Александр Дюма-сын

РОМАН ЖЕНЩИНЫ

Роман в четырех частях

Вы, конечно, встречали женщин, поступки и привычки которых, казалось, не могли изобличить в них героинь романов и которые, между тем, могли бы сказать:

«Если бы кто захотел описать мою жизнь — то это была бы прелюбопытная повесть».

Мне так часто слышалась эта фраза, что я невольно поверил ей, и написал — со слов женщины, старой гувернантки, имевшей второстепенную роль в этой драме, — историю, которую вы можете прочесть, если не заснете над первыми строчками.

Теперь мне незачем объяснять, почему я назвал эту книгу Романом Женщины.

Часть первая

I

Знаете ли вы город Дре? Если не знаете именно его, то вам хорошо известны другие провинциальные города — а этого слишком довольно; ибо все они имеют один и тот же характер, одни и те же странности, одни и те же предрассудки.

Однако город Дре имеет свою особенность: он ведет торг колбасами и свининою; но так как эта особенность не может придать ни малейшей занимательности нашей книге, то мы и пройдем ее молчанием, рискуя даже навлечь на себя неудовольствие почтенных торговцев и их клиентов.

Это не шутка! Провинция не прощает насмешек. Провинция похожа на тех состарившихся женщин с резким, пронзительным голосом, с горбатым, вниз загнутым носом, разодетых, разукрашенных всевозможными драгоценными вещами, высохших, злобных, прихотливых, жеманных, осуждающих всех молодых и хорошеньких и не упускающих случая оклеветать их, — на те создания, которые, опираясь на добродетель 50-летнего возраста, свободные от всяких покушений или скрываясь за завесой искусства и опыта, а иногда и ханжества, стараются очернить все прекрасное, молодое и доверчивое, оставаясь неуязвимыми под своей кирасой. Попробуйте напасть на них — и вы увидите сами, как они простят вам это нападение. Невозможно определить, что такое ненависть старой женщины, особенно когда на ее стороне авторитет прожитых лет и когда благочестие, по крайней мере наружное, придает веру в непогрешимость и беспристрастие их суждений.

Я ненавижу провинцию, она относительно Парижа то же, что и старая женщина относительно молоденькой.

Но такого суждения о провинции я не распространяю на те города, которые, имея 100 или 200 тысяч жителей, по своей торговле, промышленности и развитию находятся в непосредственных отношениях с Парижем. Правда, они имеют свои странности, как и Париж имеет свои, но они уничтожаются в этом шуме общего движения; города же, презираемые мною, и короткого знакомства с которыми я бы желал избежать, это города, имеющие от 10 до 12 тысяч жителей, снабженные подпрефектурою и украшенные королевским прокурором. Такие-то городки надменны до крайности: они презирают торгующее сословие и помешаны на аристократии, которую составляют: президент, королевский прокурор, подпрефект, судьи, нотариусы и адвокаты. Иногда допускаются сюда и некоторые из ростовщиков, но только через задние двери.

И вот в этом-то заповедном кругу разгуливают страсти и всякого рода соблазны. Супруга президента делается зачастую любовницей подпрефекта, который бросает ее для прокурорши, имевшей, в свою очередь, любовником президента. И все это делается под прикрытием белых галстуков, суровой осанки, строгих правил, великолепных комнат, оплачиваемых правительством, и ежедневных осуждений, произнесенных над бедняком, укравшим кусок хлеба или грушу. А после двадцати лет такого рода служения фраки их украшаются красной лентой, жалованье увеличивается и человек умирает с именем достойного правителя и прекрасного семьянина.

Отставшие от дел торговцы приняты в это общество — утешительное вознаграждение, — которого так сильно добиваются честнейшие из них.

«Тьфу!» — как сказал Гамлет, пораженный запахом от трупа Йорика.

Но, скажете вы, Париж не что иное, как громадный город, заключающий в себе множество мелких, с теми же самыми нравами и пороками, только менее заметными, потому что сцена их действий обширнее и число действующих лиц несравненно многочисленнее.

Правда; но в Париже, если и есть сильные страсти, есть и истина; если есть пороки, есть и разум, их исправляющий; однако к чему я пускаюсь в критико-философкие рассуждения над провинциею и столицею, тем более что это вовсе не относится к нашей истории; вернемся же в Дре.

Знаете ли вы или не знаете этот город — я все-таки в нескольких словах хочу познакомить вас с его топографией.

Если вы отправитесь из Парижа, то вы войдете в Дре через Сент-Жанское предместье; вы переправитесь через Блез, небольшой ручеек, обнимающий двумя своими рукавами прелестное место для прогулки; далее вы пойдете все прямо, войдете на улицу Паризис, которая приведет вас на площадь того же наименования. Здесь дорога образует угол — последуя, вы очутитесь в Сент-Мартенском предместье, оканчивающемся Шартрской дорогой; остановитесь тут — ваше путешествие кончилось. Предпоследний дом предместья есть, или, по крайней мере, был в 183.. г., пансионом девиц. Его окружала высокая каменная стенка, в ней дверь, выкрашенная зеленой краской, под нею черная доска с надписью: «Пансион для молодых девиц».

Масса деревьев виднелась за этой дверью, а через нее весело и спокойно проглядывали окна, с решетками серого цвета и зеленой рамкой из жимолости и виноградника. Словом, это здание было отлично применено и к воспитанию, и к удовольствию своих юных обитательниц: довольно уединенное от городского шума, оно в то же время было и достаточно близко к нему, так что по временам этот шум напоминал молоденьким сердцам, что есть на свете, кроме их наставниц, еще и другие люди и другие дома, кроме их пансиона.

Переступим же порог этой двери: вот мы на первом дворе. С одной стороны помещение привратника; в нем клетка с чижиком, несколько горшков резеды и прочая утварь, составляющая незатейливое счастье этого почтенного сословия, с другой — птичник, население которого, более нравственное, чем городское, давным-давно предалось сну. Выше стоит голубятня, полная домашних голубей, которые мешаются в игры молодых девушек и просят крошек хлеба из ласкающих их ручонок. Посредине лужайка, обсаженная цветами, по углам тополя, а по обеим сторонам дома идет двойная липовая аллея, полная тени и грез.

Что же касается внутренности дома, то в нем более удобства, нежели роскоши, более предупредительности, чем поэтичности. Пройдем, однако, чтобы бросить быстрый взгляд на зал, служащий для приема родственников воспитанниц, зал, украшенный красными и белыми занавесями, классическим фортепиано, стенными часами, представляющими колесницу Аполлона, и канделябрами, ничего не представляющими: отворим немного дверь, ведущую в особенный кабинет начальницы, где помещается и библиотека, всегда открытая любознательности детей; говорить о составе ее — бесполезно, книги, ее составляющие, известны каждому; отворим еще одну дверь, ведущую в столовую г-жи Дюверне, начальницы. Эта комната ничем не отличается от прочих; и несмотря на то, что в ней как-то темно от гардин, тесно от мебели, холодно, — она тем не менее составляет предмет честолюбивых желаний молодых девушек; ибо те из них, которые прилежно занимались в продолжение недели, приглашаются к обеденному столу их начальницы и могут не без иронии смотреть на других, отправляющихся в общую столовую, в то время как счастливицы в ожидании обеденного часа с удовольствием рассматривают гравюры или перебирают листки кипсеков библиотеки.

Как чудны эти годы, которые пролетают в желаниях таких наивных вознаграждений или в страхе наказания! Какой счастливый возраст, в котором нет иных огорчений, кроме неудовольствия матери, и в котором, исполнив требуемое, молодая девушка может ввечеру, после молитвы, заснуть спокойно и тихо, потому что ни тревожные грезы, ни печальные мысли не смеют еще приблизиться к ее изголовью. Что может быть утешительнее зрелища, какое представляется вошедшему в пансион родственнику, когда он смотрит через решетки приемной на веселые игры, среди зелени и цветов, в которых проводят они часы отдохновения! Можно проводить целые дни, глядя на забавы этих милых, нежных и розовых созданий; беспечные, улыбающиеся, шаловливые, они не думают, что будет с ними после этих первых годов их жизни и что ожидает их за стеною их сада.

Теперь, осмотрев нижний этаж, поспешим пробраться в среду этих милых детей, но так, чтобы они не заметили нас, иначе они разбегутся, как дикие серны, и утратят ту очаровательную физиономию, которая для нас так привлекательна.

Второй этаж мы не будем осматривать, но заметим только, что он занят г-жою Дюверне и лазаретом; в третьем — находятся склады белья и отдельные комнаты для больших.

Уже 7 часов 30 минут вечера, сегодня 15 августа — канун вакансий; оттого-то детские игры так шумны, радость выражается так свободно. Нужна большая вина, чтобы лишиться отпуска завтра; ни в классах, ни в отдельных дортуарах, ни в столовой, ни в глубине сада нет занимающихся; хотя некоторые из воспитанниц, более дальновидные, связывали книги, которые хотели взять с собою, обещая начальнице заниматься ими, а себе — не дотрагиваться до них; другие, образовав кружки, в которые входит по временам г-жа Дюверне, открывают друг другу тайны сердца, и эти мечтания, как перелетные птички, летят в неведомые страны и, возвращаясь сразу же, приносят с собою покой и надежду. Среди этих счастливых кружков непременно найдется и бедное дитя, лишенное родных или достатка; оно глядит на радость других через решетку темницы. Бедные дети! Печаль прежде радости проникла в их сердце, которое, будучи слишком молодо и неопытно, чтобы предаться сомнению, не спрашивает даже, почему они, будучи так же молоды, так же прекрасны, так же невинны, не могут быть так же счастливы, как и их подруги; почему, живя вместе в пансионе, они не могут жить в одном и том же свете? Бедные крошки, которым творец дал так же, как и другим, глаза, чтобы видеть, и сердце, чтобы любить, но которые, едва протянув свои ручки, прикасаются уже к несчастью или к обольщению.

Вот неизбежное зло, которое заключают в себе пансионы, т. е. соединение многих существований в один тесный кружок, живущий одной жизнью; эти существования, поставленные на некоторое время на один уровень, рассыпавшись впоследствии по общественной лестнице, разделятся непременно. Вследствие этого рождаются эгоизм в одних — зависть в других, и Бог один знает, что бывает следствием того и другого.

К счастью, не преждевременное горе мы собираемся описывать в настоящую минуту и будем следить не за грустной тенью; а так как мы не обозрели еще сада, в котором начинается наша история, то оставим на время эти белокурые головки с их невинными грезами и войдем в липовую аллею, где так много прохлады и тени и так мало воспитанниц. Мы найдем здесь двух уже довольно взрослых девушек, которые прогуливаются взявшись за руки; несмотря на сумерки, мы можем подробно разглядеть их общие черты: одна из них, младшая, очаровательная брюнетка, другая — прелестная блондинка. Вот на них-то мы и сосредоточим наше внимание и последуем за ними.

Видели ли вы женщин Диаза? Этих бледно-розовых, улыбающихся созданий, изображенных среди восхитительной природы; их ноги тонут в зеленой мураве и цветах — и, как богини времен язычества, они как бы окружены сиянием? Видели ли вы живопись Мюллера, эти поэтические и увлекательные головки — с их очаровательными улыбками, с небесно-голубыми глазами и волосами, подобными золотистому шелку? Так займите у одного всю силу кисти, у другого — тайну его карандаша, и вы будете в состоянии вообразить себе прелестную блондинку, о которой я говорил вам.

Уже с давних пор и долго еще будет длиться спор: какому цвету волос отдать решительное преимущество? Мы не беремся решить его, хотя и создали себе разные типы красоты и поэзии, мы, не иначе, воображаем их как украшенных белокурыми волосами. Из этого не следует, чтобы мы были противниками черных; нет, мы только поклонники первых. Мы признаем, что в природе существуют резко поразительные тоны, которые вызывают удивление, точно также как и нежные, которые располагают к мечте; мы говорим, что образ женщины, впервые явившийся в нашем воображении, первые черты ее, рождающиеся в нашем сердце, никогда не бывают с волосами черными; мы хотим сказать, что брюнетка есть олицетворение страсти, а блондинка — любви.

Теперь, когда мы попали в сад г-жи Дюверне, следя за молодыми девушками, обратим наше внимание преимущественно на блондинку. Оттого ли, что нашли в чертах ее лица выражение грусти или поэзии, что почти одно и то же, но чего мы не заметили у ее подруги; оттого ли, что в ее голубых глазах мы угадали выражение, которого напрасно искали бы в черных; оттого ли, наконец, что в этой улыбке, которая изредка набегала на ее губы, мы прочли безотчетную грусть, которая, если и не имела причин в настоящем, то, как нам казалось, была предчувствием будущего, — не знаем; но, во всяком случае, жизнь и будущее этого ребенка заинтересовали нас против воли, и нам захотелось узнать, что судьба готовит ее существованию.

Итак, оставим других детей, которых мы видим собравшимися в кружки, строить воздушные замки, которые через полчаса докончит сон, и подойдем тихонько к отделившимся подругам, чтобы послушать их разговор.

— В котором часу ты уедешь завтра? — спросила брюнетка, Клементина.

— Ты хотела сказать, в котором часу мы уедем? — возразила блондинка, Мари.

— Ну да.

— Экипаж будет готов к 11 часам.

— И когда мы приедем к твоим?

— Через 9 часов.

— Какое счастье! День будет чудесный; посмотри, сколько звезд! Ты очень счастлива!

— Почему так?

— Еще спрашиваешь! Ты уезжаешь отсюда с тем, чтобы более не возвращаться; ты навсегда оставляешь классную скамью, на которой так неудобно сидеть, нашу постель, где так дурно спится, ты будешь жить в Париже, в замке, быть может… жить с родителями; войдешь в свет, о котором говорят так много дурного и который мне кажется обворожительным, — и ты меня спрашиваешь еще, почему ты счастлива! Нет, милая моя, или ты слишком требовательна, или слишком забывчива.

— Ты права, но это все ожидает и тебя со временем.

— Да, только далеко не то же самое; прежде всего, я должна дожидаться целый год, а к тому же еще я вовсе не имею твоего состояния. Ты войдешь в жизнь через золотые двери, а мои едва ли будут вызолочены; выйдя отсюда, я должна буду уехать в провинцию к тетке, которая вовсе не веселого нрава, меня отдадут замуж за какого-нибудь нотариуса, тогда как ты… Но постой, одно приводит меня в отчаяние, это мысль, что впоследствии предрассудки более, быть может, чем расстояние, разлучат нас навеки. Кроме того, понимаешь ли ты, есть что-то святое в этой дружбе двух сердец, в этом слиянии симпатий, совершившемся без кровных уз, а случайно. И так обещаешь ли ты всегда любить меня?

Они обнялись.

— Как подумаешь, — продолжало беспечное дитя, — что я два месяца проведу вне пансиона и с тобою… Кстати, твой отец добрый человек?

— Превосходный; а маман…

— О, ее я давно знаю. Как нам будет весело; как мы посмеемся! Послушай, скажи откровенно, что ты чувствуешь, расставаясь с пансионом?

— Грущу, клянусь тебе; потому что оставляю привычки если не счастливой, то правильной жизни; потому что до сих пор я не знала иных огорчений, как взыскания за неисполнение, но вот уже два года как я большая, — прибавила, улыбаясь, Мария, — следовательно, не имела даже и их; потому, наконец, что я знаю, что оставляю, и не знаю, что найду.

— Вот забавная причина, ну так я скажу тебе: ты найдешь дом в Париже, меблированный несколько иначе твоей здешней комнаты, прислугу, лошадей и возможную роскошь; ты найдешь отца и мать, которые обожают свое дитя, а не г-жу Дюверне, которая улыбается тебе за 2 тысячи франков; ты найдешь на лето чудесный замок, окруженный лесом, полями, с бесконечным горизонтом и светлым небом, тогда как здесь мы пользуемся только маленькой его частью. Зимой ты найдешь спектакли, балы, туалеты, упоение от светской жизни, удивление мужчин, ненависть женщин, а это тоже что-нибудь да значит, и из удивляющейся тобой толпы — право выбрать самого изящного, самого благородного, самого умного, потому что ты сама изящнейшая, благороднейшая, прелестнейшая из женщин, что тоже не лишнее, во всяком случае, даже в счастье. Наконец, ты найдешь свободу, слово, за которое пролито много крови; вот какое незначительное изменение произойдет в твоей жизни. И как ты мило горюешь об этом изменении! Я же, которой нечего и надеяться найти то, что ожидает тебя, — я не жалею ни о чем.

Мари слушала ее, улыбаясь.

— Ах, — добавила Клементина, — если мне жаль чего-нибудь, так это милую подругу, которой подобную я не встречу никогда, быть может, и которая не задумалась бы пожертвовать для меня жизнью.

— Об этом-то именно я и сожалею…

— Тогда как я еду с тобой…

— Ведь на два месяца только.

— Будет с тебя. Случись, что я буду всюду и везде вместе с тобой, я надоем тебе до крайности. Послушай, милая Мари, ты знаешь мой веселый характер, так поверь мне, что только с веселой точки зрения и можно хорошо рассмотреть свет, и быть сострадательным к его недостаткам, и не огорчаться его неблагодарностью. Мы проведем целых два месяца вместе; будем любить друг друга, будем бегать по лесам, как сумасшедшие, без сожалений и страха; пройдут они, и мы расстанемся: ты поедешь в Париж, я вернусь сюда. Некоторое время ты будешь писать мне о новых для тебя радостях, о новых торжествах, потом у тебя не будет времени и на это; я же буду писать тебе постоянно, потому что буду скучать, по крайней мере, по 12 часов в сутки; но я буду довольна, зная, что ты счастлива. Однако пойдем укладывать наши вещи.

Молодые девушки прошли сад и поднялись в свои комнаты.

— Надо сделать опись, — сказала Мари.

— Я требую добровольного забвения книг по истории и географии, — заметила Клементина, — а также и все английские, немецкие и арифметика должны быть забыты. Теперь я хочу растворить двери, чтобы мы могли укладываться и разговаривать.

Их комнаты были смежные. Комната Мари была угловая, в три окна, завешенная белыми гардинами, стены были покрыты серыми обоями с нежно-голубыми цветочками; молодая девушка уставила здесь фортепиано, комод, пюпитр и стол. Правда, остающееся свободное пространство было весьма мало и потому еще менее, что два кресла, которые Мари не знала куда деть и которые, не имея определенного места, беспрестанно переставлялись. К счастью, кровать помещалась в нише, иначе не было бы возможности сделать ни одного шага, не наткнувшись на что-нибудь, а между тем здесь все дышало тем благоуханием, которое придается присутствием женщины. Открытое фортепиано, казалось, еще издавало звуки; наброшенный эскиз улыбался с пюпитра: книги, ноты, зеркало, распятие и цветы дополняли убранство этой комнаты — скромного и таинственного убежища мыслей и грез очаровательного ребенка. Вдыхая запах этих цветов, молясь перед распятием, смотрясь в это зеркало, оно предавалась надеждам, мечтам и женскому тщеславию. Тот, кто был бы в состоянии читать в этом юном сердце, прочел бы прекрасную книгу. Мари придвинула стул к комоду, села, открыла ящики и выложила на стол вещи, которые она хотела взять с собою.

Интересно видеть комод молодой девушки: все лежит в нем в каком-то особенно кокетливом порядке. Тут нет еще ни дорогих гипюровых кружев, ни роскошных шалей, этих будущих богатств женщины; их заменяют покуда простенькие кисейные платьица, красиво сшитые шелковые переднички, миленькие чепчики с голубыми или розовыми ленточками, которые надеваются перед зеркалом в тот час, когда не скрывают ничего от стен, и которые, что ни говори Расин, не все имеют способность видеть.

Но кто же разгадает мысли, которые кипят в этот таинственный час в женском сердце; кто может знать, как скоро окрыляются эти птички уединения, которые называются грезами? Кто знает, например, о чем думала Мари в те часы, когда она садилась у окна своей комнаты, прислушиваясь к утихающему мало-помалу городскому шуму и глядя посреди этого безмолвия на лампу, освещавшую дортуар. Мы, со своей стороны, убеждены почти, что необыкновенный аромат весенних вечеров не столько принадлежит благоуханию цветов, принесенному ночным ветерком, сколько неясным девичьим грезам. Да, эта комната была двухлетним свидетелем невинных мечтаний, и с нею-то теперь Мари расставалась. Через несколько минут Клементина подошла к ней.

— Я готова, — сказала она, — и хочу помочь тебе.

— Поторопимся, — отвечала Мари, когда присутствие веселой подруги напомнило ей о действительности.

— Сперва белье, потом платья. Я удивительно скоро умею укладываться, особенно когда это нужно, чтоб уехать отсюда, ну, а когда придет время возвращаться — это другое дело; тогда я решительно не буду знать с чего начать. Шляпки мы оставим на виду до самой минуты отъезда — чтобы они отгоняли печальные мысли. На что похожи эти шляпки? В них можно поместить целое семейство. Право, когда мы отправляемся по воскресеньям к обедне — мы все имеем вид грибов. Какой эффект произведем мы, приехав к твоей маман! Я думаю, что, по крайней мере, 6 или 7 лет тому назад выдумана такая мода, если она была когда-нибудь выдумана. А как подумаю, что мне еще целый год остается носить ее… Ай, милая Мари!

И прелестная девушка, надев шляпку своей подруги, нехотя разделившей эту веселую выходку, посмотрелась в зеркало и разразилась звонким смехом.

— Теперь примемся за книги, — сказала Мари.

— Ты все берешь с собою?

— Все; мне хочется сберечь их.

— Как учебники?

— Нет, как воспоминание.

— Так свяжем их — вот «Краткая арифметика» и «Грамматика» Ломонда — эти три книги побереги, пожалуйста, я тебе советую, — слог их так прекрасен и содержание так глубоко…

— Ну, давай сюда, давай.

— Мы, кажется, решили оставить их здесь, в уединении, которое им так прилично.

— Я изменила намерение, — сказала Мари, — но я их и не раскрою даже.

Очаровательное зрелище представляли эти две головки: бледный свет лампы слабо отражался на их лицах, оставляя некоторые их части в полутени, которую только и можно передать кистью.

— Мы переходим от серьезного к приятному, — возразила Мари, — вот «История достославных моряков» и «Басни» Лафонтена…

— И от забавного к скучному, — продолжала Клементина, — вот «Робинзон Крузо» и «География Франции».

— Спрячем поскорее вот эту! — сказала Мари.

— Я хочу знать ее заглавие!

— «Телемак».

— Хоть бы сжечь. Душка Мари, прошу тебя, позволь мне сжечь его — это мой личный враг.

— За что же ты презираешь его?

— Я его знаю наизусть.

— А, теперь я понимаю твою ненависть, возьми его.

— Это двенадцатый в продолжение трех месяцев; всем, которые попадутся мне, — смерть!

Но, несчастная, ты заставишь сделать их еще новое издание.

Клементина поднесла книгу к лампе.

— Подожди! — вскричала, улыбаясь, Мари.

— Разве осужденный просит о помиловании?

— Нет, но он переплетен в пергамент, и если ты зажжешь его на лампе, то не будет возможности оставаться в комнате.

— Тело уничтоженного врага всегда хорошо пахнет.

Несчастная книга была сожжена без милосердия.

— Перейдем к другим: мы казнили главного, но, может быть, у него есть еще сообщники.

— Поищем — «Поль и Виргиния».

— Они невинны.

— «Сказки» Перольта, — сказала Мари, держа одну из старых книг, напечатанную мелким шрифтом и переплетенную в кожу. — Я не без основания хочу увезти с собою книги, чтобы сохранить воспоминание — когда, быть может, наступит тяжкое время — о времени лучшем. Вот одна из них, с помощью которой я нисхожу в мое прошедшее. Эта книга — мое детство; ее подарила мне бабушка, когда мне было всего пять лет. Каждый раз после обеда мы собирались в гостиной, она помещалась в креслах, я садилась у ее ног; детство и старость любят сближаться и мешать надежды с воспоминаниями; я склоняла голову на ее колени, она рассказывала мне о Синей Бороде! Бедная женщина! Она, как и другие, имела и радости, и печали и, набросив покрывало забвения на прошедшее, не знала другого счастья, как рассказывать мне, ребенку, волшебные сказки, потом, окончив рассказ, старушка целовала меня, няня отводила спать, а на следующий день снова повторялось то же. Когда я выучилась читать, бабушка дала мне эту книгу, и большей радости, какую она доставила мне этим подарком, я не помню. Каждый вечер я была около нее; читала и гордилась, потому что в свою очередь передавала ей прочитанное. Но так как это было всегда по вечерам, т. е. при огне, то я всегда ошибалась в цвете и голубая птица, представляешь, мне казалась зеленой! Чудные были те вечера со своим однообразным счастьем, возможным и доступным только детству. Помню я, как вскоре потом постигло меня первое горе, которого я еще тогда почти не сознавала; помню, как весь дом погрузился в траур. Поцеловав меня, по обыкновению, бабушка моя заснула в своем кресле и заснула навеки; она тихо и спокойно перешла от жизни к смерти, с земли на небо, как праведная душа, у которой не было ни сожаления к прошедшему, ни страха к будущему. Большое кресло опустело; я много плакала; потом все забылось… Я вырастала, меня отдали в пансион, и я храню эту книгу — как залог потерянной любви, которая, однако, я надеюсь, не совсем меня оставила.

И набожное дитя с благоговением поцеловало книгу и погрузилось в воспоминания. Клементина слушала ее рассказ со слезами.

— Ты плачешь, Мари, — сказала она, и нежной рукой своей Клементина отерла слезы, повисшие на золотых ресницах своей подруги.

— Эти слезы — отрадны, они не жгут глаз, не сушат сердца. Это своего рода молитва; но ты сама плачешь.

— Потому что твои воспоминания пробудили мои; если ты потеряла одну из привязанностей твоего детства — я лишилась всей подпоры моей жизни. Ты счастливее меня, у тебя остались отец и мать — у меня нет их; дни, в которые ты видишь меня веселой, иногда бывают предшественниками тяжелой грусти. Расставаясь с тобою по вечерам, одна в своей комнате, не имея перед собою ни твоих прелестных глаз, не слыша твоего нежного голоса, — я думаю о прошедшем, потому что только в часы покоя и одиночества воскресают в нашем воображении милые тени; я тоже плачу, рыдаю над неизгладимым изображением родителей, образы которых так глубоко врезаются в сердца детей, вероятно затем, чтобы впоследствии они могли утешать их в скорби и одобрять на поприще добра. Не удерживай же предо мною твоих слез, не бойся открыть мне твое сердце, я хочу улыбаться твоему счастью, хочу утешать тебя в горе, хочу любить тебя!

Клементина поцеловала Мари, потом, взяв ее за руки и взглянув на нее со светлой улыбкой, сказала:

— С ума мы сошли! Чего мы опечалились, мы, которые минуту тому назад были так веселы.

Говоря это, Клементина смеялась сквозь слезы, и смех этот походил на луч солнца, пробившийся через дождевые капли.

— Кончим же наши сборы и пойдем спать; я постараюсь увидеть во сне, чтобы мне не пришлось более сюда воротиться.

— А я хотела бы противного; но сны обманчивы.

— В таком случае, до завтра.

— До завтра.

Молодые девушки поцеловались и разошлись.

Клементина вошла к себе, оставив незапертою дверь.

Мари, погруженная в задумчивость, разделась. Она обнажила снежно-белую и красиво очерченную шею, круглые плечи, высокую и рано развитую грудь, полные и прекрасные руки, крошечную ножку и, открыв альков, где она ложилась в последний раз, взяла лампу, книгу, положила ее на стол, вынула из ящика чепчик, не без кокетства надела его, закрутив прежде свою шелковистую косу, и, послав немую молитву и взгляд портрету своей матери, как бы призывая ее охранять сон свой, она улеглась. Мария попробовала читать, но глаза против ее воли отрывались от книги, и иная мысль отвлекала ее внимание. Некоторое время она оставалась в таком положении, посреди глубокого молчания, нарушаемого только ее ровным дыханием; она осматривала свою комнату, с которой завтра расставалась навсегда; потом, мало-помалу, глаза ее сомкнулись, книга выпала из рук, она лениво протянула руку, потушила лампу, и минут через десять она спала уже тем сном, которым Бог награждает только птичек и молодых девушек.

II

Мари проснулась рано и открыла окно; окружающие деревья, колеблемые ветром, шептали что-то, как будто они тоже причисляли себя к ее подругам и наперсникам ее мыслей и как бы хотели сказать ей последнее «прости». Небо было прозрачно и чисто, вдали виднелись жницы, одетые в красные платья, они казались громадными цветами, распустившимися посреди колосьев; как нарочно, это было такое утро, какие редко выпадают на долю нашей северной Франции; на дворе важно расхаживал петух; белые и сизокрылые голубки уже начали свое странствование, и горлицы уже слетались на окна, надеясь, как всегда, найти там оставленные крошки. Понятно, что дитя, воспитанное среди такой роскошной природы, постоянно наслаждаясь весною с первого ее дыхания и осенью до последнего ее дня, с возрастом должно сохранять характер чистый и мечтательный, образовавшийся под влиянием этих благоуханий природы и ее поэзии. И Мари тосковала, расставаясь с этой жизнью, правда, однообразной, зато спокойной и беззаботной. Ни одно горе до сих пор еще не тронуло ее сердце. Вот два года уже, как она жила в своей комнатке и ее существование не изменялось; в 7 часов утра она вставала, открывала окно в хорошие дни, брала книгу, которая всегда давала пищу уму или сердцу; в 11 она сходила к завтраку; прогуливалась с Клементиной в саду, вмешивалась иногда в игры младших подруг, потом садилась или за уроки, или за вышиванье, рисовала или играла подле своей подруги; так проходил день до обеда, после, когда вечер был хорош, опять гуляла, потом молилась и засыпала. Не была ли эта жизнь похожею на жизнь ангелов?

Правду сказать, Мария и не принадлежала к тем страстным натурам, которые вечно жаждут неведомого счастья, сердце которых требует страстей и бурных волнений; частые письма от матери, веселость ее подруги, природа — удовлетворяли ее совершенно. Она походила на неприхотливый цветок, которому нужно немного солнца после тени и немного дождя после солнца. Зима всегда тянулась для нее печальнее и однообразнее, кроме редких развлечений, в которых заставляли ее принимать некоторое участие; по вечерам собирались в общем зале, занимались музыкой, иногда родственники некоторых девиц приезжали в пансион, а изредка давали и вечера, на которые являлась г-жа Дюверне, окруженная взрослыми воспитанницами, для которых эти простенькие собрания были важными событиями; потому что как ни незатейливы были эти вечеринки, но тем не менее они были причиною многих обновок. Но что было особенно привлекательно, так это совершенное отсутствие для девического сердца всякой опасности: важные лица наместников, префекта, теток и несколько молодых людей с претензиями и странностями, над которыми пансионерки от души смеялись, — вот общество, среди которого проходили эти вечера; таким-то образом кое-как проходила зима, а за ней наступало лето, и среди этой-то тихой жизни расцвела наша героиня.

Мы сказали, что Мари встала очень рано; нетерпение увидеться поскорее с матерью было главной причиной этого раннего пробуждения. Она ожидала условного часа, и в этом ожидании продолжала заканчивать свои сборы. В свою очередь, Клементина, полуодетая, по обыкновению веселая, вошла в ее комнату. Они едва окончили свои приготовления, как им пришли сказать, что г-жа Дюверне ожидает их завтракать. Предупредительная начальница ускорила час завтрака, иначе он был бы и часом отъезда.

Молодые девушки сошли в столовую, где ожидали их г-жа Дюверне и престарелый священник. Законоучитель, всегда особенно расположенный к Мари, взял ее руку и поцеловал ее голову, потом поцеловал Клементину — и они сели за стол.

Как-то невольно радуется сердце в присутствии служителя Бога, в глазах которого мы росли, кому мы открывали наши первые заблуждения и который всегда утешал нас своим спокойным и торжественным голосом. Как-то отрадно видеть старца, жизнь которого пронеслась среди людских страстей и заблуждений, не оставив на нем ни впечатлений, ни даже воспоминаний; но который, напротив, своим соприкосновением освящал и услаждал всех, кто страдал под тяжким бременем грехов. Почти с детских лет в памяти Мари запечатлелись приятные и благородные черты этого старца, она всегда видела эту голову, покрытую сединами, которыми Провидение, кажется, с намерением украшает избранных, чтобы возбудить к ним большее уважение, чтобы придать более торжественности и значения их действиям. Он первый учил ее разумно молиться, он первый приобщил ее Св. Тайн. Невозможно было быть более непорочной и чистой, чем была Мари. Ангел мог бы выслушать эту первую исповедь.

При печальных и могущественных звуках органа молодые девушки, одетые в белые платья, с набожным трепетом сердца и со слезами на глазах, приблизились к алтарю. Престарелый пастырь, облитый лучами солнца, раздал этим чистым душам хлеб надежды, веры и милосердия, хлеб, которого каждый имеет свою часть и которого целое принадлежит всем — как сказал поэт. После обедни дети вышли с пением из церкви, сопровождаемые улыбками присутствующих и благословением священника, а там, вне ее, их встретило солнце, горевшее в полном величии среди небес, как следствие полученного ими отпущения и начало обещанной им жизни вечной. Вот какие воспоминания занимали Мари при виде духовника; она любила его, потому что он научил ее добру; он научил ее, что должно любить, не говоря никогда о том, что должно ненавидеть; он посеял в ее душе семена веры, которые согреют ее, когда детские надежды сделаются утешением женщины.

Но Мари, увидев священника за столом, могла ли усомниться, что он пришел не для нее собственно? Мог ли он отпустить ее, не наделив последним советом? Она благодарила его от глубины души, эта благодарность выражалась в ее взглядах, на которые ответом служили улыбка и наклонение головы старца, ясно говорящие ей: «Вы угадали, я пришел собственно для вас».

И действительно, после завтрака старец взял Мари за руку, вывел из столовой и, посадив около себя, сказал ей:

— Дитя мое, вы оставляете этот дом, чтобы войти под кров родительский, вы оставляете эту жизнь — для новой жизни. На пороге вашего нового жилища, вы примите другие привычки и другие обязанности, вы вступаете в иной мир, пройти который, я полагаю, в вас достаточно твердости; не забывайте же, однако, светлых радостей вашего детства — они должны быть стражами вашего счастья. Молитесь Богу, молитесь о милосердии Его, чтобы в дни бедствий и несчастий он не отвратил лица своего от вас и чтобы дал силы вашему сердцу не изныть под гнетом отчаяний и сомнений. Почитайте Его, как своих родителей, и любите их, как Его, потому что они учат вас понимать Его благость. Это вы уразумеете еще лучше, когда сами сделаетесь супругою и матерью. Помните, что несчастье часто бывает не что иное, как испытание, и что за каждое из них Господь посылает вознаграждение. Помните, что вы обязаны послушанием вашим родителям и что основанием их воли служит любовь. Наконец, среди радостей, которые ожидают вас в семействе, среди обольщений неизвестного вам света, не забывайте тех, с которыми вы расстаетесь. Вспоминайте наши простые вечерние беседы, нашу скромную церковь, где вы приобщились впервые, и если когда-нибудь страдание посетит вас, если Бог пошлет вам печаль, возвратитесь сюда: ничто не утешает так, как святые воспоминания детства. Если я буду еще жив, я постараюсь облегчить вашу скорбь, утешить вас словом… если же меня не будет, то Бог, к престолу которого возносились ваши первые молитвы, услышит и те, с которыми вы к нему прибегнете. Теперь простимся, дитя мое, примите мои слова не как от священнослужителя, но как от друга, который покидает свет в ту минуту, как вы вступаете в него, и который, оглядывая спокойным взглядом прошедшее, может спасти вас от опасностей, существования которых не подозревают в ваши лета; прощайте же, дитя мое!

И, взяв белокурую головку девушки, старик поцеловал ее.

Мари утерла слезу и, приняв благословение, вошла в столовую, где ожидала ее Клементина.

Священник взял свою трость и шляпу и, сделав еще кой-какие наставления обеим подругам, сказал: «Ну прощайте же, дети мои», — и вышел.

Мари, став у окна, проводила взглядом старца, который, выходя, послал прощальный знак рукою и скрылся.

Несколько минут спустя ожидаемый экипаж остановился у пансиона. Мари вышла навстречу старой Марианне и бросилась в ее объятия.

— Здорова ли матушка? — были первые слова ее.

— Слава Богу, сударыня.

— Как! Ты называешь меня сударыней, — вскричала Мари, — разве ты уже не любишь меня более?

— О, вовсе нет; но вы так выросли…

— Так что же! называй меня всегда своей крошкой, как ты называла меня и тогда, когда бранила меня, — это заставит тебя забыть, что я выросла.

— Вы были и остались ангелом.

— Как?..

— Ты ангел, моя Машуточка! — сказала старуха со слезами на глазах.

— Куда мы едем? — спрашивала Мари.

— В Париж.

— Надолго?

— Дня на два, на три, не более.

— Прекрасно; кстати, ты знаешь, что я беру с собой одну из моих подруг?

— Барыня предупредила меня.

В это время человек, сопровождавший Марианну, отправился за вещами молодых девушек.

Мари и Клементина пошли проститься с г-жою Дюверне, которая, несмотря на привычку к подобного рода сценам, не могла удержать слез… и в этот счастливый день плакали все.

Когда наша героиня проходила к экипажу, все дети бежали за нею и кричали: «Прощайте, Мари».

— Прощайте, мои крошки, — отвечала она.

Потом Мари зашла к привратнику, сунула в его руку пять луидоров, он благодарил ее и, сняв шляпу, сказал:

— Желаю вам много, много счастья, сударыня.

Наконец, она обняла в последний раз г-жу Дюверне и уселась; дверцы кареты хлопнули, и она слышала только голос начальницы, приказывающей воспитанницам вернуться в сад, карета покатилась; Мари была в восторге: она ехала в свою, всегда так любимую ею семью; она вступала в свет. Мечты уже начинали наполнять ее воображение, и невольная улыбка, появляющаяся на губах молодой девушки, доказывала, что какая-то отрадная надежда теплилась в ее сердце. Мари заключала в себе все условия красоты, любви и наслаждений, она была до того хороша, что ангелы могли ей завидовать, женщины — казаться дурными в ее присутствии, мужчины — сойти с ума. При первом появлении в обществе она могла ослепить всех; все сияло вокруг нее и освещалось ею; ей оставалось только прикрыть надеждами сердце, как птицы прикрывают крылом свои головки, чтобы заснуть среди своих грез, — ей, у которой не было еще прошедшего и которая, следовательно, не боялась будущего.

Да и можно ли подчиниться страху или сомнению среди такой природы, какая окружала Мари: солнце сияло в полном блеске и рассыпало лучи свои на траву и на деревья; связанные снопы возвышались среди полей, как золотые пирамиды; небо было чисто, светло и так великолепно, что даже птицы умолкли, как бы прислушиваясь к этой таинственной гармонии.

Карета неслась среди этой благословенной страны, среди этих щедрот Творца, и разве можно было печалиться, когда, окруженная такою прелестью, Мари приближалась к счастью.

Между тем солнце начало опускаться; поля пустели; реже и реже наши путешественницы встречали запоздалых жнецов, вскоре показались звезды, и тишина воцарилась.

Карета остановилась перед лучшей гостиницей, какую только можно было встретить в тех местах, и хотя она была довольно плоха, но в возрасте наших путешественниц не обращают на это никакого внимания. Их накормили прескверным обедом, что им доставило немалое удовольствие, и, смеясь, они опять уселись в экипаж. Свежий ветер охладил жар дня, подруги закутались и скрылись в глубину кареты, которая снова понеслась тою же рысью. Около девяти часов они подъехали к заставе.

— Вот мы и в Париже, — сказала Клементина.

— Париж, — проговорила Мари, открывая глаза, — кто знает, что в нем ожидает меня, — продолжала она со вздохом и недоверчивостью.

— Душка, в Париже столько очарований для тех, кто вступает в него в твои годы, в почтовой карете, для того чтобы соединиться с любимыми существами.

Карета помчалась по набережной, достигла улицы Saint-Pères и остановилась; лакей отворил настежь ворота отеля; карета въехала во двор, и ворота заперлись снова.

III

Г-жа д’Ерми, услышав стук подъехавшего экипажа, вышла навстречу дочери; Мари обняла ее на первых ступенях лестницы, а выше — г-н д’Ерми простирал уже к ней свои объятия; потом Мари представила отцу и матери Клементину.

— Я очень рада, — сказала г-жа д’Ерми Клементине, — что вы приехали с нею, и благодарю вас за это.

Она поцеловала ее, взяла за руку и ввела в гостиную, где оставался забытым, на время этой домашней сцены, какой-то посторонний посетитель.

— Извините нас, любезный де Бэ, — сказал граф, — вот целый год, как мы не видели дочери: позвольте же вам представить ее, — продолжал граф, улыбаясь, — с этой минуты она не разлучится с нами.

Добросовестный наблюдатель заметил бы на лице гостя род улыбки, весьма похожей на гримасу.

— Барон де Бэ, — сказал граф д’Ерми, представляя дочери незнакомца.

Мари поклонилась и села возле графа.

— А я, — сказала графиня, — представляю вам Клементину, мою другую дочь, которая прогостит у нас эти два месяца. — И она посадила около себя Клементину и снова поцеловала ее.

Присутствие гостя немного смутило Мари, которая думала, что постороннее лицо помешает выражению радостей семейного счастья. Вместо того, чтобы целоваться каждую минуту, расспрашивать, отвечать и опять целоваться — нужно было сидеть чинно, молчать и только изредка вмешиваться в разговор, прерванный приездом пансионерок.

Однако г-н де Бэ понял, что надобно предоставить хозяевам полную свободу радоваться приезду их дочери; он взял шляпу и, вставая, сказал:

— Любезный граф, я не хочу мешать вашей радости, зная, что вы счастливы; я удаляюсь.

Мари в глубине души поблагодарила барона за такую любезность; но г-н д’Ерми заставил его сесть снова, сказав:

— Еще минуту, ведь вы знаете, что никогда не можете быть лишним.

Г-н де Бэ остался, но глаза его, устремленные на молодую девушку, говорили: «Видите ли, меня принуждают остаться».

— Ну так мы, — сказала неожиданно графиня, как бы желая ответить на взгляд барона, — мы оставим вас вашим политическим прениям, которые прервал приезд детей. Пойдемте со мною, — прибавила она, обращаясь к Мари и Клементине.

Молодые девушки встали с такой поспешностью, которая не допускала ни малейшего сомнения в их желании, и, как истые пансионерки, они немедленно воспользовались данным позволением. Граф и барон остались вдвоем.

— Кто этот господин? — спросила Мари у своей матери.

— Это друг нашего дома.

— И часто бывает у вас?

— Каждый день. Твой отец не может жить без него.

Эта фраза хотя и была довольно обыкновенна, однако г-жа д’Ерми, сказав ее, покраснела.

С первого взгляда г-жу д’Ерми и ее дочь могли принять за двух сестер: одна брюнетка, другая блондинка — вот и вся разница; в остальном же одна и та же прелесть, свежесть, грация и красота. Графиня принадлежала не к тем женщинам, о которых говорят, что они хороши еще для их лет; нет, она была так хороша, как бы желали быть все женщины. Черные волосы роскошно окаймляли ее гладкий и чистый лоб; в голубых глазах горел огонь страсти; розовые губы скрывали под улыбкой два ряда жемчужных зубов; складки платья обвивали греческие формы бюста, за который многие девушки не пожалели бы отдать свои 16 лет. Добавьте к этому утонченное кокетство, врожденную грацию, очаровательный ум — и вы получите портрет г-жи д’Ерми. Эта женщина была в полном смысле слова царица гостиных; при ее появлении внимание всех обращалось на нее. С первого дня ее замужества она не изменилась ни на волос — она переменила только имя; к этому-то наружному спокойствию нужно было и внутреннее счастье — оно было, и было вполне.

Однако 17 лет прошло как г-жа д’Ерми была уже замужем; видя ее одну, этому почти нельзя было верить, но в истине этого нельзя было и сомневаться, потому что Мари вступала уже на поприще светской жизни; тем не менее г-жа д’Ерми была так уверена в своей красоте, что далеко не завидовала, как некоторые из матерей, успехам своей дочери, а, напротив, гордилась этим и заранее наслаждалась торжеством ее представления. А 17 лет тому назад граф д’Ерми был одним из изящнейших молодых людей, а девица Клотильда д’Ерблэ одною из прелестнейших девушек. Есть же существа, которые Бог создает совершенно раздельно одно от другого и которых он после соединяет; подобные события мы называем случаем, что доказывает наше безверие — в противном случае, мы должны были бы приписать это воле Провидения.

В одной из гостиных встретились эти две избранные натуры: графа д’Ерми привлекла Клотильда д’Ерблэ, как магнит привлекает железо. Граф был известен своим богатством, и потому-то на него все глядели с некоторого рода удивлением; если где-нибудь ему надумалось ухаживать за какою-нибудь женщиною — то она с этой же минуты делалась предметом общего внимания. Закрыв глаза, можно было быть уверенным, что избранная графом была умна, хороша, изящна; а какое было очаровательное зрелище, когда их увидели вдвоем с его будущей супругой. Вся остальная молодежь исчезла для Клотильды — как затмились и для графа остальные женщины. К несчастью, Клотильда не принадлежала к тем, которые сопротивляются и уступают после борьбы; она хотела не самозванца, но законного повелителя — и потому вопрос о браке был неизбежен; вскоре за тем последовала и свадьба.

Супруги были слишком счастливы, чтобы жить среди развлечений и удовольствий; они удалились в замок, довольно уединенный, довольно таинственный, как нарочно созданный для любви восторженной и эгоистичной, которая продолжалась год, т. е. целое лето и зиму; к концу года родилась Мари. Г-жа д’Ерми пожелала вернуться в свет, на что граф, которого привычки начинали брать верх, легко согласился.

Графиню нашли еще очаровательнее, чем Клотильду д’Ерблэ; успехи же графа, как человека женатого, были гораздо значительнее прежнего, и уединенный замок был скоро забыт обоими. Появление в свете супругов доказывало, что им надоело их нежное уединение, а следовательно, нет ничего удивительного, если каждый из них предался первому представившемуся развлечению. Мужчины окружили графиню; женщины улыбались графу.

Через месяц после первого их выезда граф имел уже любовницу, а через 6 месяцев и графиня не отстала от мужа; и так случилось то, что случается всегда; граф, имея незаконные связи, требовал благоразумия у жены; графиня, вся преданная посторонней любви, требовала верности от мужа; подобного рода взаимные требования — вечны.

Однажды они столкнулись, и вследствие этого разразилась буря; но так как оба были люди умные, то и эта буря кончилась, как и все бури, дождем и солнцем. От упреков перешли к объяснению, от объяснения к откровенности; они признались, что их любовь была более разумной, нежели страстной, что они хотели сделаться героями романа, но избегали странности сделаться жертвами романтизма; они дали один другому полную свободу, но с условием, чтоб имя и приличие были всегда уважаемы. Они разошлись по своим комнатам, и всю ночь каждый из них, не смыкая глаз, повторял себе: «Обман за такую любовь — это ужасно!» За всем тем они успокоились — и редко, по-видимому, можно было встретить супругов, теснее соединенных, как граф и графиня.

Не менее того, по временам, бывали непонятные и странные явления: каждый раз, как только граф приобретал новую любовницу и супруга его узнавала об этом — она воспламенялась к нему всею силою прежней страсти; каждый раз как граф замечал у ног своей жены нового обожателя, он делал то же самое. И вследствие ли случайности или расчета, это возрождение любви было одновременно у обоих: граф принимался ухаживать за женою, как ухаживал за девицею д’Ерблэ, и на две или на три недели новые соискатели и новые связи забывались; к концу же этого времени дела снова принимали свой обыкновенный ход; впрочем, ни намеки, ни ссора, ни упреки — не имели места. Свет, который всегда угадывает все, когда даже и ничего не видит, — свет молчал.

Такого рода вели жизнь господа д’Ерми лет пятнадцать, пока, наконец, Мари вышла из пансиона; жизнь эта должна была теперь несколько измениться: графу уже минуло 45 лет и страстные стремления уступили место другим; графиня тоже достигла 34 лет, и она поняла, что, пока Мари не выйдет замуж, надо вести себя как можно осторожнее. И нужно было быть очень злым, чтобы находить ее недовольною той связью, которую она имела в момент приезда дочери.

В самом деле, барон де Бэ был плешив, но скромен; не слишком умен, но очень любезен; если он не был достаточно приятен для графини, то чрезвычайно нравился графу. Она не обманула дочь, сказав ей, что ее отец не может обойтись без барона. К тому же, наступает пора в жизни человека, когда бледнеют предрассудки и успокаиваются страсти; и граф и барон вступили уже в эту пору, и потому первый был весьма внимателен к барону, который, со своей стороны, платил за это скромностью и не употреблял во зло своего положения. Все, что ему было нужно, — это дом, в котором он мог рассчитывать на искренность, куда бы он мог прийти когда ему угодно, где бы мог отдохнуть от избитой болтовни светских салонов и надоевших ему клубных удовольствий. Этот милый барон, если и не совсем еще охладел сердцем, то оно у него порядочно уже остыло; если он желал еще иметь любовницу, то почти с тою же целью, как имеют тетку, — чтобы рассчитывать всегда на готовый обед и право провести свободный вечер. Что же касается чувства, то нечего и говорить, что между ним и графинею оно весьма редко выступало на сцену, — и поэтому не страх потерять нежные свидания с нею вызвал на лице его странную улыбку, когда приехала Мари, а неудовольствие изменить свои привычки.

Впрочем, это была одна из тех связей, которые называются приличными; если г-жа д’Ерми и была еще очень хорошенькою, то и барон не был лишен некоторых достоинств; ему, правда, было 46 лет, но он мог справедливо гордиться ими, ибо на вид ему никто бы не сказал столько; он был плешив, сказали мы, но зато остатки белокурых волос, хитро зачесанные наперед, скрывали, по возможности, этот недостаток; глаза его были еще светлы, на губах блуждала насмешливая улыбка; кроме того, он имел хорошие связи, которые, благодаря своему положению и прошедшим заслугам, он мог возобновить всегда. Уступка, следовательно, была равною с обеих сторон: правда, графиня могла встретить любовь молодую и полную увлечений, которая бы оживила в ее воспоминаниях первую славу ее жизни, но ведь нужно же хоть иногда пожертвовать чем-нибудь для света. Стоит ли вверять свою репутацию, а может быть и сердце, молодости, этим мотылькам любви, летающим по всем цветкам и обжигающимся на каждом огне? Не выгоднее ли иметь прочную, надежную связь, так сказать, до того времени, когда страсти уступят место чувству?

Что же касается г-на д’Ерми, то он как аристократ в полном смысле слова, наследовал дух и философию XVIII века. Его аристократизм выказывался повсюду, и ничего не было утонченнее его речи, его взгляда. Его любовь была лишена требований, ум — чванства; он умел, если было нужно, любить, как Фоблаз, или вздыхать, как Тирсис; благодаря этой способности и воспитанию прошедшего века, его сердце, подобно хамелеону, могло принимать различные оттенки, или различные формы; он понимал, какую долю чувств следует дать какой-нибудь герцогине, и никогда не считал денег, которые давал танцовщице; он теоретически знал, что надо быть изящным с камелиями и свободным с женщинами большого света; он обманывал так умно, раскаивался так мило, что его всегда и прощали и любили. Надобно сказать, что к такому внутреннему содержанию присоединялась и очаровательная внешность. Д’Ерми был высокого роста, хорошо сложен, с прекрасными манерами, его нога могла возбудить зависть в женщине, и руки могли заставить покраснеть королеву; каштанового цвета волосы красиво обрисовывали его лицо, которое приковывало к себе с первого взгляда и сохранило выражение достоинства с равными и снисхождения к низшим; словом, нужно было видеть его, чтобы понять, что он не принадлежал к числу тех людей, которых можно обмануть подобно Жоржу-Дандину; но к тем, которые позволяют себя обманывать, как это делал Ришелье.

Между тем, граф, кажется, понял, что этот образ жизни, счастливый для него и для графини, мог вредить его дочери; ему не хотелось, чтоб это чистое дитя росло среди атмосферы, проникнутой заразой, и потому он давно уже сказал своей супруге: «Я думаю, следовало бы удалить нашу дочь».

На этот раз, впрочем, как и всегда, супруги изъявили полное согласие, и Мари была вверена попечению г-жи Дюверне, в городе Дре, где тогда жила сестра графини, которая, однако, умерла вскоре по прибытии туда племянницы. С течением времени все успокоилось мало-помалу: Мари воротилась в семейный очаг, который нашла счастливым и который предполагала, что и не могло быть иначе, совершенно непорочным, но в чем она была убеждена — так это в любви отца и в обожании матери, что она проведет два месяца со своею подругою, занявшей место сестры, что время стоит прекрасное, что солнце светит ярко, и она пришла в восторг, войдя в свою новую комнату и увидев все ее украшения; она расцеловала г-жу д’Ерми, которая готова была отдать все на свете за поцелуй своей дочери, которую она любила, как могут только любить такие страстные натуры, не знающие границ ни чувству, ни страстям. Комната Мари оживилась очаровательною болтовней, как будто птичье гнездышко в момент пробуждения природы; о многом нужно было поговорить, столько надобно было пересказать, столько планов сделать на будущее. Молодая мать была счастлива, глядя на простодушное увлечение обеих девушек, они ей напомнили ее прошедшее и заставили ее заглянуть в будущее, где могло быть так много еще неведомого ею счастья; потом, ответив на все воспоминания, на все вопросы, на все поцелуи, г-жа д’Ерми еще раз поцеловала своих детей и, сказав им: «Вы устали, вам нужно отдохнуть с дороги, я к вам пришлю Марианну», — графиня отправилась в гостиную, где граф и барон беседовали как лучшие друзья.

— Дети легли? — спросил д’Ерми вошедшую жену.

— Нет еще, — отвечала графиня, — они ужинают.

— Так я пойду пожелать им доброй ночи.

Граф встал и отправился к детям.

— Что с вами, барон? Вы так озабочены, — сказала г-жа д’Ерми, когда они остались одни.

— Что со мною?.. Я нахожу, что вы прекрасная мать, — отвечал де Бэ.

— И это вас удивляет?

— Нет; но огорчает — да.

— Отчего?

— Оттого, что, когда вы заняты теми, кого вы любите, вы забываете тех, кто вас любит.

— Что, упреки?

— Нет, простое размышление.

— Так вы ревнуете?

— Отчего же и нет?

— К моей дочери!.. Согласитесь, что это похоже на требовательность.

— Чем труднее и невозможнее уничтожить привязанность, развития которой мы боимся, тем более причин к ревности.

— Вы в дурном расположении духа, барон, но я извиняю вас.

— В минуту разлуки — меньше этого трудно что-нибудь сделать… да и это извинение так близко подходит к состраданию.

— Ведь это почти настоящая ссора влюбленных? Продолжайте, барон, это молодит нас обоих.

— Это вам напоминает то время, когда вы любили?..

— И в которое была любима.

Они замолчали.

— Ну, — начала г-жа д’Ерми, — в чем вам угодно упрекнуть меня?

— И вы еще спрашиваете в чем? Я прихожу, я оставляю все, чтобы провести час или два с вами, а вы не хотите остаться со мной ни одной минуты; при каждом стуке экипажа вы тревожитесь, вы оставляете все, чтоб узнать, не приехала ли ваша дочь, и приближаетесь ко мне для того только, чтобы сказать мне, что через два дня вы уедете с нею из Парижа. Согласитесь же, графиня, что после этого я имею право немного сердиться.

— Нахожусь даже в необходимости сознаться, что вы употребляете во зло это право, но, однако, поговорим об этом: вас печалит, что я оставляю Париж и что вы должны со мною расстаться? Так поедем вместе.

— Вы хорошо знаете, что я не приму вашего предложения.

— Из злости? О, барон, это нехорошо!

— А граф?

— Граф делает все, что я хочу; а я — все, что хотите вы.

— Решительно, — сказал барон, целуя протянутую ему руку, — вы очаровательны.

— Граф пригласит вас завтра сам, и вы должны будете к нам приехать…

— Спустя два, три дня после вашего отъезда, не так ли? Но что подумает Мари о моем пребывании в вашем замке?

— Ничего. Мари — дитя, только что оставившее книжки и которое не только не понимает ничего, но и ничего не угадает.

— Хорошо, я согласен.

В эту минуту граф отворил двери гостиной.

— Любезный граф, — сказал де Бэ, — я ожидал вас, чтобы проститься с вами.

— До завтра, барон, не так ли?

— До завтра, — отвечал де Бэ. — Мое почтение, графиня, — продолжал он, направляясь к дверям.

Г-жа д’Ерми отвечала улыбкой и поклоном.

— Отдали ли вы приказания для нашего отъезда? — спросил ее д’Ерми.

— Еще вчера.

— А мы едем…

— Послезавтра.

— Покойной ночи, графиня.

— Прощайте, граф.

Г-н д’Ерми поцеловал руку жены и, в свою очередь, вышел.

Клотильда же отворила окно, сделала рукою знак какой-то тени, которая исчезла, ответив ей таким же знаком; потом она заперла окно, позвала горничную, и, зайдя еще раз поцеловать спящую Мари, она вошла в свою спальню.

IV

Все устроилось так, как предполагала графиня. Женщины делают иногда такие соображения, которых не расстраивает даже случайность; на другой день г-н д’Ерми пригласил барона де Бэ провести вместе с ними в Поату два месяца. Барон принял с благодарностью приглашение.

Графиня при каждом случае давала понять своей дочери, что ее отцу так же необходим барон в деревне, как и в городе. Оба дня, предшествовавшие отъезду, прошли в закупках, в прогулках, в спектаклях. Все было ново и занимало молодых девушек. Утром графиня вставала рано, приходила в комнату Мари, как некогда, будучи еще ребенком, Мари приходила в ее комнату, графиня садилась на ее кровать — и тут-то начиналась между ними та милая болтовня о чувстве и туалете, о воспоминаниях и надеждах. Когда графиня уходила, обе девушки вставали, потом завтракали; тут являлся и г-н д’Ерми со своей доброй и любезной улыбкой. После завтрака они переодевались — туалет важнейшее занятие женщин, и, чтобы заметить это, не надо быть строгим наблюдателем, — потом подавали экипаж. В три часа графиня с дочерью и Клементиной гуляли в Булонском лесу — и здесь начинались восхищения: прекрасные экипажи, прелестные платья, свет, шум, жизнь, солнце. Любопытнейшие из женщин высовывались до половины из окон карет, чтобы посмотреть хорошенько на двух красивых девушек, сидевших в экипаже г-жи д’Ерми; мужчины тоже обращали внимание на эти головки; знакомые графини отдавали ей самые почтительные поклоны; тут же встречали барона де Бэ, с ним разговаривали, приглашали его к вечеру, а в 6 часов лошади во всю прыть мчались на улицу Святых Отцов, оставляя за собою много толков и еще более желаний…

На долю Клементины выпала тоже половина этих восторгов: одетая, как и ее подруга, она была также прелестна, и если бы спросили мнение пансионерок, то — несмотря на то, что Париж порядочно опустел уже — они бы единодушно согласились отложить день отъезда. Да и точно: с наступлением лета деревня имеет свою прелесть для людей, утомленных от дел или от зимних удовольствий, и которые едут туда, чтобы запастись здоровьем и силами к следующей зиме; что же касается наших героинь, которые прожили целый год в деревне; — для них даже опустелый Париж показался волшебным городом, полным очарований и увлечений, с которыми им жаль было расстаться; а вечера, столь скучные и однообразные в провинциях, дополняют так приятно парижский день. По случаю Новоприбывших графиня нарушила свои привычки: эти два вечера она провела в театре, удовольствие почти неведомое в провинциях; так что на третий день, когда нужно было ехать, подруги были очень скучны. В это время барон де Бэ любезничал с пансионерками, и так искусно, что Мари нашла его милым, Клементина молодым, и обе были в восторге, что он приедет в Поату вслед за ними. Сам же граф д’Ерми гордился возвращением дочери.

Эта чистая привязанность, эта девственная любовь молодила и веселила его сердце; и хотя с нравственной точки зрения многое в графе было достойно порицания, но зато в отношении Мари он делался добрым руководителем и строгим наставником. Когда он глядел в ее прекрасные голубые глаза, когда он брал ее руки, когда он отвечал улыбкою на ее улыбку, принадлежащую только ему и Клотильде, — тогда в душе его гнездились возвышенные и благородные думы, которые могли искупить многое. Ему казалось, что всю остальную жизнь он мог провести в этом безгрешном созерцании. И действительно — нет ничего выше, ничего поэтичнее, как видеть молодую девушку, бросающуюся из объятий отца в объятия матери, — девушку, еще чуждую людских страстей, которые толпятся на ее дороге; каким благодеянием была бы возможность сохранить ей и невинность и неведение сердца, эти источники ее красоты и спокойствия. Граф как бы ревновал свою дочь, он хотел не отдалить ее от себя и вместе с ней и существование, полное любви к ней, полное забот о ее счастье, о ее радостях, о ее туалете, — существование, которое казалось ему высшим благом.

К несчастью, он понимал, что, несмотря на всю любовь свою, ее слишком было недостаточно, чтобы Мари была вполне счастлива; он знал, что наступит день, когда молодая девушка должна будет сделаться женщиной, и что житейские страсти займут место семейных привязанностей; что иная любовь осветит эти глаза иным огнем, а может быть, и омрачит их горькими слезами — этого-то он и боялся. Жизнь, которую он понимал немного странным образом, когда дело касалось его жены, казалась ему невозможною для его дочери; будь у нее муж с таким же направлением, как он сам, — он бы первый убил его. Такие-то мысли волновали графа, когда он сидел около дочери и когда сквозь чистую лазурь ее глаз он видел ясную лазурь ее души.

Что же касается нас, то мы не знаем ничего прекраснее молодой девушки и не сомневаемся, что среди всевозможных красот, созданных Богом, нашлось бы что-нибудь, что могло дать более убедительное доказательство Его совершенства. Оставляя свет с его ложными впечатлениями и поддельным чувством, среди которых начинается жизнь с 18 лет, и переселясь в другой, который тоже, быть может, не лучше, но по крайней мере старающийся сколько возможно скрывать, что он хуже, трудно не найти утешения при виде молодой девушки, которая думает, что на земле нет других забот и стремлений, кроме танцев, платьев и цветов; губы которой еще не испытали яд поцелуев и сердце — отраву любви; которая верит в искренность каждой улыбки, в возможность дружбы, в чистоту чувств, душа которой, не зараженная сомнением, отвергает существование зла, и которая, увидя в театре или на гулянье падшую женщину, наивно восхищается ее красотой, быть может, завидует ей, не подозревая даже, что неизмеримая бездна лежит между ними…

Такою-то была Мари, сказать проще — это был ангел; ее глаза, ее душа могли заметить или встретить дурные помыслы других, но не могли уразуметь их; жизнь была для нее книгой, написанной непонятным ей языком, но украшенной прекрасными гравюрами, которые ее восхищали.

После этого, понятно, что в опасениях графа не было ничего сверхъестественного; он сделался благоразумен, потому что испытал многое, и вследствие чего, не шутя, дрожал за будущность своей дочери.

«Если я предоставлю ее судьбу ее собственному выбору, — говорил он сам себе, — она изберет красивого юношу, который будет то же, что я, и который через год разлюбит ее и сделает из нее то же, что я сделал из Клотильды. Но быть может, для нее это будет еще счастьем, потому что Клотильда кажется счастливою, а для меня… это ужасно — и я убью ее, если она пойдет по следам матери. Если же я сам выберу ей мужа, я отдам ее человеку лет сорока, который состарится, когда она только что сделается женщиною, она не будет в состоянии любить его, и тогда она будет иметь право требовать от меня отчета в ее будущем, которое я испортил, и в несчастии, которого я был причиною, чем заплачу я ей за счастье, которым она меня наградила?»

И граф вставал после такого размышления, отправлялся к дочери, которую заставал всегда веселою в обществе матери или Клементины; он целовал ее и думал: «Подождем».

Быть может, покажется странным, но г-н д’Ерми, занятый до сих пор интригами, заботился так будущностью Мари. Но ни равнодушие, ни разврат, которыми свет заражает человека, не могут уничтожить в сердце то чувство, которое Бог вложил в самую глубину его, и которое называется чувством отца; это-то чувство проснулось теперь в душе графа.

К тому же, любив многих, он знал женщин и никогда ни у одной из них он не видел того взгляда, той чистоты, той девственной души, какую нашел он в своей дочери; граф начинал понимать людей и потому боялся слить существование Мари с одним из тех образчиков, которые он встречал на каждом шагу своей жизни. Впрочем, граф всегда одинаково сильно любил Мари: когда она еще была в колыбели, он уже забывал для нее и свет, и его удовольствия, и свои страсти, и целые вечера наслаждался, играя с нею; он целовал ее ручонки, восхищался ее крошечным, улыбающимся ему ротиком, всматривался в ее светлые, голубые, как небо, глаза; конечно, такие минуты были редки, но тем не менее они были искренни — и ночи, которые следовали за ними, были для графа лучшими в его жизни.

Все свои надежды в будущем граф основал на этой любви к ней — что, впрочем, не удерживало его от легких и непродолжительных привязанностей. Супруге же своей граф не сообщал этих мыслей — и это было бы совершенно бесполезно: она не могла ничего изменить в ее судьбе; она не думала даже о будущей жизни своей дочери, потому что никогда не думала о своей собственной; она не только не создала для этого будущего каких-нибудь планов, но, казалась, и не подозревала необходимости заниматься им; а между тем она любила Мари, любила до того, что не задумалась бы пожертвовать для нее и своим счастьем, и даже жизнью, и при всем том, если б отдать судьбу ее дочери на ее волю, то Мари или никогда не вышла бы замуж, или же вышла бы самым печальным образом, т. е. графиня отдала бы ее за первого встречного, который бы ей понравился.

Окруженная двумя чувствами, так тождественными и так различными, Мари, разумеется, занималась не будущим, но настоящим, не возможным, но действительным; а действительность была: выпуск из пансиона, вступление в свет, состояние, красота и осуществление всех предположений сердца. В эти два дня она должна была сделаться предметом многих толков; но, подобно зеркалу, она не сохранила отражения прошедших мимо нее предметов. Она встретилась со многими из молодых людей, которых она нашла не так странными, как тех, которых встречала на провинциальных балах; но как ни была она впечатлительна и романтична, мы должны сказать, что никто не мог приковать ее взгляда, ни занять ее мыслей, и что после прогулок или после спектакля она приезжала домой, как будто бы возвращалась в свою комнату, будучи еще в пансионе г-жи Дюверне.

Но если грустила она, оставляя Париж, так ей жаль было расстаться с этой новой жизнью, которую, впрочем, она возобновит снова, через каких-нибудь два месяца — и которая, быть может, будет еще более шумна и блестяща.

Что же касается Клементины, ехать или оставаться ей, казалось, было одно и то же: она везде была одинаково счастлива.

Но что было сказано, то и сделано: на третий день четверка почтовых лошадей, запряженных в великолепный дорожный экипаж, ожидала минуты отъезда.

Скоро все уселись и отправились.

V

Надо сказать, что замок, принадлежащий графу около Поату, был великолепным убежищем. Игриво, среди роскошной зелени, возвышались его башни, его остроконечные крыши; современник Людовика XIII, он сохранил внешность и характер этой эпохи. И точно, жаль было видеть сходящие с его крыльца лица, одетые в черные платья, пасмурные и истощенные, ибо, глядя на замок, воображение населяло его блестящими кавалерами в богатых кафтанах, в бархатных мантиях, в широких шляпах с длинными перьями, разгуливающих, высоко подняв головы и опираясь рукою на рукоятку шпаги.

К тому же, мы всегда вспоминаем с сожалением о костюмах времен прошедших — и отчего это? Может быть, те, кто носил их, имели вид угрюмый; может быть, они не знали, куда девать свои широкие шляпы, и вонзали повсюду свои длинные шпаги, и если бы они воскресли ныне, было бы им приятно смотреть на нас, носящих узкие панталоны, уродливый фрак, пальто и вместо шляп какую-то трубу, более или менее длинную. Во всяком случае, если костюм их был и не так удобен, зато был красив, и нельзя не подосадовать, что народ, носивший шпаги, дошел до того, что променял их на трости.

Итак, праздник во вкусе Людовика XIII не мог не понравиться в наше время, особенно в этом великолепном парке, окружавшем замок и мрачном, как гнездо коршуна. Тут были сделаны лужайки для увеселений толпы и тайные убежища для любителей уединения вдвоем; тут можно было потеряться в этой чаще, откуда, испуганные шумом, по временам выскакивали дикие козы. Любуясь этой великолепной картиной зелени, света и тени, гуляя по бесконечным аллеям, усаженным вековыми деревьями, заглядывая в уединенные хижины, разбросанные там и сям, как розаны, и окруженные песком и узкими дорожками, ведущими невесть куда, изолирующими в одно и то же время и шаги и мысли от остального мира и полных благоуханий и прелести мечтаний, можно было незаметно выйти на равнину. Тут возвышалась ферма, со своим обыкновенным шумом, со своим обыкновенным движением; вдали виднелись жнецы, облитые солнцем, пасущиеся стада и беспокойно озирающиеся коровы, побрякивающие своими колокольчиками: здесь жизнь меняла уединение и шум — на мертвую тишину. Окружающее было прекрасно, внутреннее — еще лучше: везде были лошади, повозки, люди, птицы: здесь были и утки, и петухи, и курицы, и голуби — все роды пернатых, какие только могут жить около человека и шуметь вокруг него, начиная с пяти часов утра до семи часов вечера.

Первым делом Мари и Клементины, по прибытии их в замок, было подняться с рассветом и осмотреть это поместье, не известное совершенно Клементине, но полное воспоминаниями детства для Мари. Они с полным увлечением предались этому занятию: исходили парк, лужайки, лес по всем направлениям, углублялись в самые густые чащи, смеялись, и, переходя из аллеи в аллею, они добрались до фермы, где были встречены фермерами и их семействами возгласами радости и криками ужаса пернатых обитателей. Таким образом, они побывали везде, оставляя за собою следы своей доброты; они хвалили радушных фермеров за порядок, всем восхищались, пили молоко, ели плоды и бегали без устали; потом, поласкав играющих детей, они сели на лошадей и, видя приближение урочного для завтрака часа, отправились домой с возможною поспешностью.

Завтрак уже ожидал их; приготовленный в одной из роскошных зал, во вкусе старого времени, где так и кажется, что встретит вас приветствием какой-нибудь суровый и гостеприимный рыцарь забытой легенды. Сквозь стекла двух громадных шкафов виднелись чудовищные блюда наследственного серебра, блестящие, как луч солнца; вдоль стен, обтянутых темной и дорогой материей, уставлены были стулья черного дерева, которым современный комфорт придал и роскошь и удобство в виде бархатных подушек. Солнце, врываясь сквозь раскрытые окна, ярко освещало золотые узоры на тканых занавесях; с потолка, укрепленного массивными балками, спускалась огромная люстра, тоже старинного фасона, и под нею-то на квадратном столе был подан завтрак. Окончив его, Мари повела Клементину осматривать внутренности замка.

Позади столовой находилась широкая каменная лестница с чугунными перилами, она вела в широкий коридор, едва освещаемый двумя небольшими окнами; в этом коридоре помещались фамильные портреты, начиная со времен Людовика Святого до нашего времени; каждое лицо было снято в строго-картинном положении, чтобы возбудить к себе большее уважение потомства. Одни казались суровыми и сухими под своими латами, другие — гордыми и высокомерными в своих богатых кафтанах; те сохраняли воинственную осанку, другие — смиренные позы, смотря по тому, начальствовали ли они войсками или были аббатами. За ними следовали портреты лиц, приближающихся к нашему времени: одних — отошедших в вечность во время мира и благоденствия, других — во время гроз и кровавых потоков; под одними были числа царствования Людовика XV, под другими — революции и войны республики. Тем не менее, что-то торжественное царствовало в этой галерее, как-то невольно чувствовалось, что под этими костюмами, латами, фраками бились благородные сердца и великодушные порывы; понятно, что последнему потомку этих славных предков было чем гордиться и что он, показывая их постороннему, мог сказать: «Вот история моего происхождения». Но подруги недолго предавались созерцанию этих личностей и отправились осматривать другие комнаты.

Каждая эпоха оставила свою печать и свой след в этом чудном замке; от века, в котором он начал свое существование, сохранилась мрачная живопись и те массивные кресла, украшающие столовую залу; от времен Людовика XIV и Людовика XV — облитые позолотой будуары, украшенные живописью мифологического содержания; от времени империи — белая зала, украшенная позолотой и обитая алым штофом, но без фарфора, мебели и украшений, лишенных вкуса, что составляло отличительную черту этой воинственной эпохи. Эту-то залу г-жа д’Ерми превратила в свое гнездышко, очаровательное, как мечта женщины, убранное атласом и кружевами, куда едва проникало солнце; где спалось под живительным дыханием ночи, где пушистые ковры скрадывали шум шагов и отогревали ноги и где, наконец, звуки рояля, вызванные нежными пальчиками графини, были так приятны, так мелодичны, что казались не земною музыкою, а какою-то небесной гармонией.

Обе подруги имели свои отдельные комнаты, которые им отделали заново; они выходили окнами в парк, так что и солнце, и птицы приветствовали первыми их обитательниц. В нижнем этаже замка помещалась капелла; Мари и Клементина вошли в нее; и под их пальцами раздались торжественные аккорды органа.

Все мы, молодые люди, которых счастье сделало скептиками и которые, при одном приближении страданий, начинали верить, все мы, говорю я, когда входили в храм Божий, то видели в нем один только непонятный символ чего-то, одно сомнительное предание; все мы, драпируясь в атеизм, которым так гордятся некоторые, думали, что жизнь не нуждается ни в молитве, ни в верованиях, и между тем все мы безотчетно исповедовали религию, основанную на догматах церкви. И действительно, если кто-нибудь и выказывает ложное сомнение, то все-таки в сердце своем боготворит иное существо, которое он чтит выше всего и которое незаметно приводит его к отвергаемой же им истине. Так дитя обожает мать, юноша — женщину, и их-то имена призывает человек в минуты горя и бедствий, забывая, что прежде этих имен существует имя Всевышнего; он, как мореход, который, вместо того чтоб обращаться непосредственно к Богу, обращается к звездам. Но, предполагая даже, что он действительно не верит, — то, видя страдания близких и дорогих ему существ, он поневоле прибегает к молитве, а особенно, когда он находится лицом к лицу с таким несчастием, против которого бессильны людские средства: когда он стоит у одра болезни любимого существа и видит смерть, готовую похитить его сокровище, — о, тогда он вспоминает о существовании высшего могущества, которое одно может остановить и смерть, и море и которое по благости своей всегда прощает кающихся. Да, счастлив тот, кто может сказать себе: «Если некому поддержать меня в моей скорби, если у меня нет ни родных, ни друзей, если некому разделить моих слез, если стоны души моей не находят на земле отголоска, то, не требуя ничего от людей, я войду в один из храмов, воздвигнутых Спасителем и находящихся почти на каждом шагу, как станция для страждущего путника, преклоню перед алтарем колени, и, присоединив голос сердца к раздирающимся вокруг меня торжественным звукам молитвы, я забуду страдания и предамся новым надеждам; в эти минуты, как бы кратки они ни были, небо ниспошлет мне утешение и силы, и я выйду из храма лучшим, чем вошел в него; я твердо вынесу гнетущее меня горе».

Так действуют на душу звуки органа; они взволновали сердце и мысли обеих подруг, и, рождаясь под их пальцами, они увлекали их все более и более, так, что уже сумрак распространился в капелле, а они все еще оставались на тех же местах, подобно незримым гениям ночи, которым приписывают эту дивную музыку природы, так обаятельно действующую на человека. Наконец, орган умолк: его последний, дрожащий звук глухо раздался под сводами капеллы и слился с тишиною.

Обе девушки взглянули друг на друга, как будто они очнулись в одно и то же время и от одних и тех же грез; они инстинктивно схватились за руки, ибо им обеим было страшно.

— Уже поздно, — сказала Клементина, — уйдем отсюда.

А между тем ни та, ни другая не трогались с места; им казалось, что среди окружающей их темноты они встретятся с бледным призраком привидения, вызванного их же игрою, и которого появление должно быть ужасно: они близко прижались одна к другой и шепотом обе проговорили: «Мне страшно».

Потом, как бы руководимые одною и тою же мыслью, они взяли несколько сильных аккордов, и под мгновенно раздавшиеся звуки они быстро сбежали с лестницы. На последней ступени остановившись, они прислушались к умирающим звукам и взялись за ручку двери; но в это время они услышали шелест платья и шепот. На этот раз они не могли более сомневаться; никого, кроме них, не могло быть в капелле, и потому они остановились, пораженные ужасом и почти без движения. Страх еще более усилился, когда тот же таинственный голос, приближаясь и делаясь слышнее, проговорил: «Мари!» Молодые девушки были убеждены, что это была тень одного из предков, и с инстинктивною надеждою ребенка, который всегда призывает на помощь тех, кого более любит, Мари вскрикнула: «Мамаша!»

— Да, это я, — отвечал тот же голос, в котором теперь она не могла не узнать голоса графини, — я напугала вас, — говорила г-жа д’Ерми.

— Я думаю, — отвечала Мари, целуя ее.

— Мы не знали, я и граф, куда вы делись, и вот уже два часа как мы ищем вас повсюду.

— Где папа? Что он делает?

— Он плачет.

— Что заставляет его?..

— Ты, или, правильнее, вы своею игрою.

— Добрый папа!

— Не найдя в саду, мы стали искать вас в доме и, проходя мимо капеллы, где мы никак не подозревали вашего присутствия, но, услышав орган, вошли. Я хотела позвать тебя тотчас же, потому что умираю с голоду, но отец твой остановил меня, сказав: «Послушаем немного». Тогда мы пробрались за колонны, уселись, и, вероятно, если бы вы не перестали играть, мы не перестали бы вас слушать; эти звуки, до того забытые твоим отцом, что он внимал им как бы впервые, произвели на него такое впечатление, что он плакал как ребенок; у меня тоже выступили слезы. Но когда вы окончили, он сказал мне: «Я скроюсь, а то они, увидев мои красные глаза, будут смеяться надо мною», и он ушел в дверь, ведущую в ризницу. Теперь пойдемте обедать, и если еще раз вам вздумается повторить сегодняшнее, то будьте внимательны к звукам обеденного колокола: орган чарует сердце — но ничего не дает желудку.

И г-жа д’Ерми схватила за руки обеих подруг, сбежала с лестницы и вошла с ними в столовую, где граф уже дожидал их; Мари, увидев его, бросилась ему на шею. После обеда пошли гулять в сад — графиня с Клементиною, Мари с графом.

Первые разговаривали о нарядах.

— Добрый папа! — сказала Мари графу. — Простите меня; я была причиною ваших слез.

— Кто тебе сказал это?

— Мамаша.

— Очень нужно было ей говорить; я хотел, чтобы ты не знала впечатления, произведенного на меня твоей игрой, потому что, как эгоист, я хотел наслаждаться, но без твоего ведома; я хотел бы тебя слушать еще, притаясь где-нибудь в уголке, а теперь мне уже нельзя будет этого сделать; если ты когда-нибудь и войдешь в капеллу, то будешь думать, что и я там.

— Что ж, разве я хуже буду играть?

— Ангел! — сказал граф, целуя дочь. — А когда же ты доставишь мне это удовольствие?

— Не знаю, сегодня мне было так страшно…

— Тебе было страшно?

— Да; когда смеркалось, когда стихли звуки, наконец, когда мы остались одни, посреди этой тишины — я не смела даже пошевелиться.

— На будущее время тебе нечего будет бояться, я буду с тобою.

— Конечно, нечего!

— И ты будешь играть?

— Сколько вам угодно.

— Чем же я отблагодарю тебя за это?

— Лишним поцелуем — и тогда я останусь еще у вас в долгу.

— Милое дитя, должно быть, я сделал какое-нибудь добро, которого и сам не знаю, что Бог послал мне в тебе своего ангела.

— Вы любите меня, папа, и этого слишком довольно, чтобы Бог оставил меня вам, к тому же не я, а вы даете мне счастье, о котором вы говорите, и потому-то мне нужно благодарить Бога.

— Так ты будешь думать обо мне до той минуты, пока не станешь молиться за другого…

— А за кого же стану я молиться, как не за вас и за матушку?

— За мужа.

— За мужа!

— Конечно, ведь нужно же будет тебе выйти замуж и расстаться с нами.

— Быть может! Пока я об этом не думала; но разве обязательно я должна выйти замуж? Мне не хотелось бы расставаться с вами.

— Это невозможно, милое дитя! Чувства изменяются — таков закон природы. Любовь твоя к нам скоро будет для тебя недостаточна, а когда нас не будет, нужно же, чтоб оставался кто-нибудь, на кого бы ты могла обратить это чувство, и чтобы живое существо утешило тебя в этой потере.

— Что вы это говорите, папа!

— Истину, дитя мое! Нужно, чтоб и ты была для других тем же, чем и твоя мать — для тебя. Бог по благости своей допустил, что в сердце человека потухающее чувство заменяется другим, которое и ожидает только совершенного уничтожения первого, чтобы занять все его место; и ты сама увидишь впоследствии, что своих детей ты будешь любить сильнее, чем любишь нас. Я сам потерял мать, хотя грустил и плакал о ней, но в то же время утешался мыслию о тебе; и так надежда всегда заменяет воспоминание, а колыбель — могилу.

— Вы не правы, папа, — возразила молодая девушка, увлеченная против воли к откровенности, — потому что, оставаясь одна в пансионе, я часто думала о многом, что может составить мое счастье или горе: возможность счастья я видела только в нашей взаимной любви, а горе — в ее исчезновении, с тех пор я не изменила своих мыслей. И даже сегодня, будучи в церкви — все призраки, являвшиеся предо мною, все мысли, рождающиеся в душе, — были вы и матушка; моя последняя молитва, когда я засыпаю, моя первая мысль, когда встаю, — вы. О нет, папа! — продолжала она, обнимая отца. — Я одного прошу у Бога, это — не разлучаться с вами.

— Хорошо, но выслушай меня. Быть может, ты всегда будешь так думать, за что ручается твое доброе, твое чистое сердце; но если когда-нибудь изменится твой образ мыслей, то не скрывай их от меня в силу ложного стыда, не думай, что, любя нас, ты не должна никого любить, а в особенности — не говорить об этом мне. Если в свете, в котором ты должна явиться и которого тревоги и обольщения тебе неизвестны, тебе покажется, что ты встретила человека, от которого может зависеть твое счастье, ты мне скажешь об этом, ты мне укажешь этого человека, и, если я найду его достойным, чтобы вверить ему мое благо, мое сокровище, — ты будешь счастлива. Знай, что Бог, создавая душу, создает в то же время и другую, родственную ей; он разделяет их и удаляет иногда одну от другой на бесконечные пространства, но случай, как говорят люди, или провидение, как следует думать, сближает их, и они узнают друг друга по каким-то тайным, но понятным для них признакам, и, родясь в одном и том же отечестве, они вернутся в него вместе; в этом заключается воля Творца, противиться ей — значит, не только желать себе несчастья, но делаться преступником; и потому все, что я прошу у тебя, дитя мое, это откровенности; сделай меня единственным поверенным твоих волнений, потому что никто более меня не может заботиться о твоем счастье. Ты видишь, я говорю с тобой как друг; я знаю, сердце женщины развивается ранее нашего, и все, что я ни скажу тебе, должно сберечь для тебя покой в будущем; затем, если мы перейдем к материальным отношениям в жизни, ты рождена для счастья: ты молода, прекрасна, богата и носишь имя, которое может быть слито с самыми славными происхождениями. Итак, милая Мари, воля твоя, без сомнения, будет волею провидения, а следовательно, и моею; а между тем, оставайся возможно долее с нами и не забывай того счастья, которое ты дала мне сегодня и которое ты можешь дать мне в будущем.

Граф поцеловал свою дочь, которую его слова погрузили в глубокую задумчивость; они прошлись еще немного, но наступающий холод ночи заставил их уйти из сада. Графиня и Клементина вошли вслед за ними; девушки простились и отправились в свои комнаты.

— А мы говорили с графиней о нарядах; ах, сколько у нее вкуса, — сказала Клементина и принялась передавать Мари свой разговор.

Мари рассеянно слушала болтовню своей подруги и думала об отце; вошла Марианна, чтобы помочь им улечься.

— Спасибо, добрая Марианна, — сказала Мари, — сегодня мы обойдемся без тебя. Вы говорили о тряпках, — продолжала Мари, обращаясь к Клементине, когда Марианна вышла, — мы о будущем, если ты находишь, что моя мать женщина со вкусом, то я убедилась, что в груди моего отца бьется теплое сердце.

— В таком случае оба они владеют всем, что нужно для твоего счастья, — заметила Клементина, — и если ты не будешь счастлива — то потому только, что сама не захочешь.

VI

Барон де Бэ оставался в Париже. Читатели помнят об условии, что он приедет к графу двумя или тремя днями позже; эта временная разлука была тяжела для барона, и в том, что составляет развлечение других, он напрасно старался найти утешение в своем одиночестве. Он пошел в клуб, где ему было гораздо скучнее, чем дома; оттуда в 9 часов он отправился в оперу, давали «Жидовку»; зала театра была полна, так что барон не мог найти ни одного места; это принудило его осмотреть все ложи, чтобы хотя где-нибудь приютиться; как нарочно, лица, занимавшие их, были ему незнакомы; он решился уже отправиться домой, как вдруг заметил в одной из лож бенуара знакомую личность.

— А, — вскричал барон, — этого-то мне и нужно!

— Это вы? — сказал занимавший ложу вошедшему барону.

— Как видите, любезный Эмануил, — отвечал барон, протягивая руки своему другу, — я хочу попросить у вас гостеприимства, но каким образом вы, человек строгой жизни, попали в оперу?..

— Я вовсе и не намеревался быть здесь, — отвечал Эмануил, — вам известен мой образ жизни, и подобная идея никогда бы не пришла мне в голову; не заключайте, впрочем, чтоб я пренебрегал музыкой и литературой — отнюдь нет! Но так как целые дни я занят, то предпочитаю вечера посвящать отдохновению или занятиям, когда еще чувствую себя в силах; сегодня же, — продолжал Эмануил, — сегодня я посвятил таинственности.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сегодня утром я получил записку, на которую сначала не обратил внимания, но потом, от нечего делать, я последовал совету, выраженному следующим образом: «Отправляйтесь сегодня слушать «Жидовку»; ее прелестные мотивы вас успокоят, и, кроме того, в зале театра отыщется некто, кому приятно будет вас видеть».

— Каков был почерк письма?

— Мелкий и легкий, очевидно, почерк женщины.

— Что ж — счастливый случай…

— Которым я не могу и не хочу пользоваться: во-первых, я не верю счастливым случайностям, а во во-вторых, — я уезжаю в Л., в расстоянии одной мили от Поату.

— И я еду к графу д’Ерми, хотите отправиться со мною?

— Охотно; граф мой сосед по имению — его замок в расстоянии мили от моего дома.

— Вот вам случай познакомиться, и я думаю, что вы не раскаетесь, воспользовавшись им.

— Предупреждаю вас, я еду туда, чтобы трудиться.

— Ведь вы будете же охотиться, хоть изредка?

— Может быть.

— Так я вас приглашаю от имени графа к нему на охоту.

— Вы с ним в хороших отношениях?

— В самых дружеских; а когда вы рассчитываете отправиться?

— Через два-три дня.

— Прекрасно, как я счастлив, что встретил вас; но будьте благоразумны.

— Что вы хотите сказать, барон?

— Не вздумайте остаться в Париже.

— Кто ж меня может удержать?

— Та, которая написала вам письмо.

— Вы шутите.

— Нисколько; вы молоды, богаты, знатны, и в настоящее время Париж занят исключительно вами.

— А, барон! Мне было бы приятнее, если б никогда не произносили моего имени! Вы не поверите, как я устал в этой борьбе. Бывают минуты, когда я готов все бросить, — и в доказательство оставляю Париж…

— Чтобы трудиться на свободе. Знаю я вас, любезный Эмануил, и не верю ни вашему унынию, ни желанию изменить образ жизни; вы знаете, что ваше влияние подорвет министерство…

— И оно разлетится, — перебил Эмануил энергично.

— Видите ли, вас не утомила эта борьба.

— Полно, друг мой, оставим этот разговор, мне и то приходится слишком много говорить в Палате, прислушаемся лучше к этой восторженной молитве, которую так прекрасно исполняет Дюпре. Подумаешь, стоит ли напрягать все усилия, чтобы ниспровергнуть министерство, когда можно приехать и наслаждаться музыкой! Право, люди или безумны, или злы; слушайте…

Эмануил отодвинулся в глубину ложи, оперся локтем на кресло, положил голову на руку и внимательно слушал. Некоторое время барон вслушивался в пение, потом машинально взглянул на своего друга, которого музыка, казалось, приводила в восторг.

Барон внимательно разглядывал его черты; и точно, трудно было встретить тип лица более правильный, более умный, более благородный, более характерный.

Эмануил де Брион имел небольшое лицо, но не носил бороды, потому что не считал это украшение способным придать ему оригинальность; напротив того, он знал, что в чертах лица нет ни одной бесполезной линии и что борода всегда отнимает многое у физиономии. Он был бледен, но эта бледность была, так сказать, врожденною, приятною и отличительною; голубые глаза его выражали и высокомерие и благосклонность, а взгляд их говорил ясно, что Эмануил был и сговорчив, и в то же время непреклонен; в глазах его отражалась вся душа — благородно восторженная и благородно честолюбивая; две вертикальные морщинки на лбу заставляли предполагать присутствие сильной воли в этом еще молодом человеке, и легкое прищуривание глаз, когда он всматривался в какой-нибудь предмет, доказывало, что он не вдруг произносил над ним свой приговор, но что прежде хотел рассмотреть со всех сторон, чтобы вернее узнать его форму или схватить мысль. Прямой нос так много помогал характеристике этой типической физиономии; рот был слегка приподнят с правой стороны, но нужно было только взглянуть на эту часть лица, чтобы заключить, что г-н де Брион имел и ум, и грацию, и энергию. Этот рот был украшен мелкими, но прекрасными зубами, которые виднелись из-под тонких губ, сухих — от частых и долгих прений, и бледных — от напряженных занятий. Де Брион был весь в черном, не потому чтоб он носил траур, но собственно потому, что этот цвет как-то лучше шел к его лицу и к его привычкам. Прибавьте к этому очерку руки, на манер Ван Дейка, белые, с розовыми ногтями, с длинными пальцами; руки, которыми Эмануил, несмотря на свое отвращение ко всему, что уподобляет мужчину женщине, занимался с очевидным усердием, прикройте их до половины батистовым нарукавничком, и вот вам полный портрет Эмануила, особенно если вы заметили, что он среднего роста и что его аристократическая нога вполне соответствует его руке.

Г-н де Бэ никогда не упускал случая при встрече с Эмануилом любоваться физическими достоинствами этой натуры, совершенной, как только это возможно для человека, и к которой он чувствовал неопреодолимое влечение.

Что же касается Эмануила, то музыка приковала, наконец, все его внимание, так что он, положив обе руки на подушки барьера ложи, а на руки подбородок, отдался ей с таким простодушным увлечением, с такой непритворной радостью, как не сделал бы этого и ребенок, впервые попавший в оперу.

Барон, окончив наблюдение над своим другом, которое всегда приводило его к утешительному сознанию совершенной гармонии между наружностью и душевными качествами Эмануила, довольный и на этот раз, не найдя в нем никаких изменений, приставил к глазам бинокль и, зная оперу почти наизусть, тем более что внутренний его голос повторял ему те же мотивы, принялся лорнировать женщин, находящихся в театре.

Одна из них так пристально глядела в бинокль на его друга, что барон, заметив это, захотел непременно разглядеть ее; но так как лицо ее было до половины скрыто огромным белым биноклем, которые только что начинали входить в моду, то он должен был отказаться от намерения, по крайней мере до тех пор, пока она не опустит своего бинокля. Дождавшись этой минуты, барон поторопился сделать свои наблюдения, что не ускользнуло от внимания незнакомки, и, как казалось, не было для нее неприятно. В эту минуту опустился занавес, под неистовые рукоплескания зрителей.

— Скажите, пожалуйста, — начал барон, дотрагиваясь до Эмануила, все еще не пришедшего в себя от восхищения. — Знаете ли вы эту женщину, которая сидит прямо против вас, вся в белом, с огромным белым биноклем?

— Нет, не знаю; но почему вы спрашиваете?

— Потому что она не сводила с вас бинокля в продолжение целого акта; я почти убежден, что это та самая женщина, которая вам писала.

— Отчего вы так думаете?

— Настойчивость, с которой она хочет быть замеченной, заставляет меня сделать такое предположение, и я готов держать пари, что это она послала вам записку.

— Все быть может, — небрежно отвечал Эмануил.

— Так это вас не слишком-то занимает?

— А как бы вы думали? Тем не менее я ей весьма благодарен за удовольствие, доставленное мне «Жидовкой», которую иначе, по своей лености, я и не вздумал бы поехать слушать.

— Эта женщина очаровательна, — продолжал барон, заметивший, что можно рассматривать ее сколько душе угодно. — У нее прелестные черные волосы, к которым так идет этот сризовый бархат; чудесные зубы, улыбка — кораллы и перлы, как говорят лучшие поэты, матовый цвет лица и брови, так много обещающие… черт возьми! Она очень хороша. Посмотрите эти плечи, грудь, руки, красную шаль, вышитую золотом, которая так резко отделяется от белого платья; о, она своего рода артистка. Обрамленная таким образом, она похожа на одну из картин Тициана; нечего сказать, Эмануил, вы счастливы.

Это было сказано тоном, в котором было и приличие, и насмешка, заставившая де Бриона улыбнуться.

— Посмотрите на нее, — продолжал барон, подавая бинокль Эмануилу.

Незнакомка с удивительным инстинктом, свойственным женщинам, угадала, что в ложе Эмануила занимались ею; она видела, как передавал барон бинокль своему другу, и, казалось, раздумывала, какую бы принять позу, чтобы более понравиться де Бриону. Это не ускользнуло от внимания барона, который, убеждаясь более и более, сказал:

— Эта женщина и ваш таинственный корреспондент — одно и то же лицо, уверяю вас; впрочем, мы узнаем это. Вот маркиз де Гриж входит в ее ложу.

— Так вас это занимает, любезный барон? — спросил Эмануил, опуская бинокль.

— Признаюсь, что да.

— Как бы мне хотелось быть на вашем месте.

В эту минуту барон послал рукою приветствие молодому человеку, входящему в ложу незнакомки, делая знак, чтобы он пришел в их ложу, на что тот утвердительно наклонил голову.

Через несколько времени маркиз де Гриж вошел в ложу друзей; он протянул руку барону и поклонился Эмануилу, которому барон его представил.

— Кто эта очаровательная женщина, из ложи которой вы только что вышли? — спросил барон у маркиза.

— Как, вы не знаете ее? — спросил с удивлением последний, между тем как Эмануил, казалось, вовсе не обращал внимания на их разговор. — Это прелестная Юлия Ловели.

— Судя по имени, она должна быть и англичанка и итальянка в одно и то же время; где ж ее родина?

— Она француженка, — отвечал, улыбаясь, маркиз, — но оригинальная француженка: вглядитесь в нее хорошенько, невозможно, чтобы где-нибудь вы не встречали ее прежде.

Барон снова принялся лорнировать Юлию.

— Действительно, — сказал он, — эта головка мне не совсем незнакома.

— Она бывает на всех первых представлениях опер, у нее абонированная ложа в итальянских спектаклях.

— А, теперь я ее припоминаю; но скажите, пожалуйста, это камелия и, кажется, она была любовницей герцога де Пол…

— Именно так.

— О, так я ее знаю! Нет сомнения, — продолжал барон, обращаясь к Эмануилу, — это она вам прислала письмо.

— Письмо без подписи, три или четыре строчки, назначение свидания? — проговорил маркиз.

— Сегодня, здесь, — подтвердил Эмануил.

— Это она, и не сомневайтесь более; я узнаю ее манеру.

— Так подобные письма ее привычка?

— Повторяю, что да, любезный барон, — это исключительная женщина: ей необходимо интриговать политика, художника, писателя, ну, словом, человека который стоял бы выше других, а это-то и убеждает меня, что она писала вам, г-н де Брион, — сказал де Гриж. — Она живет открыто, капризна и не имеет долгов, ей 27 или 28 лет; она избегает женского общества и старается окружить себя самыми замечательными молодыми людьми; говорят, что она очень зла…

— Не были ли вы ее любовником? — спросил барон.

— Никогда. Я познакомился с нею, когда она была еще любовницею де Д… моего друга и нашего славного живописца; они расстались скоро, но я продолжаю ее видеть. О, нужно сказать вам, г-н де Брион, связи с нею не бывают продолжительны; она имеет любовников, как имеют библиотеку или гербарий. Ей нужно их имя, а не любовь. Когда она получает два-три любовных послания, она окружает их автора всею негою и после выталкивает за двери того, кто их писал; он свободно может прийти к ней, когда ему угодно, и найти себе место за обеденным столом бывшей своей любовницы, но надо сказать, что с этим характером, если она влюбится в кого-нибудь и если тот бросит ее, как она бросает других, — она может быть страшною, даже опасною мстительницей; ибо, что вы, вероятно, и знаете, женщина, не пренебрегающая ничем, чтобы приобрести любовника, — не станет разбирать средств, чтоб отомстить ему за пренебрежение.

— Вы пугаете меня, — заметил полунасмешливо Эмануил.

— Хотите ли, чтоб я был откровенен?

— Прошу вас, — отвечал де Брион.

— Я не хотел бы быть на вашем месте: или она овладеет вами, или вы ее отвергнете; в первом случае вы, как человек, превосходящий все, что у нее было до сих пор, можете возбудить в ней истинную страсть; если же вы не поддадитесь соблазну, то в ней, не встречавшей еще никогда сопротивления, каприз обратится в любовь, любовь в ненависть, ненависть в мщение.

— Что же может сделать мне подобная женщина?

— И, Боже мой! Когда женщина захочет погубить человека, то будь он хоть самого решительного характера, а она слабейшим из созданий, — женщина всегда достигнет цели. Итак, я предупреждаю вас, вы в опасности, и, что всего ужаснее, вы обязаны ей своим положением и своими заслугами.

— Благодарю за предостережение, — отвечал Эмануил, — но я уверен избежать гибели.

— Каким образом?

— Я еду через два дня, по крайней мере, месяца на два, в продолжение которых каприз ее примет другое направление, если она так непостоянна, как вы говорите.

— Не смотрите на это; она изменяет только по достижении цели. Она любит порядок, и, несмотря на любовь к роскоши, она не бросает свои платья, прежде чем не износит их достаточно. Может быть, она будет иметь любовников во время вашего отсутствия, но уверяю вас, будет любить только вас и не оставит вас в покое, когда вы вернетесь.

— К счастью, Эмануил великий политик, — заметил де Бэ.

— Но не с женщинами, — сказал де Брион, — в этом случае я большой невежда. Однако кто знает наверное, что именно г-жа Юлия мне писала? А если и она, то кто может поручиться, что это не более как шутка? Если же даже и не шутка, то кто уверит меня, что это не более как каприз? Но что бы то ни было, я не боюсь ничего — и век свой не желал бы иметь опасностей важнее предстоящих. Если же мне суждено пасть, то что же делать!

— Прекрасно; если и выйдет худо, то ведь надо чем-нибудь поплатиться за удовольствие, тем более, что она очаровательно хороша.

— Точно хороша, очаровательна! — шептал барон. — И я бы не отказался быть на месте Эмануила.

— И я бы также, — подхватил маркиз.

— Вы не сказали ли Юлии, что идете к нам в ложу? — спросил барон.

— Сказал.

— Поэтому-то она и глядит на нас так пристально. Покажитесь ей, однако; можно подумать, что она хочет позвать вас, а там, где вы сидите, вас вовсе не видать.

Маркиз выставил вперед голову, и только что Юлия заметила его, как знаком позвала его к себе.

— Что нужно было г-ну де Бэ передать вам? — спросила она его, когда маркиз уселся в ее ложе.

— А вы знаете г-на де Бэ?

— Это поклонник графини д’Ерми.

— Вы уверены в этом? Но откуда вы знаете, когда, никто не знает этого, когда никто даже не говорит об этом.

— Я владею искусством узнавать тайны других.

— В чем оно заключается?

— Я вижу.

— А когда вы не видите?

— Угадываю.

— Это неверное средство.

— Разуверьтесь — самое верное, и в доказательство — я никогда не обманывалась; а о чем говорил де Брион с вами?..

— Ни о чем, он занят своей Палатой.

— Это пуританин, не правда ли?

— Для чего вы спрашиваете меня? Разве ваше искусство отказалось служить вам на этот раз?

— Плохая шутка! Я его знаю лучше вас…

— Имея в виду, если я не ошибаюсь, узнать его покороче.

— Что это значит?

— Что г-н де Брион вам нравится, и, следовательно, в скором времени вы будете считать его в числе ваших друзей.

— Отчего же и не так?

— Если он не будет совершенно занят кем-нибудь другим.

— Так он влюблен?

— Нет; но может влюбиться.

— Так это только предположение.

— Не более; но первый шаг уже сделан.

— Кем? — спросила Юлия.

— Женщиной ваших лет, хорошенькой, как вы.

— Вот как! Ее имя?

— Юлия Ловели.

Юлия, несмотря на привычку к подобного рода разговорам, не могла не покраснеть, что не ускользнуло от внимания де Грижа.

— Что заставляет вас так думать? — спросила она.

— Письмо.

— Вам показали его?

— Да.

— Подписанное?

— Нет, но почерк до невероятности походит на ваш.

— Вы бредите.

— Тем лучше! Потому что написавшая письмо рискует быть неуслышанной.

— Однако ж сегодня ее послушались.

— Так вы знаете содержание письма?

— Вы видите, что я иногда угадываю.

— Прекрасно; но я думаю, что вторичная попытка не будет так удачна.

— Ну, это еще мы увидим.

— Вам хочется с ним сблизиться, так советую поторопиться; потому что де Брион через два дня уезжает из Парижа.

— Будьте любезны, маркиз, потрудитесь приказать моему человеку, чтоб он отыскал мою карету.

— Вы не дождетесь окончания спектакля? Вы нездоровы?

— Нет, я тороплюсь.

— В таком случае я пойду исполнить ваше желание.

Через пять минут де Гриж вошел опять в ее ложу.

— Экипаж готов, — сказал он.

— Вы проводите меня?

— Нет, я останусь…

— Чтобы предупредить неприятеля?..

— Или помочь союзнику.

— Вы неспособны к этому.

— Кто знает? Я люблю счастливых смертных.

— Когда же мы увидимся?

— После победы.

— Значит, скоро.

— До свиданья.

Юлия и ее молчаливая спутница, которую она пригласила единственно с тем, чтобы не быть одной, простились с маркизом, который отправился снова к Эмануилу.

— Берегитесь, — сказал он, входя к нему в ложу, — это она.

Когда обе женщины сели в экипаж, подруга Юлии сказала ей:

— К чему ты созналась, что писала письмо? Это неосторожно; де Гриж тебя выдаст.

— Я знаю это, — отвечала она, любуясь собою в зеркальный передок кареты, — но кто же сказал тебе, что я не хочу быть выданной?

VII

Едва Эмануил приехал домой, как ему подали письмо; оно было писано тем же почерком, как и первое, только на этот раз было подписано Юлией Ловели. Она объявляла Эмануилу, что так как он поспешил исполнить ее первое желание, то она считает долгом приехать завтра поблагодарить его за эту любезность.

Г-н де Брион не мог более сомневаться в намерениях Юлии, и если бы только в этом заключалось его честолюбие, то он мог, ложась спать, сказать себе: «Да, она влюблена в меня», но Эмануил бросил распечатанное письмо на пол и сказал своему человеку: «Если завтра утром приедет сюда дама и скажет или не скажет своего имени, — ты впустишь ее и доложишь мне».

Он отпустил слугу, и вместо того чтобы лечь, Эмануил уселся за неоконченную работу и всеми мыслями отдался своим занятиям; так что десять минут спустя он совершенно забыл и письмо, и Юлию. По временам он перечитывал вслух написанное, и потом снова наступала мертвая тишина, среди которой слышался только ровный стук маятника и легкий скрип пера; иногда под окнами его раздавался стук кареты, но труженик, казалось, до того привык к подобного рода явлениям, что не обращал на них ни малейшего внимания.

Тот, кто знал Эмануила только понаслышке и по заслугам, был бы удивлен убранством его кабинета; но кто его видел и кто мог заметить в нем аристократические наклонности, не удивился бы, увидев, что они-то и руководили им в соединении вкуса и комфорта в своем жилище. Эмануил был пэром Франции: его строгая честность, благородство, искренность и высокая нравственность были двигателями его политической деятельности. Принадлежа к оппозиционной партии, он был не только сильным, но и просвещенным ее представителем, который, изучив хорошо прошедшее, легко разрешал все важные и трудные задачи, относящиеся к будущему. Судя по этому только, говорим мы, можно было вообразить его уже пожилым человеком, занимающим квартиру скромную и простую, как и его привычки; тогда как в действительности он работал в кабинете, украшенном золотом, шелком и полным благовония, подобно будуару женщины. Где причина такого кажущегося противоречия? В том, что Эмануил в совершенстве понимал великое и прекрасное во всем — в мебели и в политике, в искусствах и в нравственности. Он до того был уверен в прочности своей репутации, что не боялся отдаваться своим наклонностям и вкусам; он спал не более трех-четырех часов, но спал на мягкой и роскошной кровати; он не допускал, чтобы суровость нравов простиралась до истязаний; он редко пользовался удовольствиями жизни, но когда отдавался им — то отдавался весь; он не понимал возможности под предлогом серьезных занятий и своего политического положения платить скукою и лишать удобства тех, кому приходило желание посещать его; напротив, ему хотелось, чтобы тот, кто бывал у него, к какому бы сословию он ни принадлежал, не встречал бы противоречия своим привычкам и своим вкусам; сидел бы в мягких креслах и покоил свои глаза на изящной обстановке его комнат. Но, может быть, подумаете вы, что эта роскошная квартира пользовалась посещением женщины, которой личность хозяина и его положение могли внушить и страсть и желание? Вовсе нет. Эмануил не имел интриг, и не потому, чтоб он презирал женщин, нет, а потому, что он любил и боялся их в одно и то же время. Он сознавал, что две сильные страсти не могут жить в одном и том же сердце; сердце же его, равно как и душа, принадлежало политике, а следовательно, любовь была для него иногда развлечением, но чаще простою забавою. Ему представлялось много случаев овладеть привязанностью женщины, но он не пользовался ими, как и не искал их; к тому же он боялся, чтобы не подчиниться тому влиянию, которое умная и порядочная женщина могла бы иметь над ним; презирая ложь и чувствуя себя не расположенным любить, он не решался клеветать на себя; поэтому-то он жил, не имея любовницы, хотя и не обходился без женщин. Он любил их — но так, как их любил Наполеон I, как их любят все великие умы, занятые исключительно великими делами, и которые убедились, что любовь служит всегда препятствием к достижению честолюбивых целей. Как торопливый путник, не видящий еще цели своего путешествия, срывает по временам цветы, встречающиеся ему на дороге, и упивается их ароматом, так и Эмануил по временам оставался с женщиной; и точно так же, как он имел прекрасные вещи, так он встречал прелестнейших женщин, понятно, что из того разряда, где красота физическая есть единственное их достоинство.

Теперь, когда читатели узнали короче Эмануила, им нетрудно будет объяснить себе его равнодушие к Юлии Ловели; и потому-то утром, приехавши к нему, она встретила в нем не просто только неприятеля, но равнодушнейшего из смертных; а между тем она была прекрасна. Эмануил видел ее вчера впервые, видел издали, при блеске свеч, в бальном костюме, в оперной ложе, окруженной цветами, — теперь она предстала пред ним просто одетою, почти завернутою шалью, и все-таки должен был сознаться, что красота была ее неотъемлемой принадлежностью; оттого-то он и встретил ее с чувством невольного удивления, усадил ее и сел рядом с нею.

— Я должна вам показаться безумной, — сказала она, свободно разваливаясь в кресле, как будто она уже давно знала Эмануила, но в словах и движениях ее проглядывала скорее утонченность светской женщины, нежели обыкновенная свобода камелии.

— Где же тут безумие? — спросил он. — Напротив, я вижу в вашем посещении только доброту и снисхождение к затворнику, который сам никогда бы не осмелился явиться к вам.

— По той причине, что вы никогда не обратили бы на меня внимания. О, ваш образ мыслей о женщине мне известен.

— Но ведь мой образ мыслей о женщинах — весьма лестный для их самолюбия…

— Материально — может быть; но вы не признаете за ними силы нравственного влияния.

— Иногда да; я жду только случая, чтоб изменить мое мнение, — сказал Эмануил, вглядываясь в Юлию и думая в то же время, что любезность в разговоре с хорошенькой и молоденькой женщиной еще ни к чему не обязывает.

— Позвольте заметить, что вы говорите неправду, и остаться при убеждении, что если бы вам встретилась женщина не совсем обыкновенная, то вы не только не полюбили бы ее, но постарались бы избежать всяких с нею сношений.

— В таком случае, — возразил Эмануил, — как же вы-то здесь? Ведь, если я не ошибаюсь, вы принадлежите к тем женщинам, от которых я бегу.

— Быть может. Г-н де Гриж был вчера в вашей ложе, он вам говорил обо мне?

— Да.

— Что же он сказал?

— То, что я уже и сам знал — что вы прекрасны, и что я узнал сейчас — что вы умны.

— Однако и пяти минут не прошло, как мы разговариваем, а вы уже солгали два раза: это слишком даже для дипломата — в особенности же имея дело с женщиной.

— Что ж он мог мне сказать?

— Что у меня бывали любовники…

— Разве вы это скрываете?

— Конечно, нет; я и не сержусь за это. Но кроме того, он сказал вам, что письмо, которое вы получили, было писано мною.

— Он так думал…

— И, как видите, он не ошибся; не говорил ли вам маркиз еще чего-нибудь?

— Нет.

— Кажется, вам изменяет память, впрочем, это меня не удивляет. Женщина, подобная мне, остается всегда незаметным явлением в жизни такого человека, как вы. Ну, так и быть, я помогу вам припомнить, он говорил вам, что я увлекаюсь знаменитостями, а следовательно, не могла не полюбить вас…

— Он вам пересказал наш разговор?

— Нет, но я слишком хорошо знаю маркиза, чтобы не угадать, что он говорит обо мне.

— В таком случае вы угадали.

— После этого вы подумали: «Этой женщине хочется завербовать меня в число своих поклонников, потому что весь Париж занят мною; эта связь, как и другие, мною отвергнутые, также бесполезна и для которой я потеряю напрасно время», поэтому-то вы не решались принять меня, не правда ли? Скажите мне откровенно, вы не в Палате.

— Да, вы правы.

— А если вы и приняли меня, так только потому, что через два дня вы намерены уехать из Парижа и, следовательно, рассчитываете избежать дальнейшего знакомства… Этого я не могла угадать — это мне сказали.

— Тем не менее это справедливо.

Итак, вы приняли меня из любезности, — продолжала Юлия, устремляя на него свои черные большие глаза, — а потому и желали, быть может, чтоб я вас оставила как можно скорее.

— Час тому назад эти слова могли еще иметь смысл истины; но теперь они далеки от нее.

— Это фраза дипломата или джентльмена?

— Джентльмена.

— В таком случае, поговорим откровенно: вот уже три месяца, как я люблю вас и люблю до безумия… Вас удивляет, что женщина решается на признание, которого не отважится сделать иной мужчина; но взамен скромности я отличаюсь откровенностью. Я давно хотела приехать к вам и не решалась, но сегодня не могла долее противиться желанию сердца; я хотела испытать себя и обрекла себя на уединение, я рассталась с моим любовником, которого до этого времени обожала. Я хотела видеть, к чему приведет скука: заставит ли она меня опять броситься в омут прежних удовольствий, или любовь к вам преисполнит мое существование до того, что я забуду весь мир… Я обрекла себя, — продолжала Юлия, сопровождая эти слова улыбкой и таким взором, который доказывал, что это испытание стоило ей немало страданий, — я обрекла себя на трехмесячное вдовство… и вот вчера был последний день моего испытания. Я не изменила себе, и, уверенная теперь в своем чувстве, я пришла высказать вам мою любовь!

Положение Эмануила было затруднительно. Поверить слепо словам Юлии было бы глупо; обойтись с нею, как с другими — подло, ибо могло быть, что она говорила правду; к тому же молодость, какой бы кирасой ни прикрывалась от любви, никогда не устоит против ее обольщения; тем более что, раздумав хорошенько, можно было понять, что Юлия не могла же говорить о чувстве, если бы она не питала в самом деле и если бы не была увлечена истинною страстью и желанием? Правда, по словам де Грижа, такого рода выходки были ее обыкновенной тактикой; но в словах, сказанных ею Эмануилу, было столько искренности, вдохновения, откровенности; они сопровождались такими многозначительными взглядами и улыбками, что невольно поселили в его душе и сердце какое-то непонятное влечение к этой женщине, и он в ответ на ее признание протянул ей обе руки.

«Что бы то ни было, — думал он, — обманываюсь ли я, или нет, во всяком случае я не принимаю на себя большой ответственности и никогда не захочу более того, чего сама она пожелает».

Раздумывая таким образом, Эмануил смотрел на Юлию, она казалась ему обольстительной; Юлия заметила произведенное впечатление и продолжала:

— Послушайте, Эмануил, вы одиноки, у вас нет ни родных, ни друзей, потому что те, кто удивляются вам, не могут быть вашими друзьями; вы ничего и никого не любите, кроме славы, потому что вы честолюбивы; но слава — это одна из тех любовниц, которые, как Мессалина, устают часто, но никогда не пресыщаются; это одна из тех страстей, которые овладевают, но не покоряются; нужно же вам любить кого-нибудь, кто бы стоял между ею и вашими друзьями, кто бы любил вас, удивлялся вам, принадлежал вам, кто бы мог быть вашим рабом, кого бы вы могли и оставлять и привлекать опять, смотря по желанию; кто бы развлекал и утешал вас! Ну, я буду всем этим — хотите ли вы? — И так как Эмануил не отвечал, она прибавила:

— Я знаю вы не можете вдруг полюбить меня, как равно и то, что моя сегодняшняя выходка удалит еще более ваше чувство и доверенность ко мне; но испытайте меня, потребуйте от меня жертвы — и я принесу ее вам не только с восторгом, но и с благодарностью.

— В таком случае я попрошу вас одно, — отвечал Эмануил, поднося к губам своим прекрасную руку Юлии, — позволения пересказать вам вечером у вас то, что вы говорите здесь.

— И послезавтра уехать?

— Если вы поедете вместе со мною.

В глазах Юлии блеснула радость.

— Приезжайте, — сказала она, — в девять часов, но не вздумайте сказать, что вы не любите меня.

— Я останусь до следующего дня, уверяя вас в противном; согласны ли вы?

Вместо ответа она протянула ему свои губы; сердце его билось сильно, ибо в этой женщине было все, чтоб возбудить желание, которое могло обмануть и душу, и чувство и заставить верить в ее любовь.

— Согласна! Да, да, согласна! — отвечала она.

— О, как мы слабы, — проговорил Эмануил, сжимая Юлию в своих объятиях и ощущая под прикрывающей ее грудь шалью страстный трепет. — Я клялся никогда не любить женщины, а если бы и случилось, то никогда не говорить ей об этом — и что же? До сих пор я держал клятву…

— Оттого, что до сих пор ты не встретил женщины, которая бы любила тебя, как я, мой Эмануил, — возразила Юлия, как будто увлекаясь до самозабвения, — оттого, что ни одна женщина не сказала тебе того, что говорила я, — прибавила она, закрыв глаза, предаваясь сладострастной неге, — но что я скажу тебе сегодня вечером…

Казалось, Юлия изучила до совершенства все, что могло физически и нравственно обольстить человека, омрачить его рассудок и отдать его на жертву страсти. Эмануил был так уверен в своей способности владеть ими, что когда он остался один — он, так сказать, испугался этой сцены, почувствовав непреодолимое влечение к этой женщине; но что было хуже всего, так это сознание в испытываемых ощущениях: он видел себя побежденным силою наслаждений, он — преданный науке и труду. Ее посещение, против которого он считал себя непобедимым, оставило его нравственно уничтоженным, без воли, без энергии, без решимости; ее присутствие заразило воздух его комнаты таким ароматом сладострастия, что он жег его грудь. Она оставила его в том страстном состоянии, в котором только и может быть человек, убежденный, что женщина, которую он держал в своих объятиях, — та самая, которую он любит или будет любить всеми силами души. Она достаточно высказалась ему, чтоб он знал, с какой богатой натурой ему придется иметь дело, и распалила его воображение настолько, сколько было нужно, чтоб его и ум, и сердце могли, судя по действительности, увлечься мечтой о будущем до исступления.

«Что если я влюблюсь в нее!» — было первою мыслью де Бриона, когда уехала Юлия.

Но когда она садилась в карету, то туалет ее уже был приведен в порядок, лицо спокойно, как будто она вышла из модного магазина, и в голосе, когда она приказывала кучеру, не было заметно ни малейшего волнения. «В министерство внутренних дел!» — сказала она.

Через четверть часа карета остановилась у подъезда, и Юлия отдала сама письмо швейцару, которое он тотчас же отнес к секретарю министра.

VIII

До самого вечера Эмануил оставался под обаятельным влиянием утреннего визита, и в нетерпеливом ожидании он чувствовал, что твердость его распалась пред волею этой женщины, не без ужаса он увидел, что и в нем была слабая сторона, доступная тем сердечным волнениям, которых он старался избегать всеми силами; потому что, как мы сказали, ему не удавалось еще сталкиваться с женщиною, которая хоть сколько-нибудь походила бы на Юлию. И вот воспоминание о женщине впервые поселилось в его душе, сердце его сильно билось; раскаяние, зачем он принял визит, и надежда с нею увидеться одинаково мучили его; однако воля и привычка владеть собою не могли же совершенно исчезнуть перед одним только обещанием Юлии; ему оставалось еще средство забыть ее, одно только средство — это обладание ею. И если он не видел уже возможности победить страстное желание, то напрягал все усилия, чтобы пламя любви не охватило его сердце. «Лишь только желание удовлетворено, — рассуждал он, — и эта женщина будет для меня тем, чем и все остальные».

Однако в девять часов вечера Эмануил был уже у Юлии; он увидел ее такою же, как и в ту минуту, когда прощался с нею, только шаль и шелковое платье были заменены белым пеньюаром, которого прозрачные складки дозволяли любоваться глазу всем тем, что утром было доступно одной мысли. Она жила на улице Тэву, занимая огромный отель, славившийся в Париже своею роскошью и комфортом. Юлия понимала до тонкости науку Язона; она знала, что человек, явившийся на первое свидание, видит только женщину, готовую пасть в его объятия, и потому-то она старалась придать своему падению возможно большую поэзию. Она была развратна, но самый разврат ее имел особенный характер; она не рассчитывала на одну силу своих обаятельных чар, но прибегала еще к посредству ума и роскоши. Переступая ее порог, с надеждою быть ее любовником, человек вдруг как бы отделялся от мира — он дышал иным воздухом. Едва только дверь спальни затворялась за ним — он не знал уже, как из нее выйти, да если б и знал, то не захотел бы воспользоваться этим знанием. Цветы, кружева, ковры, благоухания, — все сливалось в одну цель — воспламенить чувство — и превращало эту комнату в храм наслаждений. Ни малейшего шума не могло проникнуть в это убежище, которого стены, казалось, поглощали звук страстных слов, так часто повторяемых и всегда замиравших без отголоска в шелковых складках гардин и алькова. Туалет Юлии гармонировал с этой обстановкой.

Когда Эмануил вошел, она лежала на мягком диване, в самой очаровательной позе Одалиски; часть ног была видна из-под широких складок ее батистового пеньюара, и по привычке ли, или по расчету кокетства ноги ее были голы и, казалось, едва удерживали белые атласные туфли, готовые соскользнуть с них ежеминутно; нечего и говорить, что эти ноги были так белы, так малы, такой изящной формы, что им позавидовала бы каждая из богинь древней Греции.

Увидев де Бриона, она протянула ему руку, пожав которую, ему легко можно было догадаться, отчего ее рука и дрожала, и горела в одно и то же время.

Не будем рассказывать читателю, что произошло с этой минуты до утра следующего дня, когда Эмануил уже отворял дверь своего кабинета; скажем только, что переход от грез к действительности испугал его еще более.

Через час ему доложили о приезде барона де Бэ.

— Здравствуйте, любезный друг, — сказал барон, — я боялся уже не застать вас.

— Отчего? — отвечал Эмануил, протягивая ему руку.

— Оттого, что когда я был вчера у вас около половины десятого, то ваш человек имел неосторожность сказать мне, что вы не будете ночевать дома; так дело кончено? Очаровательная Юлия Ловели отдалась вам или, правильнее, вы отдались прелестной женщине!

— Увы!

— Я сию минуту встретил ее…

— Странно! Еще не прошло и часу, как я от нее вышел.

— Тем не менее, это была она.

— Куда же могла она отправляться?

— Вот уж этого я не знаю! Неужели вы ревнуете ее?

— Конечно, нет.

— Берегитесь, любезный друг! Если вы ревнивы, то вам много будет хлопот и огорчений; вчера в клубе мы много о ней говорили.

— Разве там знают ее?

— Все без исключения.

— Так, значит, она не более как камелия…

— Да, только все единогласно признают, что из известных женщин Парижа она всех умнее, привлекательнее, богаче.

— У ней есть состояние, говорите вы?

— Должно быть; иначе она не могла бы вести такой образ жизни и прожить три месяца без любовника; говорят, впрочем, что ее особенность заключается в необыкновенном уменье превращать своих любовников в друзей, а так как все ее любовники принадлежат исключительно к высшему кругу, то и выходит, как нам и говорил де Гриж, что нет женщины, которая была бы окружена таким любезным, приятным, таким усердным кружком обожателей, как Юлия. Однако, несмотря на все, есть что-то в этой женщине, что заставляет не доверяться ей слепо; она слишком умна и слишком скрытна для своего положения. Она изучает своих любовников от родословной до их образа мыслей, она разберет в подробности каждого, тогда как никто из них ни слова не в состоянии сказать ни о ней, ни о ее действиях; она следит за всеми вопросами, которые чужды даже самым образованным женщинам; она с необыкновенным тактом вкрадывается в доверие, так что скоро делается поверенною и перестает быть любовницею. Рассказывают, что ее состояние досталось по случаю узнанной ею тайны, которую она перепродала кому-то; но всего страннее, что все те, которые служат собственно ее целям, — ее искреннейшие защитники. Берегитесь, Эмануил! Эта женщина владеет каким-то страшным талисманом; она, кажется, перещеголяла Аспазию, Цирцею, Мессалину и Клеопатру, и ко всему-то этому она хороша, как Венера. Берегитесь! Она овладеет вами силою ума и наслаждений, а в вашем положении нужно остерегаться подпасть в зависимость от подобной волшебницы.

— Вы правы, барон, и я благодарю вас за дружеский совет; я сам предчувствовал то, что вы сказали, и не могу не согласиться, что в этой женщине есть что-то такое, чего я не замечал ни в одной из тех, кого знал прежде. Если же я боюсь чего-нибудь, так это не то, что она овладеет моей тайной, у меня их нет, да я и привык к молчанию; но я боюсь, чтоб она не увлекла меня совершенно, не поглотила бы и моей жизни, и моих мыслей. К счастью, еще не поздно — и завтра все может быть кончено.

— Прекрасно, любезный друг! Пошлите ей 100 луидоров и оставьте ее; не нужно даже ей показывать, что ее принимают иначе как продажную женщину. Но решено ли это? Вы знаете, я люблю вас, — продолжал барон, дружески пожимая руку Эмануила, — и я пришел к вам именно затем, чтобы дать вам благой совет. Эта связь может дать пищу вашим врагам, а этого не следует; не забывайте, что перед вами славная и блестящая карьера, на которой каждый камень может быть причиною вашего падения. Будьте же осмотрительны и любите только тех, кто истинно заслуживает вашей любви; впрочем, ведь мы все-таки уедем завтра?

— Да.

— Прекрасно! Вы не сердитесь на меня? Так завтра я пришлю за вами карету в 10 часов. Будете ли вы готовы к этому времени?

— Я не заставлю себя ждать.

— И вы отправитесь без сожаления?

— Совершенно, тем более что еще до вашего прихода я уже решился уехать.

Барон пожал руку Эмануила и вышел. Минуту спустя слуга де Бриона подал ему письмо; он узнал почерк, Юлия писала следующее:

«Между вчерашним и сегодняшним вечером прошел целый день, полный сомнений для вас и страха для меня. В котором часу вы придете сказать мне, что ваши сомнения исчезли и что я не должна более бояться?»

— Дожидают ответа? — спросил Эмануил.

— Нет, я сказал, что вас нет дома.

— Хорошо. — И он перечитал еще раз полученное послание и потом прибавил: «Счастливы те, кто свободен в своих впечатлениях и чьи действия и поступки не подлежат ничьему контролю».

IX

Чтобы читателю легче было понять внезапность, с которою Юлия овладела де Брионом, нужно познакомить его с некоторыми подробностями жизни и молодости Эмануила.

Старый граф де Брион был сделан пэром Франции в царствование Людовика XVIII. В это время звание пэра было скорее наградою, чем государственной должностью, для которой граф был решительно неспособен, что и можно бы было легко заметить, если бы Людовик XVIII обращал на что-нибудь свое внимание.

Отец воспитывал и сына как джентльмена, предназначенного к праздной придворной жизни, который, после смерти отца, мог наследовать его титул и ту же недеятельность. Эмануил сжился с такого рода воспитанием, имеющим для молодого человека так много увлекательного, и не требовал ничего более. В то время своей жизни он предался удовольствиям, привлекавшим еще и его отца, и тратил золотое время юности на игру, женщин и лошадей. Однако по временам Эмануилу приходила в голову мысль, что рано или поздно он должен будет заняться службою; ибо звание, которое достанется ему по наследству, не будет служить, как его отцу, наградою за прежние заслуги и верность. Он понял, что такого рода наследство не более как привилегия, ведущая к злоупотреблениям. Такая мысль не осталась без последствий: он решился бросить праздную жизнь и с юношеским жаром вступил на трудную стезю политической карьеры. Вот почему мы видим в нем присутствие той внутренней силы, с какою он подвизался на этом поприще, и привычку к внешней роскоши, от которой он не мог отстать и которой, впрочем, он не видел необходимости лишать себя.

Хотя в отношении совести и убеждений Эмануил мог считаться пуританином, но в отношении чувства и любви он далеко не был им. Молодой человек понимал слово «сердце», как понимал его Буфлер; он допускал, что оно должно иметь требования, но требованиям этим давал такое же значение, как и естественным потребностям желудка; а потому и женщина была для него скорее вещью, нежели существом, одаренным жизнью и мыслью; ему никогда и в голову не приходило изучить политику их сердца, которая на самом деле гораздо замысловатее и труднее политики государств и народов. Словом, он читал все журналы и газеты, все книги серьезного содержания, просиживал за ними целые ночи и заснул бы непременно над первой страницей самого лучшего романа Бальзака. А между тем, он считал себя знатоком человеческого сердца. Безумец! Он не знал, что, только изучая сердце женщины, можно научиться понимать людей.

Юлия в одну секунду опрокинула всю его теорию, и для этого нужно было ей только поговорить с ним. Любила ли она Эмануила, или ей нужно было только заставить его полюбить себя? О, чтобы понравиться ему, она воспользовалась всеми нравственными и физическими средствами, которыми так щедро наделила ее природа и цивилизация.

Первая ночь любви, как бы она ни была полна упоения, не проходит для любящих, если они не принадлежат к пошлым натурам, в одних животных восторгах и в спокойном сне после наслаждений; но едва лишь стихают первые порывы страсти, они стараются передать друг другу свои впечатления, и этот сладостный шепот помогает им взаимно разгадать один другого. В эти минуты сердце женщины чувствует необходимую потребность высказаться — оттого-то в ее словах столько откровенности, в ее голосе столько теплоты, ей нужно знать человека, которому она отдалась, ибо она понимает, что придет время, когда ей нужно будет призвать ум на помощь чувственности. И в те минуты, когда горят ее щеки, полузакрытые глаза едва видят, волосы в беспорядке, грудь обнажена, — она рассматривает своего возлюбленного, она торжествует и радуется, что и он так же слаб; она берет его руки и голосом, полным воспоминаний и обетов, делает ему тьму вопросов, таинственных и нежных, вопросов, которые рождаются только во время ночи и произносятся шепотом. Мужчина в эти минуты думает вечно любить эту женщину; он боится мысли расстаться с нею когда-нибудь; его сердце полно очарований, восторгов — он счастлив. Эмануил и Юлия наслаждались этим счастьем.

И что же? Все-таки наступает время, когда имя женщины, которая познакомила нас с таким счастьем, произносят иногда с презрением, иногда с ненавистью, и почти всегда с равнодушием! А между тем, если б оба пола захотели, то легко могли бы избежать такого печального результата; это — испытать один раз блаженство и не идти далее. Тогда оставалось бы столько таинственного в этом упоении, столько неразгаданных очарований, воспоминаний… Казалось бы, одной минуты было бы достаточно, чтобы понять все значение жертвы, принесенной женщиною, и не сомневаться в ее любви, и чтобы при встрече с нею могло воскреснуть воспоминание о мгновенном счастье, воспоминание — которое было бы тем отраднее, чем более походило на сновидение, а следовательно, и не могло иметь своим последствием — пресыщение.

Но, к несчастью, природа распорядилась иначе — и разочарование кажется естественным последствием всех человеческих наслаждений. И точно, вас мучит жажда — первый стакан воды доставляет вам невыразимое удовольствие, половина второго вам еще приятна, но мысль, что вы должны выпить еще третий, — вам уже становится противною. Что же такое любовь, как не жажда сердца?

Читающий эти строки, вспомните, не случалось ли вам встретиться с женщиной, полюбить ее, вымолить у нее свидание, овладеть ею?.. И на другой же день ревность мужа, опасности, которых вы не могли предвидеть вчера, отъезд и другие неблагоприятные обстоятельства вас разлучают. Вам остается от этой встречи одно воспоминание, и это-то воспоминание не драгоценнее ли всего для вашего сердца? Оно не расстается с вами, и как только вы остались одни, мысль об этой женщине не первая ли посещает вас в уединении, не ее ли образ наполняет вашу мечту? Не есть ли она для вас то же самое, что для путешественника плод, который он вкусил только однажды? Тот великолепный пейзаж, который он видел только мельком и которого более никогда не увидит? Где бы вы ни были, не ощущаете ли вы внезапных порывов и непреодолимого желания перенестись к ней, потребность видеть ее, любить еще?.. Но, к счастью вашему, эта потребность не может быть удовлетворена, и грезы одной ночи не могут удовлетворить действительности, так что могила, вырытая ею в вашей душе, вечно покрывается свежими цветами.

Но если по прошествии нескольких лет, судьба опять сведет вас с этой женщиной и уничтожит преграды, разлучавшие вас с нею, — пожмите ей руку как другу, но удержитесь повторить ваши воспоминания; продолжайте видеть в ней существо отсутствующее и не уничтожайте поэзии чистого чувства. Тогда только, при каждой встрече с нею, вы почувствуете, что сердце ваше переполняется молодостью, и ваши глаза будут всегда видеть в этой женщине то же свежее и прелестное создание, каким она была в тот миг, когда отдалась вам. Она будет для вас цветком, напоминающим о былом счастье: лепестки его могут засохнуть, благоухание может испариться, но в нем всегда останется благоухание прошедшего, которое он напоминает собою; подобные воспоминания уподобляются бриллиантам — оправа их может устареть, но от этого не теряется цена самих камней. Устояв при встрече с любимой женщиной против естественного к ней влечения, вы никогда не потеряете ваших иллюзий и можете быть уверены, что, как бы жизнь ваша ни была суха и бесплодна, вы всегда найдете в ней оазис, где вы отдохнете с удовольствием, и в глубине души — имя, которое может утешить и облегчить вашу грусть. Ничто не в состоянии будет очернить в ваших глазах эту женщину; пусть она любит других, отдается им, но в сердце ее останется навсегда неприкосновенный уголок, полный воспоминанием о вас. И как бы она ни была развратна — вам стоит только подойти к ней, напомнить ей прошлое, и она грустно улыбнется или заплачет. Оно бы так и было, если бы поступали добровольно, а не в силу принуждающих обстоятельств; но убедите женщину, что для того чтобы любить ее всю жизнь, надо бросить ее после первого поцелуя. За одну такую идею она обвинит вас в равнодушии, в неблагодарности, возненавидит вас и будет думать, что вы считаете ее недостойною вашей привязанности, — тогда как вы только хотели ее счастья. Посмотрите, чем кончаются все браки по любви, — и вы увидите, что мы правы.

Сделав уже отступление от нашей истории, пойдем дальше по этому пути и, начав, так сказать, излагать теорию любви, выскажемся до конца.

Любопытство всегда было величайшим и главным двигателем этого чувства. «Будет ли этот человек любить меня иначе, как мой муж?» — спрашивают себя женщины, когда решают выбор любовника. «Будет ли эта женщина для меня такою же, как были другие?» — спрашивает мужчина, начиная новую связь.

Можно бы отвечать сразу на два этих вопроса: будет совершенно одно и то же, только увлечение будет заключаться: для женщины — в неизвестности, а для мужчины — в перемене.

Принимая в основание, что оба они обманывают друг друга только силою увлекающего любопытства, можно избегнуть его печальных последствий, которые влечет за собою этот двигатель грехопадения Евы; и вот каким образом. Любимая вами женщина любит перемены — льстите ее наклонностям, не оставаясь всегда одним и тем же; являйтесь пред нею в различных видах, старайтесь не высказываться и не давайте узнать себя вдруг; удивляйте ее, принимайте все формы и все изменения, которые требует ее характер; заставьте ее находить в вас то, чего бы она искала в других; следите умом и сердцем за потребностями ее натуры, разгадайте ее; будьте откровенны настолько, чтобы доказать ваше уважение, и настолько ревнивы, чтобы доказать вашу любовь; удаляйте от нее без насилия и грубостей все, что могло бы соблазнить ее; не будьте никогда слишком серьезны, чтобы не наскучить ей, и слишком ветрены, чтобы не потерять ее доброе мнение; не забывайте, что женщина всегда ребенок и что одинаково нужно и забавлять ее и покровительствовать ей; напоминайте иногда ей, что у нее есть сердце, и будьте осторожны, выспрашивая у нее о прошедшем; приучайте ее к мысли, что будущее ее неразлучно с вашим; хвалите ее туалет, как будто вы все еще ухаживаете за нею, ибо часто случается, что любовь удерживается в сердце весьма тонкими нитями; не развивайте перед нею теорий, чтобы не дать ей охоты опровергнуть их. Наконец, пусть ваша жизнь идет рядом с ее жизнью, и когда после всего этого она обманет вас, то значит, что в ней нет и не было никогда сердца.

Но, скажете вы, чтобы поступать так, надо не иметь ни одной минуты покоя и свободы, надо сделаться уже не любовником, а часовым, надо всю жизнь посвятить только любви и не иметь уже других занятий!

Я говорю это для людей, которые ставят любовь главнейшею задачею их существования — и они-то поймут меня. Те же, которые смотрят на это чувство не более как на удовольствие и развлечение, не нуждаются в подобных советах. У них есть молодость и деньги — и больше им ничего не нужно.

Понятно, что Эмануил далеко не так понимал любовь, как мы ее изложили, потому что смотрел на нее совершенно с другой точки зрения; но надо признаться, начало наших суждений пришло ему в голову, и он видел в них единственное средство избежать угрожавшей ему опасности.

«Юлия, — думал он, — единственная женщина, которая заставила меня думать о ней и желать; если я буду продолжать ее видеть — я могу влюбиться, а так как рано или поздно нужно же будет разорвать эту связь, то к чему готовить себе печаль или по крайней мере скуку? Вооружусь же твердостью. Она умная женщина и потому не рассердится, если я оставлю ее несколько необыкновенным образом. Разойдемся же скорее, покуда нам не в чем упрекать один другого; говорят, она обманывала всех своих любовников, так буду же я один, которого ей не удастся обмануть! Когда-нибудь мы вспомним с удовольствием проведенные минуты блаженства, а теперь?.. Завтра я еду, и разлука сделает остальное».

Хотя Эмануил и рассчитывал на это последнее обстоятельство, однако он предчувствовал, что это не кончится так легко, как он предполагал, и что минутная вспышка страсти, которой он поддался, рано или поздно, а будет-таки иметь огромное влияние на его жизнь. Быть может, эта мысль была только одним предчувствием, а может быть, она явилась потому только, что Юлия была единственною женщиною, которой удалось отвлечь Эмануила от его занятий; между тем он долго обдумывал, что отвечать на полученную записку и какие уважительные причины дать предполагаемому разрыву.

Оставим же его среди этих размышлений и посмотрим, что делала в это время Юлия и для чего она выехала из дома тотчас же, лишь только Эмануил ее оставил.

Мы сказали, что Юлия, как только вышла от Эмануила, отправилась в министерство внутренних дел, где она отдала письмо, которое тотчас же и было передано секретарю министра; письмо заключало в себе следующие слова: «Этот вечер. До завтра!»

Довольно загадочное письмо, а между тем оно было понятно, ибо министр, прочитав его, остался совершенно довольным и тотчас же бросил его в камин.

В то утро, когда Эмануил оставил Юлию, она, не медля, велела заложить карету и отправилась опять в министерство; на этом-то пути и встретил ее барон.

Только что пробило 10 часов, Юлия уже входила в квартиру министра, отворила дверь его канцелярии и прошла прямо в его кабинет; здесь встретил ее секретарь министра; увидев Юлию, он пошел ей навстречу и, протянув ей руки, сказал:

— Как твое здоровье, прелестная Юлия? Министр ждет тебя.

— Доложи же ему.

— Разве ты очень торопишься? — сказал он, пожимая ей руки и смотря на нее таким образом, как будто взглядом хотел заставить ее понять то, что было у него в мыслях.

— Да, — отвечала она, отталкивая его с улыбкой, — сегодня мне нельзя терять времени.

— Это твое последнее слово? Ну а что поделывает де Брион?

— Узнаешь после. Поди же скорей к министру и доложи ему обо мне.

Молодой человек отворил двери и скрылся.

Юлия как бы нечаянно взглянула на бумаги, которые лежали перед молодым человеком в минуту ее прихода, и, увидев, что они не были важны, уселась перед зеркалом, опустила голову на руки и задумалась.

О чем думала она? О чем могла думать женщина, с которой бы в продолжение двадцати четырех часов случилось то же, что и с Юлией? Новое ли чувство, или, правильнее, предмет ли этого чувства занимал ее? Неизвестно. Все, что можно сказать: она так увлеклась своей думой, что не заметила даже прихода секретаря.

— Ступай, — сказал он ей, прикасаясь к ее плечу; но, видя, что она не обращает на это внимания, прибавил: — О чем ты думаешь? Уж не влюблена ли ты?

— Кто знает? — отвечала она и прошла к министру.

Это был человек лет пятидесяти, седой, с выразительным и строгим лицом, с живым и проницательным взглядом. Во всей его фигуре выражалось спокойствие, честолюбие, воля и хитрость, так что, видя его, нельзя было не заметить, что он принадлежал к исключительным натурам.

— Здравствуйте, Юлия, — сказал он, запирая на ключ дверь своего кабинета.

— Здравствуйте, министр, — отвечала она, без церемонии располагаясь в кресле, как будто она была у себя дома. — Сегодня вы кажетесь очень веселым.

— Вы знаете, Юлия, что я всегда весел, когда вижу вас; потому что вы всегда приносите мне добрые вести.

— А добрые вести для вас редкость, не правда ли? Довольны ли вы вашим секретарем? Сознайтесь, что я вам подарила прекрасного человека?

— Сознаюсь и очень им доволен.

— Бедный мальчик, он должен быть слишком счастлив моим знакомством: не знай он меня — и ему никогда бы не иметь места в 15 тысяч франков.

— Да, но не знай он вас, он никогда бы и не разорился, — улыбаясь, отвечал министр.

— Вы думаете? Он бы разорился на другую, которая бросила бы его и только; другая не имела бы ни моей благодарности, ни моего влияния, — прибавила Юлия, кланяясь министру, как будто благодаря его.

— Что же нового? — спросил он, видимо желая узнать скорее причину ее посещения.

— Угодно вам знать новости заграничные?

— Нет, внутренние.

— Так вам хорошо известно, что делается у соседей? Вы убеждены в этом? Ну, а как здоровье короля Сардинского?

— Хорошо…

— Вот и ошиблись; он при смерти.

— Кто вам это сказал?

— Аврелия, любовница сардинского посланника. Вам известно, посланник очень стар, и, как кажется, он выбрал себе любовницу для того только, чтобы доказать противное. Каждый день с 9 часов вечера до часу ночи он бывает у нее; но… ведь нужно же занять чем-нибудь эти часы… и вот, чтобы не дать почувствовать свое… как бы это сказать, свое… молчание, он говорит, что его беспокоят государственные дела, и, будучи убежден, что она не в состоянии понимать их, с усердием раскрывает перед нею все тайны своего государства. Наутро, зевая, она передает их мне, а я вам. За это Аврелия получает от него 3 тысячи франков ежемесячно. О, лучшая полиция в мире — женская, будьте в этом уверены!

— И эта Аврелия молода?

— Ей двадцать лет.

— Так ей должно быть очень скучно?

— Не совсем. У нее есть другой… первый секретарь английского посольства.

— Вильям С.?.. Ну а этот?..

— Толкует тоже о политике.

— По той же причине, как и первый?

— Нет, по легкомыслию, не понимая, что делает.

— Ну, так что же делается у наших заморских соседей?

— Ничего кроме того, что вы знаете лучше меня; если мои друзья имеют связи с членами английского посольства, то у вас есть любовница в Англии, да еще такая, которая посвящена в тайны политики глубже, чем все посланники. О, ничего Нет лучше, как быть любовницею министра.

— Однако вы отвергли мои искательства…

— Потому что они были только следствием вежливости. Я не принадлежу к аристократии, чтобы могла играть роль, которую исполняет ваша англичанка; но я достаточно умна, чтобы не быть в отношении вас тем же, чем Аврелия к своему посланнику.

— Так вы находите, что я похожу на него?

— Прожив пятьдесят лет, все дипломаты в деле чувства похожи друг на друга.

— Вы обманываетесь на мой счет.

— Быть может, во всяком случае, я предпочитаю заблуждение — действительности; однако перейдем к более серьезному. Знаете ли вы, что обязанности, которые вы возлагаете на меня, иногда чрезвычайно трудно исполнить? Я изменяю друзьям…

— Если только еще есть они.

— Но зато есть люди, которых любишь…

— Так что же! Изменяя им — вы берете только верх над ними и больше ничего; но скажите, откуда такое необыкновенное раскаяние?

— Потому что есть люди, которые не походят на прочих. Вы хорошо знаете, о ком я говорю, ибо вы сами убеждены, что он во всем отличается от других.

— Отчего же я и избрал вас, чтоб овладеть им.

— Ну, а если я обращусь в неприятеля?

— Вы этого не сделаете.

— Но могу сделать; ему далеко до пятидесяти.

— Так он любит вас, он, который, как говорят, до сих пор никого не любил? Уж не влюбились ли и вы в него?

— Нельзя ручаться за будущее, тем более, что это легко может случиться.

— Это будет моим несчастьем… но к делу. Вы видели Эмануила, он был у вас?

— Вчера… и оставил сегодня утром.

— Партия хороша.

— Я играю равнодушно, но боюсь…

— Так у этого человека много шансов?

— Много; к тому же мы, женщины, как порох, — малейшая искра, и мы легко воспламеняемся.

— Вы пугаете меня, Юлия, я никогда не видел вас в таком волнении.

— Во всяком случае, я употреблю все усилия, чтобы сдержать слово, но эту победу надо считать за две; если я восторжествую над ним — я в то же время восторжествую и над собою.

— Послушайте, Юлия, поговорим серьезно, дело слишком важно. Он силен, даже сильнее меня; я употребил все средства, чтобы погубить его, и не достиг желаемого. Мне осталась одна надежда на вас, надо, чтоб он влюбился в вас, иначе мы погибли…

— Он будет любить меня! Но выслушайте: я не хочу изменить вам, но и не в состоянии обманывать его. Я сделаю все, что могу, чтобы заставить полюбить себя, чтоб удалить его от дел, чтоб оторвать от политики; я заставлю его путешествовать, я убью его наконец, как женщина убивает человека, которого любит, вы воспользуетесь этим положением, и вы победите истомленного… Я буду, быть может, ваша сообщница в намерениях, но не на деле. Эмануил не знал до сих пор любви, следовательно, на это чувство и можно рассчитывать как на единственную слабую струну; он будет любить меня, за это я вам ручаюсь — вот все, что я могу для вас сделать.

— И этого довольно.

— А знаете ли вы, что это за человек? Какая тонкость чувств, какая нежность сердца…

— К несчастью, я его слишком хорошо знаю и смотрю на него со страхом, как вы смотрите на него с энтузиазмом.

— Когда-нибудь он будет вашим сослуживцем.

— Я считал бы себя счастливым, если б это так было; но я боюсь, что он займет мое место. Впрочем, для вашей личной выгоды — не надо допускать его до этого; если он займет мое место — ваше благосостояние погибло…

— Вы хотели сказать — оно удвоится.

Министр закусил губы.

— Предположите, что я изменю вам и помогу ему; думаете ли вы, что он забудет этот подвиг?

— В таком случае, в любви, которую вы питаете к нему, лежит много честолюбия?

— Может быть; я никогда не скрывала перед вами моих дурных сторон, но я не забываю ничего и умею быть благодарной, вы это знаете. Вы сделали консулом графа де К., бывшего моего любовника, это дало мне тысячу экю дохода; вы назначили сборщиком податей г-на М., что доставило мне пятнадцать тысяч; вы назначили секретарем посольства Генриха, который мне ничего не дал, но который дорог моему сердцу; вы дали орден толстяку виконту, который считает себя потомком царственной крови и который за этот орден подарил мне бриллиантов на двадцать пять тысяч франков, купленных, конечно, в долг, но для меня это все равно; вы взяли к себе секретарем человека, которого я любила, и таким образом дали ему проценты с капитала, который я же поглотила; вы помогли получить позволение на устройство железной дороги, что дало мне за день до этого позволения двести акций, перепроданных мною тотчас же по четыреста франков за каждую; вы сами бываете так любезны, что присылаете мне иногда по нескольку тысяч франков из сумм, находящихся в вашем распоряжении; вы дали место моему брату; я вам сделалась почти необходимою — и вам-то я обязана моим богатством и моим положением; видите ли, я все помню. Эмануил де Брион стесняет вас, он опасен, вы нуждались в человеке, который бы мог помочь вам погубить его; вы избрали меня, вы сказали: «Будь его любовницей и найди средство сделать его безвредным; люби его, как Мессалина любила Херсиса, чтобы погубить его; узнай его тайны, если они есть, а если нет их, то устрой так, чтоб они были». Я обещала исполнить ваше желание, сознаюсь в том, ибо давно уже принадлежу вам; но так как я уже много сделала, продав себя, то мне хочется, чтобы моя подлость имела целью что-нибудь поважнее; это тщеславие не хуже другого. Я отдалась Эмануилу, первый шаг, следовательно, сделан; но повторяю вам, в этом человеке так много очаровательного, что для женщины, которая может сказать себе: «Он любит меня» — заключается такое блаженство, что я не отвечаю вам за исполнение остальной части моих обещаний; и если я узнаю его тайны, которые могли бы служить орудием его гибели, не ручаюсь, чтоб я решилась их открыть.

— Я требую от вас только одного, Юлия, — любите его; если его здоровье начнет расстраиваться, — прибавил министр с многозначительным взглядом, — дайте ему понять, что путешествие для него будет полезно, и увозите его; ваше торжество будет тем выше, чем вы скорее оторвете от политики человека, который жил только ею. Какая победа для чувства!..

— Вы смеетесь… Так он очень опасен… разумеется, для вас?

— Да; потому что он честолюбив и в то же время добродетелен — такие люди ужасны.

— В первый раз, делая вам услугу, я доставляю наслаждение своему сердцу.

— Это дурной знак.

— Только не для меня; кому бы я ни изменила, я могу только выиграть.

— Если, несмотря на эту измену, Эмануил останется на своей дороге…

— Так для этого не стоит изменять вам. Прощайте же и будьте уверены во мне. Быть может, я и отдам ему свое сердце, но для вас сберегу мою голову.

— Прощайте, Юлия, до свиданья.

Министр поцеловал ее руку, и Юлия, поговорив минут пять с секретарем, оставила министерство.

Юлия говорила правду: она чувствовала к Эмануилу что-то особенное, чего ни к кому не чувствовала. А так как женщины, даже самые развратные, предаются часто первому впечатлению, то и она приехала к себе довольная и веселая, потому что, как известно, она написала уже Эмануилу и надеялась теперь найти ответ его; но ответа не было.

Юлия ждала до вечера, не зная, чему приписать это молчание. Около 8 часов вечера она получила письмо и футляр. В футляре находился бриллиантовый браслет; письмо было следующее:

«Прелестная Юлия. Я оставляю Париж. После того, что было между нами, обыкновенная женщина приписала бы мой поступок равнодушию; но вы, которая знает себе цену — не ошибетесь, если припишете его страху. Не люби я вас — я бы остался. Примите присылаемый мною браслет не как подарок, но как воспоминание. Эмануил де Б…»

— И я люблю его! — проговорила Юлия, бледнея и дочитывая письмо. — А, г-н де Брион, вы не знаете, с кем имеете дело!

Она велела заложить экипаж и отправилась в министерство. Вбежав к секретарю министра, она сказала:

— Ты увидишься с министром сегодня?

— Увижусь.

— Покажи ему это письмо и скажи, что теперь он может на меня рассчитывать.

— А потом что делать с этим письмом?

— Возвратить его мне.

X

На другой день барон приехал за Эмануилом, который еще накануне приказал говорить всем, что он уже уехал; мера на этот раз была совершенно лишняя, потому что никто ни лично, ни письменно его не беспокоил. Эмануил был в восторге, что так легко отделался.

Прекрасная погода, хорошая дорога, покойный экипаж увеличивали удовольствие их поездки.

— Я вас представлю графу, — сказал де Бэ Эмануилу, — он будет весьма рад вашему знакомству, и вы найдете приятный дом — где встретите умного хозяина, очаровательную хозяйку и двух молоденьких девушек, резвых, как птички, потом охота.

Эмануил, хотя и уверял себя, что едет в провинцию для занятий, но в то же время чувствовал, что ему не отделаться от барона, который непременно представит его графу на другой же день их приезда.

Наконец они достигли цели путешествия; барон отправился к графу д’Ерми, Эмануил — в свое небольшое поместье, лежащее в полумиле от графского замка. Г-н де Бэ был принят с радостью всеми, не исключая даже и девиц, и тотчас же сообщил графу, что берет на себя смелость представить ему завтра товарища своего путешествия. Весь вечер говорили только о де Брионе, о его положении, богатстве, происхождении, способностях, энергии, решимости, словом, о всех достоинствах, которые обыкновенно предполагают в людях, которых очень любят. Граф д’Ерми, зная, что де Брион должен быть представлен ему, послал к нему с нарочным письмо, которым приглашал его, предуведомляя, между прочим, что его ждет завтрак и охота с гончими. Эмануил не заставил себя ждать, и наутро в одиннадцать часов доложили о его приезде. Завтрак уже был готов; едва кончилась церемония представления, как сели за стол.

Граф и графиня внимательно рассматривали лицо того человека, о котором так много было говорено; и как нарочно, разговор коснулся таких предметов, которые всего более занимали Эмануила и о которых графу так хотелось знать.

— Что вы делали вчера? — спросил Эмануила барон.

— Я работал, да, я писал… слова слова… как сказал Гамлет, — отвечал он.

— Слова, но полезные ли слова?

— Кто знает? В политике сегодня полезно — завтра делается никуда не годным.

— Не для тех, кто, как вы, восторжествовал над прошедшим и сделался руководителем настоящего…

— Завидное торжество, нечего сказать; я в силе, потому что один; потому что, будучи молод, я твердо иду по трудному пути политической деятельности, а люди, видящие меня стоящим выше толпы, не хотят даже узнать, что служит мне пьедесталом — камень ли жертвенника или мрамор могильного памятника. Я торжествую, но я знаю, чего мне стоит это торжество и как много я принес в жертву нежных чувств и святых добродетелей…

— Полноте, любезный Эмануил, вам грешно жаловаться. Политическая слава нелегко достается и немаловажна, даже сам граф ей завидует.

— Положим! Но если вы хотите выслушать добрый совет, то откажитесь от этой жизни, на которую вы смотрите так односторонне, — сказал Эмануил, обращаясь к графу д’Ерми, — покиньте честолюбие, оно более чем страсть, оно — порок даже и для тех, у кого нет ни родных, ни друзей, ни состояния; для тех, кого судьба оставила одиноким на земле и кто, не найдя любви, ищет ненависти, ибо это чувство лежит в основании каждой страсти и в особенности честолюбия. Сердце, полное им, все более и более сжимается и наконец исчезает совершенно, и тогда-то вместо него носят в груди — герб или девиз. Поверьте мне, граф, дорожите вашим спокойствием, вашим состоянием, вашим семейством. У вас есть жена, дочь, которые любят вас, — что нужно вам еще? Неужели врагов, зависти, раскаяния?.. О, верьте мне, лишь только душа оденется этой мантией, которая называется честолюбием, — она погибла; эта блестящая тога сожжет ее.

— И между тем…

— И между тем, хотите вы сказать, — продолжал Эмануил, — отчего же вы сами живете в этой среде, от которой остерегаете других? Отчего человек, упавший в море, не выходит из него в ту же минуту? Оттого, что он не видит берега, ему необходимо бороться — или погибнуть в этой пучине; оттого, что, раз вступивши в эту жгучую атмосферу, нельзя уже выйти из нее, ибо воздух, которым дышат другие, не насытит его легких; оттого, что сердце свыкается с этими ежечасными тревогами, с честолюбием, с завистью, с ненавистью, с интригами и свыкается до того, что, разлучившись с ними, — оно замирает от тоски. Не наследуй я честолюбивых замыслов моего отца, не останься я с младенчества сиротой, узнай я какую-нибудь иную, но действительную привязанность — я никогда бы, кажется, не вступил в этот лабиринт страстей. К несчастью, я один из тех, которые, по-видимому, увлекаются от одной мысли и восторгаются от одного слова. Слушая наших знаменитых ораторов, я дал себе слово взойти когда-нибудь на ту же кафедру; я жаждал красноречия, и вот я проводил целые ночи в чтении и изучении образцов слога. Молодость, которую те, кого называют безумцами и которые между тем гораздо благоразумнее меня, проводят в радостях и наслаждениях, я же провел вдали от всех, между книгою и лампою. Мое сердце, доступное великому, было закрыто для нежных ощущений, снедаемое каким-то странным жаром, не согревая ни других, ни меня самого. Я не был довольно веселым, чтоб иметь друзей, и слишком уединенным, чтоб иметь подругу. Я шел безостановочно к одной цели, как вечный жид, и в момент смерти моего отца, помнится мне, я сказал: «Наконец!» И действительно, с этой минуты мои мечты сделались, так сказать, ощутительными. Я сделался чем-то, будучи до сих пор ничем. Государственные вопросы, которые я изучал, мне показались дурно обсужденными; я вступил в Палату с новыми идеями и думал, что в свою очередь буду в состоянии разрушить этот порядок вещей и воздвигнуть новый. Я должен был выдержать страшную борьбу; к счастью, мои убеждения были так же сильны, как и голос, — и я восторжествовал. Но это торжество стоило мне стольких бессонных ночей и невероятных усилий, что, признаюсь вам, я поменялся бы моим положением и почестями, которыми окружают меня люди, на то скромное и счастливое состояние, указанное человеку небом, в котором он свободно и легко идет по пути жизни, рука об руку со своей подругой и с сердцем, полным любви…

— Ведь я вас предупреждал, любезный граф, — перебил, улыбаясь, барон, — что Эмануил впал в мизантропию.

— Вовсе нет, любезный друг! Не зная людей, еще можно презирать их, но, узнав, их совершенно забывают, потому что они не злы, но безумны; я не ненавижу их. Оспаривая их мнения, я нападаю не на их личность, но на идею, и в этих спорах участвует голова, а не сердце. К тому же наше существо так изменчиво, наши идеи так подвижны, что нужно быть ангелом, чтоб иметь право обвинять других. Но что есть истинно прекрасного и великого в этом мире, так это не мимолетная слава, за которой гонятся и бегут — кто широкой дорогой, кто узкой тропинкой; не известность, в силу которой на вас глядят иногда с удивлением, но всегда с завистью; не красная лента в петлице фрака, за которую теребят вас завидующие вам, думая, вытащив ее, вырвать частицу вашего сердца; нет, истинно прекрасное заключается в самом мире: этот живой и вместе спокойный пейзаж, который разостлался перед нашими глазами; эти цветы, поля, птицы, которых голоса слиты в одну ноту, так чудно ласкающую ухо здесь, и которой не услышишь никогда среди шума и криков Парижа. О, повторяю, граф, дорожите вашим спокойствием; посмотрите, какая роскошная природа окружает вас; погружая взор в это прозрачное небо, ищите лучших наслаждений. Что вам за дело, что есть иные люди, которые считают себя разумнее этих бедных мужиков, обрабатывающих землю в продолжение всей своей жизни и не требующих от нее более того, что она дает им? Что вам за дело до этих криков толпы? Что они могут дать вам? И если даже исполнится там какой-нибудь замысел честолюбия или возникнет какая-нибудь великая политическая борьба, разве изменится от этого что-нибудь в окружающей вас природе и в этом светлом горизонте? Нет, тысячу раз нет! Там только тщеславие, здесь — одно лишь счастье. А между тем, наслаждаться этим счастьем, о котором проповедую, — я не могу, не могу потому, что мне не с кем разделить его, и, как чахоточный, я живу лихорадочной жизнью. Каждое утро, вместо того чтобы, проснувшись, идти любоваться восходом солнца, я беру журналы, глотаю их столбцы, ожидаю писем, сомневаюсь, страшусь, надеюсь… И кто знает, может быть, я и умру, не найдя того, чего ищу, и не прибавив ничего к тому, что уже сделано другими… Но, простите меня, — сказал он, обращаясь к дамам, — я развиваю прескучные теории и развиваю их слишком долго; что делать — я нехотя увлекся.

Мари, которая слушала впервые такую речь, не могла удержаться, чтобы не сказать ему, немного краснея:

— Напротив, продолжайте. Мне очень хотелось бы узнать, что такое политика.

— О, — отвечал Эмануил, — политика — вещь прескучная, особенно для такой молодой девушки, как вы.

— Тем не менее я хотела бы знать.

Мари и Клементина улыбнулись и посмотрели друг на друга; даже сам де Брион не мог удержать улыбки при выражении такого наивного любопытства.

— Ну, хорошо, — продолжал Эмануил, — я объясню вам, что такое политика для меня и чем она была бы для вас, если бы вы занялись ею. Вы видели, быть может, как ястреб кружится в высоте и наконец бросается на куропатку, которая, как бы очарованная силою его взгляда, не имела ни средств, ни сил спастись и которую он разрывает своими когтями. Так и в политике: одни играют роль ястреба, другие — защитников куропаток; говоря иначе, в политике злые люди употребляют во зло силу власти и угнетают беднейшие классы общества; добрые — напротив, защищают слабых. Вот эта последняя роль принадлежала бы вам, и она же служит основанием моей жизни.

— Вы решительно принимаете меня за ребенка, — возразила Мари, — и говорите притчами, тогда как я бы хотела, чтобы вы говорили о политике в ее обширном смысле — о политике царей и народов, людей и мира, цивилизации и прогресса. Я читала эти громкие слова в журналах, и мне бы очень хотелось знать их значение.

— Безумная! — прошептал граф.

— Дитя! — сказала графиня, целуя дочь.

— В таком случае, — прибавил Эмануил, который, казалось, заинтересовался любопытством девушки, — в таком случае, я готов посвятить вас в тайну этой обширной политической сцены. В мире существуют два начала, две главные пружины: власть и народы. В 1793 году народ, мы говорим о французах как о народе, стоящем во главе просвещения и движения. Французы уничтожили трон и обезглавили короля; они отвергли Бога и казнили священников, они заблуждались и в верованиях, и в действиях; но теперь, когда все это прошло, мы можем сказать: эта революция была страшной необходимостью. Королевская же власть при каждом движении чувствует, что падение ее возможно. Здесь одни стараются убеждать народ быть терпеливым и подавать советы королю; другие хотят затопить трон волнами народа и восстановить начало равенства, проповедуемое так называемыми социалистами. Кто из них прав? Те ли, кто хочет, чтобы народ имел правителя, который бы заботился о нем, или те, кто желает, чтобы народ управлялся сам собою? Народ вообще — то же, что и отдельно взятая личность. Редко встречается человек, который бы достиг совершеннолетия, распоряжаясь благоразумно своим наследством и употребляя с пользою свободу и молодость. Если народ считает себя достигшим полного своего развития, он сделает величайшее безумие и все-таки найдется вынужденным признать власть, т. е. единство власти — и чем она будет самостоятельнее, тем он будет счастливее. Революции, хотя и разыгрываются всегда во имя идей, — не что иное, как требования желудка. Устройте так, чтобы народ имел постоянно средства к жизни, мог содержать свою семью, просветите его ум необходимыми знаниями, научите его понимать добро и зло, чего мы не знаем еще, хотя нас этому и учит Евангелие, и вы увидите, что революционные элементы исчезнут. Народ ищет не перемены правителей — он требует только свободу труду, мысли и жизни. Будет ли представителем власти — из Бурбонов старшей линии или младшей — народу это решительно одно и то же; лишь бы только он был справедлив и любим. Что же касается революций, этой утопии, которую во Франции еще поддерживают некоторые безумцы, то она невозможна в будущем. Прежде чем она приведет к предполагаемому благосостоянию, отечество переиспытает всевозможные правительства, как больной испытывает одно за другим всевозможные средства; но он скоро отбросит их, ибо не замедлит впасть в руки честолюбивых глупцов, которые сумеют свести его с истинного пути. Есть люди, которые имеют постоянные доходы, и тут же, возле них, другие умирают с голоду. Какими средствами первые достигли богатства? Что сделали другие, чтобы дойти до бедности? Вот вопросы, в которых и заключается вся сущность. Пока эта несправедливость будет иметь место в обществе, до тех пор мы не сойдем с вулканической почвы. К несчастью, она будет иметь место всегда.

— Отчего? — спросила Мари. — Мне кажется, что горю легко помочь: пусть те, у которых много, поделятся с теми, у кого ничего нет.

— Это вам кажется так легко, вам, потому что вы добры, но это — неприменимо; к тому же существуют и страсти. Среди народа есть умные люди, но этот ум делает их завистливыми и честолюбивыми; они постоянно говорят угнетенному классу: «Бог несправедлив, а люди злы; тогда как богачи утопают в роскоши, вы бедствуете; этого не должно быть — а так как они не хотят добровольно поделиться с вами, то надобно принудить их к этому». Вот в этих словах и лежит основа революции. К несчастью, если одни хотят отнять, другие отстаивают; и кто расплачивается за все это? Народ, всегда народ, который не замечает, что он только делается орудием ненависти и честолюбия и что насилием он отталкивает от себя сочувствие и доверие.

— Так что же делать?

— В этом-то и вопрос. Если бы можно было его решить, тогда все были бы счастливы. Как поддержать честь и могущество страны вне ее? Как сохранить спокойствие и доверие внутри? Тот, кто выдумал пословицу «Счастлив, как король», очевидно, не понимал того, что говорил. Обязанность его тяжела, и мы напрасно истощаем нашу жизнь и напрягаем все силы. Я, который люблю народ, как люблю океан более за его бури, чем за тишину, ибо мне кажется, моряк велик только тогда, когда он борется с ревом бури, а не тогда, когда поет песни, любуясь спокойствием моря. Я льщу себя мыслью, что дойду когда-нибудь до того, что успокою волнение страстей, уравняю все эти различия, обуздаю ненависть. Исполнение такой задачи было бы великим делом, под тяжестью которого я паду, быть может, как и многие другие, — но все-таки попробую, насколько у меня достанет сил и воли.

— Я не думаю, чтоб это была такая трудная задача, — сказала, улыбаясь, Мари. — Несчастье, что женщины не могут действовать на политическом поприще, а вы говорите о нем с таким жаром, что мне хотелось бы вмешаться немного в эти дела.

— У женщин своя политика, более приятная и более легкая, потому что она вытекает прямо из их сердца; эта политика заключается в любви и доброте. Бог сам упростил ее вопросы, и ею-то вы занимаетесь с детства.

Во все продолжение этого разговора Мари не спускала глаз с Эмануила. Этот мир, о котором она не имела понятия и который Эмануил показал ей со всеми его язвами и величием; эти смуты, на которые она смотрела просто как на факты и которых теперь она узнала и причины, и цели, и последствия, — возбудили задумчивость в ее беспечной головке. К тому же, надо сказать, если она слушала эти теории с удовольствием, то потому, что в говорящем их она нашла много привлекательного. С увлечением, свойственным молодости, Мари возвышала де Бриона в своих глазах. Ей представлялся он, освещенный бледным светом лампы, трудящийся всю ночь, окруженный врагами, в беспрестанной борьбе, и эта жизнь, так не похожая на ее, интересовала Мари, как интересует все неведомое, глубину и мрак которого не в силах ни измерить, ни разъяснить. Искры, которыми Эмануил озарил немного этот хаос и при свете которых Мари узнала чуждые ей до сих пор события, заставили ее еще более удивляться этому человеку, живущему в этой душной и жаркой атмосфере социальных смут и явлений.

Но, несмотря на удовольствие, доставленное беседой Эмануила всем, кроме Клементины, — все встали из-за стола и стали готовиться к отъезду на охоту.

— Так тебя точно занимает разговор этого господина? — спросила Клементина свою подругу.

— Да, — отвечала последняя, — и очень.

— Ты счастливая. Я же едва удерживалась от зевоты и нашла, что эти великие люди до смерти скучны.

Графиня и молодые девушки не заставили себя долго ждать. Они сели в седла, напутствуемые предостережением графа, — и минуту спустя уже выехали со двора замка. День был прекрасный. Ловчие с собаками вошли в лес и через четверть часа подняли зверя. Охотники напрягли внимание. Мари и Клементина, для которых подобное зрелище было ново, восхищались. Олень промчался с быстротою ветра. Граф дал шпоры коню; Эмануил сделал то же, и вдруг все: ловчие, охотники, олень, собаки — исчезли в густом облаке пыли при радостных криках и звуке рогов. Эмануила, казалось, понесла лошадь, ноги которой тонкие, как сталь, не знали препятствий; он несся через рвы, пни и пригорки, как фантастический всадник немецких легенд, кони которых дышат пламенем и мчатся так быстро, что, кажется, не касаются земли. Граф д’Ерми был прекрасным наездником, но и он с трудом следовал за Эмануилом, пылкость которого высказывалась во всех его действиях; он как бы весь отдался этому бегу, и, конечно, если б ему сказали в эту минуту о Юлии Ловели, он нескоро понял бы, о чем хотят говорить с ним. Это доказывало только, что этот человек, живя десять лет посреди своих страстей, которые потушили блеск его глаз и, может быть, охладили его сердце, сохранил теплоту души и наивность ребенка. Словом, он вполне предался забаве и при первой остановке пот лил с него так же, как и с его лошади, и, утирая лицо одною рукою, он протянул другую графу и сказал:

— Благодарю вас, граф, давно я не был так счастлив.

В это время барон, который счел за лучшее оставаться около дам, подъезжал к ним в обществе амазонок, веселых и смеющихся, которые рассказывали о случившихся с ними неприятностях, к счастью, не важных. Эмануил произвел на графа приятное впечатление; он нашел много схожего с собою в его натуре и к тому же еще не мог не признать за ним превосходства и положения. Так что, удивляясь своему гостю, он был не прочь стать с ним на дружеской ноге. Все остальное время, пока продолжалась охота, они не расходились.

Между тем охота окончилась, как обыкновенно кончается; через несколько часов зверю не было спасения; собаки висели на нем и не давали ему хода. Стремянный графа поднес ему карабин, граф передал его Эмануилу, который, поклонившись в знак благодарности, тихо прицелился. Несчастное животное приподняло голову. В это время раздался выстрел, и олень, пораженный в лоб, упал без движения. Мари вскрикнула от страха и удивления, и вся группа направилась к замку, которого башни показались вскоре, облитые пурпуром заходящего солнца.

Часть вторая

I

К вечеру того же дня граф и Эмануил сделались друзьями; эта дружба высказывалась не только в словах, которыми выражают иногда и вовсе не существующее чувство, но обнаруживалась в каждом взгляде, в каждом движении, что и доказывало ее искренность. После обеда они вышли вместе, оставив обеих девушек и графиню с бароном, — и скрылись в темной аллее парка. Нечего и говорить, что утренний разговор опять начался между ними: граф предлагал вопросы, Эмануил высказывал свои мнения и сожаления.

— Я обязан вам счастливейшим днем моей жизни, — сказал молодой человек графу.

— Вы мне льстите, — возразил граф, — сознайтесь, что когда палата пэров полна народа и вы входите на кафедру среди восторженной и сочувствующей вам толпы, сознайтесь, что вы чувствуете себя в тот миг несравненно счастливее?

— Нет; там торжествует тщеславие, тогда как сегодня наслаждалось сердце; вы приняли меня с таким радушием, что я не мог оставаться равнодушным. В моем положении на меня все смотрят как на человека государственного, но никому не приходит в голову, что у меня может быть и сердце; я нечто вроде автомата, движимого честолюбием, и все видят во мне де Бриона, пэра Франции; но никто — брата, отца, друга. Я пользуюсь уважением — но меня не любят; меня ждут часто — но никогда не жалеют о моем отсутствии; обо мне говорят многие, может быть, даже и в эту минуту произносят мое имя — но нет никого, кто бы произнес его из участия.

— Однако, — сказал д’Ерми, улыбаясь, — разве вам самому не о ком вспомнить? Не найдется разве в этом громадном городе, о котором вы говорите так много дурного, ни одного уголка, в котором не произнесли бы ваше имя, не перед другими, но тихо, в час вечерней молитвы? Нельзя поверить, чтобы такая возвышенная и благородная душа, как ваша, не встретила другой, подобной себе, не может быть, наконец, чтобы вы никого не любили?

— А между тем это правда.

— Вы или очень скромны, или скрытны.

— Верьте мне, граф, я говорю правду.

— В таком случае я жалею вас; к счастью, вы еще молоды, и жизнь не дает вам ничего в настоящем, потому, быть может, что бережет вам многое для будущего.

— Быть может.

— Это слово надежды.

— И сомнения.

— Решительно вы сделались мизантропом; но я вас вылечу.

— Вы совершите немалое чудо, и в минуту моего исцеления вы приобретете самого преданного друга.

— Попробуем; состояние моего пациента мне уже известно, кроме того, и его характер, что весьма важно. Но до сих пор я говорил с вами только о настоящем — теперь мне нужно знать ваше прошедшее: ваша меланхолия есть ли следствие скорби, или неведение привязанности; вы никогда не любили?

— Никогда.

— Из нежелания?

— Почти; но только не собственно своего. Я имел связи, но связи бесполезные; а между тем я убежден, что, если бы мне удалось найти истинное чувство, я бы все принес ему в жертву. Но, откровенно говоря, женщины, с которыми я встречался, — эти женщины с их легкою, как дым, любовью, с их милой, но заученной улыбкой, с их двойственною душою не стоили того, чтоб я пожертвовал для них будущностью, о которой я мечтал с самого детства. Нет — я не любил еще.

— И друзей тоже?..

— Друзья! Вот слово, которое давно уже вычеркнуто из моего сердца. Друзья? Человек, подобный мне, их не может иметь; я сталкивался с людьми, которые в моем положении видели себе пользу и которые пожимали мою руку, пока не находили что-нибудь полезнее для себя в других; я видел людей, которые льстили мне в моей гостиной и нападали на меня в своих журналах. Другие же, и их-то я извиняю с удовольствием, занимая у меня деньги, отбивали любовниц; все они вместе назывались моими друзьями, ибо им нужен был этот титул; но, нечего вам и говорить, как мало я верил их словам. Я отжил — не живши; я жил умозрительно, но не существенно, ибо в действительности одна страсть мне достаточно охладила сердце, чтоб его могли отогреть даже те, в которых другие находят источники счастья.

— Вам нужно полюбить женщину, и лучше разориться для нее, чем оставаться в этом состоянии, которое убьет разом и способность ума и сердце.

— Это легко говорить, граф, особенно вам, когда вы сами счастливы, когда у вас есть и обожаемая жена, и дочь, как ангел, и огромное состояние, и здоровье, и отсутствие губительных страстей; когда вы окружены людьми, которые всегда готовы разделить и вашу грусть и радость; когда вы знаете, что каждый вечер и каждое утро ангельские уста и чистое сердце возносят о вас молитву… Впрочем, к чему я говорю все это, я же не могу считать себя истинно несчастным. Я облекаюсь в мантию Вертера и говорю глупости; может быть, я говорю это, находясь под влиянием этой задумчивой природы, или, будучи сегодня утром счастливее обыкновенного, я сделался к вечеру так странно грустен, как будто принадлежу к тем людям, смех которых всегда оканчивается слезами… Видите ли, граф, как я глуп еще, и вы должны смеяться надо мною — но не жалеть меня.

— Тем не менее я не отказываюсь вас вылечить; будете ли вы следовать моим предписаниям?

— Буквально.

— Завтра вы приедете обедать с нами.

— Но, граф…

— Если вы скажете хоть одно слово, я удвою требования — я предпишу обед и завтрак.

— Ну, а потом что?

— Это вы узнаете завтра.

— Держу пари, что оно ничем не будет разниться от сегодняшнего.

— Быть может. Вы должны же знать, что все хронические болезни требуют продолжительного лечения, простых и однообразных средств. Я взялся вылечить вас, остальное не ваше дело. Вам надо развлечения, и я вам доставлю их, вам недостает семейства, и я вам предлагаю мое; у вас нет друга, и я заменю самого искреннего и преданного — и если все это не поможет, так, значит, вы сами не хотите выздороветь.

— О, как вы добры!

— Вовсе нет! Я делаю только то, что считаю долгом сделать, и к тому же в основании моих действий, как и во всем, лежит порядочная доза эгоизма. Ваша сильная и богатая натура влечет меня к вам, и, хотя наше знакомство длится несколько часов, расставшись с вами, не знаю, заметите ли вы мое отсутствие, но я буду жалеть, что вас нет со мною, следовательно, я вам обязан более, чем вы мне. Барон очень мил, но он кажется всегда утомленным; он любит покой и к тому же еще любит жену мою, гораздо более, чем меня. И так мы не будем мешать им; мы будем бродить по парку, ездить верхом, охотиться, осматривать имение, наконец, все, что вы захотите; если же вы не вылечитесь до зимы, то мы продолжим ваш курс лечения и в Париже… если, впрочем, он не надоест вам.

— Я отдаю себя в полное ваше распоряжение.

— И прекрасно! Теперь пойдем посмотрим, что делают дети; уж поздно.

— С удовольствием.

Новые друзья направились к гостиной, где были барон, молодые девушки и графиня. Они остановились издали, желая узнать, что там делается.

Клотильда и г-н де Бэ сидели рядом и разговаривали; Клементина и Мари сидели у рояля и играли.

— Как вы счастливы, — сказал Эмануил графу, глядя на эту семейную картину.

— Вы находите? — возразил граф. — Другой бы на моем месте вряд ли был бы счастлив.

— Разве потому, что был бы слишком требователен.

— Или слишком строг, — добавил граф, улыбаясь.

— Я вас не понимаю.

— Да, но я знаю, что говорю. Видите ли, счастье бывает только там, где мы хотим его видеть; иначе счастье не существует вовсе.

— Доктор! И сами-то вы, кажется, прихварываете? Предупреждаю вас, я не возьмусь вас пользовать.

— Не беспокойтесь, если бы суждено было умирать от моей болезни, то меня уже давно бы не было на свете.

Они вошли в гостиную; барон приподнялся, как будто желая пойти им навстречу; но на просьбу графа не беспокоиться он снова уселся. Мари подошла к отцу и поцеловала его.

— Ты должна быть чрезвычайно утомлена сегодня, милое дитя, — сказал ей граф.

— Мы только и ждали вас, — отвечала она, — чтобы попросить позволения уйти в свои комнаты.

— Сию минуту; но прежде… ты знаешь, — продолжал граф тихо и целуя дочь, — мы не были сегодня в капелле, и потому ты должна вознаградить меня… садись же и сыграй мне что-нибудь.

— С охотой, но что же?

И она начала «Молитву Моисея». Мари исполнила ее с таким чувством, что, когда раздались одобрительные аплодисменты, она, растроганная сама, бросилась в объятия графа, утирая слезу, готовую упасть с ее ресниц. Эмануил тоже поддался впечатлению, которое ощущают все при исполнении этой пьесы, и, когда Мари подошла к нему, он поблагодарил ее с видимым волнением. Потом он посмотрел на нее с большим вниманием, которого до сих пор не обращал, ибо считал ее еще ребенком, но, увидев и судя по тому, как она понимает и чувствует музыку, он с этой минуты признал ее женщиною. Эмануил стал разбирать ее наружность, и этот анализ произвел на него до того благоприятное впечатление, что когда она выходила с Клементиной из гостиной, то Эмануил проводил ее взором, исполненным нежного удивления и, обращаясь к графу, сказал: «Какое прелестное дитя!»

— Вы любите музыку? — спросил граф.

— Да, особенно ту, которая заставляет плакать; слезы — это испарина души, которая никогда не вредит.

— В таком случае, завтра вам сыграет Мари то, что вы любите.

— О, решительно вы отличный доктор, и я не сомневаюсь более в своем выздоровлении.

— Я хочу обновить вашу душу, как обновляют кровь; я хочу заставить вас выплакать все горе, какое лежит на дне вашего сердца, покуда оно не будет так же чисто, как и в первый год вашей юности; Мари будет моим помощником.

— Вы берете ангела в союзники, как герои древности, — которые не могли вести борьбы без вмешательства богов или богинь; если б у меня была такая дочь. Боже мой!

— Женитесь.

— На ком?

— На первой девушке, которую встретите.

— Нужно знать еще, захочет ли она за меня выйти.

— Разве кто-нибудь откажется от такого человека, как вы?

— А если я буду любить мою жену?

— Это будет своего рода несчастье, но от которого сама же ваша супруга постарается вас избавить. Советуя вам жениться, я вовсе не убеждаю вас любить жену; вы дурно понимаете мои слова. Женитесь для того только, чтобы быть семьянином, иметь развлечение, детей и сверх всего… привычку.

— Вы правы, я подумаю об этом.

— Между прочим, я вам предлагаю женитьбу, как последнее средство.

— Я так и думаю. Однако первая консультация вышла очень недурна, и я сохраню о ней самое приятное воспоминание; позвольте же расстаться с вами до завтра.

— Нет; вы останетесь у меня, ваша лошадь измучена, она в конюшне, и не следует ее более тревожить. Я уже распорядился, и вам отведена комната рядом с моею. Итак, вы у себя, следовательно, можете уйти, когда вам заблагорассудится.

— В таком случае, граф, я пользуюсь вашим снисхождением. Я не привык проводить дни подобным образом и потому чувствую необходимость успокоиться.

Эмануил поклонился графине, барону и вышел, сопровождаемый д’Ерми. Утром в 6 часов Эмануил оставил замок, куда, однако, вернулся к обеду. Граф протянул ему руку и сказал:

— Я жду вас.

Эмануил, поздоровавшись с графинею, последовал за графом.

— Куда вы ведете меня? — спросил он.

— Беспамятный… хочу доставить вам случай послушать вашу любимую музыку.

Они вошли в капеллу и скрылись за алтарем. Спустя несколько времени пришла Мари и, уверенная, что отец ее тут, начала играть и по временам присоединяла свой голос к заунывным звукам органа. Эмануил слушал ее, бессознательно устремив глаза на расстилавшийся спокойный пейзаж. Голос молодой девушки был до того мелодичен, что незаметно проникал в душу, как благоухание. Юный пэр оставался бы долго под влиянием немого восторга, если бы не был выведен из него воцарившейся тишиной; удивленный, как человек думавший, что был на небе и вдруг очутившийся на земле, он подошел с графом к Мари и со слезами на глазах поцеловал ей руку; д’Ерми поцеловал ее в лоб, покрывшийся внезапной краской при мысли, что игру ее слушали, кроме отца, посторонние.

С этого дня Эмануил сделался непременным членом дома графа; д’Ерми не мог, казалось, жить без него, так что барону сделалось даже завидно. Предсказанное графом исцеление совершалось заметным образом, и хотя Эмануил был постоянно задумчив, но никогда уже не был грустен; да и задумчивость эта была скорее созерцанием. Он много трудился, но трудился с удовольствием. Такую перемену граф приписывал единственно своему влиянию, а между тем необыкновенная короткость отношений восстановилась между всем семейством д’Ерми и Эмануилом; так что барон начал даже бояться за любовь графини, которая, как женщина с веселым и беспечным характером, действительно была весьма любезна к гостю. Бедный барон переживал даже минуты, в которые он сильно раскаивался в знакомстве Эмануила с домом графа.

Однажды семейство графа решилось посетить Эмануила, чтоб отплатить ему разом за все визиты. Когда подъехал их экипаж к маленькому замку де Брион, Эмануил подал руку графине, прося ее осмотреть свое убежище. Клементина и Мари оставались в саду, любуясь наружным видом замка, изящная архитектура которого, с легкими башенками и статуями, казалась современною Карлу IX. Потом они присоединились к остальному обществу, которое нашли в зале первого этажа, отделанной в строгом и в то же время роскошном вкусе. Здесь внимание их приковали картины Делакруа и Декампа, двух знаменитых живописцев нашего времени. В одном углу залы виднелась растворенная дверь, ведущая в слабо освещенную и роскошно убранную комнату. Пока Клементина рассматривала вещи, наполнявшие залу, Мари подошла к двери, и, увлеченная любопытством, заглянула в эту комнату: в ней никого не было. Эта комната служила спальней Эмануила, но что поразило Мари и породило в ней желание войти в нее, так это не великолепные зеленые обои, покрывавшие ее стены, не резные оконницы, не резная дубовая мебель, но висевший над кроватью портрет женщины необыкновенной красоты. Мари приблизилась, сколько могла, к этому портрету и, разглядывая его, думала, кто бы могла быть эта женщина, которой портрет был предметом совершенно особенного благоговения. Она все еще смотрела на него, как вдруг услышала, что кто-то вошел в комнату. Сконфуженная, она повернулась к вошедшему.

— Я вас ищу, — сказал Эмануил, — графиня вас спрашивает.

— Я к вашим услугам, — отвечала застенчиво Мари. — Но я увлеклась, глядя на этот портрет, и думала, как бы я была счастлива, если бы могла походить, хотя немного, на оригинал.

— Бесполезное желание — вы лучше его.

— О, зачем вы льстите, сравнивая меня с женщиною, о которой воспоминание вам так дорого.

Эта фраза походила на упрек.

— Это портрет моей матери, — сказал де Брион.

— Снятый в дни ее молодости?

— За год до смерти.

— Вы были еще ребенком?

— Мне тогда минул только год.

— Так вы не знали вашей матери?

— Нет.

В этом коротком «нет» была целая история прошедшей грусти.

— Так простите меня, что я позволила себе войти в эту комнату, которая должна бы оставаться вне моего любопытства, — сказала Мари, взяв руку Эмануила, и они отправились к графине.

II

Это обстоятельство, незначительное само по себе, было причиною мгновенно родившейся симпатии между Мари и Эмануилом. Женщины любят сожалеть, это дает им повод утешать, что они любят еще более — и наша героиня в этом случае не отличалась нисколько от других женщин. Она сумела найти в словах «Это моя мать» такое выражение печали, что тут же подумала: человек, который грустит и страдает таким образом, должен иметь нежное сердце, а потому-то употребила все возможное, чтобы заставить его забыть печаль, которая по временам туманила его лицо. Надо сказать, что женщины, а в особенности молодые девушки, одарены от природы необыкновенною способностью находить слова утешения. Кажется, судьба дала им и тоненькие пальчики и нежный голос именно для того, чтоб они могли врачевать и боль души, и язвы тела. Эмануил, сделавшись частым гостем и другом дома, оставался по целым часам то с Клементиною, то с Мари. И часто последняя делала ему такие вопросы, которые предлагаются только затем, чтоб иметь право основать на ответах надежду. Эмануил увлекался прелестью воспоминаний, и каждый день прибавлял новую ступень к этой бесконечной лестнице, по которой старость нисходит в детство. Он рассказывал ей о своих первых страданиях, о первых волнениях своей жизни, он говорил ей, как, лишенный матери, еще в колыбели, он искал бессознательно недостававшей ему любви; говорил, как, начав уже понимать, он начал жить среди других детей, а вместе с тем начал завидовать и страдать; тем более, что его товарищи почти все без исключения имели ту половину сердца, которой судьба лишила его, и он чувствовал до того это лишение, что, будучи уже в коллегии, когда он видел мать, ласкающую сына, он удалялся и плакал. Говорил, как, приезжая на вакантное время к отцу, он проводил целые часы в созерцании, в восторге, в мольбе перед портретом своей матери, говорил и о тех чувствах, которые наполняли его в тот день, когда отец свел его на кладбище, указал ему на могилу, причина которой — было его рождение; как он плакал и рыдал, желая рассмотреть, хоть глазом души, черты, которые так живо изображены были на полотне, теперь покоившиеся под холодным мрамором.

Трудно изобразить, сколько удовольствия находил Эмануил в этих беседах; он, которого положение и привычка сделали недоверчивым к людям, он нашел наконец душу, в которую без страха мог перелить избыток своей. Все, что ни говорил он, сопровождая свои слова грустной улыбкой, было понятно Мари; мало-помалу откровенность перешла в доверенность, и они оба отдались ей до того, что не скрывали друг перед другом ни малейших впечатлений; их сердца сливались одно с другим, как и глаза, ибо часто, при рассказах молодого человека, внезапные слезы капали с ресниц молодой девушки. Эмануил, как мы уже сказали, среди страстей и честолюбия сохранил простоту и ясность сердца, так что ему довольно было одного слова, чтоб оно забилось. Обыкновенно мать первая произносит это слово; если же нет ее — то любимая женщина; но ведь мы знаем, Эмануил не встречал до сих пор еще такой женщины, которой бы взгляд, голос или любовь могли пробудить в нем эти воспоминания.

Мари, следовательно, была первая, которую случай бросил на его пути как утешение. Не подумайте, однако, чтоб Эмануил возымел к ней влечение как к женщине, которую рассчитывают сделать своей любовницей. Нет; он полюбил ее, как любил бы свою дочь, сестру, и эта любовь, смешанная с благодарностью за то удовольствие, которое, казалось, находила она в его беседах, и за те приятные минуты, которыми он ей был обязан. Почти незаметно Эмануил усвоил привычку сердца, которая всегда прививается так легко, но разлука с которой стоит много горя. Он скоро забыл палату и ее членов, слушая пение и игру Мари, и потом, когда она переставала играть, он подходил к ней, целовал ее головку и был счастлив; а между тем он был молод. Есть люди, рассудок которых приходит в зрелость ранее срока; Эмануил принадлежал к этому разряду, все в замке считали его ровесником графа. Сам граф, взяв на себя труд исцелить его от природной меланхолии, радовался успеху лечения, и, угадав благородство души молодого пэра, оставлял его без опасения наедине со своею дочерью, тем более, что Клементина почти всегда была между ними.

Но в ее присутствии их беседы были совсем не те, веселость выводила их из сферы мечтательности, и звонкий смех ее раздавался вслед за каждой сентиментальной фразой, которые так нравились Мари; молодые девушки как бы дополнялись одна другою, Эмануил любил их обеих. И действительно, обе они производили на него неведомые ему доселе впечатления; только с Клементиной он забавлялся, как с ребенком, тогда как с Мари он говорил, как с женщиной. Ветреная и беспечная, Клементина, казалось, знала его уже долгое время, она заставляла его бегать, ездить верхом, словом, вела себя с ним как институтка. Клементина была всегда занимательным и разнообразным предметом наблюдения для такого мыслителя, как Эмануил; нельзя было проговорить с нею пяти минут без того, чтоб ее живое воображение не переносилось с предмета на предмет, она легко переходила от величайшей веселости к глубокой грусти, без всякой последовательности, всегда, однако, возвращаясь к основе своего характера — беспечности! Скучать с нею не было возможности; лишь только она замечала, что Мари и Эмануил принимались за грустную и бесконечную тему, она со смехом подходила к своей подруге, брала ее руки, просила Эмануила следовать за нею, и все трое убегали или в парк, или кормить птиц, или рвать цветы.

И вот на этих-то двух существах останавливалась мысль Эмануила при его пробуждении; они вмешались в его жизнь в силу привычки их видеть, дышать одним воздухом с ними. Он рано являлся в замок и всегда уже находил их или в саду, или в гостиной; когда еще издали он различал их грациозные головки, угадывал их улыбки, ловил посланный ему привет, и, поднимая лошадь в галоп, он мчался, не спуская с них глаз, и останавливался только у крыльца замка.

Графиня тоже была любезна с молодым пэром; она, как все женщины, счастливые своею свободою, имела желание казаться чувствительною, мечтательною. Хотя, впрочем, не было в мире женщины, более лишенной этих качеств, как г-жа д’Ерми; но тем не менее она брала руку Эмануила и, скрываясь с ним в каком-нибудь уединенном месте парка, говорила о сочувствии душ, о бренности и ничтожности жизни: но, к счастью, Эмануил скоро понял, что так естественно в дочери, ложно и ненатурально у матери, и потому не увлекался ее заученными фразами.

Граф видел все и молчал; он имел, или показывал вид, что имеет, какую-то простую идею и наблюдал за всеми верным и светлым взглядом человека, который ни в радостях, ни в печалях других не принимает никакого участия.

Один барон не переставал раскаиваться; он принимал серьезно прогулки графини с его другом и боялся, чтобы Клотильда не увидела существующего между ним и Эмануилом различия. Де Бэ страшился более всего, как нам известно, расстаться с привычкою, которую усвоил годами, и потому-то двадцать раз он готов был спросить Эмануила о важности его отношений к графине и, если еще не было поздно, решился мешать ему идти далее.

Впрочем, решительность его была бы совершенно лишнею, ибо Эмануил угадал и любовь графини, и равнодушие графа, и испытующие и завистливые взгляды барона. Он предоставил каждому свое и только спокойно наслаждался так неожиданно пришедшим к нему счастьем.

В таком положении были дела, когда однажды, после обеда, все общество отправилось в сад, чтобы, по обыкновению, наслаждаться вечерней прогулкой. Барон предложил руку графине, граф взял Эмануила, подруги остались вдвоем.

Казалось, все имели что-то сказать друг другу, но, как бы не зная с чего начать, прогуливались несколько минут молча. Наконец каждая пара, случайно или преднамеренно, разошлась в разные стороны и заговорила. Нет надобности подслушивать барона и графиню, каждый легко поймет, что они говорили: барон выражал свой страх, свои сомнения, графиня старалась его успокоить.

— А ну, — сказал граф Эмануилу, — как идет ваше леченье?

— С большей и скорейшей пользой, чем я мог надеяться.

— Я вам это предсказывал.

— К несчастью, я боюсь, чтобы болезнь моя не возвратилась; мы скоро должны отсюда уехать.

— Разве вы отправляетесь не в Париж, не с нами?

— Но в Париже иные требования, иные условия. Там мне невозможно будет жить у вас безвыходно. То, что кажется здесь так естественно — там неприлично; а оставшись опять наедине с собою, я опять начну скучать по-прежнему…

— Однако есть средство избежать этого — женитесь.

Эмануил посмотрел на графа.

— Вы сказали, что это уже последнее средство, — проговорил он.

— Я не вижу другого, тем более, что теперь, если вы захотите выбрать себе супругу, — вы можете это сделать тотчас же.

— О ком вы хотите сказать?

— Послушайте, будем откровенны, разве вы бываете здесь не именно для кого-нибудь? — И, сказав это, граф пристально взглянул на Эмануила.

— Нет, граф, я бываю здесь для всех… но особенно для вас.

— Хорошо, хорошо, вы скрытны, но я все вижу.

— В таком случае, скажите мне, что вы заметили.

— Кто здесь мог развеселить вас? Кто мог заставить вас, человека серьезного, бегать за мотыльками и играть?..

— Мадемуазель Клементина…

— С кем чаще всего вы прогуливаетесь в саду?..

— С нею.

— Так что же! Женитесь на ней; хоть это будет и не блестящая партия, но вы сделаете доброе дело; Клементина вас любит или будет любить; она прекрасная девушка — и, по крайней мере, вы не будете одни.

Эмануил посмотрел на графа, желая прочесть в выражении его лица ту скрытую мысль, вследствие которой он подавал ему такой совет.

— Мне жениться! И вы не шутите? — спросил он.

— Отчего же нет? Клянусь честью, эта девушка стоит вас.

— Вы думаете? — повторял бессознательно Эмануил, уже отдавшись своей мысли и почти не слушая графа.

— Характер ее, — продолжал г-н д’Ерми, — совершенно противоположен вашему: вы человек ученый и мечтательный — она весела; вы поделитесь с нею задумчивостью, она даст вам взамен немного беспечности, вы будете счастливы, я убежден в этом. Впрочем, к чему вам говорить о том, что вы и сами знаете лучше меня. Судя по тому, как вы целуете ее руку, прощаясь с нею, и по вашей улыбке при встрече с нею, ясно, что ее влиянию мы обязаны вашей перемене, и по чувству благодарности или любви — вы бываете здесь только для нее.

Мы уверены, что Эмануил менее всего ожидал от графа подобной откровенности и такого совета. При словах графа «женитесь» сердце молодого человека забилось, но не имя Клементины произвело эту тревогу; когда же он увидел, что граф не шутя предлагает ему жениться на Клементине, то он, не зная что отвечать, усомнился даже в своих чувствах к Мари. Ему казалось, что граф с умыслом говорил это, чтобы вызвать его на откровенность, и он внимательно следил за выражением лица графа, надеясь разгадать его намерение, но лицо графа не противоречило словам; так что можно было подумать, что граф был точно убежден в том, что высказывал. Если бы д’Ерми не вызвал Эмануила на это объяснение, легко могло бы быть, что молодой человек еще долго оставался бы в сомнении и даже самая мысль о возможности жениться на Мари не пришла бы ему в голову; но когда он вообразил, что все, в нем происходившее, угадано графом, то надежда жениться на его дочери впервые представилась ему возможною; потом эта надежда исчезла так же быстро, как и явилась. Он и граф замолчали и пошли дальше в глубь аллеи.

Послушаем теперь, что говорили подруги.

— Мари, что ты думаешь о де Брионе? — спросила Клементина.

— Отчего ты меня спрашиваешь об этом?

— Отчего ты мне не отвечаешь?

— Оттого, что тон, с каким ты предложила мне этот вопрос, кажется мне не совсем обыкновенным; но изволь. Я думаю… это премилый человек, и мне кажется… что я его люблю… как друга, и, разумеется, гораздо менее тебя.

— Ты лжешь, — возразила, смеясь, Клементина.

— Какая же выгода мне лгать?

— Неужели же и передо мной ты должна скрывать свои мысли?

— Но я не понимаю тебя, милая Клементина.

— О чем ты грустишь?

— Весьма естественно, мы скоро расстанемся.

— Притворщица! Точно ли ты только обо мне печалишься? Послушай, Мари, ты секретничаешь со мною — это нехорошо. С кем ты разговариваешь целые дни; возле кого и для кого ты занимаешься музыкой? Кому ты открываешь впечатления сердца, которые ты открывала некогда мне, и с кем я заставала тебя часто со слезами на глазах?

— С де Брионом, это правда.

— Итак, ты любишь его — вот и все.

— Уверяю тебя… я люблю де Бриона как брата. Не знаю отчего, но мое сердце сочувствует его грусти; я нахожу удовольствие видеть его и утешать, когда мне кажется, что он страдает. Он тоже любит меня как сестру, но из этого еще не следует заключать, что я влюблена в него…

— Говори за себя, но не за него; потому что он тоже тебя любит; я даже уверена, что если он бывает здесь, так только для одной тебя…

— Разве де Брион не одинаков для нас обеих? Разве ты не пользуешься его вниманием, угождением и дружбою, как и я? Решительно, ты не права; да и кто скажет, что он не влюблен в тебя?

— Я положительно убеждена в противном, потому что со мною он только смеется, когда как ты всегда плачешь с ним; а говорят, что грусть играет важную роль в деле любви, да что тут говорить! Признайся, ты всегда радуешься его приходу, сознайся, наконец, что мысль не видеться с ним часто тебя тревожит.

— Это правда…

— И после этого — ты не любишь его?

— Ты или дурачишься, или ревнуешь. Может быть, ты сама влюблена в него?

— Я? Да, я его люблю, как люблю всех.

— Тем хуже; было бы лучше, если бы ты любила его; в таком случае ты бы вышла за него замуж; о, если б он сделался твоим мужем, ты была бы счастлива.

— Ну, этого нельзя знать.

— Но нетрудно предвидеть; он один из тех людей, который может составить счастье женщины: он добр, благороден, богат, великодушен, молод… что касается меня, то я не требовала бы даже стольких достоинств.

— В таком случае, отчего же ты не хочешь за него выйти?

— Это мило, как будто я могу пойти к нему и сказать: я думаю, что вы будете прекрасным мужем… женитесь на мне.

— Ну, а если б он сам сделал тебе предложение?

— Я приняла бы его, не думая.

— И ты любила бы его?

— Всю жизнь.

— Тогда жаль, что он проходит мимо своего счастья.

— Нет, я не гожусь ему, я слишком обыкновенное создание, а ему нужна любовь восторженная, идеальная; я не говорю, что он будет ненавидеть меня, нет; но я надоем ему, и скоро он сделается ко мне совершенно равнодушен.

Мари думала и думала всю ночь о том, что говорила ей Клементина.

III

Эти размышления привели Мари к решимости переменить свое обращение с Эмануилом на более холодное и строгое, чтобы не дать повода ее подруге к каким бы то ни было предположениям, которые, может быть, уже давно шевелились в уме графа. И на другой же день, когда Эмануил, занятый еще вчерашним разговором с д’Ерми, явился в замок, то немало удивился, заметя, что Мари ответила на его обычную улыбку холодным и церемонным поклоном. Он спрашивал себя о причине такой внезапной холодности — и как только остался наедине с молодой девушкой, он тотчас спросил ее об этом; но Мари отвечала ему, что это ему так кажется, что так было всегда и что так должно быть и на будущее время.

Хотя смущение Мари ясно говорило, что она принуждает себя отвечать Эмануилу таким образом, но он поверил ее словам и не стал искать в них настоящего смысла.

Молодой пэр в делах политики был очень проницателен, угадывал даже то, чего не видел, но в деле чувства эта проницательность не была его уделом. Есть громадная разница в знании сердца человека и сердца женщины — и Лафатер, который, казалось, глубоко изучил первое, ничего не мог сказать о последнем. К тому же, де Брион положительно верил всему, что ни говорила ему Мари, и сердце его сжалось. Из ее слов он понял, что их частые разговоры наедине могли быть замечены, и потому встал и вышел в сад, оставив ее одну. Мари вовсе не ожидала такой выходки — и потому, если Эмануил вышел с болью в сердце, то молодая девушка осталась со слезами на глазах. Но силою воли, которою всегда отличаются женщины, несмотря на их слабость, Мари удержала эти слезы, и, приподняв занавес окошка, она стала следить за удаляющимся пэром. Она видела, как он прошел сад, как он посмотрел на то окно, у которого она осталась — это зрелище заставило задрожать руку, приподнявшую гардину; Мари видела, как он поворачивался двадцать раз, думая, что на него не смотрят, и как наконец он скрылся за деревьями.

«Клементина не права, — подумала Мари, — он не любит меня».

«Я обманываюсь, — думал Эмануил, — она вовсе и не думает обо мне, я безумствую».

Правда, Мари не поступила, подобно Юлии, сказав: «Я люблю тебя», правда, она не писала ему; но если она не оказала ему таких осязательных доказательств расположения, то она ясно выказала ему столько, что надо было быть слепым, чтобы не видеть истины. Эмануил был молод, и, несмотря на то, Мари оставалась с ним по целым часам, говоря ему вполголоса о всевозможных ощущениях сердца; ему она открывала и свои думы, и свои стремления, и свои воспоминания; она принимала участие в его тревогах, она протягивала ему руку — и этому-то всему он не мог угадать настоящей причины. Часто он видел, как Мари подходила к окну, чтоб издали приветствовать его улыбкой; видел, как она долго оставалась иногда возле него, не произнося ни одного слова из страха, чтоб ее слово или голос против ее воли не изменили ее сердцу — и все-таки он ничего не понял. Наконец он видел, как быстро она изменилась к нему, желая положить между ним и собой, как преграду, условное приличие, заметив первая, что короткость их зашла уже слишком далеко — из этого-то Эмануил заключил, что она о нем не думает.

Но могло быть, что Мари и сама не знала еще, любит ли она Эмануила. Знают ли сами молодые девушки, как и когда вселяется в них это чувство? Да и сердце женщины такой лабиринт, пути которого даже для нее остаются тайной; она следит иногда за блуждающей в нем идеей, потом теряет след этой мысли и вдруг находит ее опять, уже много времени спустя; находит только потому, что без ее ведома она прошла уже по всем его изгибам. Впрочем, и хорошо, что женщина создана так, а не иначе. Только при этом условии она и может служить и глупцам и умным. Для первых — она предмет страстей, для последних — предмет изучения. Случается, правда, что часто глупцы лучше знают женщин; но, приобретая это познание, они становятся благоразумнее, что и приводит решительно к одному и тому же.

Итак наши герои разошлись. Эмануил думал: «Если б она имела какое-нибудь расположение ко мне, то она не сказала бы того, что я только что выслушал». А Мари говорила: «Если б он любил меня, то поступил бы иначе и не оставил бы меня одну, как он это сделал». Нужно ли говорить, насколько оба они были неправы. Выходит, что дитя в 16 лет и величайший политик одинаково сильны в науке Язона.

Бедный Эмануил! Если бы вы видели его в тот день, вы бы не узнали в нем того серьезного мыслителя, каким мы представили его в начале нашей книги. А если кто и имел волю, которая могла когда-нибудь с уверенностью определить основание жизни и ограничить ее, — так это Эмануил. С самых юных лет он умел оградить себя от влияния страстей, и они никогда не могли овладеть им. Юлия была единственной женщиной, которая на минуту показалась ему опасною; но мы видели, как он скоро решился разорвать с нею связь — и как, еще скорее, успел забыть ее. После этого, казалось, можно бы назвать Эмануила человеком твердым и уверенным в самом себе…

Безумец! Тысячу раз безумец тот, кто, подобно ему, полагает и верит в возможность господства воли над природою и над страстями человека. И пусть он считает свои жертвы или свои победы; пусть в продолжение пятнадцати лет он не изменяет своим теориям; пусть, как Улисс, он противится очаровательным сиренам и, как Эмануил, отвернется от Юлии, т. е. от типа хитрой женщины и от чувственных обольщений — а все-таки придет час, в который этот герой попадется, как школьник, и потеряет внезапно свою твердость и волю, и забудет свои теории перед наивностью шестнадцатилетней девушки, вся сила которой заключается в ее голубых глазах, в ее грациозных движениях и которая, влюбляясь в него, так же не будет знать, что делает, как он не отдает себе отчета, к чему приведет его удовольствие ее видеть и слышать.

А между тем и Мари стала задумываться — а когда задумывается девушка, это значит, что ее сердце уже несвободно; в этом случае они всегда начинают размышлять, как будто для того, чтобы защищаться, или, что все равно, для того, чтоб отдаться вполне — у женщин это одно и то же.

Долго гулял Эмануил, терзая себя и теряя надежду за надеждой, так что пришел наконец к тому убеждению, что Мари решительно его не любит. Но отчего же эта потребность любви развилась в Эмануиле так внезапно? Кто знает! Быть может, он уже был приготовлен к ней тем чувственным наслаждением, которое впервые доставила ему Юлия, образ которой теперь против его воли носился в воображении, и Эмануил как бы отыскивал общее между Мари и этой женщиной. Это сравнение еще более усиливало то чувство, которое Эмануил носил в душе своей к молодой девушке и которое, вследствие ли истинной привязанности, вследствие ли однообразной жизни — сделалось необходимостью его сердца.

— Посмотрите-ка туда, — сказал граф, увидев в раздумье гуляющего Эмануила и протягивая руку по направлению к лужайке, — посмотрите-ка туда.

— Там?.. Клементина… она рвет цветы…

— Ну, а как вы ее находите?

— Очаровательною.

— Может ли что-нибудь быть лучше? Эта соломенная шляпа с широкими полями, эти черные, как смоль, локоны, этот блестящий взор, эти крошечные ножки… Какая чудная женщина из нее выйдет.

— Вы думаете?

— Даже убежден. Признайтесь, что вы любите ее…

— Да, я ее очень люблю… Но это чувство скорее дружба, чем любовь.

— Это все, что нужно, чтобы жениться, ибо нет большего несчастья, как быть влюбленным в свою жену; такого рода любовь нераздельна с чувственностью; и едва только последняя удовлетворена, жена подвергается участи любовницы, тогда как тихая привязанность сердца гораздо прочнее и лучше, особенно если предположить, что она допускает возможность и свободу для посторонних увлечений.

— Вы правы, вы всегда правы.

— Женитесь на Клементине, послушайтесь меня.

— Кажется… и действительно, мне не остается ничего другого, — проговорил Эмануил.

— Я постараюсь устроить это дело, будьте покойны, — продолжал д’Ерми.

Эмануил оставил это предложение без ответа.

«Да, я женюсь на ней, — думал он, — она будет мне обязана всем, она будет любить меня из благодарности, так только и следует быть любимым. И зачем я очутился здесь? Я не узнаю себя. Что делается со мною? У меня нет даже силы отказаться от этого нелепого предложения, которое мне делает граф».

Но время терять было нельзя. Конец каникул приближался, и следовало все окончить прежде возвращения в пансион Клементины. А она? Она и не подозревала того, что делалось вокруг нее.

Д’Ерми не мог говорить об этом предмете с Клементиною и потому адресовался к графине. Он сказал ей, что счастье Эмануила зависит от этого брака, и просил ее быть посредницей между ним и Клементиною, советуя ей в то же время быть как можно серьезнее, потому что в ее руках теперь участь двух дорогих ему существ.

Госпожа д’Ерми, приняв торжественный тон и обращаясь к Клементине, сказала:

— Дитя мое, мне нужно поговорить с вами, пойдемте в мою комнату.

По-видимому, в замке все разделяли одно и то же заблуждение: граф, графиня, Эмануил и Мари видели то, чего не было, и не замечали того, что действительно было. Одна Клементина подозревала истину, но, как мы сказали, подруга ее в одну секунду сбила и ее с толку.

Можно быть и молодым, и богатым, и благородным, и умным и все-таки не понимать многого; можно быть победителем и завоевать мир и все-таки не уметь разгадать женского сердца. Несокрушимые силы уничтожаются иногда перед его неизмеримой слабостью, как познание людей перед загадкою сфинкса; как часто старец и юноша, гордящиеся своею молодостью или опытностью, бывают обмануты одним и тем же взглядом, одною и тою же улыбкою.

Графиня увела Клементину в свою комнату.

— Дитя мое, — сказала она, усаживаясь и придавая своему прелестному личику важное и строгое выражение, — я хочу поговорить с вами о вашей будущности.

— Я готова вас слушать, — отвечала молодая девушка.

— Вы уже достаточно благоразумны, следовательно, с вами можно говорить. В тех случаях, от которых зависит вся жизнь, нужно, по моему мнению, прежде всего узнать мнение того, кого касаются. Впрочем, у вас нет ни отца, ни матери, тетушка ваша, без всякого сомнения, не будет противиться вашей воле. Послушайте, рано или поздно, а каждая девушка должна выйти замуж; эта мысль заставляет вас улыбаться, и, может быть, думать, что чем скорее, тем лучше; и если бы это случилось теперь, то вы не только бы приобрели мужа, но годом раньше расстались бы с вашим пансионом…

— Так это обо мне вы хлопочете? О, в таком случае, продолжайте.

— Итак, дитя мое, отвечайте мне, как бы вы ответили вашей матушке, ибо она не могла бы больше меня желать вам счастья. Мечтали ли вы когда-нибудь, как мечтают все девушки, иметь мужа, которого в действительности иметь невозможно, и откажетесь ли вы от действительности из-за любви к идеалу?

— Нет, — отвечала Клементина с улыбкой, — напротив, я часто говорила Мари, что человек, который когда-нибудь сделается моим мужем, — будет добрым провинциалом и весьма обыкновенным смертным.

— Так вы не отказались бы от человека молодого, благородного, богатого… и взяли бы на себя ответственность за его счастье, хотя бы настолько, насколько от вас зависело бы сделать его счастливым?

— Конечно, да!

— Ну, так я почти уверена, что вы не вернетесь более к мадам Дюверне.

— Что вы говорите?

— Повторяю вам, если у вас нет никаких замыслов и воздушных замков, если нет ничего определенного, если, наконец, ваша тетушка согласится, — то через месяц можно будет отпраздновать вашу свадьбу.

— И я знаю будущего моего мужа?

— Я думаю; он молод, хорош собой, добр и постоянный житель Парижа.

— В таком случае я согласна.

— К тому же он еще и богат, что никогда ничего не портит; угадайте, о ком я говорю.

— Я не знаю.

— Как, видя его каждый день?

— Де Брион?

— Да.

— Но он вовсе не любит меня. По крайней мере, он мне никогда ничего не говорил…

— Вам, может быть; но он сказал об этом графу, который и поручил мне переговорить с вами.

— Ах, как вы добры! Я сама его очень люблю.

— Вот это-то ему и хотелось знать; теперь молчание, покажите вид, как будто вам ничего не известно, и ожидайте, пока он не испросит согласия вашей тетушки. Вы обещаете мне никому не говорить об этом, даже Мари?

— Хорошо.

— Вы понимаете, что все мои действия стремятся единственно к вашему счастью. Де Брион — прекрасная партия, будьте терпеливы и скромны… Теперь поцелуйте меня.

Клементина подставила свою головку, и графиня, довольная счастливым окончанием возложенного на нее поручения, оставила молодую девушку.

— Ну, что? — спросил граф, увидев свою жену.

— Она его любит.

— И прекрасно! Эмануил будет счастлив.

— Как знать! — возразила графиня со вздохом.

— Какое злое сомнение, — заметил д’Ерми, улыбаясь.

— Да, сколько брачных связей начинались таким же образом, а…

— А кончались совершенно иначе, не так ли?

— У мужчин так мало способности любить…

— Зато у женщин слишком много способности забывать.

— Это походит на упрек, граф! Вы меня никогда не любили.

— Тише! — возразил д’Ерми. — Тут барон.

— Что мне за дело до него!

— Неблагодарная!

Между тем, Клементина не могла прийти в себя от этой неожиданности; она ходила взад и вперед по комнате, смотрелась в зеркало, строила самые несбыточные планы, и ее сердце, уносимое на крыльях фантазий, было Бог знает на каком небе. Когда же общество собралось к обеду и она очутилась возле Эмануила, то сердце ее билось сильно; она то бледнела, то краснела и едва-едва держалась на ногах. Д’Ерми бросил взгляд, значение которого ей одной только было понятно, и бедная девушка, оправившись от первого волнения, села рядом с Эмануилом.

Эмануил же, ничего не знавший о переговорах графини, не замечал волнения девушки и по временам бросал беглые взгляды на Мари, которая на этот раз была задумчива более обыкновенного и употребляла все усилия, чтобы казаться веселою. Зато графиня никогда не сияла таким самодовольством, никогда граф и барон не были более любезны. Вечером граф, отведя Эмануила в сторону, рассказал ему о разговоре, бывшем между Клементиною и его женою.

Мари смотрела на де Бриона, как бы подозревая, что в замке происходит что-то необыкновенное. Де Брион взглянул на Мари, как бы желая убедиться в последний раз в ее равнодушии; но она подошла к своей подруге, и тотчас же их звонкий смех раздался в комнате.

«Графиня прекрасно сделала», — подумал он.

Сердце Мари билось тревожно.

В этот вечер разошлись ранее обыкновенного. Мари и Клементина ушли вместе; последняя была до чрезвычайности весела; Мари, напротив, — скучна и задумчива. Будучи целый день в неестественном и напряженном состоянии, она ждала только удобной минуты, чтоб облегчить себя слезами, которые давно уже готовы были брызнуть из ее глаз. Клементине так и хотелось рассказать все своей подруге: ее губы, хранившие целый день тайну, казалось, искали только предлога, чтоб от нее освободиться.

— Прощай, — сказала ей Мари, протягивая руку, — я что-то устала сегодня.

— Да еще только десять часов. Я так довольна сегодняшним днем, Мари.

— Как и каждым.

— Нет, сегодня более обыкновенного.

— Что же такое случилось?

— А вот! — сказала Клементина тоном, который значил: «Это секрет».

— Я и не напрашиваюсь на откровенность.

— Ты сердишься, ну, я скажу тебе все, только дай мне слово никому не говорить об этом. Вообрази, — продолжала Клементина, придвигаясь ближе к своей подруге, любопытство которой уже взяло верх над грустью, — вообрази, я через месяц выхожу замуж.

— Тебе писала об этом тетка?

— Нет, она и не знает даже об этом.

— Так где же будет твоя свадьба?

— В Париже.

— Значит, мадам Дюверне…

— Забыта.

— О, какое счастье! — вскричала Мари. — Мы не расстаемся; за кого же ты выходишь?

— Угадай! Мой будущий супруг тебе знаком.

Предчувствие шепнуло Мари его имя, но она не смела сказать его громко.

— Не угадываю, — проговорила она, — вероятно, кто-нибудь из тех, кого мы видим здесь? — спросила Мари с трепетом.

— Да, каждый день.

— Барон де Бэ.

— Ты с ума сошла.

— Де Брион? — произнесла Мари, бледнея.

— Ну да, — ответила Клементина.

Мари едва не лишилась чувств.

— Ты любишь его? — спросила Мари.

— Да.

— Но еще два дня тому назад ты не питала к нему этого чувства!

— Мне кажется, что теперь я люблю его… А он? Вообрази, он влюблен в меня.

— Де Брион признался тебе в своей любви?

— Нет, но он говорил об этом твоему отцу, а сегодня твоя маман сообщила мне, что он будет писать моей тетке, которая, разумеется, не откажет в его просьбе. Все это устроила графиня, пожалуйста, только не говори никому об этом. А я думала выйти замуж за какого-нибудь отчаянного нотариуса. Но что меня особенно радует, моя милая Мари, так это возможность никогда не расставаться с тобою. О, какое счастье! — И Клементина бросилась в объятия своей подруги, еще не пришедшей в себя от удивления.

— Моя радость, кажется, огорчает тебя? — прибавила она.

— Напротив, добрая Клементина, я вполне разделяю ее, — отвечала Мари, едва удерживая слезы.

— Следовательно, ты сочувствуешь моему счастью — тем лучше! Но вообрази себе, я полагала, что де Брион влюблен в тебя, — продолжала Клементина.

Пытка Мари достигла высшей степени.

— Прощай, — сказала Мари с усилием.

— Тебе все-таки хочется спать?

— Да…

— Ну так прощай.

Они поцеловались. Лишь только Клементина вышла, Мари машинально заперла дверь и, упав посреди комнаты на колени, принялась горько плакать, как будто только и ожидала минуты, чтобы никто не мешал ей пролить слезы, которые в продолжение целого дня скопились в ее сердце.

IV

Бесконечна казалась эта ночь Мари, и нетрудно вообразить себе, сколько мук заключает в себе первая бессонная ночь молодой девушки. Были минуты, когда она теряла способность думать, не понимая сама, о чем проливала слезы; тогда она подходила к окну, и среди тишины и спокойствия, устремив взоры на деревья, одетые таинственною тенью, она спрашивала себя: не там ли счастье, которое может дать ей жизнь? Душа ее, уже обманутая в настоящем, начинала отчаиваться за будущее, она мучилась еще сильнее, как бы желая выпить до дна глубокую чашу страданий. Но это страдание было необходимо; оно не только открыло Мари, что она любит Эмануила, но и убедило ее, что чувство это глубоко запало в ее сердце. Видя, как надежды ее жизни перешли в жизнь другого существа, она поняла свои ощущения. Ревность заставила ее познать любовь, и она упрекала де Бриона в обмане; она обвиняла его в том, что он не угадал того чувства, которое она должна была скрывать от него; она сердилась на него за эту недогадливость и горько плакала.

А ночь все еще длилась, и Мари беспрестанно подходила к окну, как бы желая, чтобы безмолвие и покой облегчили и успокоили волнения ее груди; казалось, она одна и ее мысли не отдыхали под этим небом. Луна величественно освещала цветы, насаженные под стеною, и большую лужайку, расстилающуюся перед глазами молодой девушки, но луч ее не проникал в эти сумрачные и густые аллеи; они были полны таинственной тьмы, среди которой воображение рисует тысячи видений, исчезающих с первым лучом солнца. По временам белые облака, носящиеся по небу, затмевали на минуту лунный свет, и тогда все покрывалось одною какою-то прозрачною тенью. Все спало и спало глубоким сном, который иногда пугает бодрствующих наблюдателей этого отдохновения; так что Мари, объятая неопределенным страхом, заперла окно и легла в постель. Она зажгла лампу и стала прислушиваться, ибо мечтательные головы всегда предполагают, что среди бессонной ночи должно совершаться нечто необыкновенное.

Итак Мари, наплакавшись досыта, легла, и, привыкшая к счастливой жизни, она начала сомневаться в своих страданиях, но, несмотря на это сомнение, она не могла уснуть. Ей казалось странным, как она, — едва вышедшая из пансиона, где после вечерней молитвы спала так тихо и спокойно, — не могла заснуть теперь, думая не об отце своем, не о матери, а о совершенно постороннем для нее человеке, и эта мысль отгоняла от нее сон.

Но не она одна проводила без сна эту ночь. Эмануил, пришедши домой, тоже не находил покою, и хотя он привык к долгим бдениям, однако в эту ночь, против обыкновения, не государственные вопросы усадили его за письменный стол, и если он и принялся за работу, то, собственно, для того только, чтобы забыть тревожившую его думу. Нетрудно было заметить, что эта дума возвращалась к нему беспрестанно, потому что почти ежеминутно он оставлял работу, вставал и прохаживался по комнате; как и Мари, он открыл окно; как и она — он вдыхал воздух и думал: «Теперь она спит», — а эта мысль была и ее мыслью. Потом он затворил окно и, подойдя к алькову, увидел портрет своей матери. Он остановился перед ним, и слеза, вызванная немой молитвой, скатилась с его ресниц. От воспоминаний о матери он перешел к мысли о Мари — и уже после этого все усилия его заняться делом были бесплодны.

Надо сказать, что в душе Эмануила, с тех пор как он познакомился с семейством графа, произошла заметная перемена. Он не переставал заниматься важными и серьезными вопросами, которым доселе была посвящена его жизнь, но образ милой девушки беспрестанно являлся перед ним и разрывал цепь его мышлений. Он не отгонял это видение, а с каким-то наслаждением оставлял бумаги, опрокидывался на стул и, забывая свет и людей, отдавался мечтам о ней, на которую он смотрел сначала, как на сестру души своей, и которую теперь ему хотелось сделать подругой и утешением своей жизни; о ней — которую едва только он увидел, как уже назвал своим ангелом; о ней — которую он уже любил. «О, люди, люди! — думал он. — Какой дорогою ценою покупается у вас слава! Тот, чье имя должны восхвалять, должен заживо зарыть в могилу и свое счастье, и свои радости. О, я — честолюбец, эгоист, я — олицетворение гордости и тщеславия, я отдал бы всю славу, заслуженную моею деятельностью, все мои надежды, мое состояние и мое будущее, чтобы Мари не спала, как и я, в эту минуту, думая обо мне, как не перестаю о ней думать. Если б она любила меня, мы удалились бы от света и отдались бы только взаимному чувству; я навсегда бы расстался с Парижем, с обществом, пусть бы оно шло своей дорогой, я бы оставил всякое участие в его действиях, и, право, общество ничего бы не потеряло. К чему служит мое тщеславие в его судьбе? Я был глуп до сих пор… Но она не любит меня, и вот отчего я, может быть, женюсь на другой, и спрашиваю себя, зачем я хочу это сделать… Отчего нет у меня матери? Она посоветовала бы мне… Будучи женщиной, она растолковала бы мне все то, чего не угадывает мое сердце; а если б она ничего не могла сказать мне, она поплакала бы со мной, и я не страдал бы так, но, увы! Я даже не знал своей матери; я с малолетства лишен был всякой привязанности, всякого чувства. Не написать ли Мари? Не признаться ли ей во всем?» И он начал уже письмо к ней, но тотчас же разорвал, потому что оно не имело смысла. Вот как Мари и Эмануил провели ночь.

Но в этой семейной драме было еще третье действующее лицо — это Клементина. Она, распростившись с Мари, легла в постель, счастливая и довольная. Она видела, что игрою счастливого случая готово было исполниться в действительности то, о чем она не смела даже мечтать. Она была вся проникнута благодарностью и любовью; она клялась сделать счастливым того человека, который предлагал ей свое имя, и чистая душа ее отдавалась самым невинным, самым увлекательным предположениям. В ее годы воображение не имеет пределов; и Клементина заснула среди этих новых надежд, как ребенок среди новых игрушек.

К несчастью, или к счастью, в радости, как и в горе, спят одинаково чутко, и поэтому-то Клементина, среди своих обольстительных сновидений, слышала, как растворилось и затворилось окно в соседней комнате, — и проснулась. Она стала прислушиваться — все было тихо; но только что она готова была снова заснуть, как вдруг увидела свет в своей комнате. Это был свет лампы, зажженной в спальне Мари, который прорывался сквозь щель двери.

В эту минуту пробило два часа.

— Мари! Мари! — вскричала она.

Мари не отвечала. Тогда Клементина встала, растворила дверь и на цыпочках вошла к своей подруге.

«Она сидит с зажженной лампой, — говорила Клементина, — какая неосторожность» — и только что подошла к кровати, чтобы потушить лампу, как увидела, что Мари, облокотясь на подушку, с глазами, полными слез, полулежала в глубоком раздумье.

— Что с тобою, Мари? — спросила молодая девушка.

Мари, услышав свое имя, вскрикнула.

— Это я, Клементина. Тебе страшно?

— А, это ты! — проговорила Мари, утирая глаза.

— Разве ты не слышала, как я звала тебя?

— Нет, я спала!

— Лжешь, ты вовсе не спала. Что с тобою? — продолжала она, целуя и садясь возле своей подруги. — Ты плакала?

— Я видела печальный сон.

— А, ты секретничаешь; это нехорошо.

— Да ты же отчего проснулась?

— Я слышала, как ты отворила и заперла окно. Ну послушай, милая Мари, скажи мне, что с тобою?

— Я уже сказала тебе, ничего больше как ребячество; разве не случалось тебе плакать во сне и потом проснуться?

— Случалось, но с тобою не то, ты не спала…

— Кто тебе сказал?

— Лампа, которую ты вовсе не тушила.

— Я ее зажгла сию минуту. Впрочем, что тебе за дело до меня?

— Как что мне за дело до тебя? Подумай, что ты говоришь.

— Иногда грустные мысли вызывают слезы, как и действительное горе. У меня расстроены нервы — вот и все.

— Не верю, ты хочешь от меня скрыть что-то; это меня сердит. Прощай.

— Ты оставляешь меня?

— Да, потому что ты меня не любишь.

— Останься, прошу тебя.

— С удовольствием; но в таком случае скажи мне, о чем ты плачешь?

— Невозможно.

— Так это тайна, и маман твоя не знает об этом?

— Нет, я одна только знаю.

— И точно, с некоторого времени ты стала как-то задумчива, беспокойна. Тебе скучно?

— Быть может.

— Все это пройдет завтра. Поцелуй меня.

— Ты все-таки оставляешь меня.

— Да. Тебе нужно заснуть, мне тоже; завтра мы поговорим о твоих печалях, — прибавила, уходя, Клементина.

Клементина вошла в свою комнату; вместо того чтобы лечь спать, она остановилась у дверей и наблюдала. Через некоторое время Мари потушила лампу. Думая, что она точно собирается спать, Клементина легла.

Наутро глаза Мари были красны, но сама она казалась спокойною.

— Не говори маман, что я плакала ночью, — сказала она Клементине.

— Изволь, но с условием, что ты мне скажешь о причине своих слез.

— Скажу, потом, когда ты уже выйдешь замуж.

Эту фразу сопровождала едва заметная, грустная улыбка.

Де Брион, по обыкновению, явился в замок; он заметил бледность Мари, но она не заметила, что и он был бледен.

Они остались вдвоем.

— Вы, кажется, нездоровы сегодня, — сказал ей Эмануил.

— Вовсе нет, — отвечала она, — вчера я долго разговаривала с Клементиною, и это утомило меня; но можно пожертвовать сном, чтоб узнать о счастье людей, которые нам дороги…

— Так разве Клементина счастлива?

— Я думаю, вам нечего об этом спрашивать. Вам это лучше моего должно быть известно, вы же сами и дали ей это счастье.

— Что вы хотите сказать…

— Не вы ли сами предлагаете ей свою руку?

— Это правда… графу д’Ерми пришла мысль устроить нашу свадьбу…

— Признайтесь, что вы разделяете его идею.

— Признаюсь…

— Поздравляю вас; Клементина — добрая и прекрасная девушка…

— Которая, быть может, будет любить меня…

— Которая вас давно уже любит.

— Говорила она об этом?

— Весь вечер.

— И вы одобряете наш союз? — спросил он.

— Я счастлива за нее, потому что люблю ее и уважаю вас.

При этих словах в глазах де Бриона потемнело; он встал, Мари сделала то же.

— Клементина в саду, — сказала она.

— Благодарю, — отвечал де Брион и вышел.

Предоставляю читателю угадать мысли, волновавшие Эмануила и Мари в продолжение остального дня.

Клотильда ничего не подозревала. Барон занимался только ею.

Клементина резвилась, как молодая птичка, но, подходя к де Бриону, всегда старалась принять серьезный вид. Граф казался счастлив.

В таком настроении духа каждого общество село за стол. Разговор скоро завязался. Эмануил старался казаться спокойным и даже принуждал себя по временам улыбаться. Мари хотела следовать его примеру, но исполнение этого желания превышало ее силы, и слезы невольно туманили ее глазки. Несмотря на все усилия ее владеть собою, нельзя было не заметить, что она была сильно встревожена. Граф часто устремлял на нее вопрошающий взгляд, но бедная девушка, чувствуя, что при первом слове она разразится рыданиями, тщательно избегала этих взглядов.

— Что с тобою? — спрашивала ее тихо Клементина.

— Ничего, — отвечала Мари на ее вопросы, — оставь меня, пожалуйста.

— Как ты бледна сегодня, — заметила ей графиня, — ты нездорова?

— Нет, — было ответом на замечание матери.

Понятно, что эти вопросы мучили бедную Мари до невероятия, но она видела, что все заняты ею, и это могло быть для нее утешением; наконец ее оставили в покое, и разговор принял постороннее направление.

«А он и не спросил даже, что со мною», — подумала Мари.

Одна Клементина, с необдуманной настойчивостью дитяти, добивалась от своей подруги причины ее тревоги, так что последняя, доведенная до крайности, встала из-за стола и вышла.

— Что с нею? — спросила графиня.

— Она, должно быть, нездорова, — отвечала Клементина, — я пойду за нею.

— Пожалуйста, — сказала Клотильда.

Эмануил отдал бы все на свете, чтобы пойти за нею.

Клементина нашла Мари в ее комнате, на кровати, плачущую самыми горькими слезами.

— Но, ради Бога, скажи мне, что с тобою? — спрашивала Клементина, готовая сама расплакаться.

— Оставь меня, уйди, — отвечала Мари, — пошли ко мне маман.

Клементина ушла исполнить ее желание. Графиня пошла к дочери. Граф, в свою очередь, расспрашивал Клементину.

— О, это ничего, граф, — отвечала молодая девушка, — у Мари расстроены нервы.

— Добрая маман! — вскричала Мари, бросаясь на шею графини и рыдая еще громче.

— Дитя мое! Что с тобою?

— Ты любишь меня, не правда ли?

— Да ведь ты давно это знаешь, мой ангел; тебя все любят. Ты больна, не послать ли за доктором?

— Не нужно, слезы облегчат меня.

— Теперь такое тяжелое время… — сказала Марианна.

— Ты права, добрая няня, — отвечала Мари, протягивая старухе руку.

— Ложись, дитя мое, ложись в постель, — сказала графиня.

— Хорошо, но я не хочу остаться одна.

— Я пришлю к тебе Клементину.

— Не нужно ее.

— Ну так я останусь с тобою, мы поговорим…

— Хорошо, поцелуй меня.

И Мари опять повисла на шее матери, которая никак не могла понять причины этих внезапных порывов и слез. Мари раздели и уложили в постель.

— У тебя лихорадка, — сказала графиня, — ты вся горишь, закройся хорошенько.

Клементина оставалась с де Брионом; барон один расхаживал по зале.

— Клементина, — сказал Эмануил, — скажите мне, что сделалось с Мари, с мадемуазель Мари, хочу я сказать.

— Ничего особенного.

— Не захворала ли она?

— Нет.

— Ну, слава Богу!

Клементина не могла не заметить того волнения, с которым говорил Эмануил.

«Странно, — подумала она, — а Мари не хочет меня видеть».

К вечеру Мари успокоилась; она заснула или, вернее сказать, притворилась спящею. Лишь только графиня ее оставила, как Клементина вошла в комнату своей подруги; Мари открыла глаза.

— Ты все еще сердишься на меня? — спросила Клементина, обнимая Мари.

— Я вовсе на тебя не сердилась; я больна, а ты знаешь, все больные — несносны. Прости же меня и сядь возле; но ты сама бледна как полотно.

— Очень может быть! Я слишком много передумала в этот час о будущности…

— Ты делаешься серьезною, Клементина.

— Когда это нужно.

— Ты права, ведь ты готовишься выйти замуж.

— Ошибаешься; я отказываюсь от этого благополучия.

— Так ты не невеста? — воскликнула Мари с невольной радостью. — Что же ты будешь делать?

— Отправлюсь в пансион.

Клементина внимательно следила за Мари, стараясь угадать, что происходило в ее душе.

— Ведь ты была так счастлива; ты еще вчера вечером любила де Бриона…

— Мне так казалось…

— Но он любит тебя…

— В том-то и дело, что нет; он любит, только не меня.

Мари побледнела; она почувствовала уверенность в счастье, которое со вчерашнего вечера казалось ей мечтою.

— Кто же сказал тебе, что он не тебя любит? — с трепетом спросила Мари.

— Я угадала.

— Ты обманываешься, быть может.

— Нисколько, потому что ты, которая им любима, вполне отвечаешь ему тем же.

— Ты думаешь?

— Убеждена. Тебе лучше, Мари, бледность твоя исчезает.

— Ты не ошиблась, мне, точно, лучше.

— Ну так я оставлю тебя. Он придет завтра рано узнать о твоем здоровье.

— Кто он? Что ты хочешь сказать?

— То, что де Брион не уехал еще, что он готов, пожалуй, остаться до завтра, не имея силы уехать.

— Душка, Клементина! Ты просто ангел.

— Наконец, ты сознаешься. Ты любишь его?

— Больше всего на свете.

— Будь же счастлива…

— Кто-то идет; это, верно, моя маман… замолчи, ни слова более, пусть она ничего не знает… это наша тайна.

И точно; графиня, услыхав разговор в комнате своей дочери, вошла. Клементина подошла к окну, утерла слезу и вернулась к своей подруге уже с улыбкою.

— Ну что? — спросила графиня.

— Ничего, маман, — отвечала Мари, — я ведь говорила, что моя болезнь пройдет скоро, и Клементине я обязана исцелением.

Сказав это, она протянула одну руку своей подруге, другую — матери.

V

— Не желаешь ли ты сойти в залу? — спросила графиня, видя, что Мари совершенно успокоилась.

— Нет; я желала бы провести весь вечер с Клементиною.

— Хочешь видеть отца?

— Это было бы всего лучше.

— Де Брион, без сомнения, скоро уедет, и тогда граф будет свободен.

— Добрая, милая маман, пойдите, успокойте его, — сказала Мари, обнимая графиню, — и извините меня перед де Брионом, — продолжала она, взглянув на Клементину.

— С удовольствием, — отвечала графиня, не подозревавшая настоящей причины болезненного припадка своей дочери.

— Скажи мне, — вскричала Мари, бросаясь в объятия своей подруги, едва только графиня заперла за собою дверь, — скажи мне, ты не сердишься на меня?

— Сердиться на тебя? За что? За то, что ты любишь де Бриона? Напротив, я рада этому, потому что и он тебя любит.

— Ты заметила его любовь, убеждена ли ты в ней?

— Вспомни, я давно тебе говорила.

— Правда, — отвечала Мари, протягивая ей руку, — ты больше чем добра, ты прозорлива; у тебя такое прекрасное сердце, что ты можешь угадывать поступки других. И за это-то я хочу, чтоб и ты была счастлива; я и де Брион — мы найдем тебе мужа.

— Ты говоришь так, как будто ты уже стала женою де Бриона.

— А разве эта мечта…

— Которая едва не превратилась в действительность для твоей подруги; но ты хорошо сделала, что предупредила меня вовремя. А какое бы печальное соединение вышло бы для нас обоих. Как бы я надоела бедняжке де Бриону, но зато я была бы супруга пэра.

— Признайся, ты жалеешь…

— Если б я не жалела, тогда бы не было с моей стороны никакой жертвы, а теперь я могу гордиться, что принесла ее, могу сказать себе — ты мне обязана своим счастьем…

— И еще счастьем целой жизни, если хочешь знать, — досказала Мари, — ибо только теперь я понимаю, что оно именно зависело от этого брака.

— Уверена ли ты в этом? В наши годы так легко поддаются первому движению сердца, и как часто тужат потом, отдавши всю жизнь чувству, которое не было истинным. Что, если ты почувствуешь когда-нибудь, что ты не любишь де Бриона?..

— О, этого нечего опасаться! Я люблю его, добрая Клементина. Никто до него не смущал ни мой покой, ни мою мысль; никто до него не мог возбудить во мне даже минутной ненависти к тебе…

— Так ты ненавидела меня? Дитя! Когда надо было быть только откровеннее.

— Что же делать? Я думала, что он не любит меня; но в день вашей свадьбы, я, кажется, умерла бы с отчаяния.

— А что скажет твой отец, он, который так был доволен тем, что устроил мою судьбу?

— Не говори ему ничего.

— Напротив, мне кажется лучше предупредить его и открыть ему настоящий ход дел, особенно после того, что говорила мне графиня.

— Подожди еще немного; тем более, я недавно говорила ему, что ни за что с ним не расстанусь.

— Твой отец, милая Мари, как ты мне и сама говорила, много и откровенно толковал с тобою о твоей будущности. Он тебе самой вверил свое счастье, он предоставил тебе самой выбрать себе человека, будучи уверен, что такое благородное сердце, как твое, не может обмануться, — и потому-то он будет рад и счастлив, когда узнает о твоих чувствах.

— Не сомневаюсь, но тогда все в доме узнают о моих чувствах к де Бриону и тотчас же заговорят о свадьбе. Вот почему теперь, когда у меня нет более соперницы, мне хотелось бы сохранить тайну еще на некоторое время, я говорю тайну, потому что уверена в тебе. Мне хотелось, чтобы де Брион, в любви которого я не сомневаюсь, не знал бы, что я разделяю его чувства. Я хочу противопоставить политику девушки политике государственного человека. Мне хочется увидеть, как этот дипломат, читающий так легко в сердцах людей и угадывающий судьбу народов, прочтет в моей душе дорогое ему слово. Я хочу восторжествовать над его честолюбием; говорят, впрочем, что это сильная и возвышенная страсть, когда им движет благородное сердце. Я хочу заставить его забыть и его труд, и его цель, и его расчеты, и его теории, — все эти подмостки, на которые взмостилась его жизнь и в прочность которых он так непоколебимо верит. Помнишь ли ты наши вечерние разговоры, помнишь, с какою уверенностью он говорил нам о своем будущем значении в политическом мире? Казалось, хоть он и не высказывал этого ясно, что он считает за ничто всякое движение сердца, которому приписывает весьма слабое влияние на действия и жизнь мужчины. Я хочу наказать его за такое надменное высокомудрие. Я хочу — потому что чувствую себя сильнее него в этой игре. К тому же, ты уверяешь меня в его любви…

— И готова еще уверять, — отвечала, смеясь, Клементина.

— Я хочу заставить его предложить мне все жертвы; я хочу обратить в Тирсиса этого Талейрана и потом опять предоставить ему всякую свободу действий. О, каким торжеством было бы для меня, когда бы я могла сказать: де Брион, наш юный пэр, наш славный деятель на поприще политики, оставляет палату, уединяется в долины Швейцарии со своей женой, с молоденькой 17-летней женщиной, довольно скромной, довольно наивной, довольно сентиментальной… Невесело было бы тебе слышать подобные толки.

— Почему нет, особенно когда бы прибавили к этому: это бедной Клементине Дюбоа должна быть обязана Мари д’Ерми.

— Вот этот-то долг я уже и забыла. О, какой эгоизм лежит в основании счастья! Знай же, — прибавила Мари, — мне кажется, нетрудно исполнить желаемое. Де Брион под этой корой политических занятий таит почти девичью чувствительность. Говоря со мною о своей матери, он плакал — и потому, я уверена, он больше, чем кто-либо другой, умеет и может любить, тем более, что еще до сих пор никому не удавалось возбудить в нем привязанности. Доказательством тому служит эта, так сказать, жадность, с которою он спешил усвоить себе привычку к нашему обществу. Ты видела его на охоте, в первый день нашего знакомства? Он скорее походил на ребенка… ты будешь у меня на свадьбе?

— О, когда она будет назначена, я буду уже у мадам Дюверне.

— Так что ж, я поеду венчаться в Дре.

— Вот выдумала!

— Что же тут необыкновенного? Напротив, это желание так естественно, потому что имеет основанием справедливую благодарность и приятный для исполнения долг.

— А какой эффект произведет в Дре твоя свадьба! Какую честь ты сделаешь пансиону мадам Дюверне.

— Да, жизнь — довольно счастливая выдумка, милая Клементина.

— Этого, однако, ты вчера не говорила…

— Зато начиная с сегодня, не перестану повторять…

— Дай Бог, чтобы это так было, добрая Мари; но я-то теперь за кого выйду?

— Будь покойна, мы найдем тебе жениха.

В эту минуту кто-то постучался в дверь.

— Будем говорить о тряпках, — сказала Мари. — Это мой отец. Войдите! — вскричала она нежным голосом.

— Бедное дитя мое, ты была нездорова?

— Это уже прошло.

— Слышал, и говорят еще, что Клементина тебя вылечила.

При этих словах он посмотрел на молодую девушку доверчивым взглядом, значение которого она не могла объяснить себе.

— Да, — отвечала Мари, — но отчего вы пришли так поздно?

— И то едва дождался, пока де Брион уехал.

— И что же важного он говорил вам?

— Ничего; он беспокоился о тебе; он говорил, что он изучал медицину, и предлагал свои услуги; он спрашивал, узнавал, что могло расстроить тебя; и говорил мне то, — продолжал граф, — что только светский человек может сказать отцу в подобном случае.

— Но вы успокоили его?

— Конечно, но это все-таки не помешает ему прийти завтра рано узнать о твоем здоровье.

Граф пристально смотрел в глаза дочери, которая, взглянув на Клементину, покраснела и не сказала ни слова. Граф сел возле ее кровати и взял ее руку. Вскоре пришла и графиня. Барон тоже на этот раз был допущен в спальню молодой девушки, и разговор, сделавшись общим, продолжался недолго.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал граф шепотом Клементине, целуя ее, — встаньте завтра пораньше.

— С удовольствием, граф, — отвечала она, — в 8 часов я буду в саду.

Мари не могла слышать этого разговора.

— Признайся, ты хорошо заснешь в эту ночь, — сказала ей Клементина, лишь только они остались одни.

Вместо ответа Мари крепко обняла свою подругу, и они расстались.

Утром Клементина, верная своему слову, стараясь угадать предмет предстоящего разговора с графом, отправилась на место свидания. Граф, сопровождаемый своими любимыми собаками, уже ждал ее.

— Вот и я, граф, — сказала молодая девушка, взяв его за руку.

— Как вы точны, милое дитя! — воскликнул он. — Теперь мы поговорим о весьма серьезном деле. Графиня, вероятно, передала вам… — начал граф отеческим тоном, взяв нежную руку девушки.

— О, я знаю теперь, что хотите сказать мне, — прервала Клементина, — вы хотите говорить о моем браке с Эмануилом. Я не согласна, потому что решительно не люблю его и думаю, что и он тоже не любит меня.

— Только по этой причине? Но поклянитесь, что вы искренни!

— Это смотря по тому, чем я должна клясться.

— Вы ангел! Но тем не менее, бесполезно скрывать от меня правду; я знаю, что Мари любит де Бриона, и он влюблен в нее.

— Откуда вы это знаете?

— Я это заметил на другой же день знакомства с Эмануилом, я знал, что это непременно случится, и вот уже две недели, как я признаю это действительным фактом.

— В таком случае я вас не понимаю, — сказала Клементина, — зачем же вы сватали меня де Бриону; разве вы не хотите, чтоб он сделался мужем вашей дочери?

— Напротив, я этого пламенно желаю.

Клементина посмотрела на графа, как бы желая спросить: кто из нас двух помешался.

— И чтоб объяснить вам все, — продолжал граф, — я просил у вас этого разговора. Я знал, что Мари любит де Бриона, знал, что он отвечает ей тем же чувством; но в то же время я знал, что они никогда не выскажут друг другу своих взаимных чувств, ибо наш великий политик в делах сердца наивнее каждого ребенка, и, конечно же, Мари не могла заговорить с ним первая. А между тем мы скоро возвратимся в Париж, где свидания их, конечно, сделаются гораздо реже. Я думал и теперь еще думаю об их браке; я уверен, Эмануил сделает Мари счастливою; и потому приискивал все средства, чтобы заставить наших влюбленных высказаться. Теперь вам понятно, милое дитя?

— Как нельзя лучше.

— Я посоветовал Эмануилу сделать предложение вам… Он, не будучи уверен в ее любви, и, не отдавая, быть может, себе отчета в своих собственных чувствах, принял мое предложение; но когда я убедился, что этого не могло случиться, я просил графиню, которая и до сих пор еще считает де Бриона влюбленным в вас, поговорить с вами. Я знал, что, несмотря на данное вами обещание хранить этот разговор в тайне, вы передадите его Мари, которая, услыхав такую новость, перестанет скрытничать. Она и теперь не высказалась; но вчерашний день открыл мне все, а волнение де Бриона, при ее внезапном нерасположении, доказало мне, что я и в нем не ошибся. Видя Мари развеселившуюся к вечеру, я понял, что или она призналась вам, или, угадав истину, вы отказались от предложения.

— Все это правда. О, как вы дальновидны…

— Оттого, что я люблю Мари более всего на свете.

— Ну, а если б я была влюблена в де Бриона? — спросила, смеясь, Клементина.

— Этого не могло быть.

— Вы и это знали?

— Да. Теперь, милое дитя, я должен поблагодарить вас за все, что вы сделали для Мари, и сказать, что этой жертвы я никогда не забуду. О, я обязан найти вам хорошую партию, и я найду ее для вас.

— Пожалуйста, не беспокойтесь об этом; если вы, граф, не найдете для меня ничего, то я сама постараюсь себя устроить.

— Нужно ли просить не говорить Мари о нашем разговоре?

— Это будет бесполезно; я передам его.

— Но перед Эмануилом, графиней и бароном…

— Я сохраню его в величайшей тайне.

— Пожалуйста! Счастье, моя добрая Клементина, — такой цветок, который и может распуститься только в тени. Чтобы Мари была счастлива, нужно, чтоб я, вы и она только были бы посвящены в тайну того, что ее ожидает.

— Будьте покойны, граф, я сумею молчать.

Д’Ерми поцеловал ее вместо ответа.

— Но, — возразила Клементина, — как же теперь я скажу де Бриону о своем отказе на его предложение?

— Не хлопочите, это мое дело. Скажите, Мари его очень любит?

— Она проплакала всю ночь, и вы сами видели, в каком состоянии она была целый день.

— Как вы думаете, будет ли она счастлива с ним?

— Я знаю Мари и уверена в ее счастье.

— В таком случае, вы прощаете меня, что я употребил вас как средство для достижения моей цели?

— Я люблю Мари как сестру, а вас принимаю за отца, и я не только прощаю вам, но даже горжусь, что могла помочь в достижении счастья моей милой Мари. Впрочем, Мари обещала мне кое-что, что, разумеется, отогнало бы от меня всякое сожаление, если бы даже я его и имела.

— Что она обещала вам?

— Что свадьба ее будет в Дре.

— Будьте же уверены, она сдержит свое обещание.

— А как чувствует себя сегодня мадемуазель д’Ерми? — произнес внезапно голос, который граф узнал тотчас же.

— Благодарю, любезный Эмануил, — отвечал граф, пожимая дружески руку молодого пэра, — благодарю; она совершенно здорова, и через некоторое время вы ее увидите.

Де Брион вытащил из кармана платок и отер пот, катившийся по его лицу. Он, как сумасшедший, скакал в замок графа, сделав за 10 минут более полумили. Граф и Клементина посмотрели друг на друга и улыбнулись.

VI

Наступил ноябрь месяц; становилось холодно, и желтые листья, валявшиеся по аллеям, зашумели, гонимые осенним ветром. Общество не выходило более в сад, а собиралось по вечерам у пылающего камина. Мари и Клементина занимались музыкою; барон играл на бильярде с графом, а Эмануил, под предлогом невозможности оставить графиню, упивался игрою девицы д’Ерми.

Однажды граф сказал де Бриону:

— Графиня написала тетке Клементины, прося ее согласия на брак ее племянницы.

— И..? — спросил Эмануил с худо скрытым беспокойством.

— И тетка отвечала, — продолжал граф, заметив его волнение, — что ей желательно бы было, чтобы Клементина провела еще год в пансионе.

Нечего и говорить, что Эмануил не противился такому желанию.

Наступило время открытия палат. Де Брион, которому следовало присутствовать при их открытии, и не думал о своем отъезде. Он ждал, пока отправится все семейство графа. Если б оно провело всю зиму в замке, то и он отказался бы от всяких заседаний. Мари первая угадала это.

— Батюшка, — сказала она однажды графу в присутствии Эмануила, — мне бы ужасно хотелось присутствовать при открытии палаты пэров; г-н де Брион так часто говорил о политике, что я желала бы посмотреть поближе на их прения.

— Палата откроется через неделю, — сказал Эмануил, — а вы еще в это время не выедете отсюда.

— Не угадали, — возразил граф, понимая намерение своей дочери, — мы выезжаем завтра.

Эмануил поблагодарил Мари выразительным взглядом.

На другой же день две кареты выехали со двора замка: в одной сидели графиня и обе девушки, в другой — граф, де Брион и барон де Бэ.

Приехали в Париж, говоря иначе, общество разделилось. Семейство графа остановилось в своем отеле, на улице Святых Отцов; барон и Эмануил простились.

Целый этот вечер Эмануил не отпускал от себя барона; можно было думать, что де Брион навсегда хотел удержать при себе кого-нибудь, кто бы мог напоминать ему о счастливо прожитых им днях. Один вид его городской квартиры, так сказать, вернул его к действительности. Первым предметом, попавшимся ему на глаза, было письмо от Юлии, которое он оставил на своей конторке и которое как бы дожидало его. Прочитав письмо, ему казалось, что приключение, которое оно напоминало, имело десятилетнюю давность; в раздумье он бросил в камин этот лоскуток бумаги. А его кабинет, где он запирался некогда и углублялся в занятия и куда невидимка-хозяин не допускал проникнуть никакой посторонней мысли, казался ему теперь безбрежной пустыней. Привычка, овладевшая им во время пребывания в замке, видеть каждый день два нежных существа, которые оживили его жизнь, — теперь была нарушена. Ему думалось, что и присутствие Клементины не было бы лишним в его квартире. Веселость молодой девушки, без сомнения, развлекла бы его и утешила бы в этом чувстве сожаления и грусти, которое овладело им, едва только он переступил порог своего настоящего дома и своей настоящей жизни. Теперь, как он и предвидел, невозможно было ему посещать так часто семейство д’Ерми; посещение это в Париже сделалось как бы делом обязанности, тогда как там оно было только ежедневным удовольствием. В Париже есть условия общежития, которые не могут быть нарушены, хотя граф и просил Эмануила продолжать бывать у них так же часто, как он уже привык его видеть.

Между тем, это новое чувство, поднявшееся в душе де Бриона, удивило его самого лишь только тогда, когда он стал лицом к лицу с прежними своими привычками, прежним образом жизни; и вот теперь он хотел отдать себе отчет в этом чувстве и подчинить его воле рассудка. «Быть может, — говорил он сам себе, — природа, бездействие, уединение, беспрестанное присутствие одних и тех же лиц были настоящею причиною моего чувства и что, без сомнения, возвращение в Париж, т. е. к занятиям, уничтожит, или по крайней мере значительно уменьшит, нежную сторону этого ощущения». Отдавшись снова деятельности, Эмануил старался убедить себя, что его натура была неспособна к тихим радостям семейной жизни; он готов был даже уверять себя, что смешно было бы, если б он пошел по общей, избитой дороге и женился бы на семнадцатилетней пансионерке, он, который поклялся не отвлекать себя ничем от политического поприща. Он спрашивал себя, точно ли он любит Мари, и радовался, что еще не просил ее руки.

Так встретил он первую ночь, которую должен был провести в Париже. Он проснулся рано, встал, потребовал журналы и газеты, словом, повторил те же действия, которые были его привычкою до поездки в Поату, и сознательно принял положение человека, желающего заняться серьезно. Но, открыв журналы, он заметил, что буквы изменялись на их страницах, как в калейдоскопе, мысли его были далеко от этих столбцов, развернутых перед его глазами. Машинально, как бы против воли, он приказал подать одеваться и, бросив политические известия, отправился на улицу Святых Отцов, почти не зная сам, что именно туда он направляет шаги свои, как будто следуя только за своим сердцем, которое, казалось, было его путеводителем.

Едва пробило 9 часов, все еще спало в графском отеле, когда Эмануил подошел к подъезду. Стыдясь увлечения, с которым он поддался желанию своего сердца, он оставил свое намерение.

Утро было прекрасное, хотя и холодное. Эмануил, однако, не пошел домой, он бродил по набережной без мысли и цели, убеждаясь более и более в одном только, что он неспособен ни к каким занятиям, прежде чем не увидит Мари. Проходя Королевский мост, он увидел шедшего ему навстречу молодого человека, лицо которого казалось ему знакомым и который действительно подошел к нему с уважением, смешанным с лестью, и спросил о его здоровье.

— Я — маркиз де Гриж, — сказал он, заметив, что Эмануил, узнав его, казалось, не мог припомнить его фамилии, — я имел честь быть вам представленным в опере бароном де Бэ.

— Помню, помню, — отвечал де Брион, дружески протягивая руку молодому человеку.

— Вы уехали в Поату, как и располагали, на другой день после того как я вас видел, — сказал Леон. — Могу ли я спросить, — продолжал маркиз, — как кончилось ваше приключение с прекрасной Юлией? Вы не поддались ей и все-таки уехали?

— С бароном де Бэ, в назначенный день и час.

— А она?

— Не знаю, ее я не видал еще, — и Эмануил взял направление к набережной Вольтера.

— Вы направляетесь в Сен-Жерменское предместье? — спросил де Гриж.

— Да, на улицу Святых Отцов.

— Если позволите, я пойду с вами, я иду на улицу Жака. Так вам никто и не говорил о Юлии? — прибавил Леон с удивлением, идя возле Эмануила.

— Решительно нет. Как видите, вы преувеличили немного и ее склонность, и ее виды.

— Но ведь еще не все кончено…

— Ошибаетесь, напротив, давно все кончено, — возразил де Брион с такою уверенностью, как будто хотел сказать: «Мне некогда заниматься подобными развлечениями».

— Вы, может быть, и правы, но она не из таких женщин, которые легко могли бы расстаться с подобным вам человеком. В вас она видела более чем любовника; через вас она выигрывала положение. Ловели — наложница де Бриона! Подумайте об эффекте, который бы произвела эта новость в Париже, как бы усилилась ее известность. Покинув ее, вы нанесли удар и ее сердцу, и ее самолюбию, ибо ничего нет удивительного, что она полюбила вас.

— Разве она говорила вам что-нибудь об этом?

— Я сам не видел ее с тех пор; я выехал из Парижа почти в одно время с вами и вот только что возвратился; но завтра будет опера, где она непременно будет, и я увижу ее. Не мешало бы узнать ее намерения и виды, трудно предположить, чтобы такой скорый разрыв не задел ее за живое; если она, как я думаю, намерена вести войну, то я хочу иметь честь изменить ей и предуведомить вас.

— Уверяю вас, — отвечал Эмануил, как бы обидевшись той важности, какую приписывали его поступку, — уверяю вас, что воинственное расположение Юлии Ловели не опаснее ее любви. Я был бы в отчаянии, если моя связь с нею сделается известною, а особенно когда подумают, что я считаю ее серьезною или помню о ней.

— Извините меня, — продолжал де Гриж, — я живу в мире тунеядцев, для которых такого рода приключения составляют события, и потому забываю, что, к счастью, вы не принадлежите к этому миру.

Разговор принял другое направление и перешел на охоту, лошадей и политику. Незаметно подошли к улице Святых Отцов. Эмануил остановился у дома № 7.

— Вы хотите сделать визит графу д’Ерми?

— Да, вы знаете его?

— Нет, хотя давно барон де Бэ хотел меня с ним познакомить, уверяя, что это весьма приятное семейство, и я не оставил еще желания быть ему представленным.

— Я с удовольствием представлю вас, и поверьте, что сдержу свое обещание лучше барона. Граф и графиня вернулись в Париж только вчера и скоро возобновят свои приемные дни; в один из них я заеду за вами.

— Право, вы слишком любезны, — отвечал Леон с поклоном, отдавая карточку де Бриону, который, простясь с ним, вошел в отель графа.

Граф уже встал.

— Вы были здесь? — сказал он с улыбкой, увидя Эмануила. — Отчего же вы не вошли?

— Вы еще спали.

— Разве вы не у себя дома?

Эмануил сжал руку д’Ерми.

— И точно, — сказал он, — я и то уже распорядился, как бы принадлежа вашему семейству, обещав прекрасному юноше, молодому маркизу де Грижу, представить его вам.

— Представьте, любезный друг, представьте; каждый, кто войдет ко мне с вами, — будет дорогим гостем. Вы останетесь у меня завтракать?

— Нет; я хотел вас видеть, я видел вас и теперь уйду.

— Вы вовсе не думаете о том, что говорите. Сердце ваше, любезный Эмануил, еще не изощрилось в политике и не умеет скрывать своих желаний. Дети проснутся и тотчас же выйдут.

— Когда вы так хорошо меня знаете, я останусь. — Сказав это, Эмануил сел возле графа.

— Завтра мы едем в оперу, — сказал граф, — графиня хочет доставить удовольствие Клементине, которая должна через два дня расстаться с нами и отправиться в Дре; если вы свободны, не хотите ли провести завтрашний вечер с нами?

— С величайшим удовольствием.

Уверяют, что есть предчувствия, предвещающие несчастья. Эмануил же, будучи таким же фаталистом, как и каждый, не подозревал, однако, что завтрашний вечер будет иметь огромное влияние на всю его жизнь.

VII

По приезде в Париж большая часть первой ночи прошла и для Мари в размышлениях и раздумье, но для нее неизвестность не существовала; она была уверена в любви своей к Эмануилу. Нравственная перемена, совершившаяся в ее жизни вместе с появлением де Бриона, не допускала на этот счет ни малейших сомнений. Оставленный ею замок казался ей печальным и скучным без Эмануила, она не понимала, как могла она до сих пор гулять в том парке, не предчувствуя даже, что когда-нибудь она вместе с ним будет отдыхать в его тенистых аллеях; наконец, его присутствие в любимых ею местах казалось ей необходимым дополнением ее счастья.

Ни одного слова любви не было еще произнесено между ними, но с того дня, как Клементина отказалась от предложения Эмануила, Мари поняла, что ее минутная холодность принудила его на такое действие; Мари раскаялась, и, чтобы вознаградить его за страдание, она тотчас же возобновила их прежние дружеские отношения и сделала это с таким женским тактом, что еще сильнее привязала к себе и его сердце, и его мысли. Между тем, она боялась возвращения в Париж. Она страшилась, что дела политики и прежние привычки опять овладеют совершенно любимым ею человеком и вытеснят из души его эту случайную любовь. Но наутро, когда она увидела его пришедшим к ним в 9 часов утра и потом воротившимся в 11, она еще более уверилась и думала: «Он любит меня».

Весьма естественно, что в чувствах Мари было достаточно гордости. Другой, даже более красивый, более общительный молодой человек не произвел бы на нее такого сильного впечатления; но Эмануил увлекал оригинальностью и знаменитостью, заслуженною его деятельностью. Отдать свою мысль и сердце такому человеку было для нее как бы делом предприятия, и, как она говорила Клементине, ей хотелось овладеть этой сильной натурой, которая до сих пор знала только одну борьбу на арене политических прений. Она достигла цели — Эмануил не принадлежал себе более. Как достигла она своей цели, она и сама не могла бы объяснить нам. Вверившись своему сердцу, она слушалась его и поступала так, как оно ей советовало.

Присутствие Эмануила в ложе оперы было для нее еще небывалым событием. Ей казалось, что все прочтут на ее лице выражение этого счастья, которым преисполнится ее сердце; что все угадают эту любовь, которую она зажгла в душе де Бриона, и что на другой день весь Париж только и будет повторять: «Де Брион влюблен».

Мари сообщила свои мечты Клементине и повторяла их беспрестанно. А Клементина начинала уже задумываться, зная, что послезавтра она должна расстаться с этой приятной жизнью, которою она жила два месяца, и возвратиться в провинцию, в пансион. Надо сказать, были минуты, в которые она не могла победить сожаления о своей минутной мечте, которой она так легко пожертвовала ради своей подруги. Представляя себе эту крошечную комнатку, которая ожидает ее у мадам Дюверне и где она будет совершенно одна, она не могла скрыть глубокой грусти, на которую Мари, дышащая счастьем, не обращала даже внимания.

— О, как мне будет скучно в Дре, — сказала ей Клементина.

— Бедная, — отвечала ей Мари, которая, лишь только тоска ее подруги выражалась словами, тотчас же начинала ей сочувствовать. — Хочешь, я поеду с тобою и проведу несколько дней у мадам Дюверне?

— Ты уверена, что я не приму твоего предложения. Могу ли я увезти тебя из Парижа в такое время?

— Я пожертвую для тебя Парижем.

— Может быть; но так ли легко пожертвуешь людьми, которые вернулись в него вместе с тобою?

Время было ехать в оперу. Вместо ответа Мари пожала ей руку. Ложа графини находилась прямо против сцены; к ней прилегала комната, в которой барон, когда только он бывал в спектакле, проспал по крайней мере не одно действие.

Приезд г-жи д’Ерми, двух девиц и де Бриона в одну ложу возбудил общее внимание. Все бинокли направились в их сторону, и Мари невольно должна была опустить глаза, едва удерживая биение сердца. Среди множества взоров, направленных на ложу графини, были и глаза нашей старой знакомки, Юлии Ловели.

— Это он, — проговорила она, узнав де Бриона, и бледность покрыла внезапно ее лицо.

— Посмотрите, — сказал ей Леон, который был с нею, — какие хорошенькие особы находятся в ложе графа д’Ерми.

Прибавим, что ложа Юлии находилась в бенуаре, и Леон мог быть виден только тогда, когда он сам этого хотел.

— Две довольно неважных пансионерки, — отвечала Юлия. — Он увидел меня, — прибавила она внезапно, — но он показал вид, что не заметил меня.

— Надобно бы узнать, кто такие эти девушки, — возразил Леон. — Они прелестны, в особенности блондинка.

— Что делает Эмануил у них в ложе? — спросила Юлия.

— То же самое, что и я в вашей; он в опере.

— Разве он знаком с семейством графа?

— И очень.

— Вы почему знаете?

— Он сам говорил мне об этом.

— А вы уже видели его, где бы это?

— Вчера, мы с ним встретились у Королевского моста.

— Говорил он вам обо мне?

— Он сказал, — отвечал небрежно де Гриж, — что вы очаровательная женщина.

— Вы несносны сегодня, милый Леон.

Леон, устремив глаза на одну ложу, казалось, не слыхал ни слова из того, что говорила его дама, и потому отвечал ей бессознательно.

— На кого вы так засмотрелись? — спросила она.

— На одну из этих девушек; она, точно, восхитительна.

— Что, вы уже начинаете восторгаться ею?

— Отчего же и нет? Я не видел доселе такой пленительной головки.

— Хорош комплимент, которым вы меня удостаиваете.

— Я уже давно не говорю вам их, они ни к чему мне не служат.

— А может быть, это новый способ ухаживать за мною?

— Право, нет, я и от этого отказался.

— И прекрасно сделали.

Они замолчали.

— Я думал, — начал Леон, — что у графини д’Ерми одна дочь.

— Любезный друг, вы надоели мне с вашим д’Ерми. Мать и отец ее вместе с нею, дождитесь антракта и ступайте просить у них ее руки, а меня оставьте в покое.

Юлия, видимо, была встревожена; но не Леон был тому причиной. По временам она смотрела на ложу, в которой находился де Брион, хотя и показывала вид, что смотрит в другую сторону. Де Брион был тоже не совсем спокоен. И точно, вид Юлии поражал его неприятно, не потому, чтоб он придавал какое-нибудь значение своей связи с нею, но тем не менее он хотел бы избегать случаев ее видеть. Он уселся в глубине ложи и утешал себя, глядя на Мари, счастливую и гордостью, и сердцем, ибо она смело могла сказать, что из всей массы зрительниц не было никого прекраснее ее и более любимой. Между тем Гризи пела восхитительно.

— Кто эта дама? — спросила Мари у своей матери, показывая взглядом на ложу Юлии, — она не сводит с нас своего бинокля. Ты знаешь ее?

— Нет.

— А ты? — сказала она, обращаясь к отцу.

Тоже «нет» было ответом графа.

— Она прелестна, браслет на ее руке так и горит бриллиантами; вероятно, желая показать его, она так лорнирует беспрестанно, — продолжала Мари.

Эмануил задрожал при мысли, что Мари могла узнать в этом браслете его подарок, а также и повод, по которому он был сделан; но он успокоился, подумав, и довольно основательно, каким образом и кто может доставить ей эти сведения.

Занавес опустился. Леон встал, чтобы выйти из ложи.

— Куда вы? — спросила Юлия.

— Пойду повидаться с де Брионом; он тоже вышел из ложи графа.

— Не приводите его ко мне.

— Не беспокойтесь, он и сам не имеет этого желания, я в этом уверен.

Леон, не будучи любовником этой женщины, не боялся ее и потому не имел причин щадить ее самолюбие.

— Вы меня оставляете? — сказала она.

— Нет, вот старый виконт де Самюль идет вам представиться.

— Я полагала, что он уж умер от старости.

— О, если б ему было суждено умереть только от этой причины, — возразил Леон, надевая шляпу, — то уже давно бы его не было на свете.

Леон встретил Эмануила в фойе. Де Брион, как и все, стоящие высоко в обществе и обращающие на себя внимание, охотно показывался на публике. Ему приятно было слышать, как его имя переходит из уст в уста, особенно в этот вечер, ибо целых два месяца он не был в Париже. Он прогуливался с графом, место которого около графини занял барон де Бэ.

— Я не предвижу случая более удобного, — сказал Эмануил, взяв за руку Леона. — Граф, позвольте вам представить маркиза де Грижа, который так давно желал познакомиться с вами; исполняя его желание, я тем более радуюсь, что отнимаю подобное удовольствие у барона.

Леон поклонился.

— Мы принимаем по четвергам, — сказал граф, — и я надеюсь, вы не откажетесь посетить нас; вы всегда застанете де Бриона подле графини.

Леон отвечал стереотипной фразой и поклоном.

— Мне бы хотелось по секрету спросить вас кой о чем, — шепнул маркиз Эмануилу.

— Граф, — сказал Эмануил, — позвольте мне оставить вас на минуту.

— У графини две дочери? — спросил Леон.

— Нет, одна.

— Блондинка или брюнетка?

— Блондинка.

— Я никогда не видел ее ни вместе с графом, ни с графиней.

— Неудивительно, она недавно приехала из пансиона.

— Она чудно хороша!..

— В самом деле?.. Брюнетка тоже прекрасна, — поспешил прибавить Эмануил.

— Это ее родственница?

— Нет, это ее подруга; она уезжает завтра.

— Мадемуазель д’Ерми мне больше нравится, а вам кто?

— Мне тоже, — проговорил Эмануил с невольной улыбкой.

— Кстати, я был в ложе Юлии, она не перестает говорить о вас. Вам не угодно ее видеть?

— Конечно, нет.

Они расстались: Эмануил пошел в ложу графини, Леон к Юлии.

— Блондинка и есть девица д’Ерми, я узнал это от де Бриона, — сказал Леон, садясь около Ловели, которая выразила свое нетерпение, услышав, что де Гриж толкует о предмете, так мало для нее занимательном.

— Только-то он и сообщил вам?

— И еще представил меня графу, который принимает по четвергам и у которого я могу всегда встретить Эмануила.

— Уж не принадлежит ли он к числу обожателей графини? Эти политические люди всегда имеют такие чудовищные связи…

— Я скоро узнаю истину, бывая каждый четверг у графа…

— Чтоб ухаживать за матерью…

— Не угадали, чтобы видеть дочь.

— У вас есть место в оркестре? — спросила Юлия.

— Разумеется.

— Так доставьте мне удовольствие, займите его, — сказала полушутя, полусерьезно Юлия, — я решительно не видала ничего несноснее вас сегодня.

И Леон вышел, поцеловав ее руку. Во время антракта он встал с места и, оборотясь спиною к сцене, последовал общему примеру молодежи, т. е. принялся рассматривать публику.

— Посмотри, — сказала шепотом Клементина, обращаясь к своей подруге и показывая ей на Леона, — видишь ли ты молодого человека, который послал улыбку той даме, о которой ты сейчас спрашивала.

— Вижу, так что же?

— То, что если б я могла выбрать себе мужа, то я, не колеблясь, вышла бы за него замуж.

— Я бы сказала, что у тебя дурной вкус; потому что он слишком хорош собою, чтобы мог быть порядочным мужем.

По окончании спектакля Леон проводил до кареты Юлию, которая приехала одна в оперу.

— Вы не позволите мне отужинать с вами? — спросил он.

— О, ни за что!

— Ну не сердитесь же! — прибавил он и удалился.

VIII

На другой день уехала Клементина, сопровождаемая Марианной, которая должна была ее отвезти к тетке, где Клементина могла провести еще несколько времени до возвращения в пансион. Нет надобности рассказывать, что отъезд ее сопровождался сожалением, поцелуями, слезами, обещаниями писать и клятвами вечной нерушимой дружбы.

Любовь — до такой степени эгоистичное чувство, что Мари почти обрадовалась отъезду своей подруги. Теперь уже никто не мешал ей отдаваться вполне тем мыслям, которые наполняют уединение любящей и любимой женщины. Мари не разбирала даже того ощущения, которое произвел в ней отъезд ее приятельницы: она помирилась с ним без усилий. Не станем же и мы следить за малейшими подробностями ее жизни, а пускай она сама расскажет нам о том состоянии, в котором была ее душа и ее сердце. Спустя несколько дней после отъезда Клементины, Мари получила от нее письмо следующего содержания:

«Милая подруга. Против моей воли, я ужасно скучаю, и ты этому невольная причина. Я провела три дня у моей тетки в Риевиль, в этом очаровательном уголке, тебе известном, где весною все домики похожи на корзинки, украшенные розами; но теперь розовые кусты отцвели давно, и в это время года наша скромная деревушка, хотя и походит еще на корзинку с цветами, но только цветы уже завяли. Тетка моя живет все еще в том же домике, в котором ты провела два или три праздника пасхи. Этот домик показался мне храмом уединения и печали, так что я тотчас же изъявила желание отправиться к мадам Дюверне. Это ты заставляешь меня желать этого, как единственного развлечения.

Сегодня утром я приехала в Дре. Здесь моя грусть сделалась еще невыносимее. В доме тетки ты провела несколько дней, тогда как здесь мы прожили с тобою годы. Я нашла мою комнатку в том же самом виде, как и оставила ее, но в продолжение многих часов я не смела войти в твою, так я боялась не найти в ней тебя. Наша старая кастелянша, которую мы прозвали «mére Jupon», отворила мне ее с таким равнодушием, как будто ей и в голову не приходит мысль, чтобы кто-нибудь мог обращать какое-либо внимание на подобные безделицы. Она предложила мне выбрать из них или ту, которую я занимала до вакансий, или твою. Я выбрала последнюю.

Каждый день мы говорим о тебе с мадам Дюверне. Она тебя очень любила: я заметила, как выступали на ее глазах слезы, когда я рисовала ей ту улыбающуюся будущность, которая, как я думаю, тебя ожидает.

Как все скучно здесь: деревья голы, виднеющиеся вдали поля — безлюдны. Твои голуби, кажется, тоже чувствуют твое отсутствие. Стало холодно, в саду сыро и потому рекреационное время проводим в классах, в пять часов уже темнеет, и я принуждена писать тебе при тусклом свете лампы. Что я буду здесь делать без тебя? Пиши мне, письма твои будут моим развлечением; пиши мне часто, всегда; говори мне о твоем счастье, напоминай обо мне твоим родителям. Жалеют ли они обо мне? Как приятно прошло для меня время в Поату, и как скоро оно прошло!.. Не понимаю, отчего жизнь показалась мне вдруг такою печальною. Мое сердце так полно тоски, как будто я в другой раз потеряла своих родителей. Я воображаю, что никогда более не вернется ко мне прежнее счастье. Не забудь своего обещания — венчаться в Дре. Я захвораю, если ты не сдержишь слово.

А де Брион?.. Здесь все интересуются тобой. Старик священник еще здравствует. Он в восторге — под его покровительством основывается женский монастырь, который будет воздвигнут на прелестном месте; у его подножия расстилается зеленая долина, в которой мы гуляли так часто.

Прощай, милая, добрая Мари; я не пишу тебе более, боясь наскучить; но зато прошу тебя написать мне предлинное письмо, собственно о себе самой. Преданная тебе Клементина Дюбоа».

Мари тронуло это письмо, перенеся ее в то время, когда, оставляя пансион, она воображала себя счастливейшею из женщин. Она ужаснулась этой быстроте, с какою прожила она три месяца; жизнь ее получила в это время цель и обусловилась бесконечным счастьем.

«Бедная Клементина, — подумала она, — я — причина пустоты твоего сердца и одиночества твоей жизни».

Под влиянием этой мысли она начала ответ Клементине; но молодое сердце девушки не умеет долго скрывать свои настоящие впечатления, и, как мы увидим, Мари скоро отдалась удовольствию говорить о самой себе и о том счастье, которое ожидало ее в будущем.

«Добрая Клементина, — писала она, — я получила твое милое письмо, но если бы ты и не описывала свои ощущения, я поняла бы их. Ставя себя на твое место, я чувствую эту тоску, которая овладела тобою, лишь только ты переступила порог нашего пансиона. К счастью, это ненадолго. Каждый вечер мы вспоминаем тебя, твою веселость, твою милую беспечность, твой приятный ум и прелестное сердце. Мой отец тебя действительно любит. «Клементина ангел, — повторяет он беспрестанно, — я постараюсь устроить ее счастье». Хорошо, что маман жива еще, иначе, я думаю, ты непременно бы сделалась моей мачехой.

Отчего твоей тетке так хочется, чтобы ты провела еще год в пансионе? Как ни умоляла я ее в последнем письме оставить тебя с нами — она не согласилась. Она говорит, что ты, не шлея состояния, должна, по крайней мере, вознаградить это совершенным воспитанием, на которое она рассчитывает, как на приданое. Неужели она думает, что жена должна служить мужу энциклопедией? Может быть, она имеет в виду сделать из тебя помощницу начальницы? И кажется мне, она ужасно горюет, что ты не знаешь греческого языка.

Я же скажу, что не твоя ученость заслужила внимание и расположение моего отца. Он заставляет иногда меня краснеть, меня, невежу, разумеется, сравнительно.

Эмануил бывает у нас каждый день. Я боялась, что по возвращении в Париж он изменит этой привычке, что весьма легко могло случиться. Удивляюсь, как у него достает времени трудиться; все вечера он проводит с нами. Я убеждена, что моему отцу известны наши чувства, и держу пари, что ты не совсем одинока в этом открытии. Одна маман ничего не знает; кстати, скажу тебе, она гораздо более ребенок, нежели я; у нее нет другого разговора, как о нарядах и о модах; она с восторгом ожидает балов, в которых мы должны будем участвовать, — о них-то она и толкует мне беспрестанно. Право, кажется, что ее уму и сердцу не более 16 лет.

Эмануилу, кажется, особенно нравится таинственность нашей любви. Он знает, что я люблю его, и красноречивый оратор разговаривает со мною только красноречивыми взглядами. Можно подумать, что все его знания не помогают ему найти слов для выражения того, что он чувствует и что хотел бы высказать; он как будто удивляется сам этим ощущениям и с удовольствием предается анализу каждого движения неопытной пансионерки, а между тем, нужно же, чтобы он высказался. Как бы ни были материальны брачное «да» и контракты, но они ведут к бесконечному счастью, так, по крайней мере, мне кажется. Это обыкновенный ключ, без которого не отворить дверей рая, по выражению софистов.

Приемные наши дни возобновились; они проходят довольно весело — музыка, танцы, болтовня… Жаль, что тебя нет с нами, милая Клементина!

Чуть-чуть не забыла тебе сказать: ты помнишь того молодого человека, которого указала мне в опере, сказав, что не отказалась бы за него выйти замуж? Ну, так он был у нас на последнем вечере. Эмануил представил его отцу; он очень мил и необыкновенно изящен. Мне бы очень хотелось его видеть посреди пансионного зала; он походил бы на голубую птичку в совином гнезде. Он долго разговаривал со мною; он говорит приятно и смотрел на меня, как на чудо.

Вчера я провела два часа наедине с Эмануилом. Я думаю, что это tête a tête — дело моего отца. Право, кажется, он нетерпеливее меня; ему так и хочется, чтобы де Брион объяснился поскорее. Я старалась, как и говорила уже тебе, отдалить по возможности такое объяснение, предпочитая мечту — действительности. Выйдя замуж, я буду счастлива; но это счастье слишком обще; теперь же я сама располагаю им, и почти никто не знает о нем; я упиваюсь им, когда хочу, и вызываю его по произволу; оно является совершенно чистым, никто не говорит о нем, и оно еще не перешло в действительность. Мое счастье не записано еще в книгу нотариуса и никого не пригласило еще на свадебный праздник. Никто, кроме тебя и, быть может, моего отца, не знает еще о нашей взаимной любви, но ваши оба сердца я считаю священным киотом, в который с доверением вложила бы все сокровища моей жизни. Мне стоит протянуть руку и моя мечта осуществится; но я думаю, что счастье вещь до того нежная, что я боюсь одним прикосновением сломать коронку этого цветка. Вчера, однако, я провела целых два часа, пролетевших как мгновение, с Эмануилом. О, как полны были они, хотя мы почти ничего не сказали друг другу!

Матушка моя одевалась; отец писал что-то, я была в своем будуаре. Эмануил вошел ко мне и сел у камина.

«Мне сказали, что здесь я найду графа», — сказал он, как будто хотел извиниться в этом посещении, и как будто оно нуждалось в извинениях. «Он сейчас придет, подождите немного», — поторопилась я прибавить, боясь, чтоб он не вышел тотчас же из моей комнаты. Более четверти часа мы сидели молча. Сколько слов было бы можно высказать, если б уста наши могли повторить все то, что говорили наши сердца.

Я вышивала, и глаза мои были опущены на работу; но я чувствовала, что Эмануил не спускал с меня своего взора. Наконец я подняла голову, и, взглянув на него, я увидела в глазах его слезы. «Что с вами?» — спросила я с таким выражением, как будто в одном слове хотела высказать все чувства, которые я к нему имела. «Что! — повторил он. — Я никогда не жалел так, как сию минуту, что у меня нет матери». — «Это почему, разве вы чувствуете себя несчастным?» — «Нет, но она сказала бы за меня все то, чего я не смею сказать вам». — «Ваше молчание высказало мне более, чем бы она могла сказать; не со мною вы должны говорить теперь, а с моим отцом». Яснее и понятнее высказаться было нельзя. Тогда он взял мою руку, пожал ее, поднес к губам, снял со своего пальца золотое кольцо своей матери и молча надел его на мой палец. Мы посмотрели друг на друга и долго молчали. Итак, моя добрая Клементина, я не сомневаюсь теперь, что детский хор Дрейской церкви скоро пропоет нам брачные гимны. Перед вечерней молитвой я всегда целую кольцо Эмануила. А между тем, я страшусь будущего — оно слишком хорошо.

Поцелуй мадам Дюверне; напомни обо мне нашему священнику и скажи ему, что я надеюсь в день моей свадьбы сделать маленькое приношение в пользу его монастыря».

В тот день, когда произошла описанная Клементиной сцена, де Брион, уходя с улицы Святых Отцов, повстречался с де Грижем.

— Куда вы? — спросил де Брион.

— Я иду с визитом к графине д’Ерми; а вы?

— Я только что оттуда.

— Г-н де Брион, — сказал Леон, пожимая его руку, — считаете ли вы меня достойным вашего участия?

— Конечно, — отвечал де Брион, — и если я могу чем-нибудь служить вам, то вы смело можете рассчитывать на мою преданность.

— Имеете ли вы какое-нибудь влияние на графа? Мне нужно ваше ходатайство.

— Граф меня очень любит — но… в чем же дело?

— Я скажу вам сегодня вечером, если вы мне скажете, где я могу вас видеть.

— Вы найдете меня дома, всегда готового принять вас.

— Благодарю, — сказал Леон, пожимая его руку, — благодарю. В девять часов я приду к вам.

Эмануил всю дорогу думал, желая угадать, в чем бы он мог быть полезным де Грижу, а маркиз около часа сидел у графини.

В это время Мари была в будуаре, она не хотела пойти в гостиную, которую Леон оставил более задумчивым, чем вошел в нее.

IX

С тех пор как Эмануил уехал из Парижа, не проходило ни одного дня, в который бы Юлия не разжигала своей ненависти к нему и жажды мщения. Она была из тех женщин, у которых время не уменьшает, а увеличивает страсти. Идея эта стала для нее привычкою, необходимостью, и надо было, чтобы рано или поздно идея любви или ненависти нашла свое применение. В свете говорили о ее ужасных возмездиях, которыми она преследовала тех, кто имел несчастье прогневать ее, а между тем, никого нельзя было обидеть так легко, как Юлию, потому что ни одна женщина не была так требовательна и взыскательна.

Целых три месяца она лелеяла эту мысль с непостижимым упорством и придумывала всевозможные способы к отмщению. Ее самолюбие, ее состояние — все вынуждало ее к этому.

Она сделалась любовницей Эмануила, так сказать, по обязанности, обещая министру в благодарность за его благодеяния сделать все, что могла, рассчитывая завлечь де Бриона в свои сети; хотя ей ровно ничего не стоило менять своих поклонников, но случаю угодно было, чтоб она встретилась с этим не совсем обыкновенным человеком, который овладел ее помыслами, поселил в ее сердце довольно сильное чувство, заставившее ее высказаться перед министром в своем разговоре с ним, который мы описали.

К тому же этот человек обошелся с ней, как с ничтожной женщиной; он заплатил ей за наслаждение, думая, что после этого он не мог считать себя ей обязанным. Как женщина, она была слишком оскорблена, чтобы могла забыть когда-нибудь виновника этого оскорбления; и с той минуты, как она прочла его письмо, она объявила ему вечную вражду. Но борьба была нелегка, в этом она убеждалась с каждым днем более и более, а это убеждение раздувало только жажду и желание мести.

Как мы уже сказали, Юлия имела друзей и знакомых во всех слоях общества. Многие, сами не зная того, служили ее целям, и, надо отдать ей справедливость, она достигала их самыми сокровенными путями.

Юлия возненавидела Эмануила до того, что готова была убить его и не удовлетворилась бы этим; нет, ей хотелось уничтожить то мнение о благородстве молодого пэра, которое предшествовало ему повсюду, — очернить безукоризненность его прошедшего, разбить его будущее. Ей хотелось лишить его всего, чем он дорожил и к чему имел почти религиозное уважение, — хотелось повредить ему во всем, даже в его сердечных привязанностях, если б они были у него. Долго и безуспешно она искала ту женщину, к которой могла бы предполагать расположение Эмануила, чтобы погубить ее в общем мнении, но, к счастью, она не знала за ним других отношений к женщинам, кроме мимолетных связей, с которыми он поступал точно так же, как поступил и с нею.

Однажды она спросила старого дворянина, земляка де Бриона и самого отъявленного противника мнений молодого пэра:

— Вы знавали отца де Бриона? Что это был за человек?

— Самый любезный, умевший любить и быть преданным.

— Не изменял ли он когда-нибудь Бурбонам?

— Никогда.

— А жена его?

— Была ангелом добродетели, покорности судьбе и милосердия.

— Не говорили ли чего-нибудь об ее интригах?

— И нельзя было: она любила одного мужа.

— Вы уверены в этом?

— До того, что, несмотря на то, что я не разделяю мнений ее сына, я убью первого, кто осмелится сказать хоть одно слово не в ее пользу. Наши поселяне имели к г-же де Брион святое благоговение.

Юлия обращалась ко всем, в ком настоящее положение де Бриона могло возбудить зависть, а не любовь; но все враги его говорили о нем с уважением. Она прибегла к его друзьям: но, странная вещь, друзья и враги отдали справедливость де Бриону. Между тем, справедливость других раздражала еще более Юлию; она с нетерпением ожидала его возвращения, надеясь, что тогда самые обстоятельства укажут ей образ действий. Она платила огромные деньги за статьи против него, которые упрашивала редакторов помещать в издаваемых ими журналах и которые Эмануил прочитывал, бывши в Поату; но он как человек, привыкший к подобным выходкам своих противников, не обращал на них никакого внимания. К тому же он менее всего подозревал Юлию участницею в этих проделках, а вдобавок каждый вечер, проведенный в семействе графа д’Ерми, слишком его вознаграждал за эти маленькие неприятности. Как человек прямодушный, он не мог не чувствовать себя оскорбленным этого рода клеветою. Он допускал право каждому разбирать и оспаривать свои действия, но негодовал на то, что в этих поступках он видел другие намерения, другие цели, в которых отвергали честность и искренность его борьбы и оружия.

Раз даже какой-то умирающий с голоду писака, получив от Юлии порядочную сумму, и, разумеется, согласно ее желанию, написал в какой-то газете статью, оскорбительную для памяти отца де Бриона. Эмануил тотчас потребовал удовлетворения за обиду, чего вовсе не ожидал негодяй, и вследствие этого, на другой же день, в той же газете явилось извинение, написанное самым унизительным для написавшего его слогом. Юлия прогнала этого сообщника и, видя, что ее нападки ведут только к прославлению ее неприятеля, выходила из себя от стыда и досады. Среди этого припадка ей доложили о приезде маркиза де Грижа; это было именно в тот день, когда он был с визитом у графини д’Ерми. По искаженным чертам лица, по страшной бледности молодой женщины легко было заметить, что с нею произошло нечто необыкновенное.

— Что с вами, прелестная Юлия? — спросил Леон. — Вы страшно бледны!

— Ничего, это вам так кажется, — отвечала она отрывисто, не желая вовсе быть откровенной относительно причин своего гнева.

— Вы чем-то раздосадованы? Быть может, я надоел вам своими расспросами?

— Не более обыкновенного.

— Благодарю за любезность. Хотите вы, чтоб я вас оставил? — спросил он снова.

Юлия подумала, что одной ей будет еще скучнее, и сказала:

— Можете остаться, если у вас есть что-нибудь интересного и нового сообщить мне.

— Увы! Я знаю одну только новость, которая для вас не может быть занимательною, — я влюблен.

— Действительно, для меня это незанимательно. Но кто же, однако, зажег в вашем сердце это новое чувство; уж не блондинка ли, которую вы видели в опере?

— Вы угадали.

— К чему приведет эта любовь вас?

— К чему же может она вести?

— Обыкновенно, к взаимности.

— Не всегда.

— Вы видели ее сегодня?

— Нет, хотя я и был с визитом у ее матери, это — очаровательная, умная, грациозная женщина.

— А, вот что! Кто же, мать или дочь, вас сводит с ума?

— Конечно, дочь.

— И вы начали ухаживать за нею?

— С такой девушкой этого не делают. И право, я не знаю даже, как и с чего начать.

— Как вы поступали относительно меня…

— О! Это далеко не одно и то же. К тому же, мои начинания с вами были, по-видимому, не слишком удачны, потому что вы меня отвергли; но у меня есть ходатай пред девицею д’Ерми — де Брион.

— Так он положительно друг их дома?

— Да, его там очень любят.

— А вы, вы любите де Бриона?

— От всей души.

— Не открылись ему в вашей любви к дочери графа?

— Нет еще, но не замедлю это сделать; я увижусь с ним сегодня же вечером.

— В последнее время не было ли у него какого-нибудь дела?

— Было с каким-то негодяем журналистом, которого он заставил просить прощения.

— Возьмите на себя труд сказать ему, что я очень беспокоилась на счет окончания этого дела, скажите же ему; а относительно ваших чувств к д’Ерми… думаете вы довести дело до конца, т. е. жениться?

— Боже мой! Что же удивительного в этом? Я так создан… да и что ж тут думать: такая богатая, благородная, прекрасная девушка не будет иметь недостатка в претендентах на ее руку.

— Но между ними немногие найдутся благороднее, извините, я хотела сказать, богаче вас.

— Справедливо, я растратил не более миллиона, другой еще остается, с тем, что она имеет, — будет довольно.

— И вы надеетесь, что отдадут ее за вас?

— Я не говорю этого, но я сказал, что буду искать ее руки, или правильнее, поручу де Бриону поговорить с ее отцом обо мне, о моем богатстве и моих намерениях.

— А если вам откажут?

— Я уеду отсюда, ибо в противном случае я могу влюбиться в нее до сумасшествия.

— Так это серьезное предприятие; какая у вас пламенная натура!

— А, вы начинаете жалеть уже вашу холодность относительно меня, — сказал де Гриж, улыбаясь. — Что ж, если вы раскаиваетесь, то поторопитесь, пред вами самый удобный случай.

— За кого вы считаете меня? — возразила Юлия.

Ее оскорбляло иногда это бесцеремонное обращение молодого маркиза, который не упускал случая мстить ей за потерянное время и напрасно брошенную любезность и ухаживание.

— Ну не сердитесь же, — сказал он, — я ухожу сию минуту.

— Что вы будете делать вечером? — спросила Юлия, вставая и приглаживая свои волосы.

— Я сказал вам, что буду у де Бриона. Если я рано уйду от него, можно ли зайти к вам пожелать покойной ночи?

— О, не беспокойтесь из-за таких пустяков, я не дорожу этим.

— Как очаровательна эта непринужденность наших отношений, — сказал Леон, целуя руку Юлии. — Мы ссоримся, как влюбленные. Прощайте же.

— Так вы пришли ко мне, чтобы рассказать только о вашей новой страсти?

— Да.

— Спасибо за доверенность. Пожелайте от меня всего лучшего Эмануилу.

— Разве вы не виделись с ним после его возвращения из Поату?

— Нет. Скажите ему, что я сержусь на него за это; и дайте понять ему, что приличие требовало бы оставаться нам друзьями.

— Что бы вы дали мне, если бы я привел его к вам?

— Все, что вы могли бы взять.

— Немного, — отвечал де Гриж, еще раз прощаясь с нею, — но тем не менее я употреблю все усилия, чтобы привести его. Вы любите его, можно ему это сказать?

— Не надо, это значит принуждать его прийти ко мне.

Юлия проводила маркиза почти до подъезда. Он сел в карету и уехал. Оставшись одна, Юлия невольно задавала себе вопрос: «А что если де Брион приедет?» Мысль эта волновала ее, и при каждом ударе звонка сердце ее начинало сильно биться. В 10 часов Леон вошел в ее спальню.

— Один! — проговорила Юлия, увидя его. — О, что с вами, милый Леон! — прибавила она, заметив, что лицо молодого человека хранило следы непривычной тревоги.

— То, что было бы и с каждым на моем месте, — проговорил Леон, едва не падая в кресло. — Я видел де Бриона… но знаете, что он сказал мне?

— Что д’Ерми уже невеста…

— Но знаете ли чья? Самого де Бриона!

— Его! — вскричала с какою-то дикою радостью Юлия. — Когда их свадьба?

— Через месяц.

— Так вот почему, — сказала с горечью Юлия, — он не хочет бывать в нашем дурном обществе.

— Без сомнения, — отвечал Леон, но отвечал бессознательно, как человек, углубленный в самого себя.

— А, господин де Брион! — проговорила Юлия Ловели. — Или я ошибаюсь еще раз, или вы теперь в моих руках!

X

Если бы кто-нибудь мог проникнуть в Юлию и увидеть, что происходило в ней после последней фразы, то был бы поражен зрелищем, столько же странным, сколько и любопытным. Но чтоб это зрелище могло занять зрителя, надобно, чтоб он так же, как и мы, знал бы намерения и идеи, какие были до сих пор у Юлии относительно маркиза де Грижа. Он никогда не церемонился с нею, и теперь, протянув обе ноги к решетке камина и склонив голову на руку, сидел, погруженный в глубокое и печальное раздумье, не имея силы расстаться, с мечтой, которая рушилась так же скоро, как и явилась.

Юлия молча наблюдала за ним некоторое время, казалось, она сама соображала, как поступить ей теперь в отношении Леона. Наконец, определив план своих действий, она подошла к нему, взяла его руку и голосом, которому придала материнскую нежность, сказала:

— Полно, друг, утешьтесь.

— Как! Вы жалеете меня, Юлия?

— Отчего же и не пожалеть вас?

— Это, кажется, не в вашем обыкновении. Впрочем, мое несчастье не так еще велико.

— Конечно, но потеря какой бы то ни было надежды всегда сопровождается страданием.

— И что это мне вздумалось влюбиться в девочку?

— Это пройдет!

— Следовало бы; а между тем я уеду из Парижа.

— К чему? Рассудок может вылечить вас скорее разлуки; тем более что вы не имели еще времени влюбиться серьезно. Общество ваших друзей развлечет вас, и вы забудете это ребячество — иначе нельзя и назвать ваше увлечение.

— Милая Юлия, я никогда не видал вас сострадательною.

— Потому что и я не видала вас никогда грустным. Вы думали, как и многие, что я похожа на всех подобных мне женщин, только немного умнее их. Вам и в голову не приходило, что в моем сердце есть нежные струны, которые могут отзываться и сочувствовать печали тех, кого я люблю. Так вы думали обо мне? Сознайтесь! Вы воображали, что если я противилась вашим желаниям, так уж и не люблю вас? Мужчины до сих пор считают это единственным доказательством расположения женщины. Действительно, я принадлежала людям, которые и вполовину не стоили вас; но вы ошибаетесь, думая, что вас удовлетворила бы та любовь, какою они совершенно оставались довольны. Было ли доказательством моего к вам равнодушия то, что я не любила вас так, считая вас умнее других! Мы вечно спорили, расходились, но встречаемся друзьями. Теперь, когда вы страдаете, я протягиваю вам руку и говорю: «Леон, могу ли я помочь вам? И если в состоянии хотя немного развлечь вас — располагайте мною».

Юлия проговорила эту тираду расстроенным голосом, в котором иногда слышались до того страстные порывы, что Леон с жаром поцеловал протянутую ему руку.

— Простите, дорогая Юлия, право, моя неудача раздражает меня против воли. Это пройдет скоро; впрочем, я готов избавить вас от моего присутствия — я уйду.

— Напротив, лучше останьтесь со мною; мы отужинаем вместе.

— Благодарю, мне не хочется есть.

— Может быть; я же привыкла ужинать, но не будучи в состоянии сидеть за столом одна, прошу вас, останьтесь. — Сказав это, Юлия позвонила.

— Подать нам ужинать, — сказала она вошедшему слуге.

Через минуту был подан ужин. Юлия села.

— Свадьба эта, без сомнения, была решена заранее в умах графа и де Бриона, — начала Юлия. — Я думаю, уезжая из Парижа, он уже имел это намерение.

— Нет, он не знал девицы д’Ерми, — отвечал Леон, — это дело завязалось в Поату.

— И он точно влюблен в нее?

— До безумия.

Юлия прикусила губы.

— Он вам все рассказывал? Я думаю, тут много чувствительного? — спросила она.

— Слушая его, я даже забыл, что говорил де Брион, так все казалось мне несходно с теми понятиями, которые я о нем составил себе.

— Так вот что! Де Брион человек твердый, серьезный, попался в сети ребенка… Орел пленен голубкой — это должно быть очень любопытно. Без сомнения, он просил вас сохранить в тайне это признание.

— Нет, он был очень мил; он говорил со мною, как с другом, заметив мне, что я первый, кому он поверяет совершенно новые для него ощущения.

— Разумеется, он с гордостью признавался вам в этом; он гордился, что мог внушить к себе такое чувство?

— Нимало. Он сказал: «Мария д’Ерми прекрасна и так достойна быть любимой, что если вы любите ее серьезно, то я понимаю ваши страдания; но, — прибавил он, — вы слишком мало знаете ее, чтоб это чувство могло глубоко запасть в ваше сердце. Вы молоды и потому увлечены гораздо более ее красотою, нежели ее нравственными достоинствами. Не сердце, но ум и чувствительность ваши играют во всем главную роль». Может быть, это и правда… но, во всяком случае, он счастлив…

— Разве счастье впервые посетило его вместе с этим чувством? — с намерением спросила Юлия.

— Я так думаю, — отвечал Леон с улыбкой, угадав мысль своей собеседницы.

— Вам нужно развлечься какою-нибудь связью, милый Леон, — сказала она, вставая из-за стола и садясь возле маркиза.

— Да где ж я найду женщину, которая походила бы на прекрасную д’Ерми?

— Как знать? — сказала она, позвонив опять. — Убрать это, — продолжала она, обращаясь к вошедшему слуге, — мне не нужны ни ты, ни горничная — скажи швейцару, чтобы никого не принимали.

Леон посмотрел с удивлением.

— Вас пугает наше уединенное положение? — спросила она Леона.

— Напротив, я слишком счастлив…

— Не считаете ли вы необходимостью принуждать себя быть любезным, чтоб успокоить совесть?..

— К чему это послужило бы? Вы не любите меня.

— Кто же виноват в этом?

— Конечно, вы.

— Я? Напротив, я всегда была расположена любить вас, — возразила Юлия, снимая рукавчики. — Потрудитесь расстегнуть мне платье.

— С удовольствием. Вы собираетесь лечь спать? — спросил он, окончив предложенную ему работу, намереваясь уйти.

— Разве вы боитесь увидеть в постели женщину?

— Нет; но мое присутствие может помешать ей исполнить свое намерение…

Юлия сняла платье и бросила его на кресло. Она подошла к камину, и отблеск пылавшего огня озарил прелестные формы ее груди, на которые Леон смотрел против своей воли. Плохая действительность может заставить иногда забыть самую лучшую мечту.

— Увы! — проговорил он, не сводя глаз с ее прелестной груди.

«Как видно, — подумала Юлия, заметив смущение и трепет Леона, — каждым из мужчин можно овладеть одним и тем же…» Потом она подошла к кровати и улеглась.

— Ну, — проговорила она, — сядьте около меня и потолкуем.

— О чем могу я толковать в эти минуты? — возразил Леон.

— О том же, о чем говорили.

Леон молчал.

— Который час? — спросила Ловели.

— Одиннадцать.

— Уже! — воскликнула она.

— Приятно слышать…

— Что же, разве я когда-нибудь скучала с вами?

— Да, в этот вечер я глуп до бесконечности.

— Иначе и быть не может, вы влюблены, это пройдет; знаете ли, — продолжала она, — если вы теряете очаровательную супругу, то и девица д’Ерми теряет самого милого мужа.

— А я вам скажу, — возразил Леон, взяв руку Юлии, — что если де Брион приобретает очаровательную женщину, женясь на Мари, то теряет восхитительнейшую любовницу, отказываясь бывать у вас.

— Я не так честолюбива, чтобы могла сравнивать себя с девицею д’Ерми.

— Вы прекраснее ее…

— Нет, начать с того, что мне уже не 16 лет. Разве я была кем-нибудь так любима, как Эмануил любит этого ребенка? Я имела любовников, но не знала любви. А между тем, я еще молода и хороша собою и так же, как другие, имею душу и сердце. Я чувствую в себе еще способность полюбить человека, который бы приблизился ко мне без посторонней мысли и который в моей любви видел бы не одну чувственность и негу; человека, который бы любил меня для себя, а не для меня, который бы не считал себя обязанным платить за мои ласки и которому я могла бы сказать то, чего до сих пор я не смела никому поверить, — мои мечты, мои сладкие и отрадные воспоминания детства, они умрут под пеплом моей истлевшей жизни. Да, — продолжала она, сжимая руку Леона, — я чувствую, что могла бы сильно любить человека, который бы меня понял…

— Еще есть время…

— Увы, нет! А между тем, три месяца тому назад я думала, что это возможно. Признаюсь вам, я думала, что Эмануил будет любить меня. Никогда я не встречала более пылкого человека и более способного встревожить чувство и ум женщины; а он не любил меня… Что же было бы, когда бы в нем действительно кипело это чувство? О, девица д’Ерми будет счастлива! Немного времени я провела с человеком, который будет ее мужем, и вот каждый день одно воспоминание об этом жжет и волнует мне душу…

Юлия говорила это с намерением; расчет ее был безошибочен. Леон почувствовал внезапно, как ненависть к де Бриону проникла в его сердце, и картина любви Мари и Эмануила представилась его воображению. Юлия посмотрела на него пристально; казалось, она хотела прочесть все, происходившее в его душе.

— Теперь, — сказала она, — я не удерживаю вас более.

— Это значит, вы гоните меня.

— Нисколько; но, быть может, вас кто-нибудь ожидает?

— Меня некому ждать; не вы ли сами ждете кого-нибудь?

— Вы забыли, что я приказала всем отказывать.

— Так, значит, вы совершенно свободны?

— И давно; после Эмануила я никому не принадлежала; я не могла встретить человека, который бы стоил его!

Леон молчал.

— Однако, — начал он, — вы не в состоянии же будете так жить долго. Не будь я так ничтожен в ваших глазах, я бы предложил вам себя…

— Вы последний из всех, кому бы я предалась.

— Что породило в вас такое сильное отвращение ко мне? — спросил он, оскорбляясь, против воли, этим ответом.

— Это происходит вовсе не вследствие отвращения, а от боязни.

— Я вселяю в вас чувство страха? Объясните мне это.

— Очень просто. Я легко могу глубоко и страстно полюбить вас, и этот страх был единственной причиной моего отказа.

— Вы просто смеетесь надо мной.

— Нимало. Я вам сказала, что я более других способна полюбить. Принадлежа вам, я могу быть весьма несчастна. Вы молоды, следовательно, нельзя рассчитывать на наше постоянство. Нет, нет! Я не хочу вас… к тому же вы говорите о любви своей ко мне, когда не прошло еще и часа, как говорили о ваших страданиях по другой. Верить вам было бы с моей стороны глупо.

— Юлия, понимайте, как хотите, но клянусь вам, что в вас я вижу единственную женщину, которую я мог бы еще любить.

— Хотите ли знать, что заставляет вас так думать?

— Говорите.

— Желание отомстить де Бриону, полагая, быть может, что он думает еще обо мне.

— Отнюдь нет! Я даже убежден в противном.

При этих словах Юлия побледнела.

— Послушайте, — проговорила она, — поклянитесь мне, что у вас нет никаких связей. Признайтесь, что, кроме девицы д’Ерми, вы никого не любили.

— Клянусь — это правда!

Юлия молчала.

— Ну? — спросил Леон, приближаясь к ней.

— Нет, нет, решительно я не хочу, уйдите отсюда.

— Кто же будет знать? — прошептал Леон.

— О, не это останавливает меня; напротив, принадлежа вам, я не хотела бы скрывать этого, я бы гордилась вами; но этого не может и не должно быть!

И говоря так, Юлия жала руку Леона, желая дать понять ему, что она как бы с усилием противилась увлечению.

— Итак… — проговорил Леон, опускаясь на колени и кладя свою голову на плечо Юлии.

— Три месяца, — возразила она, — в продолжение которых, клянусь вам, никто не прикасался даже к моей руке — хотя, — прибавила она, — это стоило мне величайших усилий… я молода еще, и в жилах моих кипит итальянская кровь.

— Так пусть я буду первым, — сказал Леон, — и если завтра вы почувствуете, что не можете любить меня, вы мне скажете это откровенно.

— На это-то вы, быть может, и рассчитываете всего более.

— Не грешно ли вам так думать, — сказал он тоном упрека и будучи сжигаем огнем желаний.

Он сам обманывал себя, когда думал, что чувствовал себя способным любить эту женщину.

— Я вас замучу ревностью, — сказала она.

— Я не отойду от вас. — «Да и то, — подумал он, — ведь глупо, если я уеду». — Ну, милая Юлия, — прибавил он твердо, обвивая ее руками, — полюбите меня.

— О, как трудно оттолкнуть вас! — возразила Юлия. Глаза ее горели страстью, и притворная дрожь пробегала по ее членам.

— Оставьте меня, оставьте, говорю вам — я позову людей.

И, соскочив с кровати, она бросилась к сонетке; но в эту минуту Леон схватил ее на руки.

Если бы не то состояние страсти, которое затмевало рассудок маркиза, он мог бы вспомнить, что Юлия нарочно удалила своих людей, которых теперь она звала бы напрасно. Леон вышел от нее на другой день в полдень.

В этот же почти час Мари писала Клементине:

«Эмануил только что ушел от нас. Наконец он просил моей руки. Через две недели я буду его женою; я слишком счастлива — молись за меня».

XI

Две недели спустя после рассказанного нами события, в городе Дре, в церкви святого Петра совершилась трогательная и торжественная церемония. Весь город собрался посмотреть на молодых, потому что невеста была известна всем и каждому. Само небо как бы улыбалось счастью новобрачных, и обыкновенно холодный и дождливый декабрь был тих и приятен.

Многие, прежде нас, описывали счастливые браки, а потому мы не будем входить во все подробности настоящего. Церковь, полная народа, цветы, пение, улыбки, пожелания согласия и любви новобрачным — все это уже слишком известно. Престарелый священник, уже знакомый нам, совершил обряд бракосочетания; глаза его были полны слез умиления, так он был тронут желанием молодой девушки обвенчаться в той же самой церкви, которая была свидетельницею ее первой исповеди. Клементина сияла радостью, она была счастлива. После обедни Мари вручила священнику десять тысяч франков.

— Это на ваш монастырь, — сказала она ему.

— Благодарю вас, дитя мое, — отвечал старец, — но вы можете сделать в его пользу еще более: это — молиться за тех, которые придут под сень его, и Бог благословит их, ибо ваша молитва — молитва ангела.

Де Брион пожертвовал с той же целью равную сумму, и мы предоставляем читателю судить о тех толках, которые были вызваны щедростью новобрачных. Мадам Дюверне присутствовала на этом празднестве вместе со старшими девицами ее заведения. Казалось, ни одно сердце не могло вместить в себя всей радости и восторга, которыми был полон этот день. Бедные воротились богатыми на неделю, и все эти подаяния были сделаны молодою с таким добродушием и деликатностью, что ни одна рука не совестилась принять их.

Де Брион подошел к Клементине и сказал ей:

— Итак, этот день, кажется, доставил вам немалое счастье?

— Да, — отвечала она, — тем более, когда я вспомню, что Мари много мне обязана; не принимайте этих слов за упрек, — прибавила она, краснея и улыбаясь.

— Я знаю все ваши действия, дитя мое, позвольте мне так вас называть, и один Бог видит, как я вам за него благодарен. Позвольте мне, как отцу, как другу, предложить вам что-нибудь на память о сегодняшнем дне. То, что я предлагаю вам, выше всякой цены в моих глазах, потому что эта вещь осталась мне от моей матери; да ведь вам и можно предложить только то, что дорого сердцу, хотя мне и хотелось бы, чтобы вы остались им совершенно довольны. Возьмите же этот футляр — дайте мне обнять вас, как сестру, и поверьте мне, что этот день останется мне памятен навеки. Я не решался лично подарить вам эту драгоценность, но Мари, г-жа де Брион, — прибавил он с неописуемой улыбкой, — этого непременно хотела.

— Хорошо ли я поступила, моя добрая Клементина? — спросила Мари, которая вошла в конце этого разговора и бросилась в объятия своей подруги.

Молодые девушки обнялись, и слезы волнения текли по их щекам. Клементина держала в руках подарок, но не решалась раскрыть его, хотя любопытство сильно подстрекало ее. Мари заметила это, взяла футляр, раскрыла его и, вынимая изумрудную, украшенную бриллиантами брошку, пристегнула ее к корсету Клементины. Клементина была ослеплена; ей хотелось непременно выбежать на улицу со своим украшением, чтобы показать его всем и чтобы блеском его ослепить каждого, кто взглянул бы на ее брошь, стоящую тридцать тысяч франков.

Почтовые кареты были готовы к четырем часам пополудни; граф, графиня, Эмануил и его молодая супруга отправились в Париж. Эмануил и его жена были вдвоем в своей карете. Кто хочет знать, что было между ними, о чем говорили они, — пусть догадывается или припоминает.

XII

Есть явления, которые невозможно описывать. Мы говорим только о том, что нам доступно и возможно сообщить читателю; но нет никакого сомнения, что новобрачные любили друг друга. Эмануил отдал этой любви всю свою молодость, энергию, честолюбие. Когда кто-нибудь, подобно ему, дожил до его лет не любя и потом испытывает это чувство впервые, то оно обыкновенно переполняет сердце, и, как скупой, который вдруг превращается в расточительного, человек не жалеет восторгов, которые накопились в нем и которым он не давал выхода. Де Брион сделался для своей жены тем, чем он должен был быть для своей любовницы; он проводил целые часы у ее ног, любуясь ею, целуя ее, переливая, так сказать, свою жизнь в Мари, которая, отдаваясь вполне этой прелести нового своего положения, платила взаимностью. Ее душа была так невинна, так молода, так наивна, как только может быть душа редкой, истинной девушки! И чиста была книга ее жизни: в ней не было ни одной мысли, которая могла бы назваться порочною, — ни одного поступка, который имел бы хоть тень неблагородства, — ни единого слова, которого нельзя было бы повторить во всеуслышание. Эмануил с торжеством перелистывал чистые страницы этой книги, вписывая на каждой из них свое имя, а нежная, любящая Мари отдавалась все более и более осуществлению своих мечтаний.

Много толков наделала эта свадьба в Париже, и появление в свете новобрачных было ожидаемо с нетерпением. Но они не показывались; они не хотели, подчинившись условиям света, нарушите свое очаровательное существование; они предпочли оставаться у себя дома, наедине, делясь и счастьем и наслаждением.

— Когда я почувствовала, что люблю тебя, — говорила Мари, сидя у ног Эмануила и склонив голову на его колени, — а это было в ту минуту, когда мы посетили твой маленький замок и когда я увидела за альковом твоей кровати портрет твоей матери, я не знала еще, чей это портрет, а ревность невольно запала в мою душу; говорят, это чувство не может проявиться без любви.

— И несмотря на то, ты заставляла меня страдать, — возразил Эмануил. — О, если бы ты могла знать, что вынес я, когда ты дала мне почувствовать, что наши отношения становятся слишком близкими и что надобно…

— Это потому, что я любила тебя и боялась не быть любимой тобою — и к тому же еще ты хотел жениться на Клементине. Ну что если б она не отказалась?

— Мы бы обвенчались.

— Но что бы было тогда со мною? Мне кажется, я бы умерла. Не лучше ли было бы откровенно высказаться; как иногда глупеет тот, кто любит! А как я плакала в тот вечер, когда Клементина, веселая и счастливая, говорила мне о твоем желании… Боже мой, как плакала я!

— Отчего же ты не открылась ей?

— К чему было разбивать ее счастье, без всякой надежды составить этим свое? Я думала, что ты ее любишь…

И долго говорили они в том же тоне, передавая друг другу прошедшие впечатления.

Мы сказали, что всех занимала их свадьба, тем более что, женившись, Эмануил решительно не показывался в палате. Никогда еще не было такого во всех отношениях прекрасного соединения двух лиц, и никогда, казалось, столько счастья в будущем не обещал союз их. Эмануил и Мари, забыв обо всем их окружающем, жили друг для друга. Мари утешало ее положение — ребенок сделался женщиной; она была еще так молода, что смотрела на свое замужество как на какую-то неведомую ей, но прелестную забаву. А между тем переписка ее с Клементиной продолжалась.

«Милая Мари, — писала ей Клементина, — я оставила пансион и вот теперь сижу уже около моей тетки. Жить долее в пансионе мне сделалось решительно невозможно.

В маленьком нашем домике, в Риевилле, есть квартирка, которую ты могла бы занять с де Брионом, если весною ты согласишься с ним прожить хотя одну недельку около твоего друга, который не перестает о тебе думать и половину сердца которого ты унесла с собою в последнее наше свидание.

Однако я не скучаю; ты знаешь, что для этого не много нужно. Но чтобы не смеяться надо всем тем, что я здесь вижу, надо, чтоб истинная грусть наполняла душу. Тетка не скрывает от меня, что она взяла меня из пансиона с тем, чтобы выдать замуж. И точно, искатели моей руки уже явились — но какие искатели! Сын сборщика податей уже делал мне предложение, — он глуп до невероятности, но зато имеет с лишком сто тысяч франков, почему и воображает, что если бы продавали Париж, то и его он мог бы приобрести на эти деньги; лишь только я являюсь куда-нибудь, он устремляет на меня свои большие глаза и погружается в созерцание; в эти минуты мне всегда хочется слышать что-нибудь до того печальное, чтоб я невольно заплакала, а иначе я не в состоянии удерживаться от смеха; он играет на флейте и поет кое-какие романсы. Здесь только и говорят о его победах.

Есть тут и такие, которые ухаживают за мною и хотят приобресть мое расположение прежде, чем мою руку. Любезности, адресованные мне, — весьма любопытны. Эти господа, зная, что я живу одна с теткой, не стесняются писать мне письма, наполненные такими забавными выражениями, какие только может породить уродливая фантазия провинциалов. Посылаю тебе некоторые из них, как образчики, по которым ты можешь судить об умах нашей молодежи. Я произвожу сильное впечатление, и меня все принимают с восторгом, тем не менее я нашла здесь и порицателей, а особенно порицательниц; это — отцы и матери, обремененные неуклюжими дочками, у которых мое присутствие отбивает поклонников; они осуждают и стараются отдалить от меня тех, кто вздумал бы сделать мне предложение. Признаюсь откровенно, я сама усердно помогаю им в таком образе действий, и ничего не предпринимаю, чтобы завлечь кого бы то ни было.

Наконец, милая Мари, надо сказать, что если ты всегда счастлива, то я всегда весела; если тебе есть кого любить, мне есть над чем смеяться. Значит, ничего не изменилось ни в твоей, ни в моей судьбе — а потому и мы не должны изменять нашей дружбе. Как только что-нибудь случится со мною замечательное, я тебе сообщу о нем тотчас».

На это письмо Мари отвечала в том несколько поучительном тоне замужней женщины, которая считает себя уже рассудительною, как будто рассудок есть уже непременное следствие замужества.

«Милая Клементина, советую тебе подумать, прежде нежели решиться выйти замуж; не полагайся на вероятность, но старайся предусмотреть будущее — это главнее всего. Я счастлива, и потому-то именно мне хочется, чтобы такое же счастье было и твоим уделом; ищи таких достоинств сердца — не оцененных прежде, но оцениваемых после замужества.

Де Брион все тот же относительно меня; да, милый друг, я счастлива, слишком счастлива, и сознание, что я скоро сделаюсь матерью, еще более увеличивает это счастье. Ты не знаешь еще, но, может быть, скоро и тебе будет понятно, что за неземное блаженство заключается в этом слове; не можешь ты вообразить себе эту радость, с какою можно сказать себе: «Скоро новое существо будет обязано мне жизнью, будет любить меня, потому что это дитя моей любви и моего сердца». Как только я объявила мужу, он не оставляет меня ни на минуту. Ничего нет трогательнее, как видеть ту нежную заботу, которою он окружает меня. Он берет меня на руки, как ребенка, чтобы перенести из комнаты в карету; все мои желания, даже капризы, исполняются прежде, нежели я успею их высказать. Как часто, когда он занят, а я сижу возле него, вышивая или работая, как часто я замечаю, что он долго и с восхищением смотрит на меня, потому что любовь его ко мне заставляет его находить меня гораздо лучше, чем я на самом деле; если бы ты прислушалась к нашим мечтам о будущем, ты так же бы рассмеялась здесь, как смеешься у себя в провинции. Мы, кажется, перешли пределы возможного; ибо, вспоминая все страдания, которых хотя я и не была свидетельницею, но по крайней мере о которых я слыхала, — я невольно сомневаюсь, чтобы наше блаженство было вечно, а между тем, нет причин, чтоб оно прекратилось, ибо мы любим друг друга, кажется, еще сильнее, основательнее, чем в первый день нашего брака.

Это заставляет меня верить, что я никогда не перестану любить Эмануила, что никогда в уме моем не будет иной мысли, кроме мысли о моем муже. Без него для меня не может быть ни праздника, ни удовольствия, но и им я готова предпочесть наши вечерние беседы в уютной комнатке, у нашего камина, когда вдруг он отрывается от своей мысли, я от работы, чтоб улыбнуться друг другу, чтобы переброситься несколькими словами. Тогда он оставляет свое место, садится у ног моих и проводит целые часы в таком положении. Так мы слышим, как стихает городской шум, видим, как засыпает город, в котором для нас нет ничего привлекательного, и на движущиеся толпы мы смотрим без участия, не имея в них никакой надобности. Видим, как пустеют улицы, настает ночь, и кажется нам тогда, что в целом мире ничего нет, кроме нас и нашей любви. Я не знаю, куда и откуда идут эти вечерние прохожие, но жалею их, если ночь застает их одинокими, если нет для них сердца, которое было бы для них вселенной в часы уединения.

Через год мы намерены отправиться посмотреть Рим, Неаполь, Венецию… все эти райские уголки, которыми так богата Италия. Какая очаровательная поездка, особенно с любимым человеком! Увидеть места великих деяний, хранящие следы благости и гнева Творца, увидеть их под влиянием ума и сердца Эмануила, пройти с ним по следам страстей прошедших веков, надышаться воздухом, полным благоухания воспоминаний, наслаждаться видами неаполитанского неба, упиваться звуками венецианских баркаролл, восторгаться величием Рима и быть постоянно с ним — вот счастье, и это счастье будет мною изведано. Есть истинная поэзия, которую можно понять только тогда, когда любишь. Помнишь ли ты, еще будучи в пансионе, мы переводили Шекспира? Правда, мы понимали, что он прекрасен, но ко многому мы оставались нечувствительными; это оттого, что те струны сердца, которые могли бы сочувствовать ему, не были еще оживлены прикосновением любимой руки. А теперь по целым часам, по целым дням я читаю моего Шекспира, того самого, который был еще у меня в пансионе, и мне кажется, это совершенно новая для меня книга. Я ставлю себя то на место Жюльеты, то Офелии, то Дездомоны; мне понятны страсти, кипевшие в душах этих прекрасных и чистых созданий. Я понимаю их любовь, потому что люблю сама; я постигаю их мысли, потому что они тождественны моим. Эти создания кажутся мне более чем прекрасными; они мне кажутся истинными. Иногда я отдаю книгу Эмануилу и слушаю его чтение; тогда являются передо мною настоящие Отелло, Гамлет, Ромео. Я угадываю по звукам его голоса, что он душою понимает поэта, что его душе знакома и ревность Мора, и мечтательность Гамлета, и пылкая любовь обожателя Жюльеты. Читая эти вещи, я сомневаюсь, чтоб их мог написать простой смертный, и кажется мне, что слово «Шекспир» — не что иное, как вдохновение.

О, я понимаю увлечение тех девушек, которые губят себя чтением подобных книг, потому что они не имеют другого истолкования их значения как свое собственное понимание. Они восторгаются каким-нибудь из этих типов, которых, к несчастью, они воображают олицетворенными в первом попавшемся им человеке, и позволяют воображению заменять действительность сердца, в этом-то и заключается их громадная ошибка.

Быть может, милая Клементина, письмо мое покажется тебе скучным, но я привыкла считать тебя сокровищницею моих ощущений и моих мыслей, и вот, высказав тебе их, я прибавлю только, что первая и последняя из них постоянно одна и та же: это — что я всегда люблю тебя».

«Итак, прелестная Мари, — спустя некоторое время писала ей Клементина Дюбоа, — я положительно выхожу замуж. Ты советовала мне дорожить более всего качествами сердца — я следую твоему совету. Молодой человек с голубыми глазами, ты знаешь, тот, что играет на флейте, решительно лучше всех из целого города. Он добр — мне говорили о некоторых его истинно добрых поступках — и действительно он любит меня. Бедный молодой человек! Он целые вечера сидит за вистом с моей теткой, а тебе известно, что это уже с давнего времени считается единственным доказательством любви к племянницам. Признаюсь, меня такое доказательство трогает. К тому же, говоря откровенно, я успела решительно изменить его. Прежде он являлся роскошно одетым, но без вкуса; он носил бороду, приличную, может быть, военному костюму, но уродливую для гражданского платья. Однажды я высказала мнение об одежде человека, ставшего моим мужем, и через два дня он явился к нам, одетый, в строгом смысле слова, по высказанной мною форме, с подстриженной бородой, с прической, правда, немного изысканной, но ведь всего же вдруг нельзя требовать; словом, его почти узнать нельзя. Тебе понятно, что женщина не может остаться равнодушной при виде такого повиновения ее прихотям, и я думаю, что скоро сделаюсь госпожою Барилльяр.

Ты знаешь, я не взыскательна. Соединив то, что есть у нас и что останется ему после отца, мы будем иметь до 12 тысяч ливров годового дохода, следовательно, будем в состоянии приезжать месяца на три в Париж, если не вздумаем остаться в нем навсегда, ибо и во мне начинает проявляться честолюбие, да и ты, признаюсь тебе, составляешь главную причину таких замыслов. Одно немного огорчает меня, это его фамилия — Барилльяр, и еще, на беду, Адольф, но, говорят, не в имени счастье. Однако он принадлежит к прекрасному семейству. Отец его весьма умный человек, и, уверяю тебя, ум его далеко не дюжинный. Так что я рассчитываю выйти замуж за сына и беседовать с отцом. Старик бывает иногда у тетки, и мы начинаем с ним бесконечные рассуждения. Он был свидетелем первой революции, а ты знаешь, сколько любопытного в рассказах людей, видевших великие события.

Помоги же мне, милая Мари, советом, как уже замужняя женщина и как друг. Мне кажется, что в этом человеке я найду искреннюю и продолжительную привязанность, — более мне ничего не нужно. Главное, чтобы мои желания исполнялись беспрекословно, на это я могу надеяться, а я со своей стороны постараюсь сделать его счастливейшим из смертных. Разумеется, я никогда не буду пламенно любить его, но буду питать к нему дружбу и уважение, потому что он добр. Итак, решено; я выхожу замуж, но я заставлю его подождать согласия, ибо нисколько не мешает заставить желать себя как можно долее.

Провинциальные города поистине составляют интересный предмет изучения. Ухаживание за мной этого молодого человека разделило всех, кому нечего делать, на два враждебных стана. Одни бранят меня, хотя и не знают вовсе, другие покровительствуют, хотя ни разу не видели меня в глаза, и все это потому только, что подозревают меня в кокетстве с Барилльяром, который составляет тайный предмет желаний всех матушек. Но надо тебе признаться, я пошла наперекор здешним привычкам и этим нарушила однообразие, царствовавшее здесь до моего прибытия. Когда я вошла в мою комнату, то в ту же минуту велела сорвать со стен старинные обои и оклеить их точно такими же, какие я видела у тебя в доме в той комнате, которую я занимала. Мало-помалу я переменила все в доме тетки. На меня стали нападать за эту роскошь, обвиняли в безнравственности, но я не обращала внимания. Теперь эти лишние издержки и составляют главный предмет порицаний. Говорят, что с моим ограниченным состоянием я скоро умру с голоду, если не образумлюсь вовремя; но я так же мало смотрю на подобные предсказания, как и на прежние нападки.

Пиши мне чаще, милая Мари, а то под предлогом своего счастья ты забываешь меня».

Клементина имела право сказать это, ибо Мари действительно писала ей очень редко. Правда, она могла писать ей только тогда, когда оставалась одна, что случалось нечасто; не занимаясь более политикой, Эмануил не оставлял свою жену почти ни на минуту, следовательно, время, которое Мари посвящала письмам, было, так сказать, украдено у ее мужа, и в продолжение первых месяцев дружба и политика уступали место любви, однако на последнее письмо Климентины Мари тотчас же отвечала.

«Бесценная Клементина, ты просишь моего совета? Выходи замуж; брак составляет счастье, когда соединяющиеся лица любят друг друга. Выходи за Адольфа Барилльяра, потому что он находится под рукою, и переезжай в Париж; ты этого желаешь, а тем более еще, что твоя воля будет законом для твоего мужа.

Вчера Эмануил открыл мне, что Маркиз Леон де Гриж, тот молодой человек, на которого ты указывала мне в опере, влюбился в меня, и, зная, что Эмануил любим моим отцом, он просил его помочь ему получить мою руку. Это-то обстоятельство и ускорило де Бриона просить моего отца дать согласие на брак мой только с ним, а не с де Грижем, про намерения которого он не сказал даже отцу моему ни слова. Де Гриж очень красив, но какая разница между ним и моим мужем! После нашей свадьбы он не решается показываться ни у моего отца, ни у Эмануила, хотя и был другом последнего. Он глупит; Эмануил слишком уверен во мне, чтобы ревновать. Это обыкновенное явление, что молодой человек, желая жениться, встречает препятствие в исполнении своих желаний, а в особенности еще, когда делает предложение девушке, которая давно уже невеста другого. Кажется, в этом нет ничего унизительного.

Я до сих пор ничего не говорила тебе о моем отце, а между тем ты не можешь вообразить, как он меня любит. Я составляю и его мысль, и его жизнь; отдав меня замуж, он, кажется, принес громадную жертву. Разлучившись с ним, я оставила ту же пустоту в его душе, как и в его доме. Сначала, отдавшись вполне найденному счастью, я не замечала, что происходило в нем, теперь же я вижу это ясно. Если проходит день и я не принесу принадлежащую ему ежедневно долю любви, он грустит весь день, и на следующий, приезжая к нему, я угадываю эту грусть в его улыбке, я вижу и слезу в его взгляде; но тем не менее я не слышу упрека, он только целует меня нежнее — вот и все; как будто этой лаской он хочет сказать: «Я не видел ее вчера и, быть может, не увижу завтра». Теперь я езжу к нему каждый день — и это для меня более, чем долг, это — удовольствие. Все, что я знаю об этой любви, я угадала, потому что он молчит. Он совершенно предоставляет моему желанию приезжать и не приезжать, только первое делает его счастливым, последнее — огорчает. Недавно я имела неблагоразумие сказать ему, что собираюсь ехать с Эмануилом в Италию. Он отвечал мне на это улыбкой; но в этом немом ответе я прочла столько сожаления и грусти, что не могла не понять затаенной печали. Тогда я бросилась к нему нашею, говоря: «Я не поеду». Он крепко прижал меня к груди своей.

Какое чувство может быть выше и чище этой любви — любви отца, которая окружает нас повсюду, хранит нас от дурных помыслов и всегда служит надежным прибежищем в минуты, несчастья? Если мне суждено испытать горе, я пойду оплакивать его к моему отцу, и Бог непременно пошлет мне утешение, потому что к его подножию понесутся две, равно пламенные молитвы.

Мы хотим воспользоваться хорошей погодой, которую, по-видимому, небо нам обещает, и посетить маленький замок мужа. Мой отец едет с нами; они поохотятся немного. Теперь Эмануил решительно не хочет и слышать о политике; я говорила тебе, что любовь ко мне пересилит его прежние стремления, и я сумею превратить дипломата в пастушка Аркадии.

Поговорим же о твоем предстоящем браке с Адольфом. Коль скоро ты клонишься на его сторону, это значит, что ты не замедлишь полюбить его. Говоря откровенно, я думаю, что по характеру своему ты неспособна к такой страсти, которая могла бы наложить неизгладимую печаль на твою жизнь и сердце. И было бы безумием с твоей стороны искать ее. По-моему, ты предназначена к тихой и спокойной жизни, к невозмутимым радостям семейного крова; выходи же скорее за Адольфа и, повторяю, переселяйся в Париж; таким образом в нашей столице появятся две женщины истинно счастливые, что составит в нем исключительное явление.

Маман поручает мне переслать тебе поцелуй; она все та же. Всю эту ночь она провела на бале, и когда я приехала к ней, то нашла ее так же свежею и так хорошо себя чувствующею, как будто она провела всю ночь на своей постели. Трудно встретить существо, которое бы оставалось так долго довольно своим существованием. Сказав, что по переселении твоем в Париж в нем будут две истинно счастливых женщины, я упустила из виду третью, забыв совершенно, что она гораздо прежде нас составляет такое исключение, — это моя маман.

Прощай же, друг мой; пиши ко мне, мы едем завтра. Если у тебя найдется что-нибудь сообщить мне важное или добрую весть, адресуй в наше имение; добрые вести всегда приятно узнавать поскорее».

На другой день они действительно отправились. Приехав, Мари опустилась на колени перед портретом матери своего мужа и горячо благодарила ее за свое счастье, умоляя ее не отнимать его и в будущем, прося отвратить от нее всякий страх и сомнение. Потом, пока Эмануил отдавал приказания, она пошла навстречу отцу, гулявшему по саду.

— Ну, дитя мое, — сказал ей граф д’Ерми, — ты все еще так же счастлива?

— Да, — отвечала она. — Чего еще может желать мое сердце среди таких привязанностей, как ваша, маман и мужа.

— А ты уверена, что мне дорого твое счастье?

— Об этом нечего и спрашивать.

— Что если б я вздумал дать тебе маленький совет?

— Я последую ему в ту же минуту.

— Ты замечаешь перемену, которую ты произвела в муже; ты видишь, что для тебя он забыл все, что так любил прежде; не мешает тебе понять, что для мужчины есть другие еще обязанности, кроме обязанностей супруга, — особенно для человека, находящегося в положении Эмануила. Де Брион — пэр Франции, он представитель области, которая вверила ему заботу о своих интересах, он обязан заботиться о них; у него есть враги и завистники, как у каждого человека, выходящего из общего уровня, и потому его удаление из палаты может повредить ему. Любя тебя, он забыл возложенные на него ответственности, но клятва, данная им обществу, должна быть так же священна, как и клятва, произнесенная тебе. Быть может, он понимает, что не имеет права оставить политическое поприще без всякой причины, но не имеет силы отнять у тебя ни часа времени. Следовательно, ты должна сама подарить ему этот час, который ты проведешь со мною; муж твой от этого ничего не потеряет, а отец выиграет. К тому же поверь мне, дитя мое, что натура Эмануила слишком сильна, ум слишком деятелен, чтобы праздность и бездействие не могли не надоесть ему. Предоставь ему свободно идти на пути возвышений, чтоб он не перестал быть счастливым. Приходя домой, когда после прений в палате он будет уверен, что в этом доме его ждут покой и отдых, — он еще более будет любить тебя!

— Я уже и сама думала об этом; но Эмануил казался таким счастливым возле меня, что я боялась предложить ему вернуться к прежним его занятиям, чтобы он не подумал, что я начинаю скучать от избытка счастья. Теперь, когда и вы находите ту же необходимость возвратить его к деятельности, я, не задумываясь, сегодня же вечером приведу вашу мысль в исполнение.

И точно, в тот же вечер Мари, взяв мужа за руки, и склонив грациозную свою головку на его плечо, сказала:

— Друг мой! Знаешь ли, мне пришло в голову вернуться в Париж.

— Капризница! Будь по-твоему, едем хоть сейчас же, если хочешь.

— А если б я предпочла остаться?..

— Мы останемся.

— Хорошо, мы едем завтра; а знаешь ли ты, что мы там будем делать?

— Все, что ты захочешь.

— Я прочла в газетах, что в палате пэров будут заниматься обсуждением важного вопроса.

— Так что же?

— Ты возьмешь меня в этот день с собою в палату.

— Что тебе там делать?

Мари с улыбкой взглянула на мужа, как будто не веря тому выражению презрения, с каким были сказаны им последние слова. Надо заметить, что она была права.

— Ты будешь говорить, я буду слушать, — сказала Мари.

В ответ на это Эмануил, поцеловав жену, прибавил:

— Ты ангел.

— Так я не ошиблась? — спросила она.

— Нет.

— А ты — ребенок, у которого опасно отнимать его игрушку.

И молодая женщина обвила руками голову мужа.

XIII

В поступках графа относительно его дочери проглядывала какая-то неземная любовь. С тех пор, как он увидел ее прекрасною, кроткою, невинною, он почувствовал в душе своей присутствие неведомого ему доселе чувства. Ему казалось, что жизнь его дочери была его жизнь; он просил Творца простить ему его прошедшие заблуждения, чтоб их отражение не было пятном этому чистому созданию, которое было теперь возле него. Он не мешал графине вести свою обыденную жизнь, полную суеты и тщеславия, и молча носил в груди своей любовь к дочери, которая сделала его лучше и была его хранителем. Пока Мари не знала еще иной привязанности, кроме любви к нему, он был невыразимо счастлив; но едва только он заметил, что для ее счастья ей нужно другое чувство, как ревность сжала его сердце. Однако он с твердостью оттолкнул от себя эту мысль, ибо любовь родителей выражается большею частью в тех жертвах, которые приносят они для счастья своих детей.

В день свадьбы дочери, когда она, восторженная и счастливая, не отходила от любимого человека, граф думал о себе. Он один сидел в своем кабинете, грустный, как сраженный сильным горем, и со слезами на глазах повторял: «Она любит другого!»

А между тем, он не мог быть счастливым, не препятствуя ее счастью, и в силу самоотвержения и покорности воле провидения, которые так свойственны каждому отцу, когда дело идет об их детях, граф покорился судьбе и стал думать, как бы упрочить будущность своей дочери.

Весьма естественно, что приобретенные им опыт жизни и знание людей заставили его дать последний совет своей дочери, который, как только она ему последовала, был принят Эмануилом с радостью. К тому же теперь она сама сделалась целью честолюбивых планов Эмануила. Человек с душой всегда хочет высоко поставить любимую им женщину, выказав ей всю силу своего духа и гения, — он старается обновлять любовь, дополняя ее удивлением им. Никто не может быть тщеславнее женщины. У нее есть честолюбие, которое возвышает ее, если ее стремления достигнуты мужем, и губит ее, если они исполнены ею самою. Кроме любви, удовлетворяющей желания ее сердца, женщине нужно еще имя, которым бы могло удовлетвориться ее тщеславие; ей нужно, чтоб это имя затмевало всех своей известностью, и редко бывает, чтобы женщина обманула того человека, которому она обязана этим именем. Все эти рассуждения представились уму Мари, она аплодировала себе, предупредив желание, которое рано или поздно, но непременно поднялось бы в душе ее супруга.

Итак де Брион опять показался в палате, где его появление произвело сильное впечатление. Там действительно был поднят важный вопрос, и уже несколько дней Эмануил, зная в чем дело, жалел о своем отсутствии, которое походило на отступление от высказанных им убеждений. Дело шло о возвращении изгнанных принцев. Почти вся палата была против этого предложения, когда де Брион взошел на кафедру.

О, как забилось сердце Мари в эту минуту! Ее взгляд, ее душа, все ее существо прильнуло, так сказать, к губам оратора. Каким слабым созданием чувствовала она себя, когда она прислушивалась к могуществу и силе этого голоса, раздававшегося над собранием! Говорящий казался ей вовсе не тем, кем он был еще вчера, когда, припав к ее ногам, он шептал ей слова любви.

Велик был в эти минуты Эмануил, и всякий раз, когда в честь его раздавался гром аплодисментов, он устремлял свои глаза в тот уголок, где, покрытая вуалью, сидела Мари, трепещущая от страха и удивления. Эмануил, разумеется, хотел возвращения изгнанников; он хотел, чтобы Франция торжествовала не только над другими государствами, но и над собою, и чтоб она, славная своим могуществом, могла гордиться своим доверием и снисхождением. Все, что он предлагал, было возвышенно, справедливо, благородно. Все присутствующие были в восторге; но вопрос был отложен до следующего раза. Это было поражением для Эмануила, но такое поражение стоило торжества — в нем побежденный был выше победителя. Давно уже смолк его голос, но Мари все еще продолжала слушать; ей казалось, что слова ее мужа все еще носятся по залу, ибо она внимала им не только слухом, а всею душою, всем сердцем.

Но здесь же была женщина, на которую речь де Бриона производила совсем другое впечатление, — то была Юлия, также покрытая вуалью, но бледная и страшная в своем негодовании. Чем более росла слава де Бриона, чем более она понимала его величие, тем сильнее ненависть бушевала в ее сердце.

Мы сейчас узнаем, что затевала она. Многие иногда невольно обращаются к предопределению рока, этой таинственной силе, которая всюду следит за человеком на пути его жизни, как вор и грабитель выжидают путешественника на пути его странствования.

Юлия, зная, что в продолжение стольких месяцев Эмануил не показывался в палате, и слыша о его намерении уехать с женою в Италию, пришла в отчаяние при мысли, что жертва, обреченная ею на мщение, могла легко избегнуть ее козней; ибо, как мы узнаем позже, она много уже потратила на приготовление, чтоб отказаться от своей цели. Но когда она узнала, что де Брион возвращается опять к активной деятельности, она хотела присутствовать при его вступлении, как его злой гений, или, по крайней мере, как злое предзнаменование. Эмануил, разумеется, и не подозревал даже о ее присутствии. «Эмануил силен, — подумала она, слушая его речь, — он счастлив и покоен, — прибавила она, видя его садящимся в карету с женою, — о, как бы хотелось мне, чтобы когда-нибудь и эта сила, и это счастье рассыпались бы под моим дыханием и упали бы к ногам моим».

Невинная Мари ничего не знала: так голубка, кружась в воздухе, часто и не подозревает, что хищный ястреб распускает над нею свои когти. Мари испугалась только одного, что в то же время составляло и ее гордость, — испугалась могучего красноречия своего мужа, которое дало ей понять, каких тревог жаждала пылкая душа де Бриона. Вот отчего Мари, приехав домой, с чувством страха взглянула на него, бросилась к нему на шею и спросила:

— Ты все еще любишь меня, не так ли?

— К чему этот вопрос? — отвечал ей Эмануил кротким голосом.

— Потому что, слушая тебя в палате, друг мой, я узнала идеи, кипящие в уме твоем, и теперь думаю, что моя тихая любовь не составляет многое в твоем существовании, и, не будучи в состоянии поддержать его, она будет недостаточна, когда в случае твоего падения на избранном тобою поприще тебе одному придется искать утешение; я чувствую мое ничтожество перед тобою; я завидую Франции и говорю себе: Франция дает тебе славу, я же даю тебе только мою жизнь и жалею, что посоветовала тебе снова вступить в палату.

— Не страшись этого, дитя! Ты есть и будешь всегда любимица моей души и возлюбленная моего сердца. Позволь мне удовлетворять там лихорадочную необходимость деятельности, и то счастье, которое ожидает меня на пороге моего дома и которое я пью с твоих уст, покажется мне еще выше. Впрочем, я остаюсь твоим рабом, столько же покорным, сколько и счастливым. Скажи слово, моя прекрасная подруга, и эта бурная река обратится в тихий ручеек, буря сменится невозмутимою тишиною, ты дашь мне другое существование, мы сольем наши жизни в одну, полную очарования; забудем свет, уедем отсюда без воспоминаний о прошедшем и без страха за будущее! Хочешь?

— Нет, нет, мой Эмануил, тысячу раз нет! Пусть жизнь твоя исполнит свое предназначение, любовь моя к тебе — в то же время и гордость. Я хочу удивляться тебе столько же, сколько и люблю. Все, чего я прошу у тебя, это сберечь для меня в твоем сердце надежный уголок, в котором бы никому, кроме меня, не было места.

Желание ее было исполнено. Эмануил шел по стезе прежней деятельности — стезе труда, изучений, борьбы. Только теперь около него было существо, ободряющее его труд, поддерживающее его в занятиях, успокаивающее его после борьбы. Мари, присутствовавшая при заседаниях, имела также свои волнения и беспокойства. Если малейший знак одобрения заставлял радостно биться ее сердце, то самый ничтожный ропот приводил ее в трепет. Ее женский ум преувеличивал опасности ежедневных столкновений, и она готова была падать в обморок, видя, как весь зал поднимался против одного слова ее мужа, который постоянно улыбался ей со спокойным видом.

Вскоре де Брион воспротивился продолжению ее присутствия при этих прениях. Тогда Мари, переживающая за все, обратилась к отцу и тысячу раз заставляла его уверять себя, что Эмануилу не грозила ни малейшая опасность. Понятно, все это служило темою писем к Клементине, и она получала послания, то полные радости, то полные грусти.

Мало-помалу любовь Эмануила, письма подруги, участие отца заставили Мари успокоиться и привыкнуть к этой жизни, в которой она сначала видела только одну прекрасную сторону, потом преувеличивала ее опасности и, наконец, дошла до того, что встречала Эмануила с радостью и отпускала без страха.

Клементина продолжала свою тихую и скромную жизнь. Она стала женою Адольфа Барилльяра и сделала счастливым человека, который дал ей свое имя. Он считал себя блаженнейшим созданием на земле, и Клементине нечего было более просить у Бога. Клементина веселилась, находя удовольствие во всем, и не потому, чтоб она была эгоисткой, мы ее хорошо знаем, чтобы могли утверждать такое предположение, но она смотрела на жизнь с благоразумной точки зрения. Вот почему она была немало удивлена, когда заметила оттенок грусти в письмах своей подруги, оттенок, которого она не могла не заметить и который проявлялся как будто против ее воли. Между тем Клементина не решалась ни за что просить объяснения по этому предмету; она боялась заставить Мари высказать себе то, что она подозревала, и поэтому старалась писать ей веселые письма: она описывала ей приключения, провинциальные толки и забавные личности, пересыпая свои послания той беспечной веселостью, которой она очаровала всех в бытность свою в замке графа. Мари в этом случае походила на всех женщин. Если бы Клементина, угадав происходившее, спросила ее: «Отчего ты грустна?», Мари тотчас же отвечала бы ей: «Не знаю, что заставляет меня грустить; до сих пор я счастлива». Но Клементина, повторяем, по чрезвычайной деликатности сердца не показывала и вида, что замечает печальный мотив, слишком ясный в письмах ее подруги, так что г-жа де Брион, не сумевшая бы дать в нем отчета, если бы ее спросила Клементина, сама высказала причину именно потому, что не дождалась этого вопроса.

Вот что писала она:

«Добрая, добрая Клементина, ты должна была заметить из последних моих писем, ежели ты еще любишь меня по-прежнему, что я скучаю и грущу. Не знаю, оттого ли, что дни стали холодны и дождливы, или оттого, что я по природе склонна к задумчивости. Вот в такие-то минуты я особенно жалею, что ты далеко, ибо ты знаешь, когда часы тянутся вяло и медленно, невольно как-то думается об отсутствующем друге. Де Брион почти не выходит из палаты. Я часто посещаю отца, но зато целые вечера, которые мой муж проводит среди своих занятий, я провожу за чтением; но книги немного могут доставить удовольствия, особенно в мои годы, как бы они ни были прекрасны и интересны.

Конечно, это время продлится недолго. Дождь льет беспрерывно, и его справедливо было бы назвать богом скуки. О, если Юпитер изобрел золотой дождь, чтобы соблазнить женщину, то очевидно, он выдумал обыкновенный, чтобы наказать людей.

Эмануил все так же добр ко мне, и если он изменился в чем-нибудь, так только в том, что любит меня сильнее прежнего. А между тем, у меня есть соперница и соперница, на которую я сама указала ему, — это политика. В жизни людей и так много горя и неизбежных несчастий; нет, нужно было, чтоб они сами создали себе последнее. У иных муж служит в армии и, когда он возвращается с потерянной рукой или ногой, сознаюсь, это очень грустно, но все-таки он остается, если не целый телом, то — всем сердцем со своей супругой. Но что сказать тебе о той борьбе на словах, поле битвы которой — кафедра. Ненависть и страсти в ней так же глухи, как неясен возбуждаемый ими ропот. Боец иногда устает в ней, но никогда не пресыщается и на другой же день снова начинает ее с тем же усилием, с той же волей, ибо все та же страсть грызет его душу.

А кажется, есть на земле райские уголки, забытые Богом: Италия, Испания, Восток. Кажется, каждому сердцу даны неземные наслаждения: дружба, вера, любовь — но вместо того, чтобы побывать в этих уголках, могущих возвысить мысль, люди избрали страсти эгоистические, чтобы не сказать ненавистные; страсти, на которых они основывают свою славу, как будто можно громким именем прикрыть безобразие дела, как покрывают скелет золотой короной и пурпурной мантией. Нет, долго еще будут они безумствовать. Если когда-нибудь хоть один из них был предметом чистой и святой любви; если чья-нибудь любовь слилась с другой любовью, преданною и вечною, — так это Эмануил. У меня нет иной мысли, кроме него, ни одной мечты, которая бы не была им украшена, ни одной надежды, которая не клонилась бы в его пользу. А он? Вместо того, чтобы проводить со мною целые дни, вместо того, чтобы скрыться куда-нибудь и разделять со мною наше счастье, он живет в палате. Палата! Завидная слава! Прекрасное возмездие! Тратить на кафедре свой голос, а сердце для того, чтобы прибавить лишний титул к своему имени, дать одну минуту торжества своему честолюбию, тогда как столько приятных слов могли бы мы сказать один другому.

Между тем, я не имею права упрекать его: то, что я осуждаю теперь, еще так недавно увлекало меня; и теперь все газеты говорят о нем. Когда я вижу, каким блеском окружено его имя, — я переполняюсь гордостью, счастьем; я забываю число грустных часов, которыми я заплатила за одну минуту торжества; этому-то торжеству я обязана радости моего мужа; вследствие его он приходит домой менее задумчивым, менее озабоченным и снова становится для меня тем, чем внутренно никогда не перестает быть, — пламенно любящим мужем. Но что утешает меня — хоть правду сказать, я вовсе не так несчастна, чтобы нужно было искать утешений, — так это будущий ребенок, который сам по себе будет иметь тысячу раз более силы, чем все политические деятели сего мира. Когда Эмануил говорит со мною об этом — его глаза горят всем пламенем чувства, сжигающего его душу.

Ты тоже не кажешься мне слишком несчастливой. Как завидно ты создана! Ты освещаешь все, к чему приближаешься, и несчастье не посмеет приблизиться к тебе. Продолжай же такое существование, милая Клементина, — это тоже не последнее утешение, когда знаешь, что любимые нами существа счастливы; потому что в минуты горя можно приехать к ним и порыться в их сердце, как в кошельке друга. Как доволен должен быть тобою твой муж и как он должен обожать тебя! Вы оба составляете очаровательную пару. Я отсюда вижу твою насмешливую мину и вечную улыбку, которыми ты заставляешь его сердиться и платить поцелуем за твои проделки.

Наконец, прелестная моя г-жа Барилльяр, не считай мою печаль серьезною и не ищи в ней того, чего в ней нет действительно. У меня есть минуты, бесцветные более обыкновенного, в которые я и пишу тебе. Ты не должна порицать меня за это, ибо это может служить доказательством моей доверенности и привязанности. Памятны тебе вечера, проведенные нами в пансионе, когда мы садились друг возле друга, склоняли голову на руки и наблюдали, как потухал огонь камина среди общей тишины и спокойствия? В это время мы обыкновенно составляли наши планы: теперь эти планы приведены в исполнение. Итак, мы заняли свои места в жизни действительной! Сколько перемен в течение нескольких месяцев! Скажи нам тогда кто-нибудь, что теперь мы обе будем уже замужем, мы бы не поверили, а между тем, это была бы истина. Как живо наполняются событиями дни, месяцы и годы; как быстро идут одно за другим ежедневные волнения! За исключением двух, трех часов, которые Эмануил проводит в палате, остальные летят незаметно. Вечера только тянутся вяло. Подумай, что, живя среди удовольствия, я не принимаю в них ни малейшего участия. Мы редко выезжаем в театр и то только в оперу, где я иногда бываю с маман; но теперь опера закрыта. Эмануил не любит света. Шум спектаклей и балов его утомляет; и так как он жертвует собою, когда выезжает со мною, то я предпочитаю жертвовать собою для него моим удовольствием и остаюсь дома. Но тогда он тотчас садится за работу, и я ревную его к бумаге, на которой он пишет, к мысли, которую он обдумывает, к перу, которое он держит в руках. Так что часто, даже всегда, мне делается скучно видеть его за этим занятием. И вот я отбираю у него бумагу и заставляю его сосредоточивать на мне одной все его внимание, что, надо сказать, он и исполняет необыкновенно мило.

Однако надо же быть снисходительным к тому, кто нас любит, а он меня любит сильно. Каждый день он убеждает меня в этом, проявляя то новую заботу обо мне, то самую нежную предупредительность. Он редко является ко мне без сюрприза, который отдает мне с улыбкой и весьма довольный, что я поражаюсь неожиданным подаркам; но эти драгоценные сюрпризы лежат у меня без употребления. Они, как осужденные, заключаются в ящик, и я уверена, что все они выйдут из моды прежде, нежели их кто-нибудь увидит. Иногда мы обедаем у одной из сестер Эмануила, престарелой девы и порядочной ханжи. Я не встречала женщины более угрюмой и скучной. Быть может, она и имеет добрую душу, но доброта эта у нее прикрыта самыми неумолимыми правилами. Она не извиняет ничего, и я невольно избегаю тех, кому судьба не дала права быть женою и матерью и кого Бог лишил самых благороднейших чувств сердца: любви к мужу и любви к детям. Мне не хотелось бы, чтоб эта женщина могла когда-нибудь упрекнуть меня за что бы то ни было. Эмануил, как кажется, разделяет на этот счет мое мнение, потому что он питает к ней более уважение, чем привязанность.

Отчего ты не хочешь приехать в Париж? Тебя ждали сюда весною — весна прошла, и я все-таки тебя не видела. Если муж твой не может ехать, приезжай одна. Париж не погубит тебя, тем более что в нем ожидает тебя суета.

Пожалуйста, не тревожься, если письмо мое покажется тебе написанным под влиянием грусти. Ведь серые тучки, затмевающие в жаркий летний день солнце, ни для кого не предрекают зимы, а иногда даже не дают и дождя».

Часть третья

I

Возвратимся к Юлии Ловели.

Может быть, читатель был изумлен той странностью, с которой Юлия предалась маркизу де Грижу; но, да будет ему известно: она не слишком дорожила собою, в особенности в тех случаях, когда это могло быть сильным средством к достижению ее целей. Как опытная интриганка, она поняла в одну минуту, к каким результатам могла привести любовь Леона к девице д’Ерми, и, чувствуя себя в состоянии вести это дело с неподражаемой тонкостью, она первым делом решилась приобрести над ним влияние, чтобы не дозволить ему уехать из Парижа. Она предвидела, что развязка этой интриги будет нескоро; но терпение есть свойство вечности, а Юлия поклялась в вечной ненависти к Эмануилу.

Где же было начало этой ненависти? Ведь многие поступали с ней подобно Эмануилу, а между тем, они вовсе не возбуждали в ней этого чувства? Отчего же она не могла простить Эмануилу? Оттого, что он был выше других; оттого, что среди своих бесплодных надежд она решилась на одну минуту слить свое существование с жизнью молодого человека; оттого, что эта связь послужила ей основой многих самых безумных мечтаний, и оттого, что все они были разрушены в одно мгновение посланием де Бриона — посланием, полным презрения, и, наконец, тем страстным и глубоким чувством, которое зажгла в его душе девица д’Ерми и которое заставило его забыть даже самое имя Ловели.

Мы сказали, что Юлия была одним из тех созданий, которых никакие препятствия не могут остановить на пути к цели, которые не выбирают этого пути и идут к достижению цели с непреклонною волей. Юлия вообще ненавидела то общество, которое оттолкнуло ее от себя и которое, однако, не могло поступить иначе. Долго она искала случая проявить эту ненависть каким-нибудь необыкновенным образом, желая доказать, что женщина, подобная ей, нисколько не хуже всех светских женщин. К ее несчастью, разумеется, случай этот не давался ей в руки, пока она не узнала, что де Брион женится на дочери графа, самой невинной, самой хорошенькой, самой счастливой и бесконечно любимой из всех девушек.

С этой минуты общая, если можно так выразиться, ненависть Ловели получила значение личной. Выставить на позор представительницу красоты, молодости, любви и добродетели, уничтожить, очернить ее и сказать себе: «Это я — Юлия Ловели, падшая женщина, я сделала все это», — вот что стало неотступным предметом желаний нашей героини. Теперь, я думаю, понятно, к чему могла послужить ей любовь маркиза де Грижа к Мари д’Ерми.

О, можно держать сто против одного, что это безумное предположение больше чем невозможно, что оно разлетится в прах против непорочности молодой девушки, но тогда что же это за победа, если она легко досталась?

Лишь только Мари сделалась женою Эмануила, Юлия не выпускала ее из виду, и если бы кто-нибудь мог читать в душе Ловели, он содрогнулся бы от прочитанного, как путник, повисший на краю пропасти, содрогается при виде страшной бездны, на дне которой он слышит рев потока.

Юлия окружила Леона всеми чарами обольщения, которые были ее неотъемлемым достоянием и которые заключали человека, которого она называла в настоящее время своим любимым, в такой магический круг, из которого он не имел силы выйти, если судьба не даст ему особенной силы воли. Она старалась, чтоб эта новая связь с Леоном сделалась общеизвестною; она показывалась с ним повсюду; она поселила в нем необходимость видеть себя ежедневно; она управляла его страстью с непостижимым искусством — словом, она овладела им совершенно.

Но в глубине души своей, хотя мы могли бы и не говорить этого, она презирала Леона, как презирают орудие, которым можно располагать по произволу; как презирают существо, в котором нуждаются и которое считают ниже себя во всех отношениях. Поэтому-то дни, проводимые Юлией, не всегда были ясны, и часто она впадала в уныние, не оттого, что она отчаивалась в своем предприятии, — нет, она не принадлежала к этой категории, но от страха, видя, на какое долгое время следовало отложить самое начало своих действий. Если б Юлии удалось прочесть последнее письмо Мари к Клементине, она бы пришла в восторг, заметив первый след раздумья, который, как туман, подымался в душе супруги Эмануила. Когда она прочитала в газете, что г-н де Брион, пэр Франции, вступает в брак с дочерью графа д’Ерми, то, передав ее Леону, Юлия сказала: «Прочтите» — и пристально следила за тем впечатлением, которое могла произвести на него эта новость.

— Я знал это, — отвечал маркиз. — Какое впечатление, думала ты, может произвесть на меня эта свадьба?

— Так ты не влюблен в нее? — спросила Юлия.

— Тебе это лучше всех должно быть известно.

Де Гриж лгал, но он не обманул свою собеседницу.

— Тем хуже! — сказала Ловели. — Это служит мне доказательством, как непрочны ваши чувства, и заставляет меня бояться за себя.

Сказав эту фразу, она села перед маркизом и положила свою голову на его колени.

— Я люблю только тебя, — говорил Леон, перебирая рукой волосы своей любовницы.

— Итак, я была слишком неосторожна, — говорила Юлия. — Я отдалась тебе, желая хоть немного заставить забыть твою печаль, причиненную браком девицы д’Ерми, — теперь же чувствую, что люблю тебя действительно и боюсь, что ты презираешь меня, а еще хуже того — не любишь вовсе. И точно, что такое я в сравнении с нею? Какое вознаграждение даст тебе моя любовь взамен ее любви? Быть может, я уже начинаю надоедать тебе, и ты только из-за сострадания остаешься при мне, чтобы не разбить мои сладкие мечты.

— Ты не права, Юлия; я люблю тебя и совсем забыл г-жу де Брион, — сказал Леон, прижимая свои уста к губам Ловели.

«Пока все идет хорошо, он еще сильно ее любит», — думала Юлия, которую нелегко было обмануть в деле чувства. Она не упускала случая говорить Леону о любви Эмануила к своей жене, любви, которая сделалась сказкой для всего Парижа.

Чувства Леона к Мари не могли быть сильными; но эти разговоры вели к тому, что он начинал ненавидеть Эмануила, как похитителя того счастья, о котором он мечтал и которое сделалось уделом его счастливого соперника.

Были минуты, в которые, если бы это не превзошло всех границ безумия, Леон готов был искать ссоры с де Брионом.

Посмотрим теперь, до чего ничтожна и гадка натура человека! Леон так слепо отдался Юлии, хотя и не любил ее, что она могла поселить в нем чувство ревности к себе из-за ее любви к Эмануилу, заставила его ненавидеть де Бриона и проникнуться убеждением, что он точно любит Мари до безумия.

Вы видели кошку, играющую с катушкой, и когда слишком быстрым движением она загонит ее куда-нибудь под мебель, тогда, потеряв на минуту свою игрушку и протягивая лапы, она старается достать ее, и это продолжается до тех пор, пока снова не овладеет ею совершенно. Человек, кто бы он ни был, становится в руках умной женщины той же катушкой, которой потешается котенок. Только случай может избавить его от этой участи: если же его оставляют, то значит, что он ни на что более не годится.

Были минуты, когда де Гриж, вникая в свое положение, приходил к такому убеждению, общему для всех: кто, как он, связывал свою жизнь с подобными существами? «Что я делаю? — думал он. — Я являюсь с нею везде и всюду, как бы горжусь ее любовью и тем, что обладаю женщиной, которая так многим принадлежала… Как должен смеяться де Брион, видя, что я принимаю эту женщину за что-то необыкновенное; ее — которую он бросил после первого же свидания! Это похоже на то, что я в восторге от того, что он бросает с пренебрежением. О, если когда-нибудь судьба даст мне случай отыграться, суди меня Бог, если я упущу его!»

Не думайте, чтобы подобные мысли могли ускользнуть от Юлии; напротив, она употребляла все усилия, чтоб они повторялись в мыслях де Грижа как можно чаще. Юлия знала, с кем имела дело, и знала, что каждое ее слово, брошенное Леону, не пройдет без последствий и возбудит досаду, раздражит его самолюбие, расшевелит все его страстишки, словом, все будет служить ее целям.

Между тем граф д’Ерми давал вечер в загородном доме, в окрестностях Парижа; в этот год поездка в Поату не могла состояться, по случаю интересного положения г-жи де Брион. Праздник этот был устроен в Виль-д’Аврэ. Граф, не зная отношения де Бриона к маркизу де Грижу, послал приглашение последнему. Леону очень хотелось быть на этом празднике, но он не смел отправиться туда без позволения Юлии, которая взяла его решительно под свою опеку; но так как она показывала вид, что ревнует его к Мари, то он и боялся спросить этого позволения. Однако она сама предупредила его желание. Известие о празднике графа наделало много шуму. В Париже так легко поднять шум из ничего.

— Граф д’Ерми дает большой вечер, — сказала Юлия Леону как раз накануне бала. — Вы не приглашены к нему?

— Как же, я получил приглашение.

— Вы думаете им воспользоваться?

— Нет, я лучше проведу вечер с вами.

Юлия взглянула на Леона.

— Надо, чтобы вы были на этом бале, — возразила она.

— Что я буду там делать? — сказал обрадованный маркиз.

— Не принять приглашения было бы невежливо. Вы этим покажете, что все еще злы на де Бриона, который подумает, пожалуй, что я вооружаю вас против него. Поверьте мне, Леон, — продолжала Юлия, — я вам даю благой совет: не ссорьтесь с де Брионом, напротив, протяните ему руку, докажите ему, что вам не жаль потерянного и что вы счастливы с женщиной, которою он пренебрег. Поезжайте на этот вечер, Леон; поезжайте, прошу вас; наконец, я хочу, чтобы вы там были.

Она нарочно настаивала, чтоб убедить де Грижа в своем сомнении на счет его настоящего желания.

Маркиз был на этом празднике. Он увидел, что Мари похорошела, и пленился ею еще более. Эмануил подошел к нему, протянул руку и как человек с благородной душой, верующий в честность других, сказал ему:

— Я очень рад видеть вас и надеюсь, с этого дня я буду видеться с вами не только у тестя, но и у себя в доме. На будущую зиму, вероятно, не откажетесь навещать нас? Не правда ли, Мари? — прибавил Эмануил, обращаясь к жене, проходившей в эту минуту мимо них.

— Ты советовал маркизу не забывать своих друзей? — спросила она.

— Да.

— И прекрасно делаешь, друг мой, — прибавила она с той улыбкой, которые многое множество расточает каждая светская женщина в продолжение вечера. Леон поклонился.

«Как доверчив этот человек! — подумал он. — Как она любит его!» — прибавил он, заметив взгляд, брошенный г-жою де Брион на мужа. Праздник кончился в шесть часов утра; Леон оставил его последним.

— Весело вам было вчера? — спросила его на другой день Ловели.

— Клянусь, нет, — отвечал он.

— Видели вы де Бриона? Что говорил он вам?

— Приглашал меня к себе на будущее время.

«Все идет хорошо», — думала Юлия.

— Надеюсь, вы приняли приглашение, — сказала она громко. — Я не хочу подавать повод разговорам, что я стесняю свободу того, кого люблю; а ты, ты любишь ли меня, мой милый Леон?

Юлия не забывала своих дел и в тот же день отправилась к министру, который уже знал о ее связи с де Грижем.

— Что с вами, прелестная Юлия? — сказал министр. — Вас нигде не видно, и, черт знает, что за любовь овладела вами? Стоит ли любить такого бесполезного человека?

— Ошибаетесь, — отвечала она, — у нас не было еще такого сильного союзника; иначе я бы не связалась с ним, поверьте.

— Объясните мне.

— Не хочу; вы усомнились во мне, нужно же наказать вас за недоверчивость.

— Берегитесь, Юлия! Эмануил, делаясь более и более народным, с каждым днем становится опаснее. Сначала я думал, что женитьба удалит его от политических занятий, но ошибся в расчете: он появился еще сильнее, чем прежде, его вступление и речь при этом чрезвычайно много сделали в его пользу.

— Он наш! — говорю вам. Но что будет мне за это торжество? Оно мне дорого обойдется, предупреждаю вас.

— Все, что потребуете, отказа не будет.

— Так не скупитесь же; я рассчитываю на вас, чтоб округлить мои средства и успокоиться…

— И жить с де Грижем, как это нежно.

— О нет, я думаю путешествовать.

— Я вас отправлю в Россию…

II

Наступил август месяц. Если читатели имеют хорошую память, то догадаются, что август месяц должен произвести важную перемену в жизни Мари. И точно, около 20-го числа страдания близких родов стали ее тревожить. Молодая женщина переносила их с робостью, ибо они наполняли счастьем ее сердце. Эмануил не отходил от нее; любовь его достигла высшего своего развития; он становился на колени у ее постели, умолял Бога не оставить жену его в те минуты, в которые он сам ничего не мог для нее сделать; он глядел на нее с улыбкой, полной нежности, целовал руки; а она, гордая безграничной любовью мужа, улыбалась даже среди криков боли и слез.

Граф д’Ерми, постоянно находившийся при дочери, был наружно покоен, но, бледный, с замирающим сердцем, он не сводил глаз с Мари, казалось, он страдал больше всех; а Мари, понимая это, удерживала стоны, которые надрывали ее грудь.

Что касается графини, она и тут не изменила себе. Она находилась при дочери потому только, что это была ее прямая обязанность; но на страдания ее она смотрела как на вещь самую обыкновенную и не тревожилась ими; сидя у ее изголовья, смеялась и болтала, как всегда, что, однако, ободряло молодую страдалицу.

Чем ближе подходила решительная минута, тем сильнее страх овладевал душою де Бриона; он ходил по комнате по всем направлениям, и, когда являлся доктор, он смотрел на него умоляющим взглядом подобно тому, каким осужденный смотрит на судью. Все видели, что его существование зависело от жизни Мари и что несчастье одной будет общим несчастьем. Такое положение длилось три дня, и к вечеру последнего доктор объявил всем счастливые результаты, Мари сделалась матерью. Граф и Эмануил молились в разных углах, и только потом они крепко пожали руки друг другу.

Как только миновала опасность, все опять развеселились в доме, начиная с Эмануила и кончая Марианной, не отходившей ни на минуту от своей госпожи. Мари поправилась скоро; потом все забылось, кроме прелестной дочери, которая одна напоминала собой это событие. И все опять пошло своим порядком; граф и графиня вернулись к себе, Эмануил — к своим занятиям по палате, и только в жизни Мари была заметна совершенная перемена; она посвятила себя ребенку. Мари написала Клементине о рождении дочери; та, отвечая ей, уведомила о рождении сына. И жизнь этих двух существ, как будто нарочно, шла в параллель одна другой; зима приближалась, ознаменовавшись множеством праздников. Казалось, все шло навстречу счастью молодой женщины. Клементина тоже хотела приехать в Париж; но Барилльяр, любивший провинцию и имевший в ней родных, откладывал отъезд.

Две девушки, любящие друг друга, выходя из пансиона, думают, что жить им в разлуке невозможно; но потом, когда обе выйдут замуж, то, разлучившись на год или на два, увидят, что эта химерическая невозможность совершенно исчезает. Они не перестают любить друг друга, хотя и не видят одна другую, и это, быть может, еще более поддерживает их расположение. Жизнь идет всегда наперекор привычкам, оттого что любовь, как мужчины, так и женщины, всегда уступает впоследствии место дружбе, которая, в свою очередь, превращается в воспоминание, пока опять не обратятся к ее утешению, когда обманет любовь, когда годы унесут молодость. Потому-то, естественно, Мари и Клементина, в первое время брачной жизни охладели одна к другой, если не в своих чувствах, то, по крайней мере, в своих письмах. Так что одна писала к другой: «Приезжай в Париж», другая: «Я жду тебя в Дре». Обе они пламенно желали увидеться, и между тем, ни одна не хотела сделать первого шага, удерживаемая каждая своим положением.

Мари часто встречалась с Леоном де Грижем. Для всякой другой эти встречи могли быть поводом к страху или к кокетству; но не для Мари, смотревшей на мир через призму своего счастья и невинности. Эти встречи не стесняли ее, и она не думала: «Вот человек, который любил меня и, может быть, любит еще и теперь». Она даже готова была благодарить маркиза за его любовь и благодарить искреннею дружбой.

Леон думал иначе; как только она сделалась женою де Бриона, он сказал себе: «Теперь немного осталось для меня надежд, а между тем, не нужно предаваться унынию». Юлия употребляла все средства, чтобы поддержать в нем и эту любовь, и воспоминание о предмете, пробудившем ее, и делала это так искусно, что маркиз сам, казалось, не мог точно понять, что она говорит о г-же де Брион. А между тем, Леон начинал ненавидеть Эмануила, который казался ему и слишком уверенным в своем счастье, и слишком доверчивым, и более того, вследствие ненависти к ее мужу он ухаживал за Мари. Леон разговаривал иногда с нею, Мари обращалась с ним с таким искренним радушием, с такой очаровательной наивностью, что он невольно говорил себе: надежда на любовь этой женщины будет безумием; заставить же любить себя — низостью; и он вооружился твердой волей не думать о ней.

К несчастью, в жизни де Грижа было много праздных часов. Юлия повторяла ему беспрестанно о своей любви и предлагала ему — зная наперед, что он откажется от ее предложения, — удалиться от света и поселиться в каком-нибудь уединенном поэтическом уголке; но Леон сознавал, что жизнь его не могла слиться с жизнью такой женщины. Он, жалея бросить Юлию, невольно впадал в такие рассуждения: «Эта бедная женщина, оклеветанная всеми и даже мною, ибо я никогда не пропускал случая поглумиться над нею, — отдалась мне, чтобы развлечь меня, чтобы избавить меня от впервые посетившего меня горя; она полюбила меня… Неужели же я могу отплатить ей за это забвением? Да и что я буду делать потом? Жизнь, какую я веду с нею, не единственная ли в моем положении, в которой еще хоть сколько-нибудь проглядывает счастье?»…

Рассуждая таким образом, Леон не мог не сознавать, что счастье на самом деле было далеко от этой ненатуральной жизни. В несколько мгновений, в которые он надеялся получить руку Мари, чувства, вспыхнувшие в груди его, были совсем не похожи на те, которые он испытывал и которые показали ему иное существование, сулящее иное счастье. Тогда он заглянул в свое прошедшее и сознался, что оно было печально и бесцветно. И подумал он: «К чему все это?» Уносясь мыслью в будущее, он рисовал себе в воображении жизнь светлую и спокойную. Как путник, сбившийся с дороги, усталый от восхождений и спусков по скалистым горам, он заметил, что есть другая дорога, лежащая по тенистому берегу прозрачного ручья, и, к счастью, еще не ушло время, он еще может подойти и выкупаться в прозрачных струях этой воды, чтоб освежить и возобновить бесполезно потраченные силы в утомительном и скучном путешествии.

Невозможность осуществить мечту любви к Мари не уничтожила, однако, в уме де Грижа этого образа мыслей. Начав подозревать возможность счастья, он не мог не верить в его возможность. Он стал ревностно отыскивать этот уголок неба, который мелькнул ему на одно мгновение: но он не оставлял Юлии, думая бросить ее, лишь только мечта его начнет осуществляться. Леон походил на принца, возвращающегося в свой родной замок и принужденного на пути останавливаться в грязных трактирах. Когда он увидел Мари счастливою с Эмануилом, любимую и любящую, он невольно спросил себя: нет ли возможности перенести на другое существо те чувства, которые возбудила она в его сердце, и постараться осуществить эту мечту с другой девушкой? И он искал эту другую, но ни в одной из них не находил того, что так влекло его в г-же де Брион.

«Нечего делать, — думал он. — А кажется, лучшая половина моего сердца против воли моей принадлежит этой женщине. Мне не суждено было сделаться ее мужем, я не могу быть ее любовником, но я хочу воспользоваться тем, что она в состоянии дать мне, — я буду ее другом».

Эмануил и Мари, будучи оба одинаково благородны, приняли эту дружбу, и Леон, высказав откровенно свои чувства обоим супругам, принимался ими с таким радушием, которое встречается только у открытых и великодушных натур. Между тем, Леон, воображая возбудить ревность, ни слова не говорил об этом Юлии, и потому-то скрывал от нее свои визиты к г-же де Брион и даже к г-же д’Ерми, которой он очень нравился, и, если бы она захотела изменить свою жизнь, то, нет сомнения, барон имел бы основание жаловаться на молодого маркиза.

Юлия все видела, все знала, но не говорила ни слова; она поклялась заставить маркиза дорого поплатиться за это странное положение, в которое он думал ее поставить.

III

Когда Леон оставлял г-жу де Брион и возвращался к Ловели, когда он сравнивал эти два столь противоположных существа и спрашивал себя, отчего Бог не хотел отдать ему одну и отчего судьба отдала его другой, ему становилось невыносимо грустно. И потом, не смея воротиться к Мари, не желая оставаться с Юлией, он удалялся, чтобы не расставаться со своей думой. Однако Юлия поняла, что если такое положение дел продолжится, то она легко может быть брошена Леоном, и тогда связь ее с ним внезапно разрушится, связь, обратившаяся уже в поговорку у парижской молодежи, которая говорила: «Влюблен, как Леон, и верна, как Юлия!»

Отлучки маркиза становились день ото дня продолжительнее, так что она решилась наконец принять против этого строгие меры. Сцена ревности не была лишней — и она привела ее в исполнение.

— Леон, — говорила она, — с некоторого времени вы стали забывать меня. Вы не любите меня? В таком случае скажите лучше прямо.

Хитрая фраза, изобретенная женщинами, на которую нет другого ответа как уверение в любви.

— Какая причина не любить вас, Юлия? — отвечал Леон.

— Вы почти не бываете у меня… где вы проводите время?

— В клубе.

— Так вы меняете меня на игру?

— Вовсе нет; но я боюсь наскучить вам постоянным присутствием. Вы — исключительная женщина: вам необходима любовь, но любовь не надоедающая; нежничанье не в вашем вкусе…

— Говоря иначе: у меня менее сердца, чем у других женщин, — перебила она.

— Я вовсе не хотел этого сказать.

— Но я поняла так; а так как у меня есть способность угадывать то, что от меня скрывают, то и на этот раз я уверена, что вы имеете другие связи…

— Клянусь тебе, это неправда!

— Ну так любите другую.

— И это вздор.

— Быть может, г-жу де Брион?

— Вот выдумала.

— О, как я была глупа, — воскликнула Юлия, — дав мысль вам возобновить знакомство с этим человеком! Он, верно, наговорил вам обо мне много дурного — не так ли? Что я не стою любви, что я пропащая женщина; а вы, любя его жену, имеете двойное основание верить его словам. Ну сознайтесь, я угадала истину?

— Де Брион ни разу даже не произнес вашего имени…

— Это еще унизительнее. Вы можете уверять меня, что вы не влюблены в его жену?

— Даже клянусь…

— Отчего вы не ухаживаете за нею?

— Потому что я слишком редко ее вижу.

— Берегитесь, друг мой. Я люблю вас — люблю как никого до сих пор не любила, но если вы обманете меня с нею — я уничтожу ее. Я верна в любви, но неумолима в моей ненависти. Еще есть время, если вы не любите меня, если любовь к другой живет в вашем сердце, скажите мне лучше откровенно; я протяну вам руку, мы будем друзьями — и этим все кончится…

— Повторяю вам, Юлия, ваше предположение не имеет основания, вы сумасшествуете, я люблю вас.

Надо отдать справедливость Леону: если бы даже он и имел успех в любви к г-же де Брион, то не только не признался бы в нем Юлии, но употребил бы все меры, чтобы скрыть его как от нее, так и от целого света.

«Теперь нас трое», — подумала Юлия и в тот же вечер принялась действовать. О, она видела или, лучше сказать, предчувствовала многое. Развалившись в карете, она приехала к Леону, который, оставив ее после обеда, отправился в оперу, куда она отказалась ехать.

— Г-н де Гриж у себя? — спросила она у привратника.

— Нет.

— А его человек дома?

— Да.

— Флорентин, — сказала она слуге де Грижа, — сколько ты получаешь жалованья?

— Полтораста франков в месяц, сударыня, — отвечал он.

— Хочешь ли удвоить его?

— Переменив место…

— Нет, оставаясь здесь, но исполняя мои приказания. Четыреста пятьдесят франков в месяц — вещь слишком хорошая, чтоб отказаться.

— Приказывайте, сударыня.

— Где чаще всего бывает твой господин?

— В rue de Varennes.

— У де Бриона?

— Точно так, сударыня.

— А потом?

— На улице Святых Отцов!

— У графа д’Ерми?

— Да.

— Тебе известно все, что делает твой господин? Отвечай откровенно.

— Почти.

— Ты читаешь ведь иногда получаемые им письма: и те, которые он оставляет на виду, и те, которые он прячет?

Флорентин не знал, что отвечать на этот вопрос.

— Не бойся, — сказала ему Юлия, — я пришла сюда вовсе не за тем, чтобы навредить тебе. Напротив, ты слишком мне нужен.

— В таком случае вы угадали, сударыня; слуги всегда любят знать о господине все, — прибавил он, желая как будто оправдать себя.

— Справедливо, — заметила Юлия. — Но то, что ты делаешь из любопытства, ты сделаешь для меня — и получишь за это триста франков.

— Следовательно, письма, оставленные…

— Этих мне не нужно; ты будешь доставлять мне только те, которые твой господин запирает.

— А каким образом я добуду их?

— Очень просто. Куда прячет их маркиз?

— В камин, он жжет их.

Юлия закусила губу.

— А где хранит он свои важные бумаги? — спросила она.

— Вот здесь, — отвечал Флорентин, указывая на этажерку, стоящую между двумя окнами кабинета.

— Ключ от нее постоянно у него?

— Точно так, сударыня.

— Нужно подделать другой.

— Каким образом?

— Украсть настоящий и уверить его, что он затерял его сам. Ты передашь этот ключ мне. Не бойся ничего, Флорентин; к этому нет иных причин, кроме ревности женщины. Ты обязан только уведомлять меня ежедневно, где бывает твой господин, получил ли он письмо, спрятал ли он его или сжег; понимаешь?

— Понимаю.

— Завтра утром доставишь мне ключ, а вечером уведомление — вот тебе за первый месяц.

При этом Юлия отдала свой кошелек Флорентину.

— Ежели же когда-нибудь приедет к нему дама, — прибавила Юлия, — ты должен дать мне знать или тотчас же после ее визита, или, если возможно, ранее его.

— Понимаю, — отвечал Флорентин. — Впрочем, если вы и забыли приказать что-нибудь, я угадаю, что вы забыли.

— Ты умный малый! — сказала Юлия.

— Вы увидите.

— Главное — молчание.

— Будьте покойны, сударыня.

На другой день ключ был уже доставлен Юлии.

Что же делала Мари в то время, когда так занимались ею и когда Юлия предчувствовала, что она непременно обманет мужа? Она жила сердцем между матерью, отцом, мужем и дочерью — любя каждое из этих дорогих для нее существ.

Но мы обязаны сказать, что молодая женщина начинала уже хитрить относительно Эмануила и своей дочери, и письма ее к подруге не имели уже прежнего оттенка грусти.

IV

Между тем вот что писала она Клементине:

«В одном из моих писем я, кажется, говорила тебе, что Леон де Гриж, имевший желание на мне жениться, как будто боялся после моей свадьбы показываться к отцу и к нам. Если помнишь, я говорила также, что не могу понять, отчего он приписывает такую важность такому весьма обыкновенному случаю. Но теперь он вооружился решимостью и сделался одним из постоянных моих посетителей и, как кажется, ухаживает за мною.

Понятно, я не говорю об этом Эмануилу, считая лишним искать его защиты против этого молодого человека, тем более что его ухаживанье может служить мне развлечением. Удивительны, однако, эти мужчины! Они воображают, что полтора года замужества достаточно, чтоб охладить женщину к ее мужу и расположить ее с радостью потакать их желаниям. Может быть, и есть женщины, которые оправдывают такое предположение, но я не принадлежу к такой категории. Я вовсе не хочу гордиться своей твердостью, она заключается не во мне самой, но в любви моей к Эмануилу и в привязанности к дочери — вот стражи, поставленные судьбою у дверей моего дома; они сберегут меня.

К тому же у него прелестная любовница, которая гораздо красивее меня, и, по правде, я не понимаю, отчего он не может жить у ее ног. Какую странную связь имеют эти мелкие явления жизни! Ты не забыла ту брюнетку, которую мы видели в опере и которую мы заметили по великолепному браслету? Она-то и есть его любовница, по крайней, мере, она бывает с ним повсюду.

Чтобы ты могла понять, какую позицию занимаю собственно я, я расскажу тебе, что было вчера.

Ты знаешь прямодушие и благородство Эмануила: он первый подал руку де Грижу и пригласил его бывать у нас; де Брион забыл, кажется, что я очень нравилась маркизу и что он мог все еще обо мне думать. В частной жизни муж мой смотрит на людей через призму своего собственного сердца; он недоверчив только в палате. Обыкновенно в это время у меня бывают или отец, или маман, или барон де Бэ, но иногда я бываю совершенно одна, так случилось вчера.

По одному уже началу разговора я угадала, что маркиз имел сообщить мне что-то необыкновенное, но я никак не ожидала услышать объяснение. Уверяю тебя, что удовольствие, которое должны испытывать некоторые женщины, заставляя ухаживать за собою, — мне понятно; это такая охота, где охотник бывает в то же время дичью и это должно быть очень занимательно для тех, кому нечего делать.

Но такого рода отступления надо отложить в сторону, иначе мы не доберемся до дела.

Между мной и де Грижем начался один из тех общих разговоров, которые можно было бы назвать пустейшими, если бы под ними не скрывались мысли и желание высказать то, о чем невозможно говорить прямо. А между тем, есть люди, которых я узнала очень недавно, но которые нелепы и скучны до невозможности; они приходят для того, чтобы, как говорится, сделать визит; визиты эти для них сделались привычкою, обязанностью, необходимостью; у них нет другого дела, потому-то они только и делают что визиты. Эти люди никогда не нарушают строжайших правил этикета; и потому ничто не может быть приличнее и в то же время скучнее этих господ. Как покажутся тебе люди, надевающие галстуки, перчатки, фрак для того только, чтобы прийти с подобными разговорами: «Вы были вчера в опере, сударыня?» — «Да». — «Что вы скажете об этом представлении?» — «Оно шло прекрасно». — «Уверяют, что скоро Россини подарит нам новую оперу, о ней много говорят. А вы думаете быть на бале у графини де*? Он будет великолепен. Вы, как прелестная женщина, должны быть там».

Вот в каком виде является их любезность, если они и позволят себе высказать ее. И таким образом проходит час; потом они отправляются к другой, и таких-то людей называют великосветскими и, конечно, по привычке находят их даже умными. Чему служат такие люди на земле? Значит, они ничего не любят, если до такой степени свободны располагать своим временем и тратят его так бесполезно? И есть женщины, которые не могут обойтись без них. Я же всегда предпочту им таких, как де Гриж, которые являются не без цели; по крайней мере, видишь пред собою живое существо, а не автомат.

Разговор наш с де Грижем, хотя и начался точно так же, но было очевидно даже для меня, еще неопытной в этой дипломации, что он поведет к чему-нибудь более серьезному.

Мне хотелось перехитрить его. «Вы были на последнем представлении оперы? — сказал он мне. «Да; мне помнится, что я вас там даже видела». — «Действительно, я был там». — «В боковой комнате, не так ли?» — «Так точно», — отвечал де Гриж, краснея. «Я уверяла де Бриона, что это вы, хотя он и утверждал обратное. К тому же вас едва было видно, вы скрывались в глубине ложи, тогда как впереди вас сидела замечательной красоты женщина». — «Она брюнетка», — сказал де Гриж, почти с презрением, что было уже весьма лестно для меня. «О, не гнушайтесь черными волосами, — возразила я, улыбаясь, — они не так дурны, вы и сами это хорошо знаете; если же они вам не нравятся, то это, должно быть, весьма с недавнего времени, потому что еще вчера в Елисейских полях, стоя у кареты, вы разговаривали с этой брюнеткой, которую я очень часто встречаю. Я даже полюбопытствовала узнать, кто она; маман отвечала мне, что она не знает ее». — «Не мудрено, она иностранка», — возразил он и покраснел снова. «Верно итальянка?» — «Вы угадали». — «Мне нравятся такие женщины, в них есть первородный вид красоты». — «Вы снисходительны к ним, как и должна быть царица к своим подданным».

Такой ответ мне показался пошлым, но я возразила, желая видеть, как де Гриж воспользуется моим возражением. «Вы очень любезны, маркиз, и мне хотелось, чтобы де Брион был бы хоть немного с вами согласен в этом отношении». — «Я охотно согласился бы поменяться, — отвечал он, — и не отказался бы быть для вас хоть несколько тем, чем он есть».

Этот ответ заставил меня покраснеть, в свою очередь. Я ожидала, конечно, что-нибудь, но уж никак не такой пошлости.

Маркиз заметил без сомнения неприятный эффект своей фразы, потому что тотчас же постарался придать ей другой смысл. «Все и везде только и говорят что о де Брионе, и, разумеется, всякий считал бы себя счастливым быть на его месте». — «Да, но это иногда огорчает меня, — возразила я, — ибо когда он прославляет себя в палате, я скучаю часто и очень скучаю дома».

Может быть, мне не следовало бы говорить этого и вызывать молодого человека на откровенность; но я действовала так для того, чтобы наши отношения могли определиться с большею ясностью. «И эту скуку увеличивают еще более непрошеные гости», — прибавил он. «Я сказала часто; надо было сказать, когда я бываю одна; вы так же обидчивы, как и любезны, маркиз». — «В таком случае, — поторопился проговорить он, — если вы позволите, я буду приходить чаще разделять с вами скуку». — «К несчастью, вы уезжаете».

И точно, как-то де Гриж говорил мне о своем намерении уехать из Парижа. Говоря это, он думал, быть может, что мысль об отъезде его возбудит во мне чувство любви к нему. «Да, — отвечал он, — если б я мог разогнать вашу скуку хоть на один час в день, я не уехал бы». — «За что хотите вы принести мне такую жертву, за которую только белокурые волосы могут быть благодарны, а черные, быть может, сильно наказаны?» — «Вы хотите этим сказать, что я сделаю лучше, если не откажусь от предполагаемой поездки?» — «И тем более, — прибавила я с жестокостью, — я жалуюсь, как ребенок, без всякой причины, потому что если я скучаю в отсутствие моего мужа, то чувствую себя еще счастливее, когда он возвращается. К тому же Эмануил не навсегда же посвятит себя политике, и мы можем тоже уехать куда-нибудь. Отчего вы не женитесь? Тогда вы тоже уехали бы вместе с женою».

В эту минуту Марианна принесла мне дочь; тут впервые маркиз увидел мое дитя. «Погода, кажется, хороша, — сказала я Марианне, — вели заложить карету, прокатись немного с Клотильдой». (Мне хотелось, чтобы дочь моя носила имя маман.) Я поцеловала ее, поиграла с ней и потом отдала Марианне. Это зрелище, казалось, огорчило маркиза. «Извините меня, — сказала я, — что заставляю вас присутствовать при таких семейных сценах; но когда вы будете женаты, то поймете счастье матери».

Марианна ушла с Клотильдой. «Мне жениться! — возразил де Гриж. — К чему и на ком?» — «Отчего вы не женитесь на этой прелестной иностранке?» — «Да кто же вам сказал, что она еще незамужем? И, наконец, разве я достаточно люблю ее, чтобы мог жениться?» — «Почему же и не любить ее? Она так молода и прекрасна». — «Она давно любит кое-кого», — сказал маркиз. «Кто не отвечает ей, быть может? Это случается», — возразила я тоном, в котором слышалась и грустная философия и философская насмешка. «Кто перестал ее любить», — возразил де Гриж. «Вследствие ее ошибки?» — спросила я. «Нет, в жизни этого человека случилось событие, разбившее чувство любви, которое он думал питать к ней». — «Совершенно?» — «Да! И он отдал эту любовь другой; следовательно, против этого нет средств». — «Но эта другая любит его?» — «Увы, нет!» — «Быть может, — отвечала я, — его любовь не более как увлечение». — «Нет; эта любовь истинная, глубокая, которая может свести в могилу». — «Но от которой не умирают». — «Вот это-то и несчастье; ибо смерть — успокоение». — «А знаете ли, маркиз, вам, как кажется, хорошо знакома эта боль?» — «Еще бы, когда я испытал ее». — «И вы знаете лицо, осужденное на эти муки?» — «Даже очень». — «Зачем же вы оставляете его, вместо того чтоб утешить?» — «Мы едем вместе». — «Может быть, напрасно он это делает». — «Это отчего?» — «А надежда?» — «О, она более чем бесполезна». — «Вот это делает честь добродетели любимого предмета». — «А между тем, — возразил маркиз, — вы советуете не уезжать. Но если б, спрашивая у вас совета, этот человек сказал вам: «У меня нет сил видеть равнодушно ту, которую я люблю с тех пор…»

Де Гриж остановился на этом слове. «С каких? — спросила я, улыбаясь. — С месяц?..» — «Более двух лет, — перебил он серьезным тоном. — А что если б он сказал вам: «Она счастлива — но это-то счастье и составляет причину моих страданий; если б он сказал вам: «Я наконец решусь, быть может, когда-нибудь высказать ей свою любовь и умру, если она отвернется от меня». — Что вы тогда посоветуете ему сделать?» — «Все-таки посоветую ему остаться; я скажу ему: «Зачем хотите вы бежать от света, который может еще развлечь вас, и от той, которая еще может избавить вас от страданий? Оставайтесь, не избегайте случая видеть ее, и ваша любовь, вследствие сближения, может обратиться в чувство братской привязанности. Та, которую вы любите, не могла или не хотела сделаться вашей женою; и не должна, не может и не хочет сделаться вашей любовницей — но ей возможно питать к вам чувство дружбы. Разлука может разъединить, но не может утешить. Вы вернетесь, думая, что любовь прошла, и вдруг будете поражены удивлением, когда любовь снова овладеет вашим сердцем, едва только ваша нога ступит на родную почву. Привычка — вот, по моему мнению, истинная могила безнадежной любви». — «Но если б он ответил вам, — возразил де Гриж, — что эта-то несчастная и безнадежная любовь и заставляет меня жить, что я предпочитаю эти муки холодному покою. Угасни только это чувство — и сердце мое будет не что иное, как масса пепла, а жизнь — существование без цели. Зачем же вы осуждаете меня умирать заживо, сделаться живым трупом, носящим неизлечимую рану? Что вы ответите ему на это?» — «Тогда я скажу ему: «Уезжайте, но уезжайте без возврата».

Де Гриж встал. Я протянула ему руку, потому что он был действительно взволнован. «Эта женщина уже замужем, — прибавила я, — по крайней мере, вы так говорили мне; она уже носит имя, которое обязана передать незапятнанным своим детям. Следовательно, ваш друг должен понять, что в случае если б он остался, его посещения могут повлечь за собою дурные толки, потому что, вероятно, любовь его не составляет тайны. Да и ей самой должно быть неловко видеть его часто. Женщина, как бы она ни была уверена в себе, не любит частых свиданий наедине с человеком, о котором она знает, что он любит ее до такой степени. Пускай ваш друг приходит когда ему угодно, но отнюдь не в то время, когда он надеется видеть ее одну, и, сколько я понимаю женское сердце, она, поверьте мне, будет счастлива и благодарна ему за это, ибо этим он докажет и свое уважение к ней, и чистоту своих чувств. Передайте ему все это, скажите, что это мнение женщины, и тогда, быть может, оно получит в его глазах сильнейшее значение… Но извините меня, я должна проститься с вами; потому что обещала заехать в палату за Эмануилом».

Бедный молодой человек не нашел ответа; он поцеловал мою руку и вышел.

Вот какой разговор, милая Клементина, был вчера между мною и маркизом. Хорошо ли, дурно ли я поступила?.. До сих пор я смотрела на ухаживания за мною маркиза как на ребячество и принимала его как развлечение; но когда в нем обнаружился характер серьезный, я не задумалась прекратить их разом.

Однако, оставляя меня, он был так грустен, что я не могла остаться равнодушною. Быть может, он действительно меня любит! Жаль его!»

Госпожа де Брион в ответе на это письмо получила две строчки; вот их содержание:

«Жалей, если хочешь; но берегись! Клементина».

V

«Ты говоришь берегись! — писала Мари в ответ Клементине. — Берегись! Чего? Бог мой! Где опасность? Не в любви ли де Грижа? Ты с ума сошла? Разве любовь, которую не разделяют, может быть опасною? Я не понимаю даже, как ты могла предположить, что я отвечу на его чувство. Ты, кажется, перестала понимать меня, и потому-то я открою тебе мои мысли и сердце. Я согласна, найдутся женщины, которые не устоят против молодости, красоты и имени де Грижа; но для меня нет этих причин в настоящем, как не было бы извинения впоследствии. Отец и мать, муж и дитя — не составляют ли надежную защиту, под которой я могу считать себя совершенно безопасною? Мое уважение к нашему имени и к самой себе, моя все еще пламенная любовь к мужу не служат разве достаточным ручательством? Нет, милая Клементина, я, право, убеждена, что ты сама не понимала, что ты хотела сказать в этих двух словах, в этом ответе — столь кратком и таком пространном в одно и то же время.

Не скрою от тебя, что в часы скуки, в которые он навещает меня ежедневно, во время отсутствия Эмануила, я не прочь была потешиться ухаживанием де Грижа; мне хотелось видеть, какой тактике следуют эти так называемые сердцееды, которые стараются разрушить супружеское счастье; но признаюсь тебе, что нужно иметь самой непреодолимое желание помогать им, чтобы не устоять против таких ничтожных средств искушения. Нужно — я не хочу порицать тех, кто слабее меня, — чтобы павшие не имели в сердце своем ровно ничего, что бы могло не допустить их увлечься, — равно никакого талисмана, изобретенного магиками новейшего времени; талисманом этим должна быть вера в тех, кого любишь. Не медали и кресты, которые носят на груди, должны напоминать человеку о его обязанностях и охранять его; нет, человек делается силен и недоступен только силою убеждения, что его жизнь неразрывно связана с другой жизнью и что его смерть повлечет за собою уничтожение другого существа. Спасение же человека заключается в молитве, возносящейся за него ежедневно к престолу Бога, возносящейся от непорочного, сердца, непорочного потому, что оно любимо, и любимо потому, что оно непорочно.

Вот этим-то талисманом я и обладаю. Я люблю и любима, следовательно, мне нечего бояться; но от этого я не делаюсь ни более гордою, ни более строгою к другим.

Теперь поговорим о тебе. Неужели мы никогда не увидимся? Барилльяр, как эгоист, решился, кажется, не вывозить тебя из Дре? Разве он не знает, что в Париже у тебя есть подруга, которая встретила бы его, как брата, потому что любит тебя, как сестру? Если он не может ехать с тобою, почему он не отпустит тебя одну? Неужели муж твой несправедлив до такой степени, что ревнует тебя? Право, если бы кто видел нас два года тому назад, когда мы не могли расстаться ни на минуту, и узнал бы, что теперь мы живем в 30 лье друг от друга и что ни одна из нас не хочет сделать шагу, чтобы сблизиться, — не поверил бы такому противоречию. А мы, мечтавшие всегда жить вместе, не понимавшие счастья иначе как сопровождаемого нашей дружбой, — мы довольствуемся письмами. Как это случилось? Постарайся решить эту задачу, ты — которая некогда так легко разрешала все.

Мы знаем, наконец, что мы счастливы: этого довольно. Кроме же зрения физического, очень недальновидного, у нас есть, так сказать, зрение душевное, посредством которого мы и в разлуке видим друг друга. Вот я вижу тебя, кажется, сидящею у камина. Я знаю твои привычки, наклонности, характер, душу; я была в том доме, который ты занимаешь, и черты твои так же глубоко запечатлены в моей памяти, как и образ моей матери; в силу всего этого, когда я думаю о тебе, а это бывает часто, сердце мое и воображение рисуют мне довольно верно картину твоей жизни. Я как будто вижу тебя, расхаживающую взад и вперед, и почти слышу твой голос, и уверена, что с тобой ничего не случилось неприятного — ибо, случись что-нибудь, я почувствовала бы боль, я бы вскрикнула.

Мой муж ужасно занят; я посвящена во все таинства политики. Ты помнишь те вопросы, которые я задавала де Бриону в первый его визит к нам? Теперь я бы с презрением отвернулась от той женщины, которая, подобно мне, выразила бы так свою любознательность. Я почти в состоянии написать любую журнальную статью; я слежу за всеми интригами, партиями, способами, причинами, действиями, и эти громкие слова «отечество, народ, слава», которые заставляют биться сердца стольких людей, показались мне, наконец, в их настоящем смысле. Эти три слова — пружины, которые двигают всех марионеток политической сцены, и двигают уже целые сотни лет.

Такой анализ доставляет иногда грустное зрелище; но что составляет мое счастье и мою гордость, так это — благородный и прямой характер, который мой муж сохранил среди этой путаницы. Быть может, эта независимость приведет его, наконец, к хорошему. Теперь стоит вопрос о составлении нового министерства. Король чувствует потребность в людях, неподкупных и твердых в убеждениях. Я открою тебе, но под условием строгой тайны, что Эмануил три дня подряд ездит в Тюильри. Ему уже предложен министерский портфель, но он принимает его не иначе как с правом уничтожить известные ему злоупотребления и дозволением сменить тех, кто обманывает доверенность государства. Однако, кажется, само правительство находится в затруднении и не может отдалить тех, кто вредит ему, и приблизить людей, на которых оно могло бы положиться. Прямодушие не может, кажется, быть основанием политики.

Надеюсь, Эмануил достигнет желаемого, потому что успех доставит ему удовольствие; что же касается меня, то ты знаешь, я предпочла бы тихую жизнь с ним в какой-нибудь долине Швейцарии блестящей жизни в министерстве. Но это его честолюбие, и я не хочу мешать ему; он любил меня, будучи пэром Франции, — он также будет любить меня, сделавшись министром.

Наконец, я понимаю его любовь. Она не похожа на любовь аркадского пастушка и еще менее на любовь jeune-premier комической оперы. Ум его вырос среди политических идей, и потому мой разговор дает ему мало пищи. В его душе слишком много места, чтоб одно чувство любви могло ее наполнить; она была бы в ней каплей дождя в океане; но я наполнила собою то, чего недоставало ему прежде. Тогда он знал только борьбу без отдохновения, он не был счастлив вполне; дай ему теперь одно отдохновение без борьбы — он будет совершенно несчастлив. Я — дерновая скамья, которая ожидает его каждый вечер, на которой он, как усталый путник, засыпает с наслаждением и которая вместе с отдыхом дает ему новые силы для нового дня.

Что же делать? Есть натуры, вечно жаждущие движения. Чем же должны быть мы, женщины, для таких созданий? Мы обязаны понимать их, удивляться им, поддерживать их и находить в нашей же любви и утешение, и надежду.

Впрочем, эта полная деятельности жизнь мужа служит ручательством в его вечной любви ко мне. В несколько часов, которые мы проводим вместе, чувства наши не могут истощиться так скоро, как если б он проводил со мною каждую минуту своего существования. Я понимаю, если мужчина и женщина не имеют другого дела, отвлекающего от любви, то они не могут долго упиваться своим счастьем: оно оставит их, как скоро они успеют пресытиться. Так скоро отвращаются от любимых яств, если их едят и много, и часто.

В минуты, которые Эмануил посвящает мне, он превращается в самого пламенного обожателя. Я не знаю, как любят других женщин; но решительно думаю, что быть любимой более меня — невозможно.

Чтобы он мог говорить со мною, как с другом; чтобы быть для него более, чем женою, я мало-помалу посвятила себя в таинства современной политики.

Веришь ли ты, что он прибегает иногда к моим советам?

О, какою гордою я делаюсь в эти дни!

Как добр был Господь, когда даровал чувству эту способность выражаться в каждом движении и открыл ему все пути! Но это зависит и от восприимчивости сердца. Чтобы любовь могла дать счастье — нужно не только уметь любить, но и уметь быть любимой.

Нежность Эмануила к дочери — выше всяких описаний; нужно сказать, что она, точно ангел, слетевший с одной из картин Рубенса. Как непостижимо это возрождение жизни! Сколько дум возбуждает в нас один вид нашего дитя! Какое сладкое впечатление производит на нас его первый лепет! Потом дитя растет — в его движениях начинает проявляться способность, лепет приобретает смысл, инстинкт превращается в чувства, в страсти, и пойдет оно быстро по только что пройденному нами пути, но на котором мы должны будем оставить его как бы для того, чтоб оно само нашло привязанности, необходимые для его счастья, которого не может дать ему наша эгоистическая любовь, — потому что, наконец, мы станем неспособны к жертвам и будем требовать их только для себя. Да, теперь только я могу объяснить себе смысл слов отца и все сказанное им по этому предмету. Сколько всего заключается в ребенке! Когда я погружаюсь в созерцание этого крошечного существа, еще слабого и ничего не понимающего, которое умеет только инстинктивно протягивать свои ручонки к виновнице его жизни, я не могу убедить себя, что и мы когда-то были такими же. И невольно спрашиваю себя: какую будущность готовит судьба этому слабому созданию, которое, однако, поймет со временем жизнь и ее явления, которое будет любить и страдать и которое встретит, быть может, существо, теперь тоже едва только явившееся на свет, но которое сделается необходимым для его счастья, как Эмануил для моего собственного. Потом, как мы, и оно будет иметь детей, и оно умрет в свою очередь, и наступит время, когда все мы будем жить только в памяти потомков. Наши портреты, портреты стариков, будут развешаны по стенам галерей, наряду с изображениями наших предков, а наша любовь, наши грезы, наши радости не оставят и следа. И тысячи лет пройдут над нашим прахом, и земля уничтожит все, даже кости, которые наши дети, обливая слезами, зароют в ее недра…

Так вот что такое жизнь! И вследствие этого раздумья во мне невольно рождается вопрос: отчего Эмануил, вместо того чтобы посвятить всю жизнь мне и дочери, тратит ее на достижение честолюбивых и химерических желаний, которые еще гораздо непрочнее нашего существования? Но одной улыбки моей Клотильды и поцелуя моего мужа слишком достаточно, чтобы рассеять эти грустные мысли, которым удивишься и ты, когда прочтешь письмо, и которые, надеюсь, никогда не тревожат твою головку; но ведь ты лучше всех должна знать, что я всегда была немного мечтательна; помнишь, ты часто шутя называла меня Шарлотою Вертер.

Понимаешь ли ты теперь, как мало опасен для меня маркиз де Гриж? Напиши же мне длинное письмо, которое могло бы вознаградить за последние две строчки».

Г-жа Барилльяр отвечала ей:

«Если я предостерегала тебя, говоря «берегись, мой друг!», то это потому, что никто не знает, как именно следует поступать в отношении людей. Если самые неуклюжие из них оставались победителями нашего сердца, тогда могут надеяться те, которые, как маркиз де Гриж, имеют за собою и молодость, и красоту, и богатство, и имя. Ты помнишь, я с первого взгляда была к нему благосклонна и потому желала бы, ради спокойствия Барилльяра, чтобы мысль поселиться в Дре не пришла ему в голову; я не поручусь за себя с такою, как ты, самоуверенностью. Я верю, что все былое может быть действительным: ведь были же примеры, что женщины, обожавшие своих мужей, соглашались обманывать их. Все мы, женщины, милая Мари, созданы одинаково и потому будем же осторожны. Нам с тобою всего только 18 лет, следовательно, мы не можем ручаться за будущее. Не подумай, пожалуйста, читая эти строки, что я сама влюблена в кого-нибудь. Нет, кажется, жизни, до того полной прозы, как жизнь твоей подруги; я люблю только мужа, который, к несчастью, далеко не метит в министры. Его серьезное занятие состоит в помощи отцу своему в своде счетов податных сборов; его развлечение — в игре на фрейте; его счастье — во мне и в нашем сыне, славном мальчишке, который начинает уже кричать, как бесенок, и подает надежду быть отличным мужем для девицы де Брион, если она не вздумает найти его происхождение слишком низким, когда достигнет времени замужества.

Но чтоб убедить тебя в возможности побед самых непривлекательных из мужчин, я расскажу тебе кое-что о Барилльяре. Вообрази, милая Мари, что до женитьбы Адольф считался одним из первых ловеласов нашего города! Представь же себе дрейского ловеласа, играющего на флейте! Но тем не менее он увез 15-летнюю девочку, дочь каменщика, и уехал с нею в Париж; отец ее рассердился, и Барилльяр-сын, которому угрожал процесс, повредивший бы Барилльяру-отцу, принужден был заплатить за свою проказу 20 тысяч франков, с которыми честный каменщик поселился в 2 лье от Дре и живет так же спокойно, как будто эти деньги были плодом его труда. Да, есть же отцы, которые честь своих дочерей ценят в 20 тысяч франков! Это слишком дорого или слишком дешево — как ты думаешь?

Но Адольф Барилльяр не остановился на этом: он принялся ухаживать за женою одного из служащих здесь чиновников, и успех его заставил бедного мужа оставить службу: нечего делать, выхлопотали и ему крестик, чтобы только чем-нибудь его утешить.

Так вот, милая Мари, какой ловелас сделался моим супругом. Но когда я рассказала ему все, что о нем говорили, то бедный Адольф, никогда не воображавший, чтоб я могла узнать о всех его проделках, скорчил такую гримасу, что я чуть не умерла от смеха; она еще и теперь смешит меня при одном только воспоминании.

Я уверена, что некоторым амур дает свои стрелы из особенного колчана — и считаю моего мужа одним из этих некоторых.

Я его очень люблю, но сомневаюсь, чтобы, будучи женою другого, я решилась бы променять мужа на Барилльяра.

Вообще я считаю себя счастливой; я отлично пользуюсь приобретенным мною искусством заставлять Адольфа делать все, что мне хочется.

К тому же он влюблен в меня до сумасшествия. Однако не думай, чтоб он представлял из себя какое-нибудь чудовище. Впрочем, ты увидишь его, потому что мысль побывать в Париже уже вошла в мою голову — следовательно, будет приведена в исполнение; только не теперь, ибо думаю, что мой сын скоро получит сестру или брата — а может быть, и то и другое: кто знает, что может случиться?

В твоих мыслях много философии, чтобы не сказать грусти; я же не могу сказать, чтобы что-нибудь подобное могло посетить меня, да и некогда, я постоянно весела. И с тех пор, как я знаю проказы мужа, я не могу видеть его без смеха, а на беду я вижу его часто.

У нас был великолепный бал в префектуре; г-жа X., которую ты знаешь, была в зеленом атласном платье, что-то вроде тюрбана желтого цвета, надетого на одно ухо и украшенного райской птичкой; она удивительно походила на разодетого попугая; и это образчик самого роскошного туалета. Если ты будешь грустить когда-нибудь, приезжай к нам, здесь будет от чего посмеяться».

Месяц спустя после этого письма Мари могла бы поехать в Дре, потому что тоска действительно овладела ею; но для этой тоски она не нашла бы и там развлечения. Вот что случилось.

VI

Ход времени и событий не изменили только графиню д’Ерми; она осталась тем же, чем была всегда: т. е. светской женщиной, любящей балы, выезды, праздники, роскошь, цветы — словом, все что составляет удовольствие внешней жизни.

Как часто хотелось ей увлечь по такому же пути и дочь, особенно с тех пор, как она вышла замуж; но Мари сопровождала ее весьма редко, предпочитая тихую беседу с мужем у своего камина блеску и шуму модного света. Между тем, вскоре после рассказанных нами событий у маркизы де Л*** готовился великолепный праздник.

Г-жа д’Ерми до того приставала к своей дочери, что та, наконец, уступила ее усиленным просьбам, и Эмануил, никогда и ни в чем не отказывающий жене, казалось, тоже радовался приближению этого бала.

Недели за две перед балом графиня и Мари стали готовить туалеты, рыскали по магазинам и меняли материи раз по двадцать в день. Казалось, графиня старалась дать возможность своей дочери испытать то удовольствие, которое она находила сама в беспрестанном варьировании нарядов.

Париж долго не мог забыть этого бала, где был весь цвет общества, несмотря на неблагоприятные погодные условия: холод, отмеченный в термометрических летописях парижан, господствовал в городе, и хлопья снега покрывали почти на полфута его улицы и тротуары. Но до погоды ли, когда имеется в виду удовольствие от бала: отправляющийся садится в карету, запирают окна, приезжают, танцуют, веселятся, потом таким же образом едут домой, и на другой день никто из них не знает наверное, было ли на улице тепло или холодно.

А в день этого знаменитого бала более трехсот карет загромоздили собою Вандомскую площадь, на которую выходил отель маркизы де Л***.

Мари не любила балов только до тех пор, пока она не входила в ярко освещенный зал веселья; но как только ножки ее переступали порог его, танцы, шум, музыка, говор действовали на нее увлекательно.

Леон тоже был здесь. В продолжение целого месяца Мари видела его три или четыре раза, и он, казалось, забыл о последнем разговоре с г-жою де Брион, разговоре, который мы передали читателю. С ним-то теперь графиня д’Ерми начала танцы, и, опираясь на руку маркиза, она подошла к дочери.

— Не откажи в туре вальса маркизу, — сказала она Мари, — я не знаю никого, кто бы вальсировал лучше де Грижа.

Мари не имела причин не танцевать с Леоном. Она, казалось, не заметила того волнения; которое овладело им, когда он взял ее руку, и, танцуя, она даже послала улыбку Эмануилу, около которого образовался кружок его почитателей, гордых знакомством с ним.

Блеск свечей и бриллиантов, цветы, благоухание, музыка — все слилось в магическое единство в зале маркизы. В самом воздухе, которым дышали гости, было, казалось, что-то волшебное, чарующее. И если правда, что бал для молоденьких женщин есть кратчайшая дорога из рая в ад, если таковой имеется, то этот бал маркизы должен был оправдать, более других, такое предположение. Но как всему бывает конец, то и этот храм веселья незаметно опустел.

— Пора и нам, милое дитя, — сказала дочери графиня, — поедем!

Когда экипаж графини был подан, и она в легкой шубке, едва прикрывающей ее обнаженные плечи, стояла уже у подъезда, чья-то карета, проскочив между подъездом и экипажем графини, заставила последнюю простоять минут пять на открытом воздухе.

Напрасно граф настаивал, чтоб она вошла опять в зал отогреться, графиня не согласилась и, дрожащая от холода, уселась в экипаж. Простудившись, день она не могла пошевелиться: голова ее болела, и лихорадка была в полном разгаре. Она не захотела послать за доктором, говоря, что с нею ничего особенного нет, кроме усталости; но к вечеру начался бред, и надо было поневоле послать за доктором.

Мари, по обыкновению, приехала навестить мать, но, застав ее в постели, она послала передать Эмануилу, чтоб он не ждал ее домой, объяснив причину такого распоряжения.

Доктор приехал, расспросил о причинах болезни графини, выразил неудовольствие, что он призван слишком поздно, и определил ее болезнь как воспаление легких в груди. К вечеру того же дня весь Париж знал о внезапной болезни графини; знакомые почли долгом заехать расписаться, и имя Леона, как и следует, не было последним в списке посетителей.

Эмануил приехал сюда прямо из палаты. Жена же его не отходила от изголовья своей матери.

Как только г-жа д’Эрми начинала бредить, Мари проникалась ужасом. Это минутное безумие, это лихорадочное самозабвение поражали ее, и она, склоняясь к матери, целовала ее, плакала и отчаивалась; когда же больная успокаивалась, Мари обращалась от слез к молитве и от страха к надежде.

А между тем доктор твердил одно и то же:

— Отчего прислали за мною так поздно?

Мари глядела на него с беспокойством, прося у него разуверения, и старик доктор, бывший при ее рождении и любивший ее, как дочь, говорил ей только, что нет опасности и чтоб она не тревожилась. Но, несмотря на это, Марианна видела, как безнадежно он опускал голову, выходя из комнаты графини, чего, разумеется, она никому не рассказывала, и она сходила в церковь и поставила свечу пред образом Пречистой Девы за здоровье своей госпожи. Действительно, болезнь развивалась быстро и страшно; в три дня графиня так изменилась, что узнать ее не было возможности; ее прекрасные и полные блеска глаза потухли или горели по временам лихорадочным жаром; ее губы, свежие, как два розовых лепестка в день бала, теперь бледные и полураскрытые, пропускали тяжелое и жаркое дыхание; ее щеки впали, руки исхудали и ослабли так, что, глядя на нее, никто уже не верил в ее выздоровление.

Мари проводила ночи без сна, не сводила глаз с больной матери, изучала ее дыхание, ее взгляды, ее бред — плакала и молилась.

И больная в минуту облегчения, видя отчаяние дочери, брала ее руки и, прижав ее белокурую головку к своей груди, утешала ее, просила не отчаиваться; но потом силы изменяли ей, и она впадала в такое расслабление, которое могло казаться предвестником близкой смерти.

Не испытав, трудно понять муку, которая терзает душу при виде страданий близкого нам существа. Кажется, все остальное не существует в это время и все прочие привязанности сосредоточиваются на нем одном. При возможности потерять его оно делается дороже всего на свете; половину жизни, казалось бы, можно было отдать за одно слово надежды; тут и плачут, и смеются, смотря по тому, хуже или лучше страждущему. Дни проходят и скоро, и бесконечно, смотря по тому, более или менее был доволен доктор, час его прихода ожидают со страхом и трепетом, и сердце бьется до того, что, кажется, готово выпрыгнуть из груди. И хотелось бы принять на себя страдания больного, и если лекарства помогают ему, благословляют Бога; если же, как, например, в этом случае, человеческие усилия и средства оказываются бесполезными, — тогда, о, тогда до того предаются скорби, что ропщут на несправедливость Всемогущего.

По ночам бедная Мари трепетала от страха, когда, заснув в кресле, не имея сил вынести долгое бдение, она просыпалась внезапно и видела себя среди комнаты, едва освещенной лампой, между отцом, который, едва заметный в тени алькова, наблюдал за нею и матерью, которой, к счастью, она еще слышала горячее и тяжелое дыхание. Мари очень пугалась, говорим мы, но тотчас же вливала в полураскрытый рот больной приготовленное ей питье, которое, впрочем, облегчало ее весьма ненадолго. Потом она подходила к отцу, целовала его и опять садилась в свое кресло, или бессознательно прислушивалась к шуму запоздавшей кареты, нарушавшей ночную тишину, или к однообразному стуку маятника стенных часов, стрелка которых могла с минуты на минуту остановиться на роковом часе.

Потом наступало утро, и когда движение и шум, возвещавшие пробуждение Парижа, долетали до слуха прекрасной сиделки, она приподнимала опущенные гардины и смотрела на улицу. Ее существование так изменилось в это короткое время, что ей нужно было видеть жизнь других, чтобы не сомневаться в своей собственной. В 7 или 8 часов утра приходил доктор, потом Эмануил, потом барон де Бэ, который оставался около графини ровно столько, сколько позволяло приличие, но на которого болезнь графини тем не менее произвела заметное впечатление.

Состояние здоровья графини не менялось; по временам, освобождаясь от лихорадочного сна, она приходила в сознание, и тогда, взяв руки мужа и дочери, она смотрела на них, благословляя одну и умоляя другого. Как мать она имела право благословлять; как жена она, прежде чем представиться на суд Бога, должна была быть прощенною на земле.

Граф не сомневался в ее положении, и если он поддерживал надежду в дочери, то сам далеко не имел ее. Он видел, куда ведет болезнь графини, угадывал последнюю минуту и, чувствуя ее приближение, не имел силы помнить зла. В своей жене, настигнутой дыханием смерти, он видел непорочную девушку, которую некогда так любил; он помнил только один год, первый, прожитый с нею, и упоение которого не могло, казалось ему, изгладить все остальное время. Он извинял от души ее заблуждения и плакал горько, хотя и знал, что такой конец есть прямое следствие ее жизни. Ему казалось естественным, что беспечная и ветреная графиня, жившая только внешним блеском, среди балов и светских удовольствий, нашла смерть среди тех элементов, которые были ее жизнью. Но слезы мужа радовали графиню, ибо в эти минуты видела она в них свое прощение, и, если бы только она могла надеяться на выздоровление, она бы дала клятву жить только им и для него.

Одна Мари не теряла надежды и ходила за матерью с улыбкой ангела. Уверенная в знании доктора, она думала, что всякий прием лекарства приближал минуту выздоровления, и, видя, что нет никаких перемен в окружающем ее мире, что солнце, звезды, люди и даже жизнь их все та же, она и не подозревала, что ни с того, ни с сего судьба вдруг отнимет у нее наиболее любимое ею существо.

Между тем, несмотря на ее старания и молитвы, роковой приговор судьбы должен был исполниться. На десятый день болезни Клотильда почти час разговаривала с бароном, графом, Эмануилом и своей дочерью, которые все собрались около нее; потом мало-помалу голос ее затих так, что она едва была в состоянии произнести отрывочные и бессвязные звуки, значение которых дополняли жесты; потом крупные слезы покатились из ее глаз, и с этой минуты никто, даже Мари, не смел надеяться. Потом графиня как будто забылась, и все думали, что смерть навеки уже сковала ее члены; но это был сон и сон довольно спокойный. Все вышли из ее спальни, кроме дочери, которая не хотела оставить ее, и, став на колени у кровати, она продолжала молитву, не прекращавшуюся почти с первого дня болезни матери.

Выходя из комнаты графини, барон протянул руку графу, который, поняв смысл и значение этого жеста, молча пожал поданную ему руку и, заплакав, принялся ходить взад и вперед по комнате.

Так прошел еще день. В четыре часа приехал доктор.

— Будете ли завтра, доктор? — спросил граф, видя, что доктор уходит, пробыв у больной весьма короткое время.

— Да, но это будет мой последний визит… теперь надо обратиться к врачу души.

После этого граф вошел в спальню жены, где дочь его еще продолжала молиться. Он осторожно прикоснулся к ее плечу.

— Дитя мое, — сказал он, — пойдем со мною.

— Зачем?

— Мне нужно сказать тебе кое-что.

— О, Боже мой! Что такое? — проговорила она со страхом.

— Не бойся; я не скажу ничего, что бы могло огорчить тебя.

— Так говорите здесь, добрый папа, только тихонько, чтоб не разбудить маман. Мне не хочется отходить от нее.

— Невозможно.

— Отчего?

— Надо оставить ее одну.

— Боже мой! Боже мой! — вскричала г-жа де Брион и, заливаясь слезами, упала на грудь отца.

— Ну пойдем же со мною, — повторил он, расстроенный этой сценой и увлекая дочь.

Мари шла за ним бессознательно; но, дойдя до дверей, она бросилась к постели умирающей, глаза которой уже остановились без движения, хотя неровное дыхание еще подымало грудь.

— Вы долго будете говорить со мною? — спросила Мари графа.

— Нет, дочь моя, скоро ты опять придешь сюда и тогда уже можешь не оставлять больной.

Когда граф запирал двери спальни графини, Марианна шепнула ему что-то; он еще быстрее повел за собой дочь, которая, услышав шаги, раздающиеся на лестнице, не могла удержаться от самых плачевных предположений.

— Но что же там такое? — вскричала она, наконец, и зарыдала.

— Нужно, — отвечал граф, — чтобы никто не мешал священнодействию.

— А, последнее!.. — произнесла Мари и упала на колени.

Слезы остановились: ее горе было слишком сильно, чтобы плакать; но когда слезы высыхают в глазах, они падают на сердце и давят его. Бедная женщина задыхалась, так что граф отнес ее на кровать, хотя она непременно хотела видеть графиню. «О, матушка, матушка!» — могла она только сказать и в судорожных конвульсиях ломала руки, порывалась сойти с постели, не узнавала ни отца, ни мужа, удерживавших ее; доктор влил ей насильно несколько капель какого-то лекарства, вследствие чего силы ее оставили, и она впала в состояние беспамятства. Десять дней и ночей провела она в тревоге и без сна, что было не по силам ее слабому организму.

Наконец дыхание ее стало ровнее, она заснула.

Долго спала она; когда она проснулась, было уже темно. Мари провела рукой по лбу, как бы желая припомнить что-то; окружающая ее тьма и тишина приводили ее в ужас, и она, боясь пошевелиться, стала звать отца. Но никто не отвечал ей: она была одна в комнате. Тогда она встала и ощупью отыскала двери, растворила их, повсюду — та же мертвая тишина, то же молчанье; она пошла далее и, пройдя анфиладу комнат, добралась, наконец, до порога спальни матери.

Прижавшись к двери, она стала прислушиваться, что делала и прежде, но теперь ничего не долетало до ее слуха; она растворила двери, и свет одной восковой свечи поразил ее уже десять дней тревожащееся воображение. Вот что она увидела: граф д’Ерми стоял у окна, несмотря на холод и дождь, лившийся на улице; барон де Бэ сидел у постели, облокотясь на подушку и поддерживая голову рукой, он плакал; Эмануил стоял возле графа и держал его руку; Марианна плакала; доктор уходил, его присутствие было уже не нужно — графиня скончалась.

VII

Смерть графини была для г-жи де Брион тяжелым ударом. Ее отчаяние доходило до безумия, и она становилась по временам немой и глухой ко всему окружающему. Утешения отца вызывали улыбку на ее бледных губах, и глаза наполнялись слезами, но это ненадолго; она снова входила в ту же апатию, в то же изнеможение; казалось, что силы ее уже истощились, и она сделалась неспособною страдать.

Потеря матери была первым горем, поразившим Мари, и потому-то оно и было так сильно. Болезнь матери и ее смерть были так внезапны, что бедная молодая девушка не верила еще в действительность совершившегося, принимая ее за тяжелое сновидение. Непонятно, с каким трудом ум наш свыкается с идеею смерти и как тяжело ему понять, что существо, которое мы любим, которое мы привыкли видеть и слышать, — делается неподвижным, холодным трупом; но тем не менее надо же было убедиться в печальной истине. Окружающие ее, как и она, сомневались и горевали; бледный лик матери был перед ее глазами: она прикладывалась к ее оледеневшим устам, к ее остывшей груди, к ее закрытым глазам, которые она закрыла сама же — печальный долг, который она не думала выполнить так одновременно. Что касается Эмануила, он страдал, видя, как страдает его жена; он брал ее руки, целовал их, потом утешал — но, как бы то ни было, рана ее сердца была слишком глубока, чтоб эти утешения могли так скоро облегчить боль.

Барон де Бэ, поняв свое ложное положение, час спустя после смерти графини простился с графом, который сокрушался не менее других очевидцев этой печальной драмы.

Наступившая ночь была бесконечна для Мари: ей чудилось каждую минуту, что усопшая входит к ней в спальню, и она не смела закрыть глаз, отягченных усталостью и слезами. Наутро друзья и знакомые графа приехали его навестить, и в списке между ними было и имя Леона де Грижа, который и во время болезни не пропускал ни одного дня, чтобы не заехать узнать о состоянии больной — что, несмотря на горе, Мари заметила с немалым удовольствием.

На следующий день были похороны.

Пока везли смертные останки графини в церковь, Мари написала Клементине: ей нужно было поделиться с кем-нибудь своим горем. Она рассказала подруге своей все, что произошло в эти 10 дней; Мари горько плакала над этим письмом и, окончив его, вошла в комнату усопшей, пересмотрела все вещи, особенно любимые покойницей, опустилась у ее кровати и молилась так долго, что граф и Эмануил застали ее еще на коленях, когда вернулись с печальной процессии.

Само время как-то гармонировало грусти: небо было серо, улицы грязны, снег падал мокрыми хлопьями.

Весь дом оделся в траур, лица всех обитателей его были мрачны. Граф, Эмануил и Мари целый вечер провели молча, как будто думали, что первый, кто бы решился сказать слово, поразит остальных ужасом. Часов в одиннадцать они разошлись.

Мари все еще не верила в смерть матери; она была так счастлива два последних года, что не могла понять, откуда пришло к ней это горе. И вспомнила она все случившееся в продолжение этого времени: все обстоятельства, в которые вмешивалась ее мать, проходили теперь перед ее глазами, разделяя такою страшною пропастью прошедшее от настоящего, что она невольно говорила себе: «Нет, нет! Это невозможно!» — и заливалась слезами.

Потеря жены произвела и на графа тоже сильное впечатление, не потому чтоб он действительно сильно любил графиню, но он любил в ней мать Мари, скорбь которой и была, так сказать, скорбью графа.

— Папа, — сказала Мари отцу, — в комнату, в которой скончалась маман, следует оставить навсегда в том виде, в каком она была в последние минуты ее жизни, чтобы ничто не могло изменить наших о ней воспоминаний.

— Хорошо, — отвечал он, — пусть будет так, как ты хочешь. Возьми же и ключ от этой комнаты и приходи сюда, когда вздумаешь помолиться о той, которой уже нет между нами. Пусть все остается так, как было при ней, по крайней мере будем думать, что она только временно оставила нас, и постараемся забыть, что она не вернется.

Тотчас же после этого разговора граф вошел в комнату покойницы. Уверившись, что ему не помешают, он подошел к шкафчику, ключ от которого был постоянно при графине, — и растворил его. Много бумаг было во всех ящиках этого шкафчика: бумаги эти были письма, написанные, видимо, не одним и тем же почерком. Беглого взгляда было достаточно, чтоб угадать содержание этих писем — в них говорилось о любви. Нужно ли описывать мысли, поднявшиеся в уме графа, когда он узнал, что столько лиц писало о любви женщине, принадлежащей ему по закону людей и Бога.

— Бедная графиня! — сказал граф, бросая в камин эти послания, не посмотрев даже на подписи писавших их, — вот история всей ее жизни.

И грустно смотрел он, как листки бумаги корчились, загорались и, наконец, обратились в пепел.

Ничего не может быть занимательнее, как перебирать переживающие нас бумаги; едва принявшись перечитывать прошедшее, кажется, не оторваться от этого занятия. От писем, содержание которых он не хотел даже и знать, он перешел к другим бумагам и нашел множество записок, лоскутков, безделушек, — все то, что составляло счастье жизни графини. Тут попадались ему и приглашения на балы, и стихи, и дружеские послания, и признания — словом, все, что образует, так сказать, целую жизнь светской женщины.

«Что же осталось теперь от всего этого?» — спросил он себя, продолжая бросать в камин одну за другой эти страницы прошлого.

Однако эта смерть влила еще более пустоты в существование графа и еще сильнее привязала его к дочери.

«Что если судьба лишит меня и дочери? — думал он. — Что тогда будет со мною?..»

Клементина приехала в Париж; теперь ничто не могло удержать ее: отказываясь разделить удовольствие своей подруги, она приехала разделить ее горе. Она провела неделю у Мари, они просиживали по целым часам у камина, беседуя о прошлом, делясь воспоминаниями и раздумывая о будущем. Эмануил часто вмешивался в их разговоры, измеряя глубину скорби своей жены и изыскивая средства, которые могли бы развлечь ее или утешить — на что последняя, понимая его, улыбалась, протягивала ему руку, хотя улыбка эта ясно говорила: «Оставь мне слезы — они не вредят мне».

Наутро восьмого дня Клементина уехала, посетив вместе с Мари могилу ее матери.

Де Брион поцеловал на прощанье, как сестру, ту, которая чуть-чуть не сделалась его женою; он благодарил ее за доставленное удовольствие и вместе с женой проводил ее до кареты, уже готовой отвезти ее к Барилльяру, который не на шутку стосковался по ней, несмотря на два письма, уже отосланные ему Клементиной. После ее отъезда в доме де Бриона опять воцарился прежний образ жизни.

Надо сказать, что после смерти графини д’Ерми дом этот сделался как-то особенно мрачен; непрестанная мысль об этой потере печалила и сердце и личико молодой хозяйки. Эмануил оставлял ее одну на возможно короткое время, потому что в его отсутствие Мари становилось невыразимо грустно. Без него глаза ее невольно наполнялись слезами, одиночество пугало ее, и тогда она приближала к себе дочь свою, вспоминая слова графа, который говорил ей, что «вид колыбели заставляет забывать могилу». По вечерам же Эмануил, как и прежде, садился у ее ног, брал ее руки, глядел на нее с той грустной улыбкой, которая всегда выражает тоскливое состояние души; он мечтал с нею о будущем, говорил о путешествии, о счастье, но Мари, как бы предчувствуя, что жизнь ее скоро изменится, поднимала глаза к небу и говорила: «Будем надеяться». Потом опять воспоминания о матери поднимались в душе, и опять слезы являлись на глаза. Все наскучило ей, и она просиживала одна в своей комнате, погруженная в унылое раздумье. Часто сумерки заставали ее в таком положении — и она не замечала, как они наступали, как приходил Эмануил и как уходило время. Иногда она садилась за рояль, и тоненькие пальчики ее бегали по клавишам, желая вызвать те звуки, которые могли бы быть эхом ее души; но и тут мало-помалу слезы наполняли глаза, она откидывалась на спинку стула, и звуки умолкали. Чтобы как-нибудь развлечься, если было возможно для нее развлечение, она открыла свою гостиную.

Вот в это-то печальное время снова появился Леон. Короткость между ними образовалась скоро, потому что он занял около Мари ту же роль, которую некогда она сама исполняла возле де Бриона; он утешал ее, и бедная женщина стала привыкать видеть этого человека, не думая о том, какое последствие поведет за собою эта привычка. Он говорил ей о своей матери, которой давно уже имел несчастье лишиться, и утешал печаль Мари, припоминая свою собственную. Леон знал, как подействовать на ее душу, и пользовался тем упадком нравственных сил, которые были следствием еще свежего горя; он приближался к ней, как брат, и жал ее руки, как человек, страстно влюбленный в нее. А она? Она не замечала ничего; она слушала только утешающий ее голос, голос, доходящий иногда до ее сердца, и слушала его так, что не видела, как проходили часы, как не видела их, будучи одна. В присутствии же отца она свободно отдавалась печали, ибо ей казалось, что он скорее и лучше другого мог и понять, и разделить эту печаль.

— Если ты не перестанешь скучать, — говорил он ей, — ты прежде всего ускоришь смерть мою и потом расстроишь свое здоровье; и когда вырастет у тебя дочь, когда ей будет нужна твоя любовь, без которой она еще может обойтись теперь, но не впоследствии, ты умрешь также преждевременно, и смерть твоя наполнит ее душу такою же безвыходною скорбью, которую испытываешь теперь ты сама. Так подумай о будущем, дочь моя, подумай о тех, кто любит тебя, и кого ты тоже должна любить.

Мари была в том положении, которое испытывают почти всегда так называемые нервные женщины, когда они поражаются какой-нибудь душевной скорбью. Она не знала сама, что ей делать: то хотелось ей уехать на месяц к Клементине; то, несмотря на траур, броситься в свет, потому что уединение ее убивало; были минуты, в которые она сомневалась в любви мужа и в которые, казалось ей, не любила его; наконец, она причисляла себя к числу несчастных и непонятых существ, и, расхаживая в волнении по своей комнате, она горько плакала, ожидая Эмануила, чтобы наговорить ему незаслуженных упреков, после которых становилась перед ним на колени и, как дитя, просила прощения.

Однажды она поехала на кладбище; у ворот этого места упокоения она вышла из кареты и стала пробираться между обнаженными деревьями и засыпанными снегом могилами к фамильному склепу. День был холодный и дождливый, и потому ни одного живого существа, кроме нее, не было среди этого царства мертвых. Лихорадка била ее грудь, и она с жадностью втягивала в себя сырой и холодный воздух склепа, где, молясь, она обвивала могильный камень, как бы желая отогреть его своим дыханием; тут провела она более часа, потом пошла обратно к карете. Но столица деятельности и жизни ничем, казалось, не отличалась от только что оставленного ею царства покоя, тот же дождь и холод были причиною пустоты улиц Парижа. Эта поездка еще более расстроила нервы г-жи де Брион: голова ее горела, в груди останавливалось дыхание. Только что уселась она у камина, как ей доложили о приходе Леона; она приняла его и протянула ему дрожащую от лихорадки руку. Леон, заметив ее волнение, спросил, что с нею.

— Я была на кладбище, — отвечала она.

— Это неблагоразумно, — сказал он, — такая прогулка и в такое время может быть смертельна: она убивает одновременно и душу, и тело.

— Надо же, — возразила бедная Мари, — чтоб я вспомнила об умерших и навещала их, потому что живущие меня забывают.

— Кто же может забыть вас? Печаль делает вас несправедливой, потому что ни одна женщина не была так свято и так постоянно любима…

— Кто же так любит меня? — спросила она.

— Как кто? Прежде всех — ваш отец.

— Отец! — возразила она. — Всякий отец любит свое дитя.

— Но не все, как он.

— Положим, отец мой любит меня — ну и только.

— Ваш муж! — проговорил робко Леон и с беспокойством ждал ее ответа.

— Мой муж! — сказала она с недоверчивой улыбкой, шагая по комнате. — Муж мой любит меня, говорите вы? Он любил, вы хотели, быть может, сказать; но теперь что делает он? Он знает, что я одна, что я мучаюсь, что воспоминание не дает мне покоя, что лихорадка бьет меня, а он где в это время? В палате, занят политикой, честолюбием, мало ли чем. Он придет вечером, а каково мне дожидаться до вечера. О, нет! Эмануил не любит меня более!..

И говоря так, она сжимала в руках свою голову, как будто хотела удержать мысль, готовую оставить ее.

— Так вас никто не любит, говорите вы? — возразил Леон. — После этого вы или очень забывчивы, или совсем слепы.

— Да, вы любите меня, быть может, — отвечала прямо Мари, — но вас, именно вас, я и не могу любить; к тому же истинна ли ваша любовь?

— Как отвечать вам на такой вопрос?

— Правда, — продолжала она, — вы постоянно возле меня, когда я грущу, вы стараетесь меня утешить; но что бы было со мной без вас? А между тем Богу не угодно, чтоб я отвечала на ваше чувство. Да, вы добры, благородны, великодушны — и будь вы моим мужем, вместо друга, вы бы, наверное, не оставляли меня одну с моим мучением, потому что во имя одной дружбы вы делаете то, чего не делает для меня мой муж… Но вы не можете быть ни моим мужем, ни моим любовником, да и я не люблю вас, — не люблю!.. О, Боже мой! Как я страдаю!..

— Страдаете, говорите вы?.. А вы думаете, что я не страдаю, я, когда говорил о вас с Эмануилом и когда я узнал, что вы выходите замуж? Не страдал, когда увидел вас женою человека, который любил вас и которого вы любили? И когда за мою любовь вы как милостыню дали мне вашу дружбу? Вы думаете, что я не страдаю и теперь, когда вижу вас, полную тоски и несчастною потому только, что другой не любит вас более, хотя и знаю, что он не может вас любить, как я люблю!

Мари сидела, откинув назад голову; она слушала Леона, упавшего перед ней на колени и покрывавшего поцелуями ее руки.

— А между тем, если бы вы могли знать, Мари… — продолжал он тихим голосом, мы были бы так счастливы. Мы не разлучались бы ни на минуту; я был бы самым преданным, самым покорным рабом; ни одна женщина не отвергла бы такую любовь, потому что в моем сердце не было бы вам соперницы, не было бы другой страсти. И этот рай, о котором я мечтал, вы сделали адом! Я думал было, что сумею позабыть вас, но когда б вы знали, что кипит во мне, когда я расстаюсь с вами! Если б вы могли угадать мои ночи… вы поняли бы тогда, как я мучаюсь, любя вас, — и пожалели бы меня…

Мари не отвечала: она не понимала, что говорил Леон; она даже не слушала его.

— Нет! Я хочу все высказать вам, Мари, — говорил он, — мы одни, и к тому же я в первый и, без сомнения, в последний раз говорю с вами таким образом; я знаю, вы не простите мне моих слов и завтра же закроются для меня и ваши двери, и ваше сердце; ведь вы не знаете, что только одна смерть может быть исходом такой любви!

— Боже, Боже мой! Как тяжело мне! — повторила Мари, как бы говоря сама с собою; а Леон, обвив ее руками, высказывал ей свою любовь.

Бедная женщина! Небо, без сомнения, оставило ее, потому что, давши свою руку Леону, она не сознавала, что она делала. Она чувствовала, что-то жало ее голову и грудь и что у нее не было сил защищаться; она едва видела того, кто в исступлении страсти валялся в ее ногах; хотя она и силилась освободиться из его объятий, но увы! Истощенная и обессиленная, опять отдавалась им. А в ушах ее все раздавался тот же страстный голос Леона, заглушавший своими клятвами слова, которые она силилась произнести…

Если бы все женщины уступали магическому влечению чувства, то все бы они могли быть оправданы; но спросите тех из них, которые за одно мгновение поплатились всей будущностью, и многие, если только они захотят быть искренними, ответят, что они еще и сами не могут дать себе отчета в своем поступке. Женщина, существо до того слабое, что вверяться ее сердцу — и хорошо, и глупо. Да и знает ли женщина, чего хочет она в настоящем, а тем более чего захочет в будущем? На нее имеет влияние все, кроме рассудка. Не имея, как мужчина, определенной цели жизни, она готова исполнить все, что ни посоветует ей в скуке ее слабость, зато она и кается впоследствии — что, впрочем, составляет одну из главнейших ее добродетелей.

Любила ли Мари Леона? Нет. Она знала это и даже говорила ему, что не любит и не будет любить его. Но Мари была нервна, а в этот день более обыкновенного; она всегда была задумчива, а сегодня она была грустна и печальна. Наконец, она любила Эмануила более жизни, но она только что приехала с кладбища, лихорадка жгла ее, голова горела, погода была мрачная, Эмануила не было дома; и ее чувственность была разгорячена поцелуями.

К несчастью, какие бы ни были причины — последствия были все те же, и если бы после двух часов, проведенных с Леоном, Мари умерла, то ангелы отвернулись бы от нее, не узнав в ней своей сестры.

Бедная Мари! Она едва понимала, что делалось с нею. А де Гриж, безумный и увлеченный страстью, стоя на коленях, целовал ее ноги — когда она, в каком-то непонятном забытьи, которое кипятило ее кровь и заставляло биться сердце, почти не видела того, кому принадлежала. Она не заметила даже, как ушел Леон, оставаясь полумертвою на том же месте, где и была.

Вечер приближался. В этот день Эмануил приехал поздно. С какою-то необыкновенною радостью он пришел к жене и нашел ее в состоянии обморока: глаза ее были закрыты, руки опущены, дыхание тяжело и прерывисто. Он подошел к ней и взял ее руку — это заставило ее опомниться.

— Ну, милая Мари, — сказал он, целуя ее, — ты не ожидала меня, погрузившись, как всегда, в свои печальные думы.

Мари бессознательно слушала его слова, но в звуках их не узнавала тот голос, который четыре часа тому назад раздавался над ее ухом; она поднесла руку по лбу — и увидела перед собой Эмануила.

Вдруг в памяти ее воскресла прошедшая сцена; она вскрикнула и без чувств упала на грудь мужа.

VIII

Придя в чувство, г-жа де Брион увидела себя в постели; Эмануил и Марианна были у ее изголовья. Она все еще не верила в действительность случившегося с нею, считая его тяжелым сновидением; но едва только мысли ее начинали приходить в порядок, как роковое воспоминание, грозное, как призрак, вставало пред нею. И она внимательно смотрела на мужа, как бы испытывая его глазами и желая угадать, не выдала ли сама своей тайны во время сна, ибо она помнила, что страшные грезы не оставляли ее воображения. Но муж ее был тут, он ждал ее пробуждения; он смотрел на нее с той же, полной любви улыбкой.

Трудно изобразить, сколько мук для бедной женщины было в самом присутствии Эмануила: она кидалась на его грудь, проливая потоки слез, но не говорила ни слова, как бы боясь обнаружить истину, переводя на живой язык мысли, волнующие ее ум. С ужасом озиралась она, ибо ей казалось, что все вокруг, как и она сама, должно было измениться; но все было на своем месте: портрет ее матери глядел на нее с улыбкой из глубины алькова, то же спокойствие внутри, то же движение и шум на улице — ничего не изменилось, кроме одного имени, т. е. — вся ее жизнь.

— Лучше тебе? — спросил ее Эмануил.

— Да, гораздо лучше, — отвечала она.

— Дитя мое! Что это сделалось с тобою?

— Ничего, право, ничего!

— Верно, ты опять ездила на кладбище?

— Да.

— Ты убьешь себя этими поездками и меня тоже!

— Так ты все еще меня любишь, мой Эмануил?

— Люблю ли!..

— О Боже, Боже мой! — повторяла несчастная Мари, ломая руки.

— Прошу тебя, друг мой, успокойся! — продолжал Эмануил, подходя ближе к постели; и, взяв голову Мари в свои руки, он покрывал ее поцелуями. — Но успокойся же, — повторял он, — ведь я с тобою; скажи мне, что тебя мучит?

— Ничего, ничего, — отвечала она скороговоркой, — погода, одиночество, мать!..

— Все та же и та же мысль! Полно, подумай же обо мне, о твоей дочери — и перестань плакать.

— Ты прав, — сказала она, — надо подумать о дочери, о моей Клотильде; да, ты прав…

И слезы опять покатились из ее глаз.

— Тем более, — продолжал Эмануил, — теперь мы будем неразлучны. Быть может, мои отлучки много доставили тебе страданья, потому что ты любила меня и любишь еще и теперь — не так ли? Но на будущее время тебе нечего будет прощать мне, ибо я буду жить только для одной тебя!.. Тебе понятно ведь счастье быть вечно вместе? Мы приведем теперь в исполнение наши мечты, мы отправимся путешествовать. Ты видишь, что есть много непонятного для тебя: я забуду палату, если ты хочешь этого, но ее я не мог оставить до сего дня; потому что мое удаление должно иметь вид добровольного оставления дел — а не бегства.

Страдание превышало силы бедной женщины: слезы высохли, лицо покрылось мертвенной бледностью, глаза блуждали как у безумной.

Видя все это, Эмануил, ничего не понимая, решительно терялся в догадках. Мари же не знала сама, что делать: то она хотела видеть Леона, потому что все еще сомневалась в истине; то она хотела ехать к нему и настоятельно просить его, чтоб он немедленно уехал, уехал навсегда; чтоб он забыл ее, и думала, что, может быть, ее молитвы испросят у неба забвение. Но понимая невозможность выехать одной и без причины и содрогаясь при мысли, что Леон придет завтра, она закрывала подушкой свое лицо, глотая и слезы, и стыд. То вдруг вскакивала она с кровати и, бледная, обезображенная страданиями, с раскрасневшимися глазами и распущенной косой, подбегала к окошку, раскрывала его и с жадностью глотала холодный и сырой воздух ночи, не слушая ни Эмануила, ни Марианны, которые напрасно спрашивали себя о причинах такого страшного, такого лихорадочного беспокойства, и, не находя объяснения ни в чем, оба они относили состояние Мари к поездке ее на кладбище.

Понятно, что только теперь Мари больше чем когда-нибудь любила Эмануила. И это чувство только увеличивало раскаяние и проступок, которому Мари не могла найти ни повода, ни оправдания, потому что, повторяем, она не любила Леона. Люби она его — и ее чело осталось бы покойно, ее губы с улыбкой встретили бы мужа, а сожаление, хотя бы и возникло на минуту в ее душе, но, как легкий пар вечерних облаков, быстро рассеялось бы под дуновением ветра новой страсти. Теперь же мысль, что вверила нелюбимому человеку всю жизнь, все сокровище непорочности и чистоты своего прошлого и что этот человек отныне сделался властелином ее настоящего и будущего — мучила ее до невозможности.

Что Мари не была безнравственна — это очевидно. Иначе она не задумалась бы поступить смелее и вместо того, чтобы рыдать и плакать, просто приказала бы своей горничной отказывать де Грижу, если б он вздумал явиться. А в случае встречи с ним, когда бы он осмелился напомнить ей о былом, могла ответить: «Я, кажется, не имею удовольствия вас знать». Действуя таким образом, она сохранила бы и свой покой, и свое счастье, и свою красоту.

Но, увы! Подобная мысль и не приходила ей на ум. Невинная сердцем, она, вися над пропастью, вырытой ею же самой, с ужасом измеряла глубину ее и взывала к сожалению, когда надо было употреблять только наглость. Бедная, она не знала людей и не понимала, что две главные причины побуждали Леона желать продолжения их отношений: первая, возможная, — это любовь его к ней; вторая, непременная, — его тщеславие. А потому-то, вместо того чтоб обезоружить де Грижа, она сама давала ему оружие против себя.

Итак, страдания, которые вынесла Мари в этот вечер, были ужасны; но среди своих мучений она остановилась, однако, на одной мысли и, казалось, успокоилась. Женщины, надо отдать им справедливость, умеют легко исправлять самые тяжкие проступки. Конечно, проступок Мари, особенно в глазах ее самой, был преступлением; но ведь она не любила своего обольстителя. На этом-то ложном основании — основании, подтверждаемом даже самими мужчинами, которые имели глупость постановить, что позор тела не считается бесславием без участия сердца, — Мари создала себе утешение.

Итак, Мари успокоилась при мысли, что завтра же она напишет Леону, прося его забыть, во имя любви к ней, то, что было между ними вчера, и объяснит ему, что от этого забвения зависит в будущем ее покой, ее счастье и что она считает его достаточно благородным, чтоб он мог решиться разбить существование женщины, которая не сделала ему никакого зла.

Бедная Мари! Да и могло ли быть иначе? Этот случай с нею казался ей до того невероятным, что мало-помалу успокоенный ум молодой женщины решительно отказывался признать его за действительность. После горьких слез мозг ее остыл немного, а присутствие Эмануила, который не отходил от ее изголовья, который улыбался ей, как и прежде, и которого она так пламенно любила, убедило ее окончательно, что она находилась под влиянием расстроенного воображения, которое, наконец, успокоилось. К тому же Леона не было: он один мог ей напомнить действительность.

«Да, — думала она, — он благороден, добр, он поймет мои страдания; он уедет, он расстанется навсегда с Парижем и со мною, и этот день исчезнет мало-помалу из моей жизни, и все пойдет по-прежнему. Небо простит мне мою ошибку, за которую нельзя обвинять меня, а следовательно, нельзя и наказывать — и я могу еще быть счастливой».

Но такие мысли не совсем избавляли Мари от содрогания и ужаса, когда возможность обратного представлялась ее воображению. Тогда холодный пот выступал у нее на лбу, и кровь застывала в ее жилах.

Между тем, наступило завтра. Мари, проснувшись в объятиях Эмануила, почти забыла вчерашнее, и, когда память ей напомнила его, она побледнела, и сердце ее сжалось.

Де Брион, полагая, что здоровье ее поправилось, был весел и счастлив. Погода тоже изменилась. Дождь перестал, сквозь тучи проглядывало солнце, природа как будто улыбалась ей. Будь такой день вчера, она поехала бы навестить отца, и тогда, разумеется, не было бы ничего из случившегося. И вот от таких пустяков иногда зависит судьба человека! Мари встала, поцеловала дочь, и этот поцелуй был теплее и дольше обыкновенного, теперь она видела в своем ребенке не одну надежду, но и прощение.

До двух часов Мари была довольно покойна. В два часа Эмануил уехал, но обещая скоро воротиться. Она опять осталась одна, т. е. с мыслью о вчерашнем; эта мысль, как тень в Макбете, не давала ей покоя. Двадцать раз она принималась писать Леону; но из того письма, которое она сочинила вчера во время лихорадки и которое казалось ей таким трогательным, она не могла припомнить ни одного слова; к тому же у нее возникли сомнения, с кем отослать это письмо, не возбуждая подозрения, что если оно не дойдет по адресу и попадет в другие руки? Что тогда делать?

Прошел час. Мари прислушивалась к малейшему шуму; пробило три — Леон не являлся.

«О, если бы он не пришел совсем! — думала она. — Если б этот день прошел и обошелся без его посещения». Прошло еще полчаса; вдруг позвонил кто-то. Она вздрогнула: предчувствие не обмануло, ей доложили о приезде маркиза.

Мари разорвала целый десяток начатых писем и бросила лоскутки в камин в ту самую минуту, когда фигура Леона показалась в дверях ее будуара. Она хотела приподняться, но силы ей изменили. Леон, казалось, был еще бледнее ее. Положение было равно затруднительно для обоих.

— Я боялся не быть принятым, когда мне сказали, что вы были нездоровы вчера, — начал Леон, — вот почему я именно и хотел вас видеть; но если присутствие мое тяжело или неприятно вам, я готов удалиться сию же минуту.

— Нет, напротив, останьтесь; я должна переговорить с вами.

— Кажется, вы сердитесь на меня, Мари, — возразил Леон, — и говорите со мною таким тоном, который трогает меня не на шутку; неужели вы уже имеете причины быть мною недовольной? В таком случае, скажите мне прямо, за что, и я на коленях буду молить вас о прощении.

— Маркиз де Гриж, вы любите меня? — сказала Мари.

— Больше всего на свете.

— И вы принесете мне все жертвы, какие я от вас потребую?

— Все.

— Без исключения?

— Разумеется.

— Клянитесь!

— Честное слово!

— Ну, так мы не должны более видеться.

— Обдумали ли вы ваши слова? И понимаете ли, что вы требуете?

— Вы клялись мне.

— Но ведь это измена.

— Так вы отказываете в моей просьбе?

— Лучше требуйте жизни!

— Но если я говорю вам, что это необходимо.

— Я отвечу вам, что люблю вас!

— Да ведь эта любовь — ваше преступление и мое несчастье.

— Что за дело! Сегодня вы требуете, чтоб я согласился не видеть вас более… знаете ли вы, что такое требование может свести с ума?

— Я вас считала и благороднее и великодушнее. Вы не знаете, что я выстрадала в эту ночь! Вы забыли, кажется, что есть в мире другой человек, который имеет право потребовать от меня отчета, и это право дано ему самим Богом. Вы забыли, что у меня есть дочь, которая должна будет краснеть за свою мать, если последняя будет продолжать свое заблуждение? Итак, ради всего святого для вас, ради вашей матери, которую вы любили, ради моего счастья, которое вы потрясли в самом основании, я на коленях умоляю вас — не губите меня! Быть может, еще есть время; я буду молиться за себя и за вас — и Бог простит нас. Всюду, где бы вы ни были, моя молитва будет с вами; я буду вас всегда считать моим другом… но забудьте только этот роковой день… в противном случае, клянусь вам, я умру от вечной муки.

Леон ходил большими шагами по комнате и, приложив руку ко лбу, повторял про себя: «Она не любит меня, решительно не любит!»

— Леон! — продолжала бедная женщина, вставая перед ним на колени. — Не губите меня, умоляю вас! Что значит для вас одна пощаженная жертва? Вы встретите в жизни лучше меня и более способных любить вас. Вы молоды и добры, вы можете найти женщину, которая полюбит вас, которая сделает вас счастливым — тогда как я не в состоянии дать вам ни того, ни другого. Кто бы ни была она, я буду молиться и за нее, и дочь моя будет лепетать ее, ваше и мое имя в своих невинных молитвах. Согласны ли, Леон, не так ли? Вам понятны мои слова? Вы уедете? Вы забудете меня?..

— Но для чего? Зачем? — повторял расстроенный и огорченный Леон.

— Зачем? Для чего? — отвечала Мари, стоя на коленях. — Зачем? Я и сама не знаю, как не знала вчера, что я делала. О, если бы вы могли знать, что происходило во мне, — вы бы сжалились надо мною. Когда я очнулась от этого страшного забытья, в которое мы впали оба, — я обезумела. Я хотела умереть, потому что мне казалось невозможным мое падение, как невозможно продолжение нашей связи. Я утешала себя, думая, что вас тронут мои слезы, мое отчаяние, вы поймете мои мучения и оставите меня. Да, вы уедете, уедете завтра, сегодня, сейчас!

— Куда вы хотите, чтоб я уехал, Мари? Как вы хотите, чтоб я жил без вас? Еще вчера вся моя будущность зависела от одного вашего слова, и вот, когда она улыбнулась мне, сегодня вы требуете, чтоб я отказался от того, что было предметом моих долгих и пламенных желаний! Подумайте, ведь вчера еще вы говорили, что любите меня; а сегодня — вы гоните меня и гоните именно тогда, когда в вас одной заключается все мое благо, моя вселенная, моя жизнь, когда я люблю вас до безумия!

— О, если бы дело шло только обо мне, собственно о моем счастье, я бы не задумалась пожертвовать им для вас, Леон, но ведь вы знаете, что с моей жизнью связаны три существования и ими я не вправе жертвовать! И за них-то я должна отвечать перед людьми и перед Богом. Будьте же добры и великодушны, забудьте меня; и за это, кроме Эмануила, я буду любить вас более всего в мире!

— Так вы все еще любите этого человека?

— Да, да! Я люблю его!

— И вы признаетесь в этом предо мною, вы говорите это мне! Боже мой! Когда я люблю вас до того, что готов пожертвовать за вас всей жизнью!.. Когда еще вчера вы были моею?.. Но кто же вы после этого, Мари?

— О, пощадите! Пощадите меня! — повторила бедная женщина, не находя более слов к убеждению де Грижа.

— Так вы не знаете, что такое моя любовь? — продолжал Леон вне себя. — Вы не знаете, что она убьет меня, если не погубит нас обоих? Вы не знаете, что со вчерашнего дня я брожу как безумный, хочу только одного, чтобы вы были моею и теперь, и потом?.. И вы требуете, чтоб я решился не видеть вас, и требуете этого во имя мужа, которого я ненавижу так же, как вас люблю! Кто же, если не он, отнял вас у меня? Кто разбил и мои радости и мои мечты? Кто в продолжение двух лет заставлял меня страдать? Кто довел меня до отчаяния? Кто, наконец, теперь, когда вы уже отдались мне, становится опять между нами? Опять он, все он, всегда он! Так поймите же мою ненависть к нему и поверьте, что если вы, из любви к нему, оттолкнете меня — я убью его.

— Боже мой! Что я наделала?

— Вы не знаете, что такое жизнь, Мари; вы не знаете, что есть страсти, с которыми шутить опасно: они, как молния, смертельно поражают тех, кто дерзнет к ним прикоснуться. Неосторожная!.. Нет! Вы моя, Мари! И я не отступлюсь от вас, хотя бы мать моя прокляла меня из своей могилы.

— Хорошо, — произнесла холодно Мари, поднимаясь, — я умру — вот и все!

И в голосе ее было столько решимости и твердой воли, что Леон отступил от нее. После этого Мари, казалось, успокоилась. Леон подошел к ней.

— Оставьте меня, милостивый государь, — сказала она. — Я просила, умоляла вас всем, что есть святого и в этом и в другом мире; как осужденная, я ползала перед вами на коленях, со слезами вымаливая покоя себе и моей дочери, которая вам ничего не сделала, и в вас достало подлости отвергнуть мои мольбы! Стыдно вам, это низко!.. Оставьте меня!

Леон чувствовал себя униженным.

— Простите меня, Мари! — наконец, проговорил он со слезами. — Простите мне мою любовь, это она внушила мне такие слова.

— Горячка вашей любви пройдет скоро, и тогда вы сами забудете меня. О, тогда не нужно будет умолять вас уехать, вы и без просьбы оставите меня как жертву стыда и отчаяния. И вот какая будущность грозит мне за одну минуту увлечения, до того странную, что если бы вы, без совести, без раскаяния, не пришли напомнить мне об этом — я сама сомневалась бы в действительности. Что я вам сделала? Без вас жизнь моя была бы безукоризненна и спокойна, тогда как теперь?.. Я должна краснеть перед отцом, мужем, перед дочерью — не говоря уже о Боге; я потеряла право умолять его!

— Простите же меня, — говорил Леон, — простите! Я исполню вашу волю, но не требуйте от меня безотлагательного повиновения. Вы не захотите ведь, чтоб я лишил себя жизни? Но я не ручаюсь в противном, если разлучусь с вами; не будьте же жестоки, Мари; позвольте мне остаться. Я готов не говорить вам о моей любви; готов видеть вас изредка, чтобы только поцеловать вашу руку, и с этим мгновением переживать дни. Но если вам нельзя будет уделить мне и этого мгновенья, я буду грустить и грустить молча — вот что обещаю я вам, только не гоните меня, ради Бога, не гоните!

Мари не отвечала. Закрыв лицо руками, она плакала.

Леон, видя ее слезы, встал перед нею на колени.

— Вы прощаете меня? — спросил он.

Она протянула ему руку.

— Да, я прощаю вас, потому что теперь я подчинена вашей воле, вашему капризу. Вы можете погубить меня одним словом, сказали вы, следовательно, я должна исполнять все ваши прихоти. Встаньте же и делайте со мною, что хотите.

— О, как вы огорчаете меня, Мари.

— Послушайте, Леон, — продолжала она, вытирая слезы и стараясь успокоиться, — скоро пять часов — Эмануил сейчас приедет; вы понимаете, какую пытку я должна буду вынести, если он застанет вас здесь и увидит мое волнение? Придите лучше в другой раз: завтра, если хотите, но теперь, ради любви ко мне, оставьте меня.

— Прощайте же, — сказал Леон.

И только он успел уйти, как силы оставили Мари, и она, без дыхания, упала в кресло. Эти волнения убивали молодую женщину — она не привыкла к ним.

Не прошло и четверти часа после ухода Леона, Эмануил вошел к ней в комнату. Как всегда, он поздоровался с нею, поцеловав ее, и сказал:

— Де Гриж был здесь?

— Да, — отвечала она, проникаясь ужасом.

— Я встретился с ним, и так как давно уже не видел его, то и пригласил его сегодня обедать с нами.

— Он принял твое приглашение?

— Нет.

Мари ожила.

— Но, — возразил Эмануил, — он дал слово прийти завтра.

Бедная женщина побледнела как полотно.

— Тебе неприятно его присутствие? — спросил де Брион.

— Нет, — проговорила она, силясь улыбнуться. — Все, что бы ты ни сделал, друг мой, мне не может быть неприятно.

И снова опускаясь в кресло, она прибавила:

— Боже мой! Если я страдаю так теперь, что же ожидает меня в будущем?

IX

На другой день лишь только Эмануил уехал, Мари писала Леону следующее:

«Мой муж объявил мне, что сегодня вы обедаете с нами. Не приходите, не надо, я не похожа на других женщин, и мое лицо не может лгать, как лжет сердце, и потому, что я не ручаюсь за последствия, если увижу вас и его вместе. Исполните же мое желание; мне необходимо собраться с мыслями, а потому я хочу быть одна».

Не подписывая записки, она запечатала ее и позвала Марианну.

— Добрая няня, — говорила Мари, дрожа всем телом, — ты должна будешь отнести это письмо.

— Хорошо, дитя мое.

— Но чтоб никто не знал этого.

— Кому же отдать его?

— Де Грижу.

— Де Грижу? — подхватила старушка, угадывая по бледности своей госпожи происходившее в ней и содрогаясь, в свою очередь.

— Да, да, ему! — продолжала г-жа де Брион, едва выговаривая слова.

— Уже!.. — сказала няня.

— О, не проклинай меня! — вскричала Мари, бросаясь на шею старушке, которую она всегда любила, как вторую мать, и эта привязанность усилилась еще более со дня смерти графини.

— Я не имею права проклинать тебя, дитя мое, но надо надеяться, что и тот, кто имеет его, — не сделает этого.

— Отец?

— Которого ты не видела целых два дня.

— Да, да, я слишком виновата.

— Дитя мое, — сказала Марианна, целуя Мари, — подумала ли ты хорошенько, прежде чем написала это письмо?

— Оно необходимо.

— А если когда-нибудь муж твой…

— О, не говори мне об этом.

— Он так любит тебя!

— Он убьет меня, не так ли?

— А твоя дочь?

— Господи! Я много выстрадала в эти дни, добрая Марианна; но ступай, ступай скорее, и если получишь ответ, то будь осторожна с ним.

— Об этом не беспокойся, бедное мое дитя.

И старушка отошла от нее с улыбкой на губах и утирая слезы.

Это признание облегчило Мари: она знала, что теперь есть кому пожалеть и поберечь ее.

Марианна побежала к Леону, но его не было дома, и она оставила письмо Флорентину.

Леон был у Юлии, которую мы почти забыли, но зато она ничего не забывала. Молодой человек не переставал видеться с нею, хотя давно перестал ее любить; но в продолжении старой связи он видел единственное средство скрыть свою любовь к г-же де Брион.

Юлия же, зная все, что делает Леон, понимала, какую роль он хотел заставить ее играть; однако так как эта роль соответствовала ее планам, то она и приняла ее с таким кажущимся простосердечием, что если бы кто-нибудь видел ее веселость и любезность в обращении с де Грижем, тот, наверное, подумал бы, что она и не подозревает истины.

Мари, между тем, поехала на кладбище, думая оттуда заехать к графу д’Эрми.

Около пяти часов вернулся Леон и нашел письмо от г-жи де Брион. Тотчас же он написал Эмануилу, что благодарит его за приглашение, которым он не может воспользоваться, и вышел из дома, чтоб отправиться на кладбище, в надежде встретить там Мари; но она уже уехала оттуда.

Ровно в пять часов Флорентин был у Юлии.

— Я с новостью, сударыня, — сказал он.

— С какой? Говори скорее!

— Есть письмо.

— Где оно?

Я не мог оставить его у себя, потому что барин запер его в ящик и унес ключ с собою.

— Кто же принес это письмо?

— Старуха.

— От кого оно?

— От г-жи де Брион.

— Это ты почем знаешь?

— Я пошел вслед за старухой.

— Господин отвечал на это письмо?

— Да, но только он отвечал на имя г-на де Бриона.

— Я что-то не понимаю.

— А я так думаю, что это очень понятно. Господин де Гриж сказал мне, что он придет в пять часов переодеться и будет обедать у знакомых. Но, прочитав письмо, он изменил намерение и сказал, что обедает в клубе.

— А, теперь и я начинаю понимать, — сказала Юлия, — но где же это письмо, мне нужно видеть его.

— Если возьмете его тотчас же, сударыня, то г-н де Гриж заметит его исчезновение. Он выгонит меня, и вы, если не потеряете помощника, то, наверное, потеряете время.

— Да, это так, — отвечала Юлия.

— Вместо того чтоб взять это письмо, — продолжал Флорентин, — я принесу вам копию, если вы дадите мне ключ от ящика.

Юлия взглянула на него с недоверием.

— Напрасно вы боитесь, сударыня, — сказал Флорентин, поняв значение ее взгляда, — я не изменю вам.

— Хорошо; но впоследствии мне понадобится оригинал, — сказала она, отдавая ключ слуге Леона.

— Со временем вы получите его, ибо есть вероятность надеяться, что их будет много; это только первое письмо, но, без сомнения, не последнее.

— Ты умный малый, Флорентин, — заметила Юлия.

— Но вы ведь знаете, сударыня, что в тот же день, когда я вам принесу эти письма или, лучше, допущу вас взять их, я должен буду искать другое место.

— Оно уже готово тебе — у меня.

— В таком случае можете рассчитывать на мою преданность.

— Надеюсь, до завтра.

— До завтра, сударыня.

Так вот в каких руках находилась будущая участь Мари. Но бедная женщина и не подозревала этого: признательная Леону за его послушание, она на другой же день поблагодарила его письмом, в котором выразилось все неблагоразумие 19-летней женщины. Марианна опять отнесла его; и добрая старушка, не привыкшая к такого рода поручениям, не понимала, как неосторожно поступала она сама, относя письма своей госпожи Леону; ибо за ней могли следить, что и было в действительности.

Де Гриж, получив второе послание, присоединил его к первому, запер ящик, взял ключ в карман, потом, горя нетерпением увидеться с Мари, оделся и вышел. Попробуйте же уговорить молодого человека, который, как Леон, всего только два дня как сделался любовником женщины, что не следует беречь получаемых от нее писем.

А Флорентин, как только выпроводил своего барина, открыл ящик, списал оба письма и опрометью бросился к Ловели. Но он был осторожен и дальновиден, потому что едва только она протянула руку, чтоб взять эти копии, как он сказал ей:

— Сударыня, они писаны моей рукой, и если попадутся как-нибудь в руки моего господина, то легко могут погубить меня. Не угодно ли, я продиктую вам их; ибо вам нечего бояться.

Как только Юлия переписала их, он разорвал тотчас же свои копии и вышел.

— Наконец-то! — вскричала Юлия, перечитывая эти письма; но мы не беремся описывать улыбку, которою сопровождалось это восклицание.

В это время Леон был у г-жи де Брион. Она начинала уже привыкать к своему положению, да и пора: три дня она плакала, а в три дня можно наплакаться досыта; погода стояла прекрасная; она была так молода; поступок, который сначала поднял в ее душе такое раскаяние, показался ей не совсем неисправимым, к тому же еще Леон был так послушен, так мягок, так скромен; в его любви было столько истины, столько доверия, что нужно же было вознаградить его чем-нибудь за все, что он делал. Поэтому-то Мари и встретила его теперь не со слезами, как вчера, но, едва только он переступил порог ее будуара, она протянула ему руку и сказала: «Благодарю вас!» Она посадила его возле себя, ибо понимала, что для того чтоб приобрести его послушание, не следовало оскорблять его.

— Вы не сердитесь на меня за вчерашнее письмо? — сказала она Леону.

— Я помню только то, которое получил сегодня, — отвечал он.

— Как вы добры! — продолжала она. — Значит, я не ошиблась; вы любите меня, не так ли?

— Нужно ли еще вам повторять это? Вы знаете лучше меня самого мои чувства, хотя и отвечаете на них только слезами и раскаянием.

— Ну хорошо! Я не буду ни плакать, ни грустить, — и при этих словах вздох невольно вылетел из ее груди.

— Что вы сказали? — спросил Леон.

— Истину, — возразила она. — Я сказала, друг мой, что, судя по себе, я угадываю ваши страдания и сожалею, что была их причиной. Я убедилась, что нельзя воротить прошлое, но думаю, что эти три дня, в которых вы значите так много, не есть еще, быть может, мое несчастье; потому что считаю вас достаточно благородным, чтобы вы могли употребить во зло мое заблуждение. Я думаю, Леон, что вперед я буду встречать вас с улыбкой радости, ибо хочу быть душою вашей жизни и другом, от которого у вас не будет тайны. Вот мои мысли, Леон. Можно ли на них сердиться?

— О, Мари! Вы, верно, хотите еще какой-нибудь жертвы.

— Нет! Ничего, кроме той, от которой вы уже отказались. Но выслушайте меня, Леон, и потом судите как угодно. Что бы ни побудило меня, но я уже принадлежу вам, признаюсь, не думала я, что когда-нибудь придется мне сказать подобную фразу; ибо до сих пор моя любовь была столько же чиста, сколько законна. Но вышло иначе, и вы приобрели теперь более права надо мною, чем муж мой, потому что никто не принуждал меня отдаться вам, а я отдалась. Итак, друг мой, мы будем видеться часто, каждый день, когда вам угодно, я буду писать вам каждое утро, каждый вечер, если письма мои вам доставляют удовольствие; я буду отдавать вам отчет о каждой прожитой мною минуте, но…

— Но что?

— Но не заставляйте меня краснеть перед Эмануилом.

— Нечего делать! Надо покориться вашему желанию. Вы не любите меня, Мари!

И, сказав это, он с грустью опустил голову.

— Я только откровенна; вы, мужчины, тогда только верите в любовь женщины, когда она отдается вам; но вам, Леон, вам, кажется, не нужно более этого доказательства. Сознайтесь, однако, не лучше ли в тысячу раз быть друг возле друга, без страха, без раскаяния, как мы находимся теперь? Не отраднее ли предоставить душе свободное излияние своих впечатлений, своих чувств и предаваться этому неземному блаженству, не помрачая его страстью? Вот чего я хочу, Леон, и мое счастье зависит от исполнения этой просьбы; неужели вы не захотите, чтобы я была счастлива? И я буду принадлежать вам гораздо более, нежели вы думаете: вблизи или вдали моя мысль и моя душа будут с вами неразлучны; вы будете охранять меня против вас же самих, и я сделаюсь снова чиста и непорочна, потому что, клянусь вам, никогда и никто не получит от меня то, в чем я отказываю вам. Вам непонятно разве это святое наслаждение, неожиданно найти сестру и знать, что всегда мысли и сердце ее с вами, что она молится за вас и благословляет вас? Скажите же, не есть ли это единственная любовь? И не прочнее ли она той страсти, которую люди, к несчастью, определяют тем же словом?

Согласись Леон на желание Мари, то она, привыкнув мало-помалу к такого рода отношениям к нему, забыла бы со временем, что в действительности была для него более чем сестра; но Леон не отвечал ни слова. Склонив голову, он, казалось, искал решения этой трудной задачи, которая называется женщиной. Как ни была сильна и кипуча его страсть, но она легко охлаждалась этими постоянными молениями и жалобами Мари, и он начинал прибегать к соображению, потому что одного сердца было недостаточно для убеждений.

Видя, что Леон не отвечает ей, Мари придвинулась к нему и, склоня свою голову на его плечо, спросила:

— Что же с вами? Вы опять рассердились? Так вы сами не любите меня, ибо не хотите понимать моих слов.

Леон не шевелился; молодая женщина прикоснулась губами к его голове, как будто хотела дать ему первый залог предлагаемого условия.

— Видите, Леон, — говорила она, — вы сами становитесь злым, и, если я вас люблю, вы не любите меня. Послушайте, весна близка, мы поедем вместе в Поату. Там будем проводить целые дни в прогулках; не имея надобности скрываться и скрытничать, потому что мы будем далеки от зла.

Леон молчал. Мари взяла его голову в свои крошечные ручки и поцеловала его, как ребенка.

Не странно ли было, что эта женщина просила не любить себя и просила это со всею нежностью любви? Но всего более невероятным, но тем не менее справедливым, было то, что Мари простодушно верила в возможность слияния двух чувств, к Леону и к Эмануилу, чувств, таких различных между собою; и если б де Гриж согласился забыть ее падение, то и ей самой было бы легко позабыть его, покуда случай не напомнил бы ей его страшные и ужасные последствия. Пробило шесть часов: в это время года, т. е. в феврале месяце, эти часы приносят с собою сумрак и располагают душу к мечте, когда их проводят в уединении, и к задушевной беседе — когда есть кто-нибудь рядом. Мари и Леон сидели друг возле друга.

Однако Мари просила забыть себя, но больше ничего не прибавила к этой просьбе. Теперь она не смела отнять свою руку от Леона, который, глядя с нежностью на молодую женщину, твердил ей шепотом:

— Если б вы знали, как я люблю вас, Мари! До сих пор еще ни одна женщина, подобная вам, не любила меня. О, умоляю вас, не отталкивайте меня от себя! Позвольте мне не забывать и надеяться. Мари, ты не слушаешь меня?

Она не говорила ничего и не думала; она не вырывалась даже из объятий молодого человека, потому что, утомленная душою и телом от этой непривычной борьбы, она не имела сил противиться. Она умоляла Леона во имя своего счастья, во имя своего спокойствия принести ей жертву, но видя, что он, несмотря на ее просьбы, остается непреклонным, она вооружилась слезами. Она чувствовала, что одна минута ее прошлого отдала во власть этого человека все ее будущее; и она хотела уже только молить Бога, чтобы он послал ей смерть прежде, чем Эмануил мог узнать страшную действительность. Не странна ли судьба женщин, которые за одну минуту увлечения, часто даже случайного, полностью предаются мужчине, которому они так неосторожно отдаются.

Еще вчера Мари хотела вычеркнуть из своей жизни один только день; как уже завтра ей надо было присоединить к нему еще и другой. И потом случилось то, что должно было случиться.

Г-жа де Брион, видя, что опять уступила желанию Леона стала искать оправданий. Единственное, какое она могла найти, было в чувстве любви, и она ухватилась за него; но так как в глубине души своей она была убеждена в противном, то и чувствовала необходимость самозабвения, чтоб заглушить, по крайней мере, этот внутренний голос. И вот принялась она писать к нему страстные письма, стала желать видеть его ежедневно, и сколько она вначале была холодна к нему, столько теперь она казалась счастливою и гордою его любовью. Правда, часто случалось, что когда Леон уходил от нее полный упоения и восторга, Мари плакала как сумасшедшая, и причиною этих горьких слез были не страх за будущее — она не знала его — не раскаяние за прошедшее, а то, что, несмотря на все ее усилия, она не только чувствовала равнодушие к Леону, но он даже становился противным ей, меж тем как любовь к мужу как бы росла по мере ее заблуждения; действительно, она любила Эмануила более, чем когда-нибудь. Но остановиться было нельзя; Мари находилась в положении человека, бросившегося из окошка, который, потеряв всякую возможность удержаться, хотя и раскаивается в своем поступке, но тем не менее продолжает свое падение. И ей должно было достигнуть дна этой бездны заблуждения, о которое она и рисковала разбиться. А Леон благодаря самолюбию принимал за истину все, что писала и говорила ему Мари, и обожал ее искренно. Каждый день, был ли, не был ли дома Эмануил, Леон навещал ее и уходил только тогда, когда уже не было возможности оставаться.

После этого понятно, как должна была страдать Мари. Ни перед светом, ни перед Богом, ни даже перед нею самою у нее не было оправданий. Она вынуждена была идти, закрыв глаза, по этому новому пути своей жизни, где вожатым ее сделался посторонний ей человек, которого она стыдилась и которому она отдавалась без любви, без желаний.

Марианна видела, что госпожа ее губит себя, но бедная старушка не смела остановить ее. Марианна была добрым, но слабым созданием; способная пожертвовать своей жизнью по одному слову своей госпожи, она не имела, даже для пользы самой Мари, настолько воли, чтобы образумить ее, — воли, которой бы г-жа де Брион, слабая сама по себе, подчинилась бы непременно. К тому же и Марианна приняла кажущееся за действительное, и, убежденная, что госпожа ее точно любит Леона, она молилась только за нее и старалась, насколько от нее зависело, скрывать их отношения, за обнаружение которых боялась все более и более.

Оставался граф: его долголетняя опытность заставляла его догадываться, но, как отец, он с ужасом отталкивал от себя такое подозрение. Несколько раз он приезжал к дочери и всякий раз заставал у нее Леона; он видел, что она находилась всегда в затруднительном положении в его присутствии и, казалось, потеряла к нему всякую доверенность, которая неразлучна с чистою совестью. Несколько раз он хотел поговорить с нею откровенно о постоянных посещениях маркиза и дать ей понять, что, как он надеется, это одно только нарушение условных правил приличия; но не мог решиться и намекнуть дочери на возможность более серьезных отношений, полагая, что она в невинности своей и не подозревает даже об их существовании. Тем не менее он страдал и старался наблюдать за Эмануилом, желая заметить на его лице хоть тень задумчивости или грусти, которые могли бы доказать ему, что и другой разделяет его мысли. Но Эмануил был постоянно таким же спокойным, таким же счастливым, как и всегда, и казалось, что и мысль подозревать жену свою никогда не приходила ему в голову.

Между тем, граф д’Ерми не мог не заметить, что почему бы то ни было, но Мари переменилась в отношении к нему совершенно. И действительно, бедная женщина замечала часто, как взгляд отца останавливался на ней, и ей казалось, что для такого взгляда ничего не могло оставаться тайной, что отец ее читал в ее сердце, как в открытой книге, все, что она так тщательно от него скрывала. Она угадывала даже и те минуты, в которые отец ее хотел заговорить с нею о Леоне, и в ужасе довольно неловко старалась обратить разговор на другие предметы или произносила слово, которое тут же останавливало отца, не думая, что этим она не разгоняет, а только усиливает его подозрения. Естественно, такое напряжение обоих охлаждало мало-помалу их отношения и заставляло Мари не оставаться наедине с отцом и перестать почти посещать его, ибо она чувствовала себя в состоянии признаться ему во всем при первом его слове. А Бог один знает, к чему привело бы такое признание!

С каждым днем, однако, граф д’Ерми страдал все более и более; двадцать раз, по крайней мере, он решался идти к Леону и именем чести заставить его сказать правду; он решался на коленях умолять его уехать куда-нибудь, лишь бы только он увез с собою волнение и беспокойство его дочери; но каждый раз останавливался перед исполнением своих намерений весьма естественною мыслью, что, быть может, он обманывается сам, и, не зная ни человека, с которым ему предстояло иметь дело, ни его сердца, он боялся, чтобы такого рода откровение не принесло еще более зла Мари, а в особенности если бы Эмануил узнал об этом — Эмануил, который, как мы сказали, казалось, не думал ничего подозревать и действительно не подозревал.

А было лицо, наблюдающее за всем, — лицо, поклявшееся сообщить истину целому свету, и это-то лицо была Юлия.

X

В это время обществом овладело желание государственных преобразований, и де Брион стоял во главе партии реформистов. Идеи великодушия нашли в нем твердую опору, и он поддерживал их не вследствие одного только честолюбия, но искренно желая добра своему отечеству, ради самого добра, не думая вовсе о том высоком положении, которое мог ему дать его успех. Мы видели, что его хотели остановить в этом стремлении, предлагая ему министерский портфель; но Эмануил отказался от этой чести, потому что, став министром, он должен был смириться с тем, что находил несправедливым для народа.

Если бы мы захотели сделать отступление от нити нашего рассказа и распространиться о проектах, предложенных Эмануилом, то как много государственных людей показались бы ничтожными в сравнении с нашим героем! Но мы повествуем историю сердца, вовсе не имея в виду анализа общественных преобразований, и только изредка указываем на политические события, чтобы показать то роковое влияние, какое они имели на частную жизнь де Бриона.

Так, его известность была поводом сближения с ним Юлии Ловели, та же известность заставила его полюбить Мари д’Ерми, и та же известность, которой он принес в жертву свое счастье, была единственною причиною тех событий, которые составляют предмет нашего романа. Собрание реформистов под председательством Эмануила было назначено в Поатье. Его уведомили об этом, и он, сказав Мари, что должен оставить ее на несколько дней, уехал из Парижа.

Мари была почти рада его отъезду, отсутствие мужа давало ей возможность оглядеться и привести свои мысли в надлежащий порядок. Через два часа, как Эмануил уехал, Леон был уже у г-жи де Брион.

Юлия, казалось, только и ждала этого: она знала, что Эмануил уехал, знала, что Леон у его жены, и потому отправилась немедленно в квартиру маркиза и взяла оригиналы тех писем, с которых до сих пор она получала только копии. Овладев ими, она приехала к г-же де Брион и потребовала свидания. Ей отвечали, что г-жа де Брион не принимает.

Юлия оставила свою карточку и приехала на другой день.

На этот раз Мари не было дома.

— Скажите вашей госпоже, — говорила Ловели, — что она дурно делает, не желая принять меня.

В этой фразе слышалась угроза, на которую люди не знали что и отвечать. Когда Мари приехала домой, ей отдали другую карточку и повторили слова Юлии.

Мари, имея причины бояться всего, показала эти карточки Леону и спросила, что это значит. Леон, прочтя на них фамилию Юлии, побледнел, но не хотел ни говорить, ни предполагать, не повидавшись с нею.

Он отвечал, однако, Мари, что не знает этой женщины, но говорил это с мрачным предчувствием. В 6 часов вечера он отправился на улицу Табу. Юлия была дома. Леон знал ее характер и потому не хотел прямо приступать к делу: он думал перехитрить ее.

— А, это вы? — сказала Юлия с обворожительной улыбкой. — Где вы пропадаете, Леон? Вот два дня, как я даже не слышу о вас.

И говоря это, она пожимала дрожащую руку Леона. «Он все знает», — подумала она. И она посмотрела на де Грижа, как бы желая уверить, что он не мог быть для нее страшным противником.

Молчание на несколько минут воцарилось между ними. Леон первый прервал его.

— Ну, Юлия, скажите откровенно, вы на меня сердитесь за что-нибудь?

— Мне? Сердиться на вас, друг мой, за что же? За то, разве, что вы перестали любить меня?

Леон сделал движение.

— Что же, вы станете еще уверять, что я ошибаюсь? — продолжала Юлия. — И солжете! Сделайте же мне удовольствие, будьте по крайней мере откровенны со мною. Давно уже мы вместе; я, к несчастью, слишком искренно любила вас, чтобы ваша любовь могла продолжаться.

Она говорила таким спокойным тоном, что Леон готов был усомниться в действительности посещений ею г-жи де Брион, воображая, что причиною их была ревность.

— Да ведь и вы сами не любите уже меня, как любили прежде, — сказал он.

— Да, было бы достаточно глупо любить человека, который не отвечает на чувства.

— В таком случае, если в вас нет любви ко мне, надеюсь, что не должно быть и ненависти, и думаю, вы не захотите сделать ничего, что бы могло быть мне неприятным?

— Вам?

— Мне или тому лицу, в котором я принимаю участие.

— Объяснитесь, друг мой, я вас что-то не понимаю.

— Извольте, — сказал де Гриж, думая, что лучше идти к цели добрым путем, чем посредством гнева, и, взяв ее руки, продолжал: — Вы знаете лучше других, я думаю, что сердцу нельзя приказывать; вы сами, против воли, заставляли страдать тех, кто любил вас, потому только, что ваше сердце влеклось к другим. Я, быть может, так же доставил вам такое страдание.

«Фат!» — прошептала Юлия.

— Но вы знаете, что взамен любви я сохраню к вам дружбу, самую чистую и самую преданную.

— Потом? — перебила Юлия тоном беспощадной иронии.

— Потом, — возразил Леон, слегка побледнев, — я никогда не сказал бы вам об этом, ибо есть чувства, которые я привык уважать и не решусь никогда оскорбить их щекотливость; но, может быть, другие сообщили вам о моей настоящей связи, и, если они сказали, что я горячо люблю эту женщину, то сказали правду, и я считаю лишним скрывать это от вас, особенно когда вижу ваше равнодушие. Но, может быть, они умолчали о том, что я уважаю ее, как она заслуживает этого уважения, и до какой степени я дорожу ее спокойствием.

— Напротив, все это я знаю, как знаю и то, что вы не разрываете своих отношений со мною только для того, чтоб отвести от нее все подозрения. Видите, как много я знаю.

При этом она бросила на него взгляд, не обещающий ничего хорошего, взгляд, который поставил его в затруднительное положение.

— Приступим же к делу, — начал он, не показывая, однако, виду, что ему известна истина. — Я только что оставил ту, о которой мы с вами говорили: она сказала мне, что неизвестная ей женщина приезжала к ней два раза, она не хотела объявить мне имени, но по тем приметам, которые мне сообщили, я подозревал вас в этой незнакомке и пришел именно за тем, чтоб объясниться с вами по этому предмету и спросить вас: «Если это точно были вы, что особенно важное вы имели сообщить ей?»

— И только? — спросила Юлия самым надменным тоном.

— Чего же вам больше, — отвечал Леон, поддаваясь влиянию гнева.

— В таком случае, все это правда, — сказала Юлия равнодушно, — если г-жа де Брион сказала вам, что я не объявила своего имени, то она обманула вас, как обманывает своего мужа, я оба раза оставила ей свои визитные карточки. Теперь, — продолжала Юлия, не давая времени Леону одуматься, — вам угодно знать, что я имела сообщить г-же де Брион? Э, Боже мой! Самое обыкновенное; я хотела сказать ей, — продолжала она, делая особенное ударение на своих словах, — что меня зовут Юлией Ловели, что вот уже два года, как я имею честь принадлежать вам, что все еще люблю вас, что знаю, как вы обманываете меня для нее, и что хочу открыть глаза ее мужу. Вот, милый Леон, что я имела сообщить ей!

Де Гриж в недоумении смотрел на Юлию; а она улыбалась, как будто дело шло о самой обыкновенной вещи.

— И вы точно хотели сказать ей все это? — спросил Леон.

— Да, — отвечала Юлия, утвердительно кивая головою, и взор ее, устремленный на Леона, выражал всю ненависть, кипящую в душе ее.

— И теперь вы не отказываетесь от этого желания? — спросил он с угрозой.

— Теперь я скажу все де Бриону, не предупредив даже его супругу, потому что она не хочет принять меня. Де Брион скверно поступил со мною; вас я ужасно любила, — говорила Юлия, смеясь в глаза над маркизом, — а вы обманываете меня с его женою, и теперь я отомщу и вам, и ему. Не правда ли, что комедия разыграна хорошо, как вы находите?

— И вы думаете, что я позволю вам все это сделать? — сказал он, вставая.

— Поневоле, — отвечала Юлия, тоже вставая.

— Если хоть одно слово из сказанного вы приведете в исполнение, то берегитесь, Юлия.

— А что вы мне сделаете?

— Все, что должен буду.

— Вы должны будете убить меня? Разве женщин убивают?.. Да, Леон, я сделаю все, что хочу, и так как я откровенна, то скажу вам даже, каким образом. Прежде всего я должна сказать вам, хотя это разочарование, быть может, будет мучить вас, — что я вас никогда не любила.

— Тем лучше!

— Очень рада, зато я обожала де Бриона. В день его свадьбы я отдалась вам, но не будь вы воплощенное тщеславие, вы бы заметили во мне эту внезапную перемену в отношении к вам; как же вы не обратили внимания, что я, считая вас всегда ничтожнейшим из людей, могла вдруг влюбиться в вас до безумия? Ну правдоподобно ли это? Напрасно вы не поискали причину, побудившую меня к такого рода притворству, а она была: хотите ли вы знать, какая именно причина заставила меня отдаться вам?

Леон принялся мерить большими шагами комнату.

— О, не выводите меня из терпения, — сказала Юлия, — вы увидите сами, как вы останетесь довольны, узнав план моих действий, потому что Бог и мы двое только будем знать его. Знайте же: я отдалась вам потому только, что знала вашу любовь к Мари д’Ерми, и, не веруя в женскую добродетель, я предчувствовала, что она уступит вашим желаниям, тем более что дала себе слово разжигать в вас это чувство всеми зависящими от меня средствами. Надо отдать справедливость г-же де Брион, она долго боролась и заставила меня два года терпеть вас — вас, которого я ненавидела до отвращения. Наконец, она не устояла, бедное дитя! И наказание не замедлит ее постигнуть. Вы спросите меня, быть может, какая мне выгода губить эту женщину? Отвечу вам — только не из ревности к вам. Если бы могло быть только это чувство, я бы уступила ей вас без спора; но есть важнейшая причина, причина государственная: я жертвую вами для счастья моего отечества!

И, сказав это, она разразилась хохотом.

— Неужели думаете вы, — сказал с презрением Леон, — что де Брион поверит такой женщине, как вы?

— Глупец! Он поверит письмам жены, когда я покажу ему те, которые она к вам писала.

Леон побледнел как полотно.

— У вас эти письма? — вскричал он.

— У меня!

— Вы украли их.

— Ну, да!.. Не выходите из себя — это вам не поможет.

— Где эти письма?

— Здесь, — отвечала Юлия, указывая рукою на корсаж.

— Вы отдадите мне их! — кричал Леон с пеною ярости на губах и подступая к Юлии.

— Еще шаг, — сказала она хладнокровно, но это спокойствие было ужаснее гнева, — еще шаг, и я отворю окно, позову на помощь, велю задержать вас и отдам копии этих писем королевскому прокурору.

— О, подлость! — проговорил Леон, и сознание своего бессилия вызвало на глаза его слезы.

— Будьте уверены, я предвидела все, — возразила Юлия с улыбкой, которая не сходила с ее лица во все время этих объяснений, — вам некому мстить: ни вашему слуге, которого вы прогоните от себя и который поступит тотчас же ко мне, ни даже мне, которую вы считаете ниже него; но в наше время подобные мне женщины так сильны своей красотой, как в былые времена были могущественны именитые и славные аристократки. Многие из подобных мне умирают в госпиталях, следовательно, не грешно, чтобы были и такие, которые приобретут себе состояние.

Эти слова как молния озарили рассудок Леона. «Есть средство добыть эти письма», — подумал он.

— Послушайте, Юлия, — прибавил он с покорностью, — в ваших руках две жизни, честь женщины, спокойствие целого семейства, которое не сделало вам ни малейшего зла.

— Это не новость.

— За сколько согласны вы продать все это?

— За два миллиона, — отвечала она, улыбаясь.

— У меня всего один — возьмите его.

— Потому-то я и прошу два, я не продам вам этих писем. И если я упускаю случай разбогатеть за ваш счет, то надеюсь вознаградить себя за счет других.

— Юлия! — произнес Леон умоляющим голосом.

— Сознайтесь, вы решились бы на преступление, чтобы получить эти письма? Да, вот от чего зависит честь людей. Пожелай я сделаться маркизой де Гриж — я была бы ею, лишь бы только принесла вам в приданое этот пакет.

Леон не отвечал.

— Да, вам нечего и отвечать, — продолжала она, — я наперед уверена в вашем согласии. Так вы глубоко любите г-жу де Брион? Но не настолько, насколько я презираю вас. Да и нет ничего презреннее мужчины, уничтоженного женщиною и не могущего ничего ей сделать.

Сказав это, Юлия позвонила.

— Что вы делаете? — спросил Леон, рассудок которого начинал мрачнеть от гнева.

— Хочу отослать на почту письма, они уже в пакете. Вот удивится Эмануил, получив их.

— Нет, вы не сделаете этого, Юлия!

— Посмотрим.

В эту минуту вошла горничная, и Юлия, вынув из-под корсажа пакет писем, сказала:

— Генриетта, — отнеси этот пакет на почту; но смотри, чтоб он был отдан непременно.

— Что вы так бледны, сударыня? — заметила Генриетта, и, обратив глаза на Леона, она увидела, что он был бледнее ее госпожи, она тихо прибавила: — Жан остается.

— Хорошо, — возразила Юлия, — мне нечего бояться; ступай!

Леон взял шляпу, как бы с намерением следовать за Генриеттой.

— Напрасный труд, — сказала ему Ловели, — вы не получите от нее этих писем, даже за ту сумму, которую вы мне предлагали. Генриетта убила своего ребенка, милый Леон, доказательства этого преступления в моих руках, и она гораздо более боится эшафота, нежели желает денег. Видите, Леон, что в людях, которые служат мне, я могу быть уверена. Так не мешайте же ей исполнить мою волю; тем более что там не все письма г-жи де Брион, половина их осталась у меня, на всякий случай. О, я не так проста! И не отчаивайтесь за себя — я упрочиваю ваше же счастье! После этой огласки Мари будет принадлежать вам безраздельно; а другие женщины не насмотрятся на вас, когда узнают о вашей победе над добродетельнейшей из них; вы сделаетесь знаменитейшим человеком.

— Хорошо!

Вот все, что мог сказать Леон: гнев душил его. И, как безумный, он выбежал на улицу.

«Вот несчастнейший из людей, — подумала Юлия, видя из окна, как он садился в карету. — Что делать? Каждому свое!»

И, взяв лист бумаги, она написала г-же де Брион следующее:

«Милостивая государыня. Я два раза приезжала к вам, не удостоившись чести быть принятой. Я прощаю иногда причиненные мне страдания, но никогда — оскорбление. Я отсылаю вашему мужу, которому некогда и сама принадлежала, ваши письма де Грижу, моему, или лучше, нашему любовнику. Юлия Ловели».

В это время вошла Генриетта.

— Отдала ты пакет? — спросила ее Юлия строгим голосом.

— Отдала, — отвечала не без замешательства Генриетта.

— Хорошо! Прикажи Жану отнести эту записку по адресу.

XI

«Что делать, что делать? — говорил растерявшийся и обезумевший Леон. — Каждая минута, проведенная мною в бездействии, стоит годы счастья Мари».

Какие только соображения и предположения не приходили ему в голову — и все они распадались в прах при одном слове «невозможно!». Состояние, жизнь, честь — все готов он был отдать за средство спасти Мари — и не находил этого средства. Волей-неволей надо было ждать хода дел, потому что всякое насильственное действие могло иметь еще большую огласку.

Но каким образом сказать обо всем этом г-же де Брион? На такой подвиг он не находил в себе достаточно храбрости; он без цели блуждал по улицам Парижа, и вечером, не зная как, Леон очутился в клубе. Да и куда ему было деваться: ни к себе, ни к Мари он не смел зайти.

Между тем вернулся Жан, доставивший по адресу записку Ловели. Она потребовала его к себе.

— Г-жа де Брион была дома? — спросила она его.

— Точно так.

— У нее никого не было?

— Нет, у нее был граф д’Ерми.

— Хорошо, что она тебе сказала?

— Она спросила ваш адрес.

— Ты сказал его?

— Да.

— Меня ни для кого нет дома; помни это.

Оставшись одна, Юлия смутилась. Она ждала теперь посещения Мари, и как ни был тверд ее характер, но, становясь на дороге другой женщины, она не могла не чувствовать этого смущения. Чтоб ободриться, она напомнила себе причины, побуждавшие ее к мщению, стараясь не разбирать движений своего сердца, потому что в глубине его она чувствовала невольное угрызение совести.

— Прочь раскаяние! — вскричала она, наконец. — Теперь уже не воротишь того, что сделано.

Часов в десять ей доложили, что какая-то дама желает ее видеть.

— Меня нет дома.

— Но приезжая так настоятельно хочет вас видеть, говоря, что дело не терпит отлагательства, я решился доложить о ней.

— Кто она такая? — спросила Юлия, как бы не зная заранее посетительницы.

— Она не говорит своего имени.

— Пусть скажет; я не принимаю тех, кто не хочет назвать себя.

Жан воротился и принес карточку.

— Г-жа де Брион у меня! — вскричала Юлия, как бы от удивления и вместе с тем нарочно, чтобы Жан слышал. — Проси ее.

Мари вошла. Вуаль скрывала бледность ее лица, и едва только она увидела Юлию, как ноги изменили ей, и она скорее упала, чем села в кресло.

Между тем вот что происходило.

Мари, как сказал Жан, была с отцом в то время, когда ей подали записку Юлии. Неожиданность и ужасное содержание этого послания до того поразили бедную женщину, что граф д’Ерми подошел к ней, желая видеть, чье послание могло произвести такое действие; но Мари бессознательным и быстрым движением руки бросила в камин еще недочитанное письмо, смысл которого и почерк поразили одновременно ее глаза и мысли.

— Спросите адрес, — могла проговорить только г-жа де Брион.

— Что такое в этом письме? — спросил граф.

— Ничего, папа, — отвечала Мари, протягивая ему руку.

— У тебя есть от меня тайна?

— Нет, нет, добрый папа.

— Дурная весть?

— Право нет, деловое письмо.

— Отчего же ты побледнела?

— Я испугалась звонка; да и начало письма показалось мне худою вестью, и я испугалась за Эмануила, а между тем, оно касается весьма обыкновенного дела, которое даже не помешает мне заснуть.

И Мари посмотрела на часы.

— Ты выгоняешь меня? — заметил граф д’Ерми.

— Какая мысль, папа, возможно ли это?

— Значит, мне не о чем беспокоиться, и я могу оставить тебя. Итак, до завтра.

— До завтра.

Но граф не успокоился. Это письмо заставило его подозревать существование какой-то тайны, тем более что нетерпение, с каким Мари дожидалась его ухода, не осталось им не замеченным. Однако Мари проводила отца до передней, поцеловала его, и он вышел.

Вернувшись к себе в комнату, Мари позвонила и так сильно, что удар звонка поразил ухо графа, не успевшего еще сойти с лестницы; граф подумал, что она зовет горничную, и продолжал спускаться, но вдруг человек, посланный куда-то г-жою де Брион, пробежал мимо него по той же лестнице.

— Куда ты? — спросил граф бегущего слугу.

— Приказать закладывать лошадей, — отвечал он.

— Хорошо, ступай!

Граф остановился в раздумье, спрашивая себя, куда бы так поздно могла ехать его дочь. Первым движением его было воротиться, но, подумав немного, он продолжал свою дорогу. Выйдя на улицу, он отпустил свою карету, подозвал фиакр, велел ему остановиться на некотором расстоянии и спрятался за угол.

Через четверть часа ворота отеля де Бриона растворились, и карета Мари, выехав из них, понеслась по улице. Граф бросился в фиакр и, показывая луидор кучеру, велел ему следовать за каретой. Последняя проехала мост Святых Отцов, Карусельную площадь, повернула на улицу Дофина, проехала еще несколько улиц, перерезала бульвар и остановилась у дома на улице Табу.

Страшная мысль промелькнула сначала в голове графа: он думал, что Мари поехала к Леону; но, видя, что карета ее взяла это направление, он радовался своей ошибке. Да и действительно могло быть то, что она сказала ему: она хотела избавить Эмануила от лишних хлопот и поэтому выехала одна, не теряя времени. Итак, он видел, как карета Мари остановилась, как она вышла из экипажа и как она вошла в подъезд означенного дома. Подождав минут пять и видя, что она осталась там, он позвонил, в свою очередь. Сердце его билось страшно.

— Сюда вошла сию минуту дама? — спросил он привратника, отворившего ему ворота.

— Сюда, сударь.

— К кому?

Привратник медлил с ответом.

Граф показал ему тот же луидор, который придал быстроту наемному фиакру; он же развязал и язык привратника. Правду сказал Филипп Македонский, что «нет двери, которую бы не растворил золотой ключ».

— К кому же? — повторил граф.

— В квартиру одной дамы.

— А кто такая эта дама?

— Г-жа Юлия Ловели.

— Чем она занимается?

Привратник отвечал улыбкой.

— Ну говори же?

— Боже! Она… она… хорошенькая женщина… впрочем, она очень добрая, и мы не можем на нее жаловаться. Всякий живет как хочет…

Холодный пот выступил на лбу графа. Он не мог угадать ничего, хотя и чувствовал, что причина, заставившая приехать сюда его дочь, была постыдна. Победив, однако, свое волнение, он продолжал:

— И часто приезжает к ней эта дама?

— Нет, мы видим ее впервые, не так ли? — прибавил привратник, обращаясь к своей жене. Он хотел честно заслужить эти 25 франков.

— Да, — подтвердила последняя.

— Вы уверены в том, что говорите?

— Положительно уверены, сударь.

— Хорошо, теперь выпусти меня, — сказал граф и бросил луидор на стол.

Привратник поклонился и отворил ему ворота. Выпустив графа, он взял луидор и посмотрел на него внимательно.

— 1813 года, — сказал он, побрякивая им, как бы желая убедиться в настоящем звуке золота. — А мы спали с тобой, жена, — прибавил он.

— Это доказательство, что счастье приходит во сне, — отвечала та и расхохоталась.

Граф, полный тревоги и страха, почти плача влез в фиакр и, несмотря на холод ночи, решился ждать.

XII

Юлия разглядывала Мари: она сознавала свое преимущество, ей нечего было бояться, словом, она торжествовала. Однако чувство, понятное каждому, не позволяло ей первой прервать обоюдное молчание. К тому же с Мари она не могла быть так откровенна, как была с Леоном; она понимала необходимость убедить г-жу де Брион, что ее образ действий имеет за собою право, а следовательно, и оправдание, и чтобы последняя не могла винить никого, кроме себя, в последующем несчастье. Юлия была слишком умна, чтобы не войти в ту роль, которую готовилась разыгрывать; а между тем, она молчала и, обозревая молодую женщину, думала: «Как она прекрасна!»

Наконец Мари решилась заговорить.

— Мы одни? — спросила она.

— Совершенно.

— Точно ли вы Юлия Ловели?

— Я перед вами.

— Так это вы прислали мне записку час тому назад?

Юлия утвердительно кивнула.

— Знаете ли вы, что вы сделали?

— Знаю.

— Вы погубили меня! Вы отравили жизнь моего мужа, будущность моей дочери — все!

— Да.

— Вы знали все это и не остановились?

Юлия понимала, что следовало быть слишком жестокою, чтоб иметь хоть какое-нибудь оправдание.

— Да, — отвечала она в последний раз, подпирая голову рукой и глядя пристально на свою соперницу.

— Значит, ненависть ваша ко мне не имеет пределов?

— Вы правы, я ненавижу вас!

— За что? Что я вам сделала? — спрашивала Мари.

— Что сделала! Вы спрашиваете, что вы сделали? Судьба бросила вас на дороге моих желаний, надежд — вот ваша вина. Я принадлежала Эмануилу — он бросил меня для вас; я отдалась де Грижу — он влюбляется в вас, он становится вашим любовником, потому что выбор между нами затруднить никого не может: вы молоды, прекрасны, вы отдаете себя не за деньги… Вот за что я ненавижу вас, и вот зачем я хотела уничтожить все, что ставило вас выше меня, т. е. ваше имя, происхождение, чувство, добродетель. Чтоб опрокинуть статую, я разбиваю пьедестал.

— Боже мой, Боже мой! — воскликнула Мари. — Что будет со мною?

— То, что бывает с теми, кто обманывает мужа. О! Эмануил не принадлежит к разряду обыкновенных обманутых мужей, я знаю его и потому мщу. Я не понимаю, как, будучи любимою им, вы решились променять его на кого бы то ни было?

— Вы тоже принадлежите тому, для кого и я променяла его, не так ли?

— Какую вы честь делаете Мне, становясь со мною вровень. Как, добродетельная Мари де Брион и падшая Юлия Ловели отныне стоят друг друга! Я рассчитывала на победу, но, признаюсь, не ожидала, что она могла быть такой полною.

— О, как я несчастна! — говорила Мари, уничтоженная, истощенная, не имея сил собрать свои мысли и почти доведенная до сумасшествия.

— Да, я знаю, вы должны страдать, — сказала Юлия. — Кто бы подумал, — продолжала она, — что вы, рожденная наверху общественной лестницы, сойдете когда-нибудь на ее последнюю ступень, чтоб умолять меня, никогда не переступающую эту ступень, спасти вашу честь. Так недаром же я всегда презирала женщин вашего общества, которые отворачивают голову, когда им говорят иногда о нас бедных. Так я хорошо сделала, когда поклялась в вечной ненависти к вам и отомстила хоть один раз за все презрение, которое до сих пор было моим уделом! О, ваше приключение наделает в Париже много шуму.

— Именем неба, умоляю вас, скажите мне, что все это не более как тяжелый сон; что вы хотели только заставить меня страдать, но что теперь вы достигли цели? Уверьте меня, что вы хотели только посмеяться надо мною, но не погубить, тем более что зло, которое я вам сделала, не было умышленным? И я буду благословлять вас, я сделаюсь вашей рабой. О, если бы вы могли знать, как я страдала! Я потеряла мать, которую я так сильно любила! Этот человек был возле меня постоянно. Ради Бога, ради Эмануила, которого вы любили, ради моего отца, ради моей дочери, ради всего святого в этом мире, спасите меня, спасите!

— Итак, — возразила бесстрастно Юлия, облокачиваясь на кушетку и глядя на бедную Мари, стоящую перед ней на коленях, — итак, у вас есть драгоценное воспоминание о матери, у вас есть отец, который живет только вами, муж, которого вы сами избрали себе, дочь-ангел, называющий вас матерью, есть имя, богатство — и всем пренебрегли вы, бросили в грязь, а вам нет еще 20 лет! Как сильно должны вы любить того, кому пожертвовали этими сокровищами…

— Кто сказал вам, что я люблю его?

— Не любите?

— Нет.

— Не любите? — повторила Юлия, взор которой осветился какою-то дикою радостью. — Кого же вы любите? Мужа, быть может?

— Да, — отвечала Мари, рыдая.

— О!.. — воскликнула Юлия со злобным смехом. — Значит, вы развратнее меня! Прочь, сударыня! Знай я это, я оставила бы вас как жертву собственных ваших угрызений, я не поторопилась бы мстить. Так вы любите мужа? Где же после этого оправдание вашему поступку, и зачем вы просите меня спасти вас? А хотите ли знать, что оправдывает мой образ жизни, который клеймите презрением вы, женщины высшего круга? Я скажу вам, что моя мать умирала с голоду, отец мой бил ее, они поладили между собою только в ту минуту, когда продали меня с общего согласия. Мне было тогда 16 лет всего, и вы знаете, как я наказала их, хотя и имела право на это? Я заботилась о них, хотя и не любила; я обогатила их, я дала им счастье, с которым им тяжело было расстаться, когда смерть открыла им могилы. Вот мое детство, моя молодость, мое происхождение. Я не состарилась еще, но у меня уже была бездна любовников! Это гадко, не так ли? Но перед Богом, судящим нас, я менее преступна, чем вы. Я могу гордиться перед вами, могу презирать вас, как женщину, которая обесславила седины отца, сделала несчастным любимого мужа и положила вечное пятно на бедного невинного ребенка!

— Вы правы, — отвечала Мари. — Да, я наказана, слишком наказана, поверьте мне. Но что мне делать? Куда идти? — говорила она, опустив глаза на цветной ковер, расстилавшийся под ее ногами. — Я наскучила вам, сударыня, не так ли? Я — презреннейшая из женщин, как вы сказали, и сказали правду! В один миг я потеряла и имя, и счастье, и отца, и дочь, и мужа; но как это случилось, я не знаю; а я была так счастлива! О, матушка, матушка! Зачем умерла ты так рано!

Она говорила это голосом такой невыразимой тоски, что сердце Юлии сжалось.

— Итак, все кончено! — продолжала г-жа де Брион, вставая. — Простите же мне те страдания, которые я невольно причинила вам; я не знала, что вы любили де Грижа, который для меня перестал вас видеть, потому что вы так прекрасны и, может быть, добры. Я одна виновата во всем — и потому прошу у вас прощения.

Сказав это, Мари протянула Юлии руку, но та не смела взять ее.

— Да, величайшее несчастье будет, без сомнения, прямым следствием всего, — говорила Мари, — но умоляю вас, не упрекайте себя в этом. Я навлекла его сама и еще раз прошу у вас прощения; прощайте!

И неверными шагами г-жа де Брион пошла из комнаты. Юлия видела, что обессиленная, несчастная женщина едва в состоянии дойти до дверей, и она невольно протянула руку, чтобы поддержать ее.

Мари, заметив это движение, поблагодарила ее взглядом.

Этот взгляд, прекрасный и полный тоски, пробудил в душе Юлии раскаяние и сожаление о своем поступке. Да и трудно было встретить более трогательное выражение отчаяния.

— О, если б у меня были еще письма, я бы возвратила их вам; но, к несчастью, они отосланы.

— Благодарю вас за доброе намерение. Пусть будет что будет!

И Мари взялась за ручку двери. Но как ни испорчена была Юлия, все-таки она была женщина, а сердцу женщины всегда доступно чувство сожаления. В эту минуту она действительно готова была отдать все на свете, чтобы спасти Мари.

— Есть еще средство, — сказала Юлия с некоторой нерешительностью; ибо, кроме того что она сама предлагала это средство, она понимала, что оно слишком унизительно для бедной Мари.

— Какое? — спросила последняя.

— Поезжайте, не теряя ни минуты, в К*** и получите пакет, посланный на имя вашего мужа.

— Правда, это можно сделать, — отвечала Мари, чувствуя все унижение предлагаемого средства. — Но только я не решусь на такой поступок. Обманывать еще, обманывать всегда — к чему? Не лучше ли теперь, тотчас же прекратить жизнь? Благодарю, однако, и за это, умирая, я буду жалеть, что пренебрегла вашим советом.

И, растворив двери, она вышла. Чтобы не упасть с лестницы, Мари должна была держаться за перила; однако же кое-как она добралась до кареты, села в нее и поехала домой, не обращая внимания на фиакр, который следовал за нею.

Юлия, оставшись одна, не могла не содрогнуться от внутреннего ужаса, возбужденного своими деяниями. По совести, она чувствовала всю их гнусность, для которой не было ни оправдания, ни прощения.

— Надо забыться, — проговорила она и позвонила. — Стакан рому! — сказала она вошедшей Генриетте.

— Сударыня… — начала было последняя, как бы желая открыть что-то своей госпоже.

— Слушай, что я говорю, и исполняй скорее, — возразила та.

— Что-то случилось у нас, госпожа тоскует, — говорила Генриетта Жану, — она требует рому.

Час спустя после этого Юлия, растянувшись на кровати, спала тяжелым и лихорадочным сном.

Генриетта, войдя на цыпочках в спальню своей госпожи, увидев ее в таком положении, решилась завтра сказать ей истину.

XIII

Мари, приехав домой, едва имела силы добраться до своей комнаты. Здесь она в изнеможении опустилась в кресло, и в этом немом отчаянии она не могла ни молиться, ни думать. Прошедшее, настоящее и будущее — все слилось для нее в одно горе, переполнившее ее душу до того, что она не старалась даже ни обдумывать своего положения, ни разбирать своих страданий. Отрывистые, бессвязные слова, слетали по временам с ее губ; но эти слова не служили выражением ни ее мысли, ни ее чувств, и, казалось, язык, произнося их, хотел только напомнить телу, что оно еще не умерло вместе со смертью души.

«Умереть! Да, должно умереть!» — повторяла бессознательно Мари, не отводя глаз с одной точки и проводя рукою по лбу, как бы для того, чтоб откинуть назад свои волосы, которые казались ей невыносимой тяжестью.

— Что с тобою, дитя мое? — спросила ее Марианна, становясь перед нею на колени.

— А, это ты, Марианна? Знаешь ли ты, что я погибла! Эмануил убьет меня, если я не умру сама до его возвращения.

— Что говоришь ты, дитя! Ты с ума сошла! Опомнись, ради Бога!

— А, да! — возразила Мари. — Я еще не все сказала тебе… грустно!.. Я так любила мою дочь!.. И как все это случилось… Боже, Боже мой!

— Что такое? Скажи мне, что тебя мучит, дитя мое? — спрашивала старуха. — Разве я не заменяю тебе покойницу мать? Разве я не могу посоветовать тебе? Разве ты перестала любить меня?

— Да, ты любишь меня, все меня любят! А я? Я обманывала всех!.. Марианна, моя добрая Марианна!..

И несчастная Мари бросилась на грудь своей кормилицы. Она оставалась несколько минут в таком положении, не решаясь начать рассказа этого тяжелого дня.

Вдруг сильный удар звонка раздался в передней. Мари вскрикнула.

— Это он! — вскричала она в ужасе.

— Кто он? — спросила Марианна, невольно разделявшая страх своей госпожи.

— Эмануил! Он убьет меня! — отвечала Мари, отыскивая место, куда бы скрыться. Звонок раздался в другой раз.

— Не может быть, чтоб это был твой муж, — утешала ее