти впереди/позади всех; налево/направо от входа; далеко/близко от города; они близко подошли к лесу/ далеко зашли в лес.

4) Отражение темпорально-локализирующего эгоцентризма. Темпорально-локализирующий эгоцентризм проявляется в определении говорящим места существования события на линии времени по отношению к настоящему своего текущего бытия. Такое настоящее называется «переживаемым настоящим», которое перемещается «вперед» вместе с объективным временем, внешне проявляется во времени акта речи и является постоянным ориентиром для говорящего при определении местонахождения во времени событий, что отразилось в наличии в языке грамматических и лексических значений, выражающих локализацию событий во времени относительно этого ориентира.

Так, время событий, совпадающее с «переживаемым настоящим», с моментом речи, отразилось в значении настоящего времени грамматической категории времени и в значениях таких слов и словосочетаний, как теперь, сейчас, в настоящий момент, в настоящее время: ср. Куда ты идешь? Теперь он живет в другом городе. Не разговаривайте громко! В другой комнате спит ребенок. Сейчас, наверно, он сидит дома. Тем самым значение настоящего времени представляет событие как бытийно наличное, фактически данное в реальности, «бытийно открытое», доступное для наблюдения, контроля, эмпирического подтверждения и воздействия. Философы в этих случаях говорят о «подлинном», «непосредственном», «наличном» бытии реальности.

Время события, не совпадающее с «переживаемым настоящим», отразилось в значениях прошедшего и будущего времени грамматической категории времени и в лексических значениях слов, детализирующих эти категориальные временные планы (вчера, в прошлом году, давно, недавно и др., завтра, послезавтра и др.). Значение прошедшего времени локализует событие во временном периоде, который предшествует «переживаемому настоящему»: ср. Вчера я ходил в библиотеку. Раньше я жил и работал в другом городе и под. Значение будущего времени локализует событие во временном периоде, который ментально проецируется за «переживаемым настоящим»: ср. Завтра я пойду в библиотеку. Значения прошедшего представляют события в уже «закрытом бытии» как перешедшие из области объективной реальности в субъективную, а значения будущего времени представляют события в еще не «открытом», ментально опережающем «бытии».

Одновременность/неодновременность события с «переживаемым настоящим» может иметь разную степень, вплоть до минимальной. Так, грамматическое значение настоящего времени может выразить полную и неполную одновременность события и течения «переживаемого настоящего. Например, грамматическое значение настоящего времени в спортивных репортажах о смене событий, происходящих в моменты высказываний о них, выражает полную одновременность наблюдаемого говорящим события и его «переживаемого настоящего» (ср. Судья дает свисток, футболисты начинают игру...), а в высказываниях о событиях, начавшихся в более ранние или включающих более поздние временные моменты по отношению к моменту «переживаемого настоящего», выражает неполную одновременность события и «переживаемого настоящего» (Я здесь сижу уже с утра. Смотри, восходит луна/на улице идет дождь). Подобным же образом неодновременность события и «переживаемого настоящего» может иметь разную степень их временной отдаленности друг от друга (прошедшего и настоящего, будущего и настоящего): ср. В прошлом году/в прошлом месяце проходил праздник песни; но Ты только что (несколько секунд назад) сказал, что...; (Марья Алексеевна)'. Да право, маменька, минуты через две все узнаем (Гоголь). (Лиза)'. Переведу часы, хоть знаю, будет гонка, заставлю их играть (лезет на стул, передвигает стрелку, часы бьют и. играют) (Грибоедов).

Определенные трудности представляет собой интерпретация значения настоящего времени с точки зрения одновременности события и «переживаемого настоящего» в тех случаях, когда оно выражает неограниченно-повторяющиеся, длительно-постоянные, узуальные, обобщенные, «всевременные» («вечные истины») события, не происходящие в момент «переживаемого настоящего»: типа Я каждый день хожу в библиотеку. Она работает в школе/учится в университете. Железо хорошо куется. Смелость города берет (пословица). Рыбак рыбака видит издалека (пословица). Земля вращается вокруг солнца. Волга течет на юг. В таких высказываниях выражается одновременность «переживаемого настоящего» говорящего с его рациональным знанием о реальном существовании, «открытом бытии» для него указанных характеристик событий (их повторяемости, постоянства, обобщенности, захватывающих план прошлого и будущего, без чего немыслимы сами эти понятия).

Таким образом, «переживаемое настоящее» говорящего служит для него ориентиром в определении настоящего, прошедшего, будущего времени как времени реального бытия («открытого бытия»), уже или еще не «открытого бытия», в которых существуют события. В этой системе временных значений особое положение занимает настоящее время: оно является «средним временным планом» между планами прошедшего и будущего как продолжающим прошлое и направленным на будущее.

Время событий по отношению к «переживаемому настоящему» принято называть абсолютным временем. Замена этого ориентира другой точкой отсчета определяет относительное время, по отношению к которому устанавливаются одновременные, предшествующие и последующие события (действия). Ср. Все смотрели, как разворачиваются и заходят с тыла самолеты (Федин). Я часто вспоминаю, как мы отдыхали вместе. На деревьях сидели щеглы. Так они будут сидеть целый день. В русском языке, в отличие от других языков, нет специальных форм для выражения относительного действия, в этих целях он использует формы абсолютного времени.

8.4.2. Отражение событийно-интерпретирующего эгоцентризма. Этим термином мы называем тип эгоцентризма, который заключается в характеристике говорящим сообщаемого события или его компонентов. Эта характеристика отражает многообразие точек зрения (аспектов), с позиции которых говорящий интерпретирует сообщаемое им событие или его компоненты, и может быть представлена в следующих ее основных подтипах:

1. Интерпретация сообщаемого события или его компонентов с точки зрения истинности/ложности по отношению к реальной действительности, что отражается в наличии в языке моделей утвердительных и общеотрицательных/частно-отрицательных предложений, выражающих соответствие/несоответствие предиката субъекту или отрицание какого-либо компонента события (типа: Он читал/не читал эту книгу. Он читал не книгу, а журнал).

2. Интерпретация сообщаемого события с точки зрения известности/неизвестности (наличия у говорящего достаточной/недостаточной информации о сообщаемом событии или его отдельных компонентах). Эта интерпретация отразилась в наличии в языке моделей вопросительных и утвердительных предложений разного типа.

3. Интерпретация сообщаемого события или его компонента с точки зрения их реального наличия/отсутствия. Данный тип интерпретации является мыслительной операцией говорящего по установлению бытийной связи между сообщаемым и реальным сообщением и выражается моделями утвердительных и общеотрицательных/ частно-отрицательных предложений, выражающих наличие/отсутствие связи между предикатом и субъектом или между предикатом и другими компонентами события: Он читал/не читал эту книгу. Он читал не книгу, а журнал. Она ходила не в школу, а в библиотеку. Не я, а мой брат был там. Я был там не вчера, а сегодня.

При отрицании связи между предикатом и субъектом события выражается отсутствие (отрицание) самого события в действительности, поэтому такие предложения называются общеотрицательными. При отрицании связи между предикатом и другими компонентами (кроме субъекта) события выражается отсутствие (отрицание) не самого события, а только его части, поэтому такие предложения называются частно-отрицательными.

Любое сообщаемое событие является утвердительным или отрицательным (общеотрицательным или частно-отрицательным). Утвердительные предложения, в отличие от отрицательных предложений, не имеют в русском языке особых показателей. Они воспринимаются как утвердительные в связи с отсутствием в них показателей отрицания.

4. Интерпретация сообщаемого события с точки зрения его отношения к объективной действительности:

а) как события, относящегося к объективной действительности, что отражается в наличии в языке изъявительного наклонения;

б) как события, относящегося только к субъективной (ментальной, «ирреальной») действительности, противопоставленной объективной действительности, что отражается в наличии в языке сослагательного наклонения: Если бы он пришел, то ничего бы не случилось = Он не при-шел, и что-то случилось; в) как ментального события, побуждаемого к реализации в объективной действительности или желаемого, проектируемого для осуществления в реальной действительности, что отражается в наличии в языках повелительного и желательного наклонений (о специфике значений сослагательного наклонения см. [Шелякин 1999].

5. Интерпретация сообщаемого события с точки зрения модуса его реализации в объективной и ментальной действительности:

а) как события необходимого (с точки зрения аподиктической модальности) в объективной и ментальной ' действительности, что отражается в наличии в языке моделей предложений с модальными словами типа должен, надо, нужно, обязан, необходимо, вынужден и др. в сочетании с инфинитивами; модальность необходимости, в свою очередь, подразделяется на алетическую, выражающую необходимую связь предикативного признака с субъектом предложения, вытекающую из природы, существа самого субъекта предложения (Затмение солнца должно/ должно бы наступить в три часа), и на деонтическую, выражающую необходимую связь предиката с субъектом предложения, предписанную со стороны других лиц (Ты должен, обязан/должен бы, обязан был бы вовремя приходить на работу);

б) как события возможного в объективной и ментальной действительности, что отражается в наличии в языке моделей предложений с модальными словами типа мочь, можно и др. в сочетании с инфинитивами; модальность возможности также подразделяется на алетическую (Он может, мог бы поднять этот вес) и деонтическую (Вы можете, могли бы прийти ко мне завтра);

в) как события действительного в объективной и ментальной действительности (с точки зрения ассерторической модальности – букв, «утвердительной», т.е. модальности, утверждающей наличие события), что отражается в наличии в языке моделей предложений без модальных слов необходимости и возможности.

6. Интерпретация сообщаемого события с точки зрения степени знания о нем говорящего (эпистемической модальности), что отражается в наличии в языке модальных слов, выражающих разную степень достоверности или проблематичности знания говорящего о сообщаемом событии: конечно, несомненно, очевидно, разумеется, действительно, в самом деле, бесспорно, уверен; может быть, возможно, вероятно, вряд ли, наверно, пожалуй, думается, кажется, как представляется, похоже, что... и др. К ним примыкают глаголы, которые в форме 1-го лица выполняют функцию ослабленного утверждения или заключения, а не мыслительные операции: Я полагаю, предполагаю, из этого я заключаю, что... Если эти глаголы употребляются в форме 2.-го лица, то они выражают повторение того, что было высказано каким-либо «ты» (Так ты полагаешь, предполагаешь, что...). В форме 3-го лица они выражают только простую констатацию факта, см. [Бенвенист 1974: 297—298].

7. Интерпретация сообщаемого события с рационально-ценностной точки зрения, что отражается в наличии в языке особого класса слов, словосочетаний, оценочно-событийных предложений: Курить – вредно. Говорить об этом стыдно. Жаль, что он не придет. К сожалению, его не пригласили на встречу. К несчастью, он заболел и под. При отсутствии указания на субъект оценки, не совпадающий с говорящим (ср. по его мнению, по словам кого-л., как он сказал и под., а также в соответствующих контекстах), выражаемая оценка всегда принадлежит говорящему, который может представлять и разделяемые им существующие нормативные оценки. Сама оценка события может иметь разный характер (нравственный, рациональный, модальный) и предполагает его ментальную объективизацию (абстрагированность).

8. Экспрессивная интерпретация события или его компонентов, заключающаяся в намеренно подчеркнутом (усилительном) выделении означаемого для воздействия его на слушающего/читающего, что отражается в наличии в языке разнообразных языковых знаков, означаемые которых выражают интенсифицированные реакции, впечатления, психические и физические состояния говорящего, вызываемые у него сообщаемыми реалиями. Это выражение всегда сопровождается положительными или отрицательными оценками, что проявляется в наличии соответствующих оценочных коннотаций. В отличие от ценностной интерпретации сообщаемого события, при которой говорящий оценивает его с позиции общей значимости (хорошо/плохо), экспрессивная интерпретация имеет косвенный оценочный характер. Таким образом, в термине «экспрессивный» (букв, «выразительный») содержится указание на выражение интенсифицированных субъективных реакций и состояний говорящего, связанных с его оценочным отношением.

Понятие экспрессивности является более широким по объему, чем понятие эмотивности (эмоциональности) в узком смысле слова, поскольку первое не всегда связано с выражением только эмоций, охватывая любое подчеркнутое выделение означаемого. Такова, например, экспрессивность, выражаемая повтором слов (синий-синий, шел-шел), инфинитивом в побудительной функции (Встать! Сесть!), звукоподражательными словами типа трах!прыг! цап!

Экспрессивные значения и коннотации свойственны многочисленным языковым средствам всех уровней. Особенно богат ими лексический уровень с его словообразовательной системой. Это, в частности, существительные, обозначающие лиц, вызывающих отрицательное и положительное отношение (ср. подлец, негодяй, мошенник, каналья, зачинщик, делец, позер, пособник и т.д., но молодец, сподвижник, весельчак, герой и т.д.), оценочные прилагательные и наречия (ср. прекрасный, великий, замечательный, чудесный и др., но жуткий, противный, неприятный к под.), суффиксы субъективной оценки существительных и прилагательных (ср. работничек, голосочек, арбузик, пальтишко, папенька, жарища и т.д., миленький, хорошенький, большущий и т.д.), оценочные глаголы (ср. шататься, шляться), оценочные междометия (ср. Ого! Вот так так! Ну и ну!), отдельные группы усилительных частиц (Вот певец! Что за фамильярность! Так бы я и пропустил тебя без билета!), интонация (ср. Какое это дерево!— выражает интенсифицированную отрицательную оценку. Полюбить в пятьдесят лет! — выражает удивление с отрицательной оценкой).

Есть все основания считать, что доминирующей функцией предикатных кратких форм прилагательных в современном русском языке является субъективно-экспрессивная функция, см. [Казавчинская 1989]. Их назначение заключается в выражении интенсификации предикативного признака, обозначенного оценочными качественными прилагательными, в состав которых входят и параметрические прилагательные, связанные с идеей количества (высок, велик, низок, далек и др.). Ср. толкование А.М. Пешзсовским примера из пьесы А.П. Чехова «Три сестры»: «Ты, Маша, злая», «Ты, Маша, глупая», «сказать ты зла, ты глупа есть уже оскорбление, и тем тоном, каким говорятся вышеприведенные реплики у Чехова, это сказать нельзя, в частности, в данном контексте это было бы абсолютно невозможно. Здесь мы видим в краткой форме большую категоричность... Ты зла – это голое констатирование факта, к которому не идет дружеский тон...» [Пешковский 1956: 226]. То, что А.М. Пешковский определяет как оскорбление, категоричность, по сути дела, и есть интенсифицированная оценка с коннотацией отрицательного отношения.

Функциональный диапазон экспрессивных значений и коннотаций очень широк: они выражают удивление, восхищение, уважение, иронию, неодобрительность, презрительность, грубость, нежность, радость и др. по отношению к сообщаемым реалиям.

9. Интерпретация говорящим компонентов сообщаемого события с точки зрения их референтной отнесенности, что отражается в наличии в языке особых средств, указывающих на: а) определенную/неопределенную,

б) несущественную и в) обобщенную референцию компонентов события.

а) Определенная/неопределенная референция компонентов события заключается в указании либо на индивидуальный (известный), выделенный из класса подобных предмет, единственный в данной ситуации (на референтную определенность), либо на некий впервые вводимый, невыделенный или неизвестный предмет как один из подобных предметов (референтная, неопределенность).

В ряде языков эти указания выражаются служебными словами – определенными и неопределенными артиклями (в английском, французском, немецком, болгарском и др. языках). В безартиклевых языках артиклевая референтная определенность/неопределенность предметного компонента выражается различными средствами: например, в русском языке функцию неопределенного артикля выполняет слово один (ср. Я вчера встретил одного человека, и он сказал...), порядок слов (конечная позиция в предложении обычно связывается с неопределенностью, ср. Он отдал жене подарок и Он отдал подарок жене) и др.

В семантической системе русского языка имеются особые неопределенные местоимения, указывающие на нечто известное, определенное для говорящего и неизвестное, неопределенное для партнера по коммуникации (местоимения кое-что, кое-кто), на нечто неизвестное, неопределенное для говорящего (вопросительные местоимения и местоимения с элементом -то: кто ?, что ?, кто-, то, что-то, какой-то и под.), на нечто нефиксированное (невыбранное) из множества для говорящего (местоимения с элементам -нибудь/-либо: кто-нибудь, кто-либо, что-нибудь, какой-нибудь и под.).

б) Несущественная референция компонентов события заключается в отвлечении от однозначного обозначения предметов в данной ситуации в целях сосредоточения внимания на ее предикатном компоненте: для говорящего актуальным, существенным является сообщение о действиях, а не об их предметных связях. Этот тип референции обычно также называют неопределенной, в частности неопределенно-личной, выражаемой, например, в русском языке предложениями без вербально выраженного субъекта, типа В магазин привезли новые товары, У нас поговаривают, что... (с глагольными предикатами в форме 3-го лица мн. ч. или форме прошедшего времени мн. ч.). Однако наблюдения над употреблением в речи подобных предложений показали, что они не всегда указывают на неопределенность предметного референта для говорящего или партнера по коммуникации: ср. Мне сказали, что... (говорящий определенно знает, кто сказал, но он намеренно скрывает от слушающего свое знание). Может быть, меня покормят обедом? (в ситуации, когда говорящий и слушающий определенно знают, кого просят накормить). А к тебе опять пришли... (говорящему и слушающему известно, о ком идет речь, но говорящий в целях «интимности», «конспиративности» информации не называет субъекта действия). Поэтому было высказано мнение, что неопределенно-личные предложения выражают несущественность для говорящего в данной ситуации указания на определенность их субъектов действия и сосредоточивают внимание на самом проявлении действия, см. [Грамматика русского языка 1954, II, Ч. 2: 5—6; Гвоздев 1968: 89; Шелякин 1991: 62—72].

Отличие несущественной референции от неопределенной референции предметных компонентов состоит в том, что при несущественной референции говорящий отвлекается от идентификации предметного референта и его количественной отнесенности (ср. Уже принесли понту. За лето школу отремонтировали и покрасили).

В русском языке несущественная референция предметных компонентов выражается синтаксическими конструкциями, в которых отсутствует вербальное обозначение производителя или объекта действия:

– особым типом простых предложений со значением несущественной референции лица, выступающего в качестве субъекта предложения; такие предложения называются односоставными «неопределенно-личными предложениями», поскольку в них субъект действия выражен не отдельным словом, а глагольной формой лица (примеры см. выше);

– двучленными пассивными конструкциями, в которых отсутствует обозначение производителя действия: Этот дом был построен в 1930 году. Вопрос о ценах сейчас обсуждается в парламенте; ср. трехчленные пассивные конструкции Этот дом был построен известным архитектором в 1930 году. Вопрос о ценах сейчас обсуждается особой комиссией парламента;

– безличными конструкциями с пассивными формами предикатов: Других кандидатур на собрании не называлось. Никаких переговоров пока не велось. Что тут можно было еще сделать? Вам отказано в просьбе. Вам же было сказано.

— синтаксическими конструкциями с отсутствующими обозначениями объектов: Если любят, то прощают. Дают – бери, бьют – беги.

в) Обобщенная (генерализованная) референция компонентов события заключается в представлении их говорящим как качественно недифференцированного множества. В русском языке этот тип референции выражается:

– обобщенными местоимениями все, каждый, любой, всякий, никто/ничто, некого, никакой, ничей, нигде, некуда, имеющими свои специализированные указательные функции;

– особым типом простых предложений с глагольными предикатами обычно в форме 2-го лица ед. ч. без вербально выраженного субъекта предложения; такие предложения принято называть односоставными обобщенно-личными (точнее было бы – обобщенно-адресатными предложениями), поскольку их обобщенные субъекты выражены не отдельным словом, а глагольной формой: Что посеешь, то и пожнешь. Тише едешь – дальше будешь. Слезами горю не поможешь. Береги честь смолоду.

Обобщенно-личные предложения могут быть и двусоставными, когда обобщенный субъект выражен в них местоимениями ты/вы: Когда ты молод, все кажется прекрасным. Нелегко сознаться, что ты неправ. Обобщенно-личная референция – это, по сути дела, расширенная до всего множества несущественная референция, поэтому она может выражаться без вербально выраженного субъекта предложения и предложениями, которые обычно выражают неопределенно-личную референцию (ср. Лежачего не бьют. С женщинами так не обращаются. Цыплят по осени считают). Встречаются также предложения, в которых обобщенно-личный субъект выражен местоимением мы или формой 1-го лица мн. ч.: Все-то мы сутра чего-то ждем... (М. Алигер). Отчизне послужим в бою за честь и свободу свою (М. Алигер).

10. Приорететно-смысловая интерпретация компонентов структуры события с точки зрения их коммуникативной важности. Например, эта интерпретация отражается в наличии в языке грамматической категории действительного и страдательного залога, фокусирующей в определенных ситуациях и текстах либо субъект, либо объект действия. Ср. Он построил этот дом в 1930 году – Этот дом был построен в 1930 году – Этот дом был построен им в 1930 году. С базара привозили полную телегу березок и травы, – березки расставлялись в углах комнаты, подвешивались на притолоках дверей (Федин); Вообще там денег тратить не любили, и как ни необходима была вещь, но деньги на нее выдавались всегда с великим соболезнованием (Гончаров).

8.4.3. Отражение информационно-интерпретирующего эгоцентризма. Этим термином мы называем тип эгоцентризма, который заключается в способах представления говорящим самих сообщений о действительности. Эти способы отражают разные точки зрения (аспекты), с позиций которых говорящий характеризует свое сообщение, и могут быть сведены в следующие разновидности.

1. Информационно-авторизованнак интерпретация, заключающаяся в представлении говорящим своих сообщений с точки зрения их принадлежности определенному источнику информации. Таким источником может быть либо сам говорящий, исходящий из своих знаний, опыта, наблюдений или умозаключений, либо другой говорящий. Во втором случае сообщение основано на чужом утверждении, мнении или чужом рассказе о событии и может сопровождаться недоверчиво-неодобрительным отношением говорящего.

При отсутствии указания на чужой информативный источник говорящий представляет себя в качестве источника информации и несет ответственность за сообщаемое. Дистанцирование говорящего от чужого источника информации отражается в наличии в языке особых средств выражения чужой информационной авторизации.

К ним относятся специальная грамматическая категория засвидетельствованности (эвиденциальности) в ряде языков (болгарском, эстонском и др.), некоторые частицы (таковы в русском языке дескать, якобы, мол, де), вводные словосочетания, выражающие чужую информацию (как говорят ученые, как утверждают специалисты, по его словам и под.), неопределенно-личные синтаксические „ конструкции с глаголами речи типа говорят, сообщают; что...

Информационную авторизацию, принадлежащую говорящему или другим лицам, выражают также, по терминологии Ю.Д. Апресяна [Апресян 1995, И: 114—133], путативные глаголы (лат. puto — «размышлять, взвешивать, считать»): считать (что), допускать (что), думать (что), находить (что), полагать (что), признавать (что), рассматривать (как), расценивать (как), квалифицировать (как) и др. Они вводят информацию о точке зрения либо говорящего (при их синтаксическом отнесении к 1-му лицу), либо других лиц (при их синтаксическом отнесении ко 2-му и 3-му лицу) на сообщаемые реалии или события: ср. Он считает, находит, полагает, думает, что гулять в дождь удовольствие. Я оцениваю его поступок как недоразумение. Они квалифицируют их действия как провокационные. Подобную функцию выполняют вводные слова (типа по его мнению, с его точки зрения, на его взгляд, в его понимании и др.).

2. Интерпретация говорящим своего сообщения с точки зрения особенностей манеры словесного выражения, что отражается в наличии в языке метатекстовых вводных слов и словосочетаний с семантическими компонентами «говорить» и «как говорить»: иначе говоря, другими/иными словами (говоря), короче (говоря), откровенно говоря, грубо/мягко говоря, сказать по правде, одним словом (говоря), вообще говоря, кроме шуток (говоря), без преувеличения (говоря), так сказать, прямо сказать, в сущности говоря, между нами говоря, проще говоря/сказать, сказать по совести, вернее сказать; лучше сказать, честное слово и др.

3. Интерпретация говорящим своих сообщений с точки зрения, их смысловых отношений и связей между собой в тексте с целью обращения внимания адресата на отдельные информационные компоненты изложения, что отражается в наличии в языке метатекстовых слов и словосочетаний, особых глаголов, синтаксических конструкций, выделяющих в тексте соответствующие компоненты. К ним относятся: слова и словосочетания кроме того, к тому же, вдобавок, притом, следовательно, итак, впрочем, напротив, начать с того, то есть, например, во-первых, во-вторых..., впрочем, таким образом, в конце концов, во всяком случае, главное, кстати говоря, стало быть, что важнее, что существенно и др., безличные конструкции с глагольными словосочетаниями, если они употребляются без контекстуального выражения 2-го и 3-го лица, типа следует отметить, надо заметить, приходится признать, необходимо добавить и др.

8.4.4. Отражение информационно-актуализирующего эгоцентризма. Этим термином мы называем тип эгоцентризма, который заключается в выделении говорящим в своих сообщениях наиболее значимой, актуальной для партнера по коммуникации части информации, что проявляется в информативном (коммуникативно-актуальном) членении сообщений на тему (менее значимую часть информации) и рему (наиболее значимую часть информаций) в условиях речевой ситуации или контекста. Хотя актуальное членение сообщений считается обычно феноменом речи, оно осуществляется при помощи специальных языковых средств и правил: порядка слов, интонации, фразового ударения, ряда частиц, особых синтаксических конструкций.

При актуальном членении своего сообщения говорящий всегда исходит из предполагаемого им фона знаний адресата (презумпции той или иной его осведомленности) как исходной информации для введения актуальной информации, без чего сообщаемое не может быть понятым. В этом заключается эгоцентризм информативной структуры сообщения: говорящий контролирует и организует информативную структуру своего сообщения с учетом исходной информированности адресата, которая в условиях речевой ситуации и контекста может изменяться, что создает «обратную связь» адресата с говорящим.

1. В соответствии с информативной исходностью темы, она обычно занимает в сообщении начальную позицию по отношению к последующей реме. Такой порядок следования темы и ремы принято называть нейтральным, поскольку он отражает обычное движение мысли от исходной информации к информации, связанной с ней. Поэтому нейтральный порядок следования темы и ремы воспринимается как «естественный», «автоматический», обеспечивающий актуальное членение, которое можно назвать нейтральным. Оно характеризуется не только указанным порядком следования темы и ремы, но и интонационными признаками: слабым фразовым ударением (т.е. слабо усиленным ударным слогом в конечном слове), нисходящим (в повествовательных предложениях) или восходящим (в вопросительных предложениях) тоном, паузой между темой и ремой и некоторым повышением тона при произнесении темы: ср. Он/живет в Москве. Он/живет в Москве?

«Тематическое» данное может быть известно адресату:

а) из реальной или коммуникативной ситуации, когда адресат определенно знает, о ком/о чем или в связи с чем идет речь: Мне /нездоровится. В этом доме /живет известный писатель. Мою книгу /уже опубликовали. Сейчас перед вами выступит/артист Иванов. Волк/ – хищное животное. Автор романа «Рудин» /– И. С. Тургенев;

б) из обшей с говорящим пространственно-временной ориентации в мире: Сегодня в Петербурге /состоится митинг. Завтра я/ поеду в командировку. Ежегодно в это время /повышается дневная температура;

в) из общего с говорящим знания о наличии пространственно-временного аспекта действительности, в который вводится существование события: Жил-был король и было у него два сына... /Не существует ничего невозможного. /Была зима 1941 года; в таких сообщениях выступает «нулевая» (или «скрытая») тема, которая может иметь в виду и определенный пространственно-временной фрагмент мира: – Да ты какое же место хотел занять? – Яне знаю, дядюшка, какое бы. /Есть места министров, – говорил Петр Иванович, – товарищей их, директоров (Гончаров), речь идет о Петербурге времени диалога. Что случилось ? – /Часы упали (речь идет о случившемся в квартире). Смотри, /заяц бежит;

г) из предыдущего текста: В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой крышей и с темными окнами. Этот дом /назывался постоялым домом (Чехов). Однажды я пробрался на одну из литературных сред. Писатели /собирались в старом особняке (Паустовский), говорящий рассчитывает на то, что адресат знает, что такое «литературные среды». В дальнем конце сада стояла старая заброшенная мельница. Колеса/давно уже стерлись (Короленко), говорящий рассчитывает на то, что адресат знает, какие детали имеет мельница.

Следует отметить, что не любое «данное» в ситуации или контексте служит темой сообщения: например, в предложениях Газеты /давно писали об этом, Он /внимательно посмотрел на него в составе ремы содержатся «данные» об этом и на него. Тема сообщения всегда является коммуникативным фокусом, на котором сосредоточено внимание говорящего для введения последующей информации. В приведенных примерах в качестве такого фокуса служат субъекты предложений, а не дополнения. Коммуникативно-фокусирующая функция темы может быть усилена частицами и особыми синтаксическими оборотами: ср. Она любила его спокойный, ласковый тон в деревне. В городе же /он постоянно казался беспокоен и насторожен (Л. Толстой). Что касается меня, /то я остаюсь здесь.

Говорящий может вводить для адресата и не подготовленную ни реальной ситуацией, ни контекстом тему сообщения. Например, Л.H. Толстой в своих «Русских книгах для чтения» часто начинает рассказы такой темой: Муравей /спустился к ручью: захотел напиться... Слепой и глухой /пошли в чужое поле за горохом. Глухой сказал слепому... Несомненно, что в таких случаях используется стилистический прием, обеспечивающий выбор определенной повествовательной манеры изложения и постулирующий известность для адресата того, что служит темой предложения.

При нейтральном актуальном членении говорящий не механически подразделяет информацию на тему и рему, а распределяет ее по принципу порционного возрастания, имеющего свой «информационный пик», который несет на себе последнее в рематической части сообщении слово: ср. Я /читал эту книгу. Он /живет в Таллине. Подобным же образом и тема сообщения может подразделяться по степени возрастания информативности: то слово, которое ближе стоит к реме, обладает большей степенью информативности, чем слова, дальше отстоящие от ремы. Например, в предложении Вчера я /ходил на концерт последовательность слов в теме отражает сочетание более широких ио объему слов с более узкими по объему и тем самым возрастание степени информативности, поскольку чем уже значение слова, тем оно более информативно.

2. При нейтральном актуальном членении сообщений выделяются следующие коммуникативные типы предложений:

а) Предикат (весь предикатный состав) вводит актуальную информацию при данном субъекте предложения (субъектном составе): Наша команда /победила. Собрание /не состоялось. День/был теплым. Такие предложения можно назвать интродуктивно-предикатными. В них субъектно-предикатный состав полностью совпадает с нейтральным актуальным членением, поэтому есть все основания считать субъект и предикат предложения в своих истоках грамматикализованными темой и ремой предложения. Интродуктивно-предикатные предложения могут иметь в своем начальном составе обстоятельственные или объектные детерминанты, а также дополнения объектов, входящие вместе с субъектом предложения в единую сложную тему: К вечеру дождь /перестал. Из Москвы мы / поехали в Орел. Из-за плохой погоды мы /вернулись домой. Для тебя он /самый умный. Мальчиком я /больше всего любил математику. В 25 лет он /уже был известным музыкантом. Статью я /уже прочитал. Свою дачу мы/продали. Об этом мы /слышим впервые. На меня кто-то /смотрит. В этих случаях компоненты сложной темы фокусируют информацию, по отношению к которой акцентируется предикатная рема.

б) Предикат может вводить актуальную информацию о наличии, существовании, проявлении или принадлежности того, что обозначается субъектом предложения в данных пространственно-временных рамках или в сфере данного лица: На дворе /раздался крик. В лесу /запели птицы. У меня /есть хороший друг. /Был 1985 год. Такие предложения можно назвать интродуктивно-субъектными. Их разновидностью являются предложения, в которых выражается модальная необходимость, нужность наличия или принадлежности субъекта предложения кому/чему-либо или какой-либо области бытия: Заводу /требуются сварщики. Миру / – мир. Делу/ – время, потехе/– час.

в) Субъект (субъектный состав) предложения как рема идентифицирует (впервые устанавливает для адресата) носителя данного (тематического) действия, состояния: Эту картину нарисовал /Репин. Любовь к литературе мне привили /мои родители. Помог ему в это тяжелое время /его школьный товарищ. Кто там сидит? – /Известный певец Иванов. Такие предложения можно назвать субъектно-идентифицирующими. Они подразделяются на две разновидности: объектно-фокусирующие, когда внимание сосредоточено на данном (тематическом) объекте и тем самым его обозначение выносится в начальную позицию предложения (Эту историю мне рассказал /мой давний друг), и на предикатно-фокусирующие, когда внимание сосредоточено на предикате и тем самым он выносится в начальную позицию предложения (Шила это платье /прекрасная портниха. Рассказал мне эту историю /старый моряк).

г) Субъект и предикат (или их составы) предложения как общая рема могут вводить актуальную информацию по отношению к тематическому дополнению объекта: Актер шел по улице. Его /узнавали, на него смотрели прохожие. Картина художника имела большой успех. Одну из них /приобрел местный музей. Школу /уже готовят к учебному году. Меня/укусила собака. Его/вызвали в ректорат. Такие предложения можно назвать интродуктивно-предикатно-субъектными.

д) Дополнение объекта (в том числе с зависимыми словами) может вводить актуальную информацию об объекте данного (тематического) субъекта и его предиката: О чем вы с ним говорили? – Мы говорили /о предстоящей нашей поездке. Что вы купили ? – Я купил /шарф и перчатки. Такие предложения можно назвать объектно-идентифицирующими.

е) Обстоятельство (обязательное или факультативное) и факультативное дополнение объекта может вводить актуальную информацию о данном (тематическом) событии в целом: Когда начинается,спектакль?– Спектакль начинается /в 8 часов вечера. Где вы тогда жили ? – Я жил тогда /в Воронеже. Для кого вы купили книгу? – Я купил книгу /для сына. Чем похож сын на мать? – Он похож на мать /манерой говорить. Такие предложения можно назвать соответственно обстоятельственно-идентифицирующими и объектно-уточняющими.

Нейтральное актуальное членение сообщения служит основой для его изменения в .экспрессивное актуальное членение, при котором говорящий выделяет рему с целью подчеркнутого утверждения актуальной информации. Например, ответ на вопрос Кто написал роман «Мать»? может иметь нейтральное актуальное членение (Роман «Мать» написал /Максим Горький) и экспрессивное актуальное членение (Максим Горький /написал роман «Мать»).

Экспрессивное актуальное членение выражается при помощи либо изменения нейтрального, порядка следования темы и ремы на обратный порядок их следования, либо интонационного выделения ремы без изменения нейтрального порядка следования темы и ремы: ср. Он/ живет в Москве, а не в Петербурге. В русском языке интонационное выделение ремы часто взаимодействует с изменением нейтрального порядка следования темы и ремы: либо рема предшествует теме, либо вся рема или часть ремы выносится в сторону начала сообщения: ср. Ты кого зовешь?– Петю /зову. Где он?– В деревню /он уехал. С ним интересно говорить: умный /он. В качестве самостоятельных или дополнительных средств экспрессивного актуального членения предложения могут выступать местоимения, особые указательно-выделительные частицы, повторы слов: Каким громадным чудовищем должна была ему казаться /собака (Тургенев). Как сильно пахнет /полынь надежах (Тургенев). Какая сегодня прекрасная /погода! Это вы поставили его под выстрел, вы!/(Горький). Точно узнать о расположении отряда я мог только в Бресте (Паустовский). Егорушка думал именно об этом человеке (Чехов).

Экспрессивное актуальное членение и его функции реализуются в пределах, тех же коммуникативно-функциональных типов, которые выделяются при нейтральном актуальном членении, и служат для выражения различных экспрессивных оттенков, сопровождающих рему сообщения: Странный человек был /этот господин Пигасов (Тургенев). Не спится/Иудушке: целые массы пустяков обступили его изголовье и давят его (Салтыков-Щедрин). Чего ждала эта теплая, эта заснувшая ночь? Звука/ждала она; живого голоса /ждала эта чуткая тишина – но все молчало (Тургенев). Вот она подошла к нему, он и не слышит. Положила ему руку на плечо: вздрогнул/Лойко (Горький). Кто рассказал?– Ванин/рассказал (Симонов). России/мы присягали, а не Керенскому (Паустовский).

3. Следует отметить некоторые особенности актуального членения вопросительных и побудительных предложений.

3.1. В содержании вопросительных предложений выделяется искомая информация (рема) и известная информация (тема). Искомая информация выражается вопросительными словами вместе с вопросительной интонацией или только вопросительной интонацией, выделяющей резким повышением тона то слово, к которому относится вопрос: Куда (рема) ты идешь? Нравится ли (рема) вам здесь? Ты идешь (рема) со мной?

Если вопросительное предложение употребляется без вопросительных слов, то его актуальное членение подчиняется правилам либо нейтрального, либо экспрессивного членения повествовательных предложений. Нейтральное актуальное членение имеет место в вопросительных предложениях в том случае, если искомая информация выражается только вопросительной интонацией: Он /хорошо говорит по-русски? Тебе /больно? Экспрессивное актуальное членение имеет место в вопросительных предложениях в том случае, если искомая информация выражается особо усиленным (эмфатическим) ударением на любом слове: Сегодня (рема) принесли газеты ? Сегодня принесли (рема) газеты? Сегодня принесли газеты (рема) ? При этом вопросительная рема (или часть ремы) может выноситься в начало (к началу) предложения: Принесли (рема) сегодня газеты? Газеты (рема) принесли сегодня? Больно (рема) тебе ? Подобное выражение экспрессивного актуального членения свойственно и повествовательным предложениям.

Если вопросительное предложение употребляется с вопросительными словами, то его актуальное членение совмещает признаки нейтрального и экспрессивного членения. Признак экспрессивного актуального членения выражается в том, что в начало предложения выносится вопросительное слово (рема) или слово с вопросительной частицей ли\ Кто (рема) /там идет? Мыслят ли (рема) / животные? Признак нейтрального актуального членения выражается в том, что в сложной теме более информативным является слово, стоящее в конце предложения. Поэтому в теме возможны перестановки в целях повышения информативности конечного слова: Почему (ремз)/при-бор не работает ? Почему (рема) / не работает прибор ? Куда (рема) (идет автобус? Куда (рема) /автобус идет? Когда (рема) /Пушкин родился? Когда (рема) /родился Пушкин? При этом усиливается «данность» (тематичность) того, что обозначается частью темы, стоящей не в конце предложения. Этим объясняется обычное положение личных местоимений, выступающих в качестве субъектов предложений, за вопросительным словом перед предикатом, поскольку личные местоимения указывают всегда на ситуативную «данность» субъекта предложения: Куда ты идешь? Что он делает сегодня?

При ответных репликах на вопросительные предложения рема ставится в конце предложения, а тема – в его начало по правилам нейтрального актуального членения: Где ты был ?– Я был в библиотеке. Почему ты не купил книгу? – У меня не хватило денег. В устной речи тема ответных реплик обычно опускается: Кто там пришел'? – Петя. Как вы себя чувствуете ? – Гораздо лучше.

3.2. В побудительных предложениях рематическая часть выражается предикатом (предикатным составом) и занимает позицию, последующую по отношению к теме, при нейтральном актуальном членении: (Вы) не мешайте мне работать (ср. Вы мешаете мне работать). Ср. также тематическое употребление местоимений в функции субъекта предложения, служащее для смягчения побуждения: А ты не тряси стол, – миролюбиво советовал хозяин (Горький). А ты помалкивай, ты здесь не хозяин (Горький). Постпозитивное употребление местоимений по отношению к предикату вносит экспрессивное актуальное членение: Не сокрушай ты меня, старуху (Тургенев). Только съезди ты, поклонись гробу матери твоей (Тургенев). Подобное нейтральное и экспрессивное актуальное членение свойственно и побудительным предложениям, выражаемым при помощи сослагательного наклонения и инфинитива: Ты бы ложилась, нянечка (Чехов). Вам не пьесы смотреть, а смотреть бы почаще на самих себя (Чехов). Ср. возможность перестановки слов ложилась бы ты, нянечка; не пьесы вам смотреть... Ср. также возможность перестановки компонента рематической части для выражения нейтрального и экспрессивного членения предложения: Не ходи туда! Туда не ходи!

9. Отражение операций мышления в изменении языковых значений

9.1. Понятие полисемии

Семантическая система языка не представляет собой застывшую, неподвижную в своем развитии и употреблении совокупность значений. Подчиняясь потребностям коммуникации и результатам развивающейся познавательной деятельности человека, она, кроме ее терминологической лексики, отдельных слов, некоторых словообразовательных и грамматических единиц, проявляет общую тенденцию к изменению своих значений. Это изменение приводит к превращению моносемии в историческую или современную полисемию (многозначность), уточнителями которой служат синтагматические и контекстуальные показатели.

Полисемию называют также вторичной (косвенной, непрямой, переносной) номинацией – использованием имеющихся языковых знаков для номинации новых означаемых и отражаемых ими реалий. Она имеет две разновидности – системно-языковую и речевую.

В первом случае вторичная номинация закреплена в качестве общепринятой в коммуникации и фиксируется толковыми словарями и грамматиками, во втором случае она является следствием окказионального и индивидуального употребления имеющегося языкового знака для усиления экспрессивности и изобразительности речи только в данном контексте. Например, слово окно в системе русского языка, помимо первичного означаемого «отверстие для света и воздуха в стене здания или стенке транспортного устройства», имеет еще и означаемое «промежуток между лекциями или уроками», связанное с первичным означаемым ассоциацией по сходству общего признака («нечто открытое, незаполненное»). Но, например, «пустынные глаза вагонов» (Блок), «пыль глотала дождь в пилюлях» (Пастернак) в образных значениях относятся к индивидуально-речевой номинации только в данном контексте. В первом случае вторичная номинация обогащает язык новыми означаемыми. Во втором случае она семантически и экспрессивно усложняет речевые высказывания, создавая их семантическую двуплановость (образность), содержащую одновременную отнесенность языкового знака к двум разным денотатам и их означаемым, что античные риторики назвали тропом (букв, «поворот, оборот речи» как нечто «необычное, отклоненное»). При этом степень образности, ее удачность и истолкование могут быть различными в зависимости от выбора соотносимых между собой денотатов с их признаками.

При семантическом изменении языкового знака происходит преобразование структуры его означаемого: оно либо теряет инвариантные признаки отражаемого класса реалий, сохраняя немногие признаки или комплекс периферийных признаков последних, либо изменяет семантический статус инвариантных признаков, переводя их в периферийное положение (о чем см. ниже). В связи с тем, что при вторичной номинации ее означаемое является результатом переноса на него признаков исходного означаемого, его принято называть переносным значением. Оно и определяет перенос названия с одного денотата на другой: название не просто переносится с одного предмета, явления на другой, а переносится в связи с переносом признаков одного означаемого на другое означаемое.

Есть все основания считать, что системно-языковая вторичная номинация прошла сначала стадию образноречевой, которая в дальнейшем, в силу ее обычности, прозрачности мотивировки и широкого употребления, «стерлась», превратившись в общепринятую.

Семантическое изменение свойственно не только лексическим знакам, но и словообразовательным (ср. значения суффикса -тель в читатель, выключатель), и грамматическим знакам (например, в русском языке, форма 2-го лица ед. ч. глагола, кроме конкретно-личного значения, имеет и обобщенно-личное значение: Тише едешь, дальше будешь). Так что семантическое изменение языковых знаков не без основания можно считать одним из принципов семантической системы языка, адаптированным к человеческой коммуникации, к особенностям сознания и мышления человека. Полисемия языковых знаков всегда создается коммуникативной потребностью либо в подходящем названии для нового означаемого и отражаемого денотата, либо в новом, более экспрессивном означающем для уже как-то обозначенного денотата.

Факторы, определяющие полисемию языковых знаков, коренятся в фундаментальных свойствах языка и человеческого мышления. Во-первых, при создании новых языковых знаков человек всегда использует наличные ресурсы языка, а не новые комбинации фонем, что подтверждается и этимологическими исследованиями. Во-вторых, создание новых языковых знаков всегда опирается в мышлении на мотивированную связь их означаемых и денотатов с исходными означаемыми и их денотатами, что подтверждается морфемным словообразованием, а также этимологическими исследованиями: например, слово учитель мотивировано глаголом учить, русское окно этимологически связано со словом око «глаз», сербохорватское прозор «окно» – со словом взирать, т.е. смотреть, испанское ventana «окно» – с латинским ventus– «ветер». Как уже отмечалось выше, способ мотивировки значения в данном слове принято называть внутренней формой слова, которая отражает способ представления в нем внеязыковых реалий. В-третьих, полисемия создает новые означаемые, поскольку отражает классы различных реалий, и в этом отношении не отличается от моносемии. Поэтому полисемия является универсальным способом создания новых языковых знаков и свойственна всем языкам, в том числе и имеющим морфемное словообразование.

Значения полисемичного знака образуют определенное семантическое единство, состоящее из исходного (главного, прямого, основного) значения и вторичных (производных, переносных) значений, объединенных прямо или опосредованно с исходными значениями общими признаками. Исходное значение является наименее синтагматически обусловленным, производные значения – синтагматически связанными: ср. тяжелый – «имеющий большой вес» и тяжелый год — «трудный год», смотреть – «направлять взгляд, чтобы увидеть что-то» (смотреть фильм, смотреть на улицу, в окно, на часы) и смотреть за порядком, смотреть за детьми — «заботиться о чем/ком-либо, наблюдая», черствый хлеб, пирог и др. – «ставший твердым, засохшим» и черствый характер, человек — «неотзывчивый, бездушный». В свою очередь, вторичные значения могут быть по отношению друг к другу исходными и производными: например, основным значением слова зеленый является значение цвета, а вторичным – «недозрелый» (зеленый виноград), которое послужило исходным для другого вторичного значения – «неопытный» (зеленый юнец, зеленая молодежь). Таким образом, третье значение слова зеленый связано с исходным значением опосредованно, через промежуточное значение.

Исторически исходные значения могут утрачиваться в языке, и тем самым вторичные значения становятся исходными для последующих значений. Например, прилагательное красный первоначально имело значение «красивый» (ср. прекрасный, краса, украсить), на базе которого возникло значение соответствующего цвета, ставшее исходным в современном русском языке, заменив более раннее слово червеный. Утрата мотивированности производного значения исходным значением, постепенный семантический разрыв между ними приводит к превращению полисемии в омонимию языкового знака. Например, русское слово свет имеет два уже не связанных между собой значения «лучистая энергия» и «мир, вселенная», таковы же русские слова худой в значениях «тощий», «дырявый», «плохой», поспеть в значениях «созревать» и «успевать».

Природа (механизм) системно-языковой полисемии и речевой образности языковых знаков опирается на ассоциативный характер человеческого мышления, отражающего или устанавливающего связи между разными реалиями: новое означаемое и его денотат обозначаются языковым знаком, с означаемым и денотатом которого они ассоциируются по сходству или смежности. В дальнейшем изложении речь пойдет о системно-языковой полисемии.

9.2. Типы изменений лексических значений

9.2.1. Метафорический тип изменения лексических значений. Метафора (букв, «перенос») заключается в переносе названия с одного денотата на именуемый другой денотат на основе устанавливаемого сходства денотатов по наблюдаемым признакам (в широком смысле этот термин иногда применяется и к любым видам переносного значения). Метафорическое значение формируется признаками денотата, название которого переносится на другой денотат, но инвариантные признаки исходного денотата при этом устраняются, поскольку устанавливаемое сходство разных реалий не является их тождеством. Например, слово ножка в русском языке имеет метафорическое значение «опоры, стойки мебели, утвари и др.» (ножка стола, стула и т.д.), отражающее сходство его денотата с денотатом «маленькая нога» по общему функциональному признаку «служить опорой» и не содержащее инвариантных признаков «маленькой ноги» – «маленькой нижней оконечности человека или животного». В связи с наличием общих признаков у прямого и метафорического значений сохраняется единство языкового знака для его разных значений и их денотатов. Следовательно, метафоризация значения является принципом мотивированной связи созначений в многозначном языковом знаке. Отражая устанавливаемое сходство между разными реалиями в каком-то отношении, метафорическое значение основано на ментальном процессе сравнения и ориентировано на первоначальную функцию характеризации именуемого денотата.

Основания для установления сходства между разными реалиями могут быть разнообразными:

1) внешний вид (форма, цвет): конь — «лошадь», «шахматная фигура», «спортивный снаряд на четырех подставках»; журавль – «болотная птица», «длинный шест у колодца как рычаг для подъема воды»; пояс — «ремень, шнур для завязывания по талии», «окружающая полоса» (пояс лесов), «часть поверхности земного шара между меридианами»; барабан – «музыкальный инструмент», «деталь машины»; белок – «белая часть яйца», «белая оболочка глаза»;

2) производимое впечатление: теплый – «нагретый», теплая встреча — «приветливая, ласковая встреча», но ср. холодный прием; пасмурный – «ненастный, сумрачный» (пасмурный день, пасмурное небо, пасмурная погода), «мрачный, невеселый, хмурый» (пасмурный вид, пасмурное лицо);

3) местоположение: голова – «верхняя часть тела человека», «передняя часть, передовой отряд колонны» (голова пехотной колонны, идти в голове колонны); подвал – «помещение в доме под первым этажом», «статья во всю нижнюю часть газетного листа»; .

4) размер, качество, свойство предмета: высокий — «большой по протяженности в направлении снизу вверх», «превышающий средний уровень» (высокий урожай), «выдающийся, очень важный, почетный» (высокая честь, высокое призвание), «очень значительный, возвышенный по содержанию» (высокий стиль); длинный – «имеющий большую длину» (длинный рукав), «длительный во времени» (длинный день) ; короткий – «небольшой в длину» (короткие волосы), «непродолжительный во времени» (короткий срок); отрезок бумаги и отрезок времени; низкий стол и низкая цена; пустой – «ничем не заполненный, полый», «бессодержательный, несерьезный» (пустой разговор, доклад); острый – «свойство колющих и режущих предметов», «отличающийся изобретательностью, остроумием» (острая шутка, острое слово), «сильно действующий на вкус или обоняние» (острый соус, острый запах), «сильно, ясно выраженный, напряженный» (острое воспаление, острый конфликт, кризис);

5) характер и структура действия: идти — «передвигаться, переступая ногами», «двигаться, передвигаться» (о поезде и др.), «следовать в каком-либо направлении» (идти к цели) и др.; охватить — «обхватить руками», «окружить, сжать» (охватить бочку обручем»), «захватить в свои пределы» (пламя охватило здание), «овладеть кем/чем-либо» (его охватило беспокойство) и др.; опереться — «воспользоваться чем-нибудь как опорой» (опереться на палку), «воспользоваться кем/чем-ни-будь в качестве поддержки, основы» (опереться на мнение кого-либо, опираться на факты);

6) выполняемая функция: гусиное перо для письма и стальное перо для письма, дворник — «работник, поддерживающий порядок и чистоту во дворе и на улице около дома», «устройство для вытирания смотрового стекла автомашины от падающего снега или дождя»; заноза—«острый кусочек дерева, вонзившийся под кожу и причиняющий боль», «задиристый, придирчивый, язвительный человек».

Следует отметить, что метафоризация значения зависит от семантических и экстралингвистических факторов.

К первым факторам относится зависимость метафоризации значения от семантической структуры исходного означаемого: чем более многопризнаковым и диффузным является данное значение, тем легче оно получает метафорическое значение. К.о вторым факторам относится зависимость активности метафоризации от тех групп лексики, которые связаны с наиболее насущными, важными для жизни общества явлениями. Например, в годы Отечественной войны 1941—1945 гг. окружение противника называлось котлом, мешком, клещами, кольцом, мышеловкой и др., осветительные авиабомбы и ракеты – фонарями, люстрами, лампадами и др., много метафорических значений содержит спортивная терминология: положение вне игры, ничейный счет, ход конем, вырваться на первое место и др.

В метафоризации значений слов наблюдаются общие семантические тенденции:

а) признаки значений, отражающих мир человека, переносятся на значения, отражающие окружающий его мир (метафорические значения антропоморфического типа): ср. горлышко бутылки, легкие города, поезд идет, время бежит, глазок в двери, бородка ключа, ручка двери, ножка стола, подножие горы, носик чайника, люлька – «небольшой помост для подъема рабочих, материалов» (у строителей), цветы любят солнце (= нуждаются в солнце), лысые горы (= лишенные растительности), рукав реки, пожарный рукав;

б) признаки значений, отражающих окружающий человека мир, переносятся на значения, отражающие мир человека: звезда экрана, крошка (= малютка), болван – «обрубок дерева, чурбан», «тупица, неуч», лопух (о глупом человеке, простаке), тюлень (о неуклюжем, неповоротливом человеке), стреляный воробей (о бывалом человеке), заяц (о безбилетном пассажире), вспыхнуть, вспылить (= внезапно прийти в раздражение), бычиться (= упрямиться);

в) признаки значений, отражающих восприятия одними органами чувств, переносятся на значения, отражающие восприятие другими органами чувств, т.е. имеет место переход от осязания к слуховому восприятию или от последнего к зрительному восприятию и т.д. (синестетическая метафоризация, от синестезия – букв, «слияние, сближение»): холодный тон, пронзительный звук, кричащая мода, крик моды, слышать запахи, горький упрек, острый вкус, жаркий поцелуй, кислое настроение, сладкий сон, сладкие речи, тяжелое дыхание, легкое вино, мягкий характер, ровный характер, печаль (исторически от печь), горе (исторический от гореть, горький), стыд (исторически от стынуть), жаль (исторически от жалить);

г) признаки значений, отражающих пространственные отношения, переносятся на значения, отражающие временные отношения (ср. конец дня, в пределах года, половина шестого), меру интенсивности и оценку качества предмета (большая жара, высокая степень, низкое давление, низкое качество), психические процессы (мне пришла в голову мысль, прийти на память, лежать на душе, до глубины души, представлять – букв, «ставить перед собой»);;

д) признаки значений, отражающих физические действия, переносятся на значения, отражающие духовные явления: отвергать что-либо (букв, «отбрасывать»), ветер волнует море и он волнуется, трогать – «прикасаться» и «беспокоить», взвесить товар и взвесить за и против;

е) метафорические значения имеют тенденцию переводить конкретные значения в абстрактные или более широкие по объему значения: ср., например, значения слова свет – «лучистая энергия, делающая окружающий мир видимым» (солнечный свет), «знание, культура» (Ученье – свет, неученье – тьма), «земля, мир, вселенная» (путешествие вокруг света), «тот или иной вид» (представить что-либо в мрачном виде), «точка зрения» (в свете последних данных); значения слова ручка – «маленькая рука» и дверная ручка, ручка чемодана, кассового аппарата, ручка кресла.

В целом метафоризация значений во многом обусловлена теми или другими представлениями носителей языка о сходстве разных реалий. Поэтому, наряду с общими метафорическими значениями, в языках наблюдаются специфические метафоры. Например, немецкое слово Fuchs — «лиса» обозначает не только, как в русском языке, хитреца, пройдоху, но, в отличие от русского языка, еще и лошадь рыжей масти, человека с рыжими волосами, золотую монету и даже студента-первокурсника. С другой стороны, переносных значений, присущих русским словам окно (= промежуток между учебными занятиями) и рыба (= вялый, бесстрастный человек, флегматик), нет в английском, французском и немецком языках.

9.2.2. Метонимический тип изменения лексических значений. Метонимия (букв, «переименование») заключается в переносе названия с одного денотата на именуемый сопредельный с ним другой денотат. Метонимическое значение формируется признаками денотата, название которого переносится, и признаками сопредельного с ним денотата, на который переносится название. Например, слово спальня в русском языке имеет метонимическое значение «комплект мебели для спальни», отражающее сопредельность денотата «мебель» с денотатом «комната, где спят» и содержащее признаки этих денотатов. При этом инвариантные признаки денотата «комната, где спят» не утрачиваются, а переходят в периферийное положение в семантической структуре метонимического слова, в связи с чем сохраняется единство языкового знака для разных его означаемых и их денотатов. Подобным же образом при речевой метонимии слово представляет сопредельный с его денотатом другой денотат, не теряя своих инвариантных признаков, которые переходят в периферийное положение в семантической структуре метонимического слова. Так, в пушкинской фразе из поэмы «Медный всадник» Все флаги в гости будут к нам слово флаги имеет метонимическое значение «корабли с флагами различных государств». Ср. также Эй, борода!а как проехать отсюда к Плюшкину?... (Гоголь), где борода имеет значение «человека с бородой». Следовательно, метонимизация исходного означаемого, так же как и его метафоризация, является принципом мотивированных отношений между созначениями в многозначном языковом знаке.

Отражая смежность между разными реалиями, метонимическое значение основано на ментальном процессе установления связей соответствующих реалий и ориентировано на функцию выделения, актуализации (при речевой метонимии) и знакового обозначения реалий, смежных с другими реалиями, и тем самым имплицитно содержит значение словосочетания.

Метонимический перенос названия: может быть:

1) с вместилища на его содержимое или объем: блюдо – «большая тарелка», «еда, яство, подаваемое на блюде или тарелке» (первое, второе блюдо, вкусное блюдо), стакан — «сосуд для питья», «мера жидких и сыпучих масс, содержащихся в стакане», голова – «верхняя часть тела человека» и человек с головой – «с умом в голове», стол — «предмет мебели», «питание, подаваемое на стол» (диетический стол, снять комнату со столом, мясной стол, пригласить к столу); исторически сердце считалось вместилищем гнева, злобы, отсюда сердиться – «гневаться»;

2) с населенного пункта на совокупность его жителей: ср. город и город был встревожен слухами, деревня и вся деревня над ним смеялась, Москва и Москва молчала;

3) с места или времени на связанное с ними действие, событие или предмет:, дорога – «проложенный для передвижения путь» и «поездка, связанная с дорогой» (собираться в дорогу), с. Бородино и Бородино — «битва на Бородинском поле»; стол — «вид мебели» и стол заказов, справочный стол — «отделение «со столом» в учреждении, принимающее и выполняющее заказы, дающее справки», вечер – «часть суток перед наступлением ночи» и «общественное собрание в это время» (литературный вечер, танцевальный вечер, вечер-встреча); сердце — исторически букв, «то, что находится в середине человека»; воздух! (= военное «самолеты в воздухе!»);

4) с действия на его результат: ср. посылка бандероли и получить посылку, сочинение стихов и «Евгений Онегин» – сочинение А. С. Пушкина, сборка — «составление чего-либо из частей» и кофта со сборками, верстка – «расположение типографского набора по страницам» и «сверстанный набор, а также его оттиск», сообщение – «уведомление» (сообщение о прибытии поезда) и «известие, то, что сообщается» (по последним сообщениям, экстренное сообщение); заниматься фотографией и семейная, удачная фотография (= снимок, результат фотографии);

5) с действия на место действия: ср. проход войск и узкий проход, выход артиста на сцену и здесь выход на сцену, вынужденная остановка и стоять на остановке, заниматься фотографией и фотография (= мастерская, где занимаются фотографией);

6) с действия на инструмент, орудие действия: ср. скрепка бумаг и коробка со скрепками, раздался свисток и купить свисток, протирка линз и фланелевая протирка;

7) с действия на средство действия: ср. замазка рам и оконная замазка, отдел упаковки и картонная упаковка, удобрение земли навозом и минеральное удобрение;

8) с действия на субъект действия: ср. руководство кафедрой и смена руководства, защита футбольных ворот и хорошая игра защиты, обвинение в краже и свидетель обвинения;

9) со свойства на носителя свойства: ср. талант композитора и молодые таланты (= молодые талантливые люди), ценность открытия и переоценка ценностей, трудности работы и переносить жизненные трудности; петь басом и знаменитый бас;

10) с части на целое и, наоборот, с целого на часть, что принято называть синекдохой (букв, «соподразумевание, выражение намеком»): ср. носить юбку и он бегал за каждой юбкой, груша — «дерево» и «плод этого дерева», клубника — «ягодное растение» и «ягоды этого растения», венец – «корона, возлагаемая на вступающих в брак при церковном брачном обряде» и «церковный обряд вступления в брак» (пойти под венец с кем-нибудь), машина — «любой механизм, совершающий какую-нибудь работу с преобразованием одного вида энергии в другую» (роль машин в научно-техническом прогрессе) и «автомобиль, одна из разновидностей машин» (он заехал на своей машине), запах — «свойство, воспринимаемое обонянием» (запах цветов, приятный запах) и «дурной запах» (мясо с запахом);

11) с предмета, материала на изделие из них: ср. золото и ходить в золоте, сосна и домик из сосны, выращивать хрен и севрюга с хреном, медь – «металл» и «медные деньги», фарфор – «особая минеральная масса» и «изделие из нее», хрусталь — «особый сорт стекла» и «изделие из него»;

12) с предмета как орудия действия на нечто производимое при его помощи: язык – «орган в полости рта» и «знаковая система в качестве средства человеческого общения», рука — «верхняя конечность человека»' и «почерк, производимый рукой» (разобрать чью-либо руку);

13) с отрасли знания, науки на предмет науки: ср. грамматика — «учение о грамматическом строе языка» и «грамматический строй языка», физиология — «наука о функциях организма» (физиология человека) и «совокупность жизненных процессов, функций организма» (физиология высшей нервной системы);

14) с профессии, звания, ученой степени, чина и др. на человека, обладающего ими: ср. специальность физика и известный физик, получить звание профессора и лекции профессора, присвоить звание генерала и приказ генерала;

15) с танца на музыку к нему: ср. танцевать вальс и играть вальс, отплясывать польку и исполнять польку на фортепьяно;

16) с социального события на его участников: ср. конференция состоится в мае и конференция решила и под. (съезд, собрание);

17) с социальной организации, учреждения на совокупность его сотрудников и помещение: ср. ремонтировать завод и завод забастовал, кафедра — «объединение преподавателей какой-нибудь отрасли науки в высшей школе» (заседание кафедры) и «помещение кафедры» (заседание состоится на кафедре русского языка);

18) с имени автора на его произведение: ср. читать, издавать Толстого, надеть галифе — «брюки особого покроя» (по фамилии французского генерала Галифе, создавшего этот вид брюк);

19) с имеющего свойства, чувства, эмоциональное состояние на их причину: ср. спокойный человек и спокойная работа (= работа, вызывающая спокойное состояние человека), печальный вид и печальное известие, печальный рассказ, испытывать радость и ты – моя радость, в надежде на благоприятный исход и сын – моя надежда; испытывать ужас и пережить ужасы войны;

20) с имеющего свойства на средство производства, действия: ср. водяной — «относящийся к воде» (водяной поток) и водяная турбина, воздушный поток и воздушный тормоз, атомная энергия и атомная электростанция;

21) с имеющего свойства на предназначенность для него: ср. праздничный день и праздничное платье, сидячее положение и сидячие места;

22) с имеющего свойства лица на свойства его поведения*, ср. грубый человек и грубые манеры, скромная девушка и скромное поведение;

23) с физического действия, направленного на изменение объекта, на физическое действие по созданию объекта: ср. копать землю и копать котлован, варить рис и варить рисовую кашу, валять шерсть и валять валенки, прорыть гору и прорыть тоннель, копать яму – «углублять имеющуюся яму» и «делать яму».

24) с физического движения, действия на сопровождающее его душевное переживание, психический процесс: трус – «робкий, всего боящийся человек» исторически от трус — «трясение», содрогнуться – «прийти в резкое колебательное движение» (здание содрогнулось от взрыва) и «прийти в крайнее волнение» (содрогнуться от ужаса), краснеть — «становиться красным» (небо краснеет от заката) и «стыдиться» (краснеть за кого-либо), вздыхать – «делать вздохи» и «грустить, тосковать» (вздыхать по кому-либо), презирать (= пренебрегать) — исторически букв, «смотреть поверх, сверху вниз» (ср. смотреть свысока), повесить нос – «быть понурым, унылым», надуться – «наполниться воздухом» (парус надулся от ветра) и «обидеться», «возгордиться», «рассердиться», отсюда надутый вид — «напыщенный» и «обиженный», исторически надменный – «высокомерный, кичливый».

Следует отметить: метонимизация значения, основанная на эллипсисе словосочетаний или предложений в условиях речевого общения, обычно не создает нового системно-языкового значения. Например, в словосочетании завязать ботинки (= завязать шнурки у ботинок в ситуации их надевания) глагол не имеет системно-языкового значения «завязывать шнурки у ботинок». Подобным же образом, когда слово сердце употребляется в значениях «боли в сердце» и «заболевания сердца» (ср. сердце прошло, сердце не позволяет ему много работать), оно не имеет системно-языкового значения «больного сердца».

9.3. Типы изменений грамматических значений

Типы изменений грамматических значений менее изучены, чем типы изменений лексических значений. Однако есть все основания считать, что те и другие типы изменений не отличаются друг от друга по своим разновидностям и механизму. Как и лексические знаки, грамматические знаки имеют две разновидности полисемии – экспрессивно-образную (изобразительную) и системно-языковую.

Первая разновидность была давно замечена в русском языкознании, но полное и обобщенное изучение ее предпринимается только в последнее время, см. [Ремчукова 1997]. Она прежде всего свойственна многим грамматическим формам слова, особенно формам числа существительных, времени, вида, лица глагола и часто носит метафорический или синекдохический характер. Обычно эти грамматические формы приобретают метафорические значения при употреблении в «чужих» для них контекстах и ситуациях, противопоставленных им по значению, что приводит к грамматической двуплановости (образности) речевых высказываний и семантическому осложнению грамматической формы. Например, форма настоящего времени глагола может употребляться в контексте прошедшего и будущего времени, приобретая переносные значения настоящего исторического и воображаемого будущего, форма будущего времени совершенного вида – в контексте прошедшего, приобретая переносное значение мгновенного прошедшего времени, а форма прошедшего времени – в контексте будущего, приобретая переносное значение будущего времени: Ср. Я пошел к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал... Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный. Нахмуренный, и вздыхает глубоко... (Чехов). И тут же я ему все в подробностях рассказал. Как вскочит мой Василий Васильевич! Словно обожженный! В сапоги-то никак не попадает (Тургенев). Вообразите же, что вы встречаетесь с ней потом, через несколько времени, в высшем обществе, встречаетесь где-нибудь на бале. Она танцует. Около вас льются упоительные звуки Штрауса, сыплется остроумие высшего общества (Достоевский). Ну теперь мы пропали!(Пропадем!), Пошли домой!(Пойдем домой'.). Примером синекдохического значения грамматических форм может служить употребление формы единственного числа существительных в ситуациях множественности предметов: И слышно было до рассвета, как ликовал француз (Лермонтов). Швед, русский – колет, рубит, режет (Пушкин). Примером метафорического употребления формы множественного числа существительных является ее гиперболическое значение, когда она относится к одному предмету: «Мы университетов не кончали. Мы вот дома сидим, а вы по театрам ходите» (из разговорной речи). Но при употреблении местоимения 1-го лица множественного числа по отношению ко 2-му лицу единственного числа оно имеет метафорическое значение общности, соучастия говорящего с адресатом высказывания: – Вижу, вижу: ну так как же мы теперь себя чувствуем, а ? (Достоевский).

Вторую (системно-языковую) разновидность полисемии грамматических знаков представляют, например, падежные и предложно-падежные формы. Их широкая многозначность является результатом сложного исторического развития от более конкретных значений (пространственных) к более абстрактным (временным, причинным, целевым и т.д.) на основе установления сходства между ними. Так, первичным значением родительного падежа можно считать отложительно-сепаративное значение, выражающее предмет, откуда направлен другой предмет или около границ которого находится другой предмет: ср. идти из комнаты, отойти от стены, сбросить снег с крыши, сидеть около дома, у реки. Это значение легло в основу следующих вторичных значений родительного падежа: предмета отчуждения (бояться собак, стыдиться своего поступка, опасаться простуды), отделительной (партитивной) части целого (купить хлеба, отлить молока, принести воды), предмета как источника выделения другого предмета (выжать сок из апельсина, дым костра, первое число мая), отрицаемого или отсутствующего предмета (грозы не было, я не читал этой книги, жить без друзей, были все, кроме меня), предмета желания, ожидания, требования, т.е. желания того, чего нет (хотеть чая, желать славы, просить совета, ждать решения, добиваться признания), предмета цели или предназначенности (жить ради счастья детей), причины (связано со значением источника выделения: устать от ходьбы, не работать из-за болезни), производителя предмета (также связано со значением источника выделения: крик ребенка, слова отца), выделительного предмета сравнения (она добрее его, он выше меня) и др., см. [Шелякин 1990].

Подобным образом приобрели системную многозначность в русском языке формы 2-го лица повелительного наклонения, которые могут употребляться для выражения значений изъявительного и сослагательного наклонения в определенных синтаксических конструкциях. Такое употребление исторически возникло из переносного употребления этой формы, о чем свидетельствуют «остаточные» признаки побудительности в следующих ее квазиимперативных значениях:

1) В значении неожиданного, как бы непроизвольно «навязанного», внутренне «побуждаемого» осуществления целостного действия в плане прошлого: Ему бы в сторону броситься, а он возьми да прямо побеги (Тургенев). И вот вдруг мне тогда в ту же секунду кто-то и шепни на ухо... (Достоевский). Данные конструкции обычно включают сочетание императивной формы с частицей возьми и характеризуются фиксированным употреблением сов. вида. Такое употребление встречается в разговорной речи и сопровождается экспрессией. По временному значению является аористическим.

2) В значении гипотетического условия, синонимичном форме сослагательного наклонения и основанном на переосмыслении употребления побудительного значения по отношению к ментально допускаемой побудительности: Случись со мною такая оказия, укуси меня бешеная собака, я бы себе пулю пустил бы в лоб (Чехов). Знай я ремесло – жил бы в городе (Горький). Употребляется в бессоюзных сложных предложениях и типично для разговорной речи. В ряде контекстов, особенно с обобщенно-адресатным значением формы 2-го лица, такое употребление формы повелительного наклонения сохраняет признак побудительности: Но натяните до последней возможности, налягте тяжестью пальца на натянутую струну – она лопнет (Л. Толстой). В этих случаях контексты выражают значение реального условия.

3) В уступительном значении, также основанном на переосмыслении употребления побудительного значения по отношению к ментально допускаемой побудительности: Над ним хоть крыша упади, так он не побоится смерти (Л. Леонов), Куда ни кинь – все клин (пословица), ср. с признаком побудительности: Отсеки собаке хвост – не будет овца (пословица).

10. Отражение эгоцентризма в речевых актах говорящего

10.1. Понятие речевого акта

По определению Н.Д. Арутюновой, «речевой акт – целенаправленное речевое действие, совершаемое в соответствии с принципами и правилами речевого поведения, принятыми в данном обществе; единица нормативного социоречевого поведения, рассматриваемая в рамках прагматической ситуации» [Арутюнова 1990: 412]. Понятие речевого акта совпадает с производством конкретного предложения (высказывания) в условиях речевой коммуникации. В речевом акте участвуют говорящий и его адресат, обладающие общими речевыми навыками, знаниями и представлениями о мире, обстановка речи и тот фрагмент действительности, который выражается содержанием речевого акта.

Теория речевых актов в целостном виде впервые сложилась в рамках лингвистической философии под влиянием идей Л. Витгенштейна о множественности назначений языка и их непосредственных связей с формами жизни. Основателем этой теории считается английский философ Дж. Остин, лекции которого в Гарвардском университете (1955) были посмертно опубликованы в 1962 г. отдельной книгой под названием «How to do things with words» (букв. «Как делать вещи словами»), ее русский перевод вышел под названием «Слово как действие» в 1986 г. [Остин 1986]. Но еще раньше проблематика речевых актов была уже намечена в работах, посвященных формам речевого общения и поведения: в трудах В. Гумбольдта, Ш. Балли, С.О. Карцевского, Л.П. Якубинского, Э. Бенвиниста, К.Л. Бюлера, М.М. Бахтина, Л.В. Щербы и др.

Идеи Дж. Остина были развиты американским логиком Дж. Серлем в монографии «Речевые акты» (1969) и английским логиком П.Ф. Стросоном в статье «Намерение и конвенция в речевых актах» (1964). Основные положения их концепции сводятся к следующему.

Каждый речевой акт представляет собой трехуровневое образование, состоящее из локутивного, иллокутивного и перлокутивного аспектов. Локутивный аспект (от лат. locution – речь, говорение, речение, англ. locution – выражение) – нецеленаправленное произнесение предложения, состоящего из слов конкретного словаря и образованного по правилам конкретной грамматики со свойственными ему значением и референцией. Иллокутивный аспект (от лат in- > U– при + locution) – речевой акт по его отношению к манифестируемой цели, намерению и ряду условий его осуществления. Перлокутивный аспект – (от лат. per– через + locution) – речевой акт по отношению к его результату, цели, намерению воздействовать на мысли и чувства слушающего. Например, следующие три разных глагола иллюстрируют разницу между указанными аспектами речевого акта: Он сказал, что... (локутивный аспект), Он доказывал, что ...(иллокутивный аспект – убеждение в чем-либо), Он убедил меня, что... (состояние убежденности в чем-либо). Центральным объектом исследования речевых актов считаются иллокутивные аспекты (иллокутивные силы), которые определяют их прагматический характер, так как одна и та же пропозиция речевого акта может иметь разные иллокутивные силы: например, высказывание Я завтра приду к тебе может быть угрозой, обещанием, сообщением.

Существуют не менее 12 лингвистически значимых параметров, по которым могут различаться иллокутивные акты: три из них являются базисными, остальные – дополнительными. Базисными считаются: 1) различия в цели данного типа акта, 2) различия в направлении приспособления между словами и миром (слово приспособлено к миру и мир приспособлен к слову, 3) различия в выраженных психологических состояниях говорящего, сопровождающих иллокутивные силы (о них см. ниже).

Дополнительными считаются: 4) различия в энергичности, с которой подается иллокутивная сила, ср. Я предлагаю / настаиваю на том, чтобы мы пошли в кино), 5) различия в статусе говорящего и слушающего в той мере, в какой это связано с иллокутивной силой высказывания, ср. приказной речевой акт генерала по отношению к солдату и речевой акт просьбы солдата по отношению к генералу), 6) различия в том способе, которым высказывание соотнесено с интересами говорящего и слушающего, ср. различие между похвальбой, жалобами и сочувствиями: первые совершаются в интересах говорящего, вторые – в интересах слушающего, 7) различия в соотношении с остальной частью дискурса (непосредственного контекста), ср. Я отвечаю на вопрос, возражаю против..., таким образом, тем не менее, более того..., 8) различия в пропозициальном содержании, определяемые на основании показателей иллокутивной силы, ср. разницу между сообщением и предсказанием: предсказание должно делаться о будущем, сообщение может быть о прошедшем или настоящем, 9) различие между теми актами, которые всегда должны быть речевыми актами, и теми актами, которые могут осуществляться как речевыми, так и неречевыми средствами: не во всех случаях необходимо что-либо говорить вообще (например, при оценке нечто, диагнозе болезни, выводе), 10) различия между теми актами, которые требуют для своего осуществления внеязыковых установлений, и теми, которые их не требуют: например, чтобы благословить, отлучить от церкви, окрестить, объявить войну надо занимать положение в рамках некоторого установления внеязыкового порядка, но для сообщения о чем-либо никаких внеязыковых установлений не требуется, 11) различия между теми актами, в которых соответствующий иллокутивный глагол употреблен перформативно, и теми, в которых перформативное употребление глагола отсутствует, ср. перформативное употребление глаголов «Настоящим я утверждаю, обещаю, приказываю», но не «Настоящим я хвалюсь, угрожаю», 12) различия в стиле осуществления иллокутивных актов, ср. разницу между оглашением и сообщением по секрету.

Таким образом, теория речевых актов стала одним из разделов прагматического изучения языка и речи.

10.2. Классификация речевых актов по их иллокутивным силам

Первая классификация речевых актов по их иллокутивным силам принадлежит Дж. Остину, который определял их по наличию соответствующих им перформативных глаголов (о них см. ниже). Такой подход вызвал критику Дж. Серля, настаивавшего на различении классификации перформативных глаголов и иллокутивных актов. Он предложил свою классификацию иллокутивных сил, не зависимую от какого-либо конкретного языка и ставшую наиболее принятой (см. Дж.Р. Серль 1986: 170– 195). Она основана на учете трех основных признаков иллокутивных актов: иллокутивной цели, направления их приспособления к миру и выраженного психологического состояния говорящего.

Иллокутивная цель – главная часть иллокутивной силы, но она не исчерпывает ее полностью. Например, иллокутивная цель просьб и приказов совпадает: они выражают побуждение что-нибудь сделать, но их иллокутивные силы различны, так как просьбы отличаются от приказов.

Направление приспособления речевых актов к миру может быть двояким – от мира к слову (например, таковы утверждения о положении дел), от слова к миру (например, таковы приказы, просьбы) и нулевым (например, таковы благодарности, извинения), т.е. одни иллокутивные силы имеют стремление сделать так, чтобы слова (точнее пропозиционное содержание речи) соответствовали миру, а другие, наоборот, связаны с целью сделать так, чтобы мир соответствовал словам. Это различие в направлении приспособления можно иллюстрировать следующими двумя списками слов: один список содержит названия продуктов, которые собирается купить в магазине покупатель, что показывает направление «от слова к миру», другой список содержит названия продуктов, которые купил покупатель, что показывает направление «от мира к словам».

При речевом акте выражается психологическое состояние говорящего, т.е его отношение, состояние и т.п., касающееся содержания речевого акта (желание, убеждение, сожаление и др.). Выражение того или иного психологического состояния является условием искренности речевого акта и может охватывать разные иллокутивные акты: так, убеждение объединяет утверждения, декларации, констатации, объяснения и др., намерение – обещания, клятвы, угрозы, желание – просьбы, приказы, команды и др.

Основываясь на перечисленных признаках, Дж. Серль выделяет следующие пять базисных типов речевых актов:

1) Репрезентативы (информативные акты, ассертивы) фиксируют ответственность говорящего за сообщение (информацию) о некотором реальном или ментальном положении дел, т.е за истинность выражаемого суждения и могут оцениваться по шкале «истина – ложь». Направление приспособления – «слова < мир», выражаемое психологическое состояние – убеждение (что...). Иллокутивными предикатами являются глаголы констатировать, утверждать, считать, информировать, полагать, сообщать что, отвечать и др. К репрезентативным актам относятся информативные сообщения (Экзамены назначены на 2-е июля), предсказания (Он не сдаст экзамен), утверждения, констатации (Волга течет на юг, а не на север), описания (Дом построен из кирпича, имеет два этажа, расположен около леса), прогнозирование (Все это может привести к конфликту), осуждения (Ты неправильно поступил), признания (Я люблю, уважаю тебя), ответы на вопросы, квалификации (Это неправильное решение), характеристики (Он прекрасный человек), отчеты, заверения в чем-либо, объяснения.

Пропозиционное содержание репрезентативов ничем не ограничено. К ним относятся все повествовательные предложения с предикатами в форме изъявительного и сослагательного наклонения, за исключением предложений, в которых направление приспособления «слова > мир».

2) Директивы (акты побуждения, прескриптивы) имеют цель побудить слушающего, чтобы он совершил/совершал действие. Направление приспособления – слово > мир, условие искренности – желание, пожелание, потребность. Глаголы, обозначающие директивы: побуждать, указывать, распоряжаться, инструктировать, спрашивать, призывать, приказывать, командовать, запрашивать, просить, молить, умолять, заклинать, приглашать, позволять, разрешить, советовать, предлагать, убеждать, вызывать на бой, вызывать на дуэль. К директивам также относятся нормативные акты.

3) Комиссивы имеют цель связать говорящего с совершением некоторого будущего действия или поведения, являясь тем самым директивами по отношению к самому себе. Направление приспособления, как и у директивов, «слова > мир», психологическое состояние – намерение. К ним относятся обещания, клятвы, гарантирование, обеты, намерения, планирование, договоренности, согласие, объявления, угрозы и др. Иллокутивными глаголами являются обещать, клясться, присягать, гарантировать, давать обет, заключать соглашение, сделку, договор, брать на себя обязательство, намереваться, договариваться, давать слово, держать пари, давать согласие, соглашаться, принимать веру, учение, слушаться, зарекаться и др.

4) Декларации (акты установления, вердиктивы) имеют цель объявить некоторое положение дел в мире, соответствующее пропозиционному содержанию речевого акта. Направление приспособления одновременно двустороннее – «слова > мир» и «мир < слова». Психологическое состояние не выражено. Результатом декларативных актов является установление ими нечто существующего в мире. Примерами деклараций являются назначение на должность, отлучение от церкви, посвящение в рыцари, прием в партию, присвоение имени человеку или названия, объявление войны, объявление об отставке, об открытии заседания, увольнении, приговоры, установление повестки дня и др. Иллокутивными глаголами являются следующие перформативные глаголы: объявляю, провозглашаю, подтверждаю, завещаю, нарекаю, называю, приговариваю, посвящаю, отлучаю, назначаю, увольняю, сдаюсь, подаю в отставку, отрекаюсь, утверждаю, удостоверяю документ и др.

Условием успешности декларативных актов служит наличие у говорящего соответствующего социального положения, полномочий.

5) Экпрессивы имеют цель выразить определенное психологическое состояние (реакцию) говорящего, вызываемое положением вещей, определенным в рамках пропозиционального содержания. Они следуют за действиями и не имеют направления приспособления, поскольку положение дел, служащее поводом для экспрессивов, составляет не основное их содержание, а пресуппозицию (предпосылку). Пропозициональное содержание экспрессивов заключается в приписывании некоторого предиката субъекту, которым может быть говорящий или слушающий: так, в Простите за опоздание субъектом пропозиции является говорящий, который совершил опоздание, а в Спасибо за помощь – слушающий, который совершил помощь. Психологическое состояние может быть различным (чувство благодарности, сожаления, вины, оправдания и т.д.) Для экспрессивов характерны перформативные этикетные глаголы и выражения, отражающие ритуалы общения между людьми, особенно фразеологизированные клише, специфичные для каждого языка: извините, простите, спасибо (этимологически из спаси бог), благодарю, поздравляю, сочувствую, сожалею, приветствую, желаю успеха и др. Иначе их называют неинформативными актами речи, поскольку служат для установления речевого контакта или обозначения того, что между собеседниками существуют определенные социальные отношения: ср. Алло! Как дела ? Как здоровье ? Привет!

Приведенную классификацию речевых актов нельзя считать логически безупречной, так как, во-первых, они могут представлять пересекающиеся (смешанные) типы, когда некоторые из них обладают признаками разных иллокутивных сил, и, во-вторых, не учитывает в ряде случаев специфики иллокутивных целей, отличных от принятых в данной классификации. Так, уже отмечалось, что приглашение является одновременно директивом и комиссивом, поскольку оно налагает на говорящего обязательство обеспечить приглашаемому должный прием. Подобным образом жалоба является одновременно репрезентативом, отражающим положение дел, на которое жалуются, директивом, поскольку направлена на побуждение принять соответствующие меры, и экспрессивом, поскольку выражает недовольство говорящего положением дел.

Есть достаточно веские основания исключить вопросы из директивных речевых актов, на что обратила внимание А. Вежбицка, которая справедливо заметила, что вопросы выражают не просьбы, а «желание знать», что подтверждается вопросами, обращенными к самому себе типа Интересно, что там случилось? [Вежбицка 1985.: 261J. Поэтому можно считать, что есть особые

6) интеррогативные акты (интеррогативы), которые, кстати сказать, наряду с репрезантивными (повествовательными предложениями) и побудительными речевыми актами являются основными универсальными типами речи.

Приведенную классификацию речевых актов можно также дополнить еще двумя типами.

7) Особое место среди речевых актов занимают перформативные высказывания, перформативы (лат. performo – действую, исполняю) понятие которых было введено английским логиком Дж. Остином в. 1962 г. [Остин 1986]. Но еще раньше перформативы были замечены Э. Кошмидером, назвавшим их «коинциденцией» – «совпадением слова и действия... в том смысле, что слово, которое произносится, как раз и есть само обозначаемое действие» [Кошмидер 1962: 163], и Э. Бенвенистом, обратившим . внимание на проявление в них «субъективности» говорящего [Бенвенист 1974]. После названных работ появились многочисленные публикации, посвященные проблеме перформативов, в том числе и в русском языке, см. [Апресян 1986, Рябцева 1992, Крекич 1993] идр., а также обобщающая статья Н.Д. Арутюновой «Перформатив» в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» (1990), здесь же приводится основная библиография. В настоящем изложении используются названные работы русских и зарубежных исследователей с рядом уточнений и дополнений.

Сущность перформативных высказываний во всех работах определяется как совпадение произнесения определенных глаголов преимущественно в форме 1-го лица ед. ч. настоящего времени изъявительного наклонения действительного залога с выполнением говорящим обозначенных ими действий: произносимое слово есть само обозначаемое действие, в этом смысле перформативные глаголы аутореферентны (самореферентны), т.е. они указывают на выполняемые действия. Например, в высказываниях Я клянусь, вызываю на дуэль, объявляю вас мужем и женой глаголы являются не сообщениями о выполняемых действиях говорящего (к ним нельзя поставить вопрос: Что это ты делаешь?), а самими выполняемыми действиями, жизненными событиями в момент их произнесения. Но ср. высказывания Я читаю, пишу, иду в магазин, которые сообщают о выполняемых действиях до и после речевого сообщения о них и не являются самими выполняемыми действиями в момент их произнесения (Дж. Остин называет их констативами). Иначе говоря, выполнение действия перформативного, глагола сводится к моменту произнесения глагола – к одному акту говорящего, а выполнение действия неперформативного глагола не связано с его произнесением: совершение действия и сообщение о нем – это два разных акта говорящего.

Таким образом, перформативы объединяют речевые акты говорящего с реальностью, будучи самими реальными действиями в момент их произнесения, а не сообщениями о них. Поэтому они не принимают оценки истинности/ложности (их нельзя подтвердить или опровергнуть), как и любые другие реальные действия, но они могут обладать признаками успешности/неуспешности, уместности/неуместности, зависимыми от социального статуса говорящего, наделенного соответствующими полномочиями, или от условий, при которых они употребляются. Например, высказывание контролера Прошу предъявить билеты выражает официальную просьбу, рассчитанную на ответное действие обязательного предъявления билетов адресатами; высказывание Объявляю собрание закрытым — официальное объявление о прекращении собрания выбранным его председателем; высказывание Благодарю вас за помощь — достойную оценку говорящим оказанной помощи; высказывание Поздравляю вас с Новым годом – приветствие, добрые пожелания говорящего в связи с наступлением Нового года. Создавая жизненные ситуации, перформативные высказывания влекут за собой определенные следствия: в приведенных примерах это обязательное предъявление билетов, прекращение собрания, проявление чувства признательности говорящего, отношения личной приязни, знакомства.

Большинство перформативных глаголов обладает свойством вводить некоторую пропозицию (сообщение о событии), которая доводит до сведения слушателя, что есть, была или будет некая ситуация, вызывающая их употребление. Ср. Признаюсь, что я неправ/был неправ. Прошу вас успокоиться. Назначаю вас директором школы. Умоляю, перестань!

При определенных речевых условиях модальная характеристика перформативных глаголов не влияет на выполнение их функций: так, вопрос Могу ли пригласить Вас на вальс? равнозначен приглашению и называется смягченным или косвенным перформативом. Ср. также Я просил бы Вас не делать этого – Прошу Вас не делать этого. Осмелюсь доложить – Докладываю... Смею Вас уверить – Уверяю Вас.

Указанные выше грамматические формы, в которых выступает перформативная функция глаголов, являются для них каноническими, но не единственными. Вместо формы 1-го лица в ряде случаев могут употребляться за-меняющая ее форма 3-го лица для устранения указания на конкретного говорящего (Пассажиров просят пройти на посадку. Просят не курить), некоторые существительные, обозначающие положения дел, определяемые говорящим в момент речи (ср. Шах! Мат! = Я объявляю шах, мат), фразеологизированные перформативные конструкции (Ср. У меня к Вам большая просьба = Я прошу Вас, С праздником Вас = Поздравляю с праздником); вместо действительного залога может употребляться страдательный залог для фокусировки объекта (ср. Настоящим Вы утверждаетесь в должности министра. Пассажиры приглашаются на посадку. Тебе отпускаются все грехи). В качестве говорящих могут быть представлены целые коллективы: Кафедра рекомендует его на должность профессора. Ученый Совет постановляет.

В проблеме перформативов выделяются два недостаточно выясненных аспекта: 1) являются ли перформативные глаголы отдельными лексемами, т.е. заложен ли в их значениях признак перформативности или этот признак, как считал Э. Бенвенист, появляется только при «субъективности речи» [Бенвенист 1974: 299]; 2) какова семантическая зона и семантическая типология перформативных глаголов?

1) Если учесть, что в формах 2-го, 3-го лица, прошедшего и будущего времени, а также повелительного наклонения представлена имплицитная «субъективность» действия, передаваемая говорящим или предполагаемая в его осуществлении, то перформативные глаголы следует признать отдельными лексемами и квалифицировать их в этих формах как имплицитные перформативы, выступающие в функции констативов. Ср. Он поблагодарил его за гостеприимство, т.е. он сказал: Благодарю тебя за гостеприимство. Объявите собрание закрытым, т.е. скажите: Объявляю собрание закрытым. Я прошу его уйти, т.е. Я прошу тебя: уйди. Таким образом, можно считать, что перформативные глаголы в каждом языке представляют собой самостоятельную лексическую группу, определяемую в своих разновидностях существующими в данном социуме нормами и конвенциями, регулирующими создание реальных ситуаций посредством речевых высказываний. Так, например, ситуации обязывающего приказа, гарантии, присяги (Я приказываю вам... Я гарантирую... Присягаю...) возможны в обществе, в котором имеет место социальная субординация, институт поручительства и воинской обязанности. Поэтому глаголы, обозначающие предосудительные намерения, не могут быть перформативами: лгать, обманывать, оскорблять, клеветать, оговаривать.

2) Все перформативы обладают двумя семантическими особенностями: во-первых, они отражают акты сознания, а не предметную область объективной реальности,

и, во-вторых, они направлены на установку своих следствий в объективной и субъективной реальности. С этой точки зрения перформативы, как показано в работе [Рябцева 1992], подразделяются на две группы: социологизированные, устанавливающие межличностные отношения, и ментальные, выражающие выполнение говорящим мыслительных операций в ходе рассуждений. Социологизированные перформативы представлены, например, следующими типами глаголов:

а) декларативными, устанавливающими положение дел в объективной действительности в результате объявления о нем говорящего (объявляю, провозглашаю, завещаю, нарекаю, приговариваю, называю, посвящаю, отлучаю, назначаю, увольняю, сдаюсь, подаю в отставку, отрекаюсь, утверждаю, удостоверяю документ);

б) комиссивными (букв, «обязывающими»), устанавливающими обязательства говорящего (присягаю, обещаю, гарантирую, беду обязательство, слушаюсь, подчиняюсь, обязуюсь, даю обет, зарекаюсь, клянусь);

в) побудительными, выражающими акт воздействия говорящего на адресата высказывания; к ним относятся глаголы просьбы (прошу, умоляю, заклинаю, уверяю, ходатайствую), совета (советую, рекомендую), предложения (предлагаю, приглашаю, призываю, вызываю на дуэль), предостережения (предостерегаю, предупреждаю), требования и поручения (требую, приказываю, настаиваю, поручаю), запрещения/разрешения (запрещаю, накладываю вето, даю право, разрешаю, санкционирую, позволяю);

г) глаголами признания, выражающими состояние вины или откровения говорящего (признаюсь, винюсь, каюсь, сознаюсь);

д) глаголами согласия/возражения/отказа говорящего (соглашаюсь, признаю, возражаю, протестую, заявляю протест, отвергаю, отрицаю, отказываюсь, беру слово назад, даю отвод, снимаю свое предложение);

е) глаголами одобрения/доверия/осуждения/прощения говорящего (одобряю, хвалю, благословляю, доверяю, осуждаю, обвиняю, порицаю, проклинаю, прощаю, отпускаю грехи);

ж) глаголами извещения (докладываю, извещаю, уведомляю, сообщаю, что...);

з) глаголами, выражающими установленные ритуалы общения между людьми (извиняюсь, благодарю, желаю успеха, приветствую, сожалею).

К. ментальным перформативам относятся, например, глаголы, отражающие:

а) текущие речемыслительные действия говорящего его логические шаги при структурировании текста (подчеркиваю, повторяю, добавляю, перечисляю, напоминаю, обращаю внимание на..., здесь делаю отступление, резюмирую, прихожу к выводу, перехожу к другой проблеме, ввожу понятие, начну с того..., кончаю, рассмотрим, заметим, отметим, продемонстрируем, покажем);

б) текущее ментальное «миропорождение» (допустим, предположим, вообразим, будем считать, представим).

8) Вокативные речевые акты (вокативы) имеют цель привлечь внимание адресата, к ним относятся обращения и призывы.

Таким образом, речевые акты требуют еще дальнейшего исследования с точки зрения всех их типов и разновидностей с учетом выражаемых ими иллокутивных сил.

10.3. Понятие косвенных речевых актов

Перечисленные выше типы речевых актов основаны на наличии в них соответствующих иллокутивных глаголов, которые являются их формальными показателями. В качестве формальных показателей могут выступать грамматические формы глаголов, синтаксические конструкции или интонация. Однако эти прямые показатели иллокутивных сил могут обладать функцией других иллокутивных сил. В таких случаях речевые акты получают статус косвенных. Примерами их могут служить вежливые просьбы, выражаемые отрицательными вопросительными предложениями или утвердительными повествовательными предложениями: Вы не могли бы передать мне соль'? Простите, у вас нет часов? (= Скажите, пожалуйста, сколько времени?). Я хотел бы побыть один (= Оставьте, пожалуйста, меня одного). Здесь дует, мне холодно (= просьба закрыть окно в комнате).

Понимание косвенных речевых актов основано на языковых и внеязыковых (логических и ситуативных) знаниях слушающего, поэтому они часто носят конвенциональный характер, принятый в данном языке. Наиболее частотными целями косвенных речевых актов является выражение вежливых просьб и отрицательных ответов: «Полина Андреевна: Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши. Дерн: Мне жарко (– косвенный отказ)» (Чехов). Полина Андреевна: Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной... Вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится... Дорн: Мне пятьдесят пять лет (= уклонение от прямого ответа) (Чехов). Косвенные речевые акты широко использовал в своих произведениях А.П. Чехов для выражения скрытых смыслов речи персонажей.

11. Отражение эгоцентризма в функционально-стилевой организации текста

Человеческая речь редко сводится к отдельным изолированным предложениям. В большинстве случаев она представляет собой синтаксические объединения взаимосвязанных предложений (простых и сложных), структурно организованные (закрытые) в целостные смысловые единства. Поэтому было высказано мнение, что основной единицей речи является не предложение, а текст как высшая единица синтаксического уровня языка, предложение же есть лишь разновидность текста. Текст может носить монологический и диалогический характер: в диалогической речи текст состоит из чередующихся предложений, в монологической – из линейной цепочки предложений.

Текст создается говорящим или говорящими, от которых зависит смысловое, формальное и функционально-стилевое (прагматическое) построение текста. Под функционально-стилевым построением текста здесь понимается придание ему определенных языковых форм, соответствующих условиям, сферам жизни, данным ситуациям, жанрам речевого общения, социальным статусам коммуникантов, задачам и установкам речи. Функционально-стилевая прагматика текста носит типизированный характер, принятый в данном социуме и отражающий функциональные стили литературного языка или индивидуально-речевой характер.

Выделяются следующие основные типизированные функциональные стили: а) разговорный стиль с преобладанием коммуникативной функции языка в бытовых сферах жизни, б) научный стиль с преобладанием информативной функции, имеющий когнитивный (познавательный) характер, в) официально-деловой стиль с преобладанием информативной функции, обусловленной официально-деловой сферой коммуникации, г) публицистический стиль с преобладанием информативной функции в сочетании с волюнтативной функцией, д) литературно-художественный стиль с преобладанием поэтической функции – образно-экспрессивной в сочетании с волюнтативной функцией.

Индивидуальная функционально-стилевая прагматика текста представлена в а) языковой стилизации речи говорящего – в намеренном воспроизведении языковых особенностей типизированных функциональных стилей или речи других лиц в целях (имитации), б) языковой игре – креативной языковой деятельности говорящего, проявляющейся в необычном (нестандартном, нетривиальном) употреблении языковых средств или их индивидуальном создании для достижения определенных стилевых эффектов (иронии, комизма, балагурства, острословия).

Приложения

1. Общая типология языковых знаков

Обобщая и дополняя сказанное о построении, семантической классификации и употреблении языковых знаков, можно представить следующую общую типологию языковых знаков.

1. Типология языковых знаков по характеру их означающих: звукосегментные (фонемные), просодические (интонация, ударение), нулевые и комбинированно-синтагматические. К последним относятся контекстные знаковые уточнители, морфолого-синтаксические отношения частей речи, синтаксические отношения членов предложения, порядок слов, модели предложения и словосочетаний.

2. Типология языковых знаков по характеру их функций: семантические (в том числе и семантико-прагматические) и структурно-строевые (формально-структурные).

Семантические языковые знаки подразделяются на лексические, лексико-словообразовательные и грамматические. Лексические знаки представлены характеризующими (нарицательными, описательными), дейкгическими, идентифицирующими (собственные имена) знаками. Словообразовательные языковые знаки – суффиксальными, префиксальными, постфиксальными морфемами и их комбинациями между собой. Грамматические знаки классифицируются на морфолого-синтаксические, морфологические и синтаксические. К первым относятся морфолого-синтаксические знаки частей речи, ко вторым – грамматические морфемы слов, к третьим – комбинированно-синтагматические знаки членов предложения, базовых моделей предложения и словосочетаний, а также знаки прагматических значений предложений.

Структурно-строевые знаки подразделяются на фонемные, тонемные, слоговые, соединительные.

3. Типология языковых знаков по типам отношения между означающим и означаемым: иконические («образные» и диаграммные), индексальные и символические.

4. Типология языковых знаков по степени их семантической автономности: словесные, синтаксические, морфемные.

5. Типология языковых знаков по общности их семантической инвариантности. Данная типология основывается на наличии в определенных разноуровневых (морфемных, лексических, синтаксических) означаемых семантического инварианта, который объединяет их в широкие функционально-семантические поля (функционально-семантические категории, языковые понятийные категории).

6. Типология языковых знаков по сферам социального употребления: кодифицированные (языковые знаки литературного языка) и некодифицированные (диалектные, просторечные, жаргонные, арготические) языковые знаки (слова, грамматические формы, фонетические структуры).

2. К проблеме «Язык и культура»

Феномены языка и культуры обычно рассматриваются в плане их взаимоотношения как самостоятельные сущности, что отражается на самой формулировке проблемы – «Язык и культура», интерпретируемой с точки зрения первичности/вторичности или реже взаимоопределяющей корреляции этих феноменов. В таком плане рассмотрения проблемы «Язык и культура» язык представляется как одна из форм пассивного отражения культуры или знаковой параллели культуры. Отсюда по данным языка пытаются судить о национальных свойствах характера того или иного народа, в частности, даже об особенностях его мышления.

Несомненно, что семантическая система каждого языка отражает специфическую концептуализацию объективной действительности и субъективного мира его носителей. Это требует своего объяснения, и в поисках его, как правило, обращаются к экстралингвистическим факторам, которые трактуются как культурные явления данного народа. В последнее время такую попытку объяснить некоторые особенности русского языка предприняла известный языковед А. Вежбицкая в книге «Язык. Культура. Познание» [Вежбицкая 1996: 33—88], в которой русский язык рассматривается в его соотношении с особенностями русского характера. На основании разных источников и интуиции как самих русских, так и изучающих русскую жизнь она выделяет следующие особенности русской культуры и русской души: 1) эмоциональность,

2) склонность к пассивности и фатализму (неагентивность, покорность, смирение), 3) антирационализм (недоверие русских к логическому мышлению, человеческому знанию, подчеркивание непостижимости и непредсказуемости жизни), 4) любовь к моральным суждениям (абсолютизация моральных измерений человеческой жизни). Все это, по ее мнению, отличает русскую культуру от англоязычной и соответственно подтверждается семантическими особенностями русского языка, не свойственными, например, английскому языку.

Так, первая особенность русской культуры отражается в наличии в русском языке большого количества глаголов, обозначающих «активные эмоции» и непереводимых на английский язык (типа радоваться, тосковать, скучать, беспокоиться, злиться и т.д.), эмоционально-экспрессивных суффиксов прилагательных, суффиксов личных имен, выражающих степень «интимности личных отношений» (типа Екатерина, Катя, Катенька, Катюша, Катюшенька, Катька, Катюха), а также синтаксических конструкций, дающих русским людям возможность говорить о своих чувствах как о независимых от их воли и не контролируемых ими (типа Ему скучно, стыдно... с дат. пад. субъекта и безличной формой предиката).

Вторая особенность русской культуры отражается в наличии в русском языке и широком употреблении инфинитивных конструкций с дат. пад. субъекта, выражающих пациентную, не контролируемую (пассивную) ориентацию человека и имеющих модальные значения необходимости, невозможности, неотвратимности и др. или такие значения, связанные с рефлексивными глаголами, как «неспособность сделать, что хочется», «непостижимая способность делать что-либо хорошо», «непреднамеренность ментальных актов» (типа Мне надо ехать. Не бывать этому. Здесь не пройти. Мне не спится. Мне сегодня хорошо писалось. Мне вспомнилась одна история).

Третья особенность русской культуры отражается в наличии и широком употреблении безличных предложений, выражающих «непознаваемые и полные загадок» события, истинные причины которых неясны и связаны с «инструментом» некоей неизвестной силы (типа Его убило молнией. Его переехало трамваем).

Четвертая особенность русской культуры отражается в относительно широком по сравнению с другими языками наличии и употреблении в русском языке существительных, выражающих категорические моральные суждения, особенно отрицательного характера (типа подлец, мерзавец, негодяй), а также в приверженности русских к выражению крайностей морального восторга.

Все эти наблюдения над спецификой русского языка несомненно верны, но явно односторонни. Например, в русском языке, наряду с конструкциями, выражающими «пациентный» или «неизвестный» (мистический) характер субъекта, есть и синонимические конструкции, выражающие «активный» и «известный» характер субъекта (типа Мне надо ехать и Я должен ехать. Мне не спится и Я не сплю. Мне вспомнилась одна история и Я вспомнил одну историю. Молнией убило человека и Молния убила человека. Крышу сорвало ветром и Ветер сорвал крышу). Ссылка на то, что первые конструкции более употребительны, чем вторые, ни о чем не говорит, поскольку она не доказывается количественным анализом соответствующих текстов и не учитывает их содержательной специфики.

Однако главное наше возражение состоит в том, что А. Вежбицкая прямолинейно «привязывает» ряд фактов русского языка к выделенным ею особенностям русского менталитета, даже если считать их таковыми. На наш взгляд, менталитет народа прежде всего выражается в речевых произведениях – в текстах, насыщенных мировоззренческими смыслами, интенциями и принадлежащих определенному времени, человеку и обществу. Например, как показано в работе [Ровнова 1998], представители старшего поколения современной русской деревни часто употребляют инклюзивные формы 1-го и 2-го лица глаголов и местоимений (мы, вы) вместо я/ты (вы), что свидетельствует о сохранении ими общинного сознания – тесной связи я отдельной личности с коллективным мы деревенской общины, или «мира».

Семантическая же система языка отражает и обозначает прежде всего те реалии объективной и субъективной действительности, которые замечают носители языка и которые важны для их коммуникативных процессов. Но это не значит, что носители языка замкнуты семантическими рамками своих языков и воспринимают мир только через их призму. Так, наличие в русском языке конструкций с дат пад. субъекта можно истолковать как отражение соответствующих ситуаций, которые не предполагают активной роли субъекта, и вряд ли можно предположить, что они неведомы носителям английского языка, поскольку у них, по словам А. Вежбицкой, «нет универсального механизма, который бы преобразовал дескриптивные единицы в экспериенциальные. Например, Ему было трудно означает, что лицо... испытывало определенные трудности и что переживаемое чувство им при этом не контролировалось. Между тем буквальный перевод этого предложения на английский язык практически невозможен» [Там же: 46]. Но ведь это проблемы английского языка, а не проблемы английского менталитета. Подобным же образом можно истолковать разницу между Я не сплю уже много дней (= много работаю) и Мне не спится уже много дней (= независимо от моей воли), Здесь не пройти (= таковы внешние условия) и Здесь я не пройду (= таковы мои возможности). Это касается и интерпретации так называемых безличных предложений с твор. пад. субъекта типа Его убило молнией, в которых выражен не «инструмент» какой-то неизвестной силы, а производитель действия, представленный как стихийный и нефокусный, в отличие от метафорической конструкции Его убила молния. В безличных предложениях выражаются как раз «познаваемые и истинные причины» событий, никаких указаний на мистическую силу (даже предполагаемую), применившую свое «орудие», они не содержат, во всяком случае для современного русского сознания, и вряд ли содержали и для сознания первичных создателей таких предложений, поскольку происхождение безличных предложений русского языка остается еще не выясненным и их твор. пад. в функции субъекта необязательно должен восходить к орудийному значению, см. об этом [Шелякин 1987:112-113].

Можно привести и другие примеры, свидетельствующие о том, что русский язык при помощи косвенных падежей или глагольных форм обозначает не агентивные (не активные), а «пациентные» компоненты событий или недифференцированные, не конкретизированные стихийные силы событий: ср. Меня тошнит, лихорадит. Машину чуть не перевернуло. Теплоход слегка покачивало. Но какое отношение это имеет к антирационализму или фатализму русской культуры, если подобные предложения выражают такие субъективные и объективные реалии, которые, наверное, испытывают и наблюдают представители и других культур, не отразившие их в особых синтаксических конструкциях? Неужели они всегда знают, что, например, тошнит и лихорадит человека и что именно перевертывает машину в неконтролируемой ситуации?

Что касается отражения в семантической системе русского языка эмоциональности и любви к моральным суждениям русского человека, то и оно также свидетельствует о знаковом выделении русскими таких субъективных явлений, состояний и оценок, которые не выделяются в других языках, что еще не говорит об их отсутствии в субъективном мире носителей этих языков и о проявлении в русском языке культурно определяющих установок на их обозначение.

Думается, что проблемы «Язык и культура» в данной формулировке, если не вкладывать в нее смысла «Язык с точки зрения культуры», не существует, поскольку язык, будучи продуктом сознания его носителей, сам по себе представляет культурный феномен – своеобразный культурный артефакт. Он не пассивный регистратор культуры народа, а значительная часть самой его культуры. В нем проявляется избирательный способ отражения и духовного освоения объективного и субъективного мира, в том числе и культурологического характера, для его знакового представления в коммуникации. Язык есть форма социальной памяти этого отражения, освоения и представления, которая является одним из факторов, определяющих общность и историческую преемственность его носителей. Поэтому семантическая система языка, как и любое культурное явление, должна объясняться своими «нижестоящими» факторами, в том числе и внутрисистемными и коммуникативными, а не сводиться во всех случаях к другим культурным явлениям, что, конечно, не исключает и их отражения в языке (ср., например, отражение в лексике языков особенностей материальной культуры, религиозных воззрений и др. их носителей). В этом отношении еще не потеряли свою значимость мысли В. Гумбольдта о том, что «понимание самобытной жизни народа и внутреннего строя отдельного языка... целиком зависит от умения увидеть своеобразие национального духа в его полноте. Ведь лишь оно, каким его создала природа и сформировали обстоятельства, определяет собой нацирнальный характер» [Гумбольдт 1984: 47].

В полноту своеобразия национальной культуры, кроме других культурных явлений, входит и своеобразие языка, и все то, что относится к речевым произведениям (их содержанию, стилям, жанрам, прагматике и др.), т.е. в целом языковое существование людей во всех его проявлениях. Поэтому можно говорить о двух типах картины мира, представляемых каждым языком, – системно-семантическом и речевом. Несомненно, что между ними могут существовать определенные связи, но, видимо, не всегда такие прямолинейные и обязательные, как их хотят видеть. Для нахождения этих связей и их отношений с другими культурными явлениями важно учитывать специфику их содержания и способов его манифестации, а не рассматривать их в одном содержательном культурологическом плане и не уравнивать их по способам манифестации.

Таким образом, проблема «Язык и культура» должна рассматриваться, на наш взгляд, в уточняющих формулировках «Язык как феномен культуры», «Текст как феномен культуры», чтобы подчеркнуть культурологический характер самой языковой системы и созданных при ее помощи речевых произведений и избежать прямого и обязательного отождествления этих двух культурных феноменов.

В проблеме «Язык как феномен культуры» важно определить аспекты семантической системы данного языка, отражающие специфику усвоения его носителями окружающего и своего субъективного мира. Для русского языка к таким аспектам, например, можно отнести:

1) выражение многочисленных и разнообразных оценочно-эмоциональных отношений и состояний говорящего, о чем справедливо пишет А. Вежбицкая;

2) выражение многочисленных и разнообразных способов осуществления и особенностей проявления действия (ср. в этом отношении многочисленные приставочные, суффиксальные, приставочно-суффиксальные образования и лексические особенности русских глаголов, грамматическую категорию вида);

3) развитость и детализированную дифференциацию неопределенных местоимений, отражающих позицию говорящего относительно его знания или выбора компонентов события (в русском языке имеется более 60 неопределенных местоимений);

4) преимущественное представление человека и его личной сферы как места бытийности, наличия, проявления реляционных отношений субъекта события (предложения), с чем связана информативная актуализация этого компонента события: ср. У меня озноб. У него большая радость. Во мне жила надежда. У меня есть дача. У моего сына много друзей. У нее красивые глаза. У меня сегодня собрание. У него болит голова. У них вчера была стирка, У меня свело ноги и под. Но ср. в других языках конструкции с глаголом have (иметь): англ. I have friends (Я имею друзей) и др.

5) представление субъекта предложения как активного/ пациентного (зависимого от внешних обстоятельств или непроизвольного и стихийного) производителя предиката, что выражается именительным/косвенными падежами в позиции субъекта предложения: ср. Он грустит / Ему грустно. Она спит / Ей не спится. Я могу идти? / Мне можно идти. Я хочу спать / Мне хочется спать/Мне неохота спать. Этот спортсмен сумел добиться победы / Этому спортсмену удалось добиться победы. Ты не должен рисковать / Тебе не следует рисковать. Течение отнесло лодку / Течением отнесло лодку. Буря сорвала крышу / Бурей сорвало крышу.

Литература

Адмони В.Г. 1955 – Введение в синтаксис немецкого языка. М.

Аксенов А. Т. 1984 – К проблеме экстралингвистической мотивации грамматической категории рода. ВЯ. № 1.

Античные теории языка и стиля. М.—Л. 1936.

Апресян Ю.Д. 1986 – Перформативы в грамматике и словаре.

Известия АН СССР. ОЛЯ. № 3.

Апресян Ю.Д. 1995а – Лексическая семантика.

Апресян Ю.Д. Избранные труды. Т. I. М.

Апресян Ю.Д. 19956 – Интегральное описание языка и системная лексикография. Апресян Ю.Д. Избранные труды. Т. II. М.

Арутюнова НД. 1990 – Перформатив.

Лингвистический энциклопедический словарь. М.

Арутюнова НД. 1990 – Прагматика.

Лингвистический энциклопедический словарь. М.

Балли Ш. 1955 – Общая лингвистика и вопросы французского языка. М.

Барроу Т. 1976 – Санскрит. М.

Бенвенист Э. 1974 – Общая лингвистика. М.

Бодуэн де Куртенэ И.А. 1963 – Избранные труды по языкознанию. Т. I—II. М.

Бюлер К. 1993 – Теория языка. М.

Бондарко А.В. 1976 – Теория морфологических категорий. Л.

Бондарко А.В. 1984 – Функциональная грамматика. Л.

Васильева-Шведе O.K., Степанов Г.В. 1981 – Теоретическая грамматика испанского языка. Синтаксис предложения. М.

Вардуль И.Ф. 1977 – Основы описательной лингвистики. М.

Вежбицкая А. 1996 – Язык. Культура. Познание. М.

Воронин С.В. 1982 – Основы фоносемантики. Л.

Вундхейлер Л., Вундхейлер А. 1957 – Некоторые понятия логики в применении к синтаксису. Машинный перевод. М.

Выготский Л. С. 1956 – Избранные психологические исследования. М.

Газов-Гинзбург А. М. 1965 – Был ли язык изобразительным в своих истоках? М.

Гак В.Г. 1997 – Прагматика. Русский язык. Энциклопедия. М.

Гак В.Г. 1998 – Языковые преобразования. М.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч.Вс. 1984. – Индоевропейский язык и индоевропейцы. II. Тбилиси.

Гвоздев А. Н. 1968 – Синтаксис. Современный русский литературный язык. Часть 1. М.

Горелов И.Н. 1987 – Вопросы теории речевой деятельности. Таллин.

Грамматика русского языка 1954 – Синтаксис. Грамматика русского языка. Т. II, Ч. 2. М.

Гринберг Дж. 1970 – Некоторые грамматические универсалии, преимущественно касающиеся порядка значимых элементов.

Новое в лингвистике. Вып. 5. М.

Гумбольдт В. 1984 – Избранные труды по языкознанию. М.

Дубровский Д.И. 1983 – Проблемы идеального. М.

Есперсен О. 1958 – Философия грамматики. М.

Журавлев А.П. 1974 – Фонетическое значение. Л.

Звегинцев В.А. 1962 – Очерки по общему языкознанию. М.

Звегинцев В.А. 1965 – История языкознания XIX—XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 2. М.

Иванов Вяч.Вс., Топоров В.Н. 1965 – Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М.

Ингве В. 1965 – Гипотеза глубины. Новое в лингвистике. Вып. 4. М.

Каган М. С. 1974 – Человеческая деятельность. М.

Каган М. С. 1988 – Мир общения. М.

Казавчинская Н.А. 1990 – Функции кратких и полных форм прилагательных в позиции предиката в современном русском языке. АКД. Л.

Карцевский С.О. 1965 – Об асимметричном дуализме лингвистического знака.

Звегинцев В.А. История языкознания XIX—XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 2. М.

Кацнельсон С Д. 1965 – Содержание слова, значение и обозначение. М.—Л.

Кацнельсон С Д. 1972 – Типология языка и речевое мышление. Л.

Кацнельсон С Д. 1986 – О грамматической семантике.

С. Д. Кацнельсон. Общее и типологическое языкознание. Л.

Клацки Р. 1978 – Память человека, структуры и процессы. М.

Костанди Е.И. 1997 – Синтаксическая связь как средство реализации коммуникативно-прагматической установки.

Труды по русской и славянской филологии. Лингвистика. Новая серия. Вып. 1. Тарту.

Кошмидер Э. 1962 – Очерк науки о видах польского глагола.

Вопросы глагольного вида. М.

Крекич Й. 1993 – Побудительные перформативные высказывания. Сегед.

Крушевский Н.В. 1883 – Очерки науки о языке. Казань.

Кубрякова Е.С. 1987 – Размышления об аналогии.

Сущность, развитие и функции языка. М.

Курилович Е. 1962 – Очерки по лингвистике. М.

Лайонз Дж. 1978 – Введение в теоретическую лингвистику. М.

Леонтьева Н.Н. 1967 – Устранение некоторых видов избыточной информации в естественном языке.

Машинный перевод и прикладная лингвистика. 10. М.

Лингвистический энциклопедический словарь. М. 1990.

Ломоносов М.В. 1952 – М.В. Ломоносов. Полное собрание сочинений. Т. VII. М.—Л.

Лурия А.Р. 1975 – Основные проблемы нейролингвистики. М.

Мартине А. 1960 – Принцип экономии в фонетических изменениях. М.

Мартине А. 1963 – Основы общей лингвистики. Новое в лингвистике. Вып. 3. М.

Маслов Ю.С. 1987 – Введение в языкознание. М.

Мейе А. 1951 – Общеславянский язык. М.

Москович В.А. 1969 – Глубина и длина слов в естественных и искусственных языках.

Языковые универсалии и лингвистическая типология. М.

Новиков Л.А. 1982 – Семантика русского языка. М.

Обратный словарь русского языка. М. 1974.

Общее языкознание 1970 — Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. М.

Оглоблин А. К. 1998 – Морфологически немаркированные актанты в индонезийском языке.

Общее языкознание и теория грамматики. СПб.

Остин Дж.Л. 1986 – Слово как действие.

Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М.

Падучева Е.В. 1985 – Высказывание и его соотнесенность с действительностью. М.

Падучева Е.В. 1996 – Семантические исследования. М.

Пауль Г. 1960 – Принципы истории языка. М.

Пешковский А.М. 1956 – Русский синтаксис в научном освещении. М.

Пирс Дж. 1967 – Символы, сигналы, шумы. М.

Покровский М. М. 1959 – Избранные работы по языкознанию. М.

Поливанов ЕД. 1968 – Статьи по общему языкознанию. М.

Поликарпов А.А. 1979 – Элементы теоретической социолингвистики. М.

Потебня А.А. 1958 – Из записок по русской грамматике. Т. I—II. М.

Потебня А.А. 1968 – Из записок по русской грамматике. Т. III. М.

Ремчукова Е.Н. 1997 – Понятие транспозиции, ее разновидности и функции в современном русском языке.

Труды по русской и славянской филологии. Лингвистика. Новая серия. Вып. 1. Тарту.

Ровнова О.Г. 1998 – Грамматическое лицо в диалектной речи: говорящий и социум. Язык: изменчивость и постоянство. М.

Рябцева Н.К. 1992 – Ментальные перформативы в научном дискурсе. ВЯ. № 4.

Сепир Э. 1934 – Язык. Введение в изучение речи. М.

Серебренников Б.А. 1974 – Вероятностные обоснования в компаративистике. М.

Серебренников Б.А. 1988 – Роль человеческого фактора в языке. Язык и мышление. М.

Серль Дж.Р. 1986 – Классификация иллокутивных актов.

Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М.

Серль Дж.Р. 1986 – Что такое речевой акт?

Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 17. М.

Сетров М.И. 1978 – Организация и эволюция информационных механизмов биосистем.

Проблема взаимосвязи, организации и эволюции в биологии. М.

Скаличка В. 1967 – Исследование венгерских звукоподражательных выражений. Пражский лингвистический кружок. Сборник статей. М.

Солнцев В.М. 1977 – Язык как системно-структурное образование. М.

Соссюр 1977 – Ф. де Соссюр. Труды по языкознанию. М.

Степанов Ю.С. 1975 – Основы общего языкознания. М.

Степанов Ю.С. 1998 – Язык и метод. К современной философии языка. М.

Трубецкой Н.С. 1960 – Основы фонологии. М.

Урсул А.Д. 1971 – Информация. М.

Успенский Л. 1957 – Слово о словах. М.

Холодович А.А. 1979 – Глагол в современном японском языке. Иерархичность. А.А.

Холодович. Проблемы грамматической теории. Л.

Шелякин М.А. 1987 – Опыт семантического описания творительного падежа русского языка.

Учен. зап. Тартуского государственного университета. 760.

Труды по русской и славянской филологии. Тарту.

Шелякин М.А. 1990 – Опыт семантического описания родительного падежа русского языка.

Учен. зап. Тартуского государственного университета. 896.

Труды по русской и славянской филологии. Тарту.

Шелякин М.А. 1991 – О семантике неопределенно-личных предложений.

Теория функциональной грамматики. Персональность. Залоговость. СПб.

Шелякин М.А. 1996 – О функциональной сущности русского инфинитива.

Словарь. Грамматика. Текст. М.

Шелякин М.А. 1998 – О значениях приставки пред- в русском языке.

Типология. Грамматика. Семантика. СПб.

Шелякин М.А. Об инвариантном значении и функциях сослагательного наклонения в русском языке. ВЯ. № 4.

Шемякин Ф.Н. 1967 – Язык и чувственное познание.

Язык и мышление. М.

Щерба Л. В. 1940 – Опыт общей лексикографии. Известия АН СССР. № 3.

Эшби У. 1959 – Введение в кибернетику. М.

Якобсон Р. 1972 – Шифтеры, глагольные категории и русский глагол.

Принципы типологического анализа языков различного строя. М.

Якобсон Р. 1983 – В поисках сущности языка. Семиотика. М.

Якобсон Р. 1985 – Язык в отношении к другим системам коммуникации.

Р. Якобсон. Избранные работы. М.

Frei Н. 1929 – La grammar des fauts. P.

Hawkins J. 1983 – Word Order Universals. N. Y.

Content

М.А. Шелякин
Язык и человек: К проблеме мотивированности языковой системы

От автора

Введение

I. К Постановке проблемы

1. Сущность лингвистического изучения проблемы «Язык и человек»

2. Связь проблемы «Язык и человек» с объяснительным аспектом науки о языке

3. О сущности научного объяснения

4. Основные типы научного объяснения

5. Общая характеристика научных объяснений в языкознании

II. Основные положения и понятия

1. Понятие и характеристика адаптации сложных систем к окружающей среде

2. Речевая система человека и функции ее компонентов

3. Понятия человеческой коммуникации, речи и их функций. Типы речи

3.1. Понятие человеческой коммуникации (речевого общения) и ее функций

3.2. Понятие речи и ее функций

4. Понятие коммуникативной информации и ее аспектов

5. Понятие языка и его функций как средства, адаптированного к человеческой коммуникации

6. Системно-структурные особенности языка

6.1. Понятие языковых знаков и их типов

6.2. Понятие языковых единиц и их типов

6.3. Понятие уровней языка

6.4. Понятие языка как структурно-системного образования

7. Язык как социальное явление

8. Типы адаптации языка к человеческой коммуникации и понятие принципов системы языка

Глава I Типы адаптации языковых знаков и единиц к осуществлению коммуникативно-информационного процесса и принципы языковой системы

1. Адаптация языковой системы к процессу установления информационной связи между людьми

1.1. Принцип (1) знаковости языковой системы

2. Адаптация языковых знаков к каналу связи коммуникации и его пропускной способности

2.1. Принцип (2) первичной акустичности языковых знаков

2.2. Принцип (3) слоговости звукосегментных языковых знаков

2.3. Принцип (4) линейного характера языковых знаков во времени

2.4. Принцип (5) ограниченности линейного размера звукосегментных языковых знаков

3. Адаптация языковых знаков к членимости коммуникативной информации на повторяющиеся самостоятельные компоненты

3.1. Принцип (6) знаковой дискретности и повторяемости языковых единиц

3.2. Принцип (7) словесности языковой системы

4. Адаптация языковых знаков к различению и идентификации отдельных означаемых коммуникативной информации

4.1. Принцип (8) оптимальной знаковой дифференциации языковых означаемых

4.2. Принцип (9) мотивированности языковых знаков при их образовании

4.3. Принцип (10) фонемного членения звукосегментных языковых знаков

4.4. Принцип (11) симметричности фонологических систем

5. Адаптация языковых единиц к тождеству их идентификации и воспроизведения в коммуникации

5.1. Принцип (12) инвариантности языковых единиц

5.2. Принцип (13) аналогичности образования и обозначения языковых единиц

6. Адаптация языковых знаков к оперативности передачи и понимания коммуникативной информации

6.1. Принцип (14) сокращения размера языковых знаков

6.2. Принцип (15) упрощения произношения языковых знаков

6.3. Принцип (16) минимальной самодостаточности признаков языковых единиц

6.4. Принцип (17) экономии в употреблении языковых единиц

Глава II Типы адаптации семантической системы языка к биосоциальным особенностям человека и осуществлению коммуникативно-информационного процесса

1. Биосоциальные особенности человека

2. Понятие значения (семантики, означаемого) языковых знаков и их природа

3. Особенности семантической системы языка

4. Адаптация языковых значений и их типов к структуре сознания человека

5. Адаптация языковых значений к осуществлению коммуникативно-информационного процесса и принципы семантической системы языка

5.1. Принцип (18) инвариантности языковых значений

5.2. Принцип (19) признаковой дискретности языковых значений

5.3. Принцип (20) минимизации языковых значений

5.4. Принцип (21) дифференциации в семантической системе языка лексических и грамматических значений

6. Адаптация синтагматики языковых значений к осуществлению коммуникативноинформационного процесса

6.1. Понятие синтагматики языковых единиц

6.2. Синтагматика полнозначных слов в простом предложении

6.3. Основные принципы комбинаторики полнозначных слов в простом предложении

6.4. Принципы порядка следования языковых значений при их комбинаторике

7. Отражение в семантической системе языка антропоцентризма человеческого сознания

7.1. Отражение в семантической системе языка биосоциального антропоцентризма человеческого сознания

7.2. Отражение в семантической системе языка антропоморфизма человеческого сознания

7.3. Отражение в семантической системе языка антропосубъектного уподобления реалий внутреннего мира реалиям внешнего мира

8. Отражение в семантической системе языка эгоцентризма человеческого сознания

8.1. К истории лингвистического понятия эгоцентризма

8.2. Основные положения об отражении эгоцентризма в семантической системе языка

8.3. О понятии прагматических языковых значений

8.4. Типы и подтипы отражения эгоцентрического принципа в семантической системе языка

9. Отражение операций мышления в изменении языковых значений

9.1. Понятие полисемии

9.2. Типы изменений лексических значений

9.3. Типы изменений грамматических значений

10. Отражение эгоцентризма в речевых актах говорящего

10.1. Понятие речевого акта

10.2. Классификация речевых актов по их иллокутивным силам

10.3. Понятие косвенных речевых актов

11. Отражение эгоцентризма в функционально-стилевой организации текста

Приложения

1. Общая типология языковых знаков

2. К проблеме «Язык и культура»

Литература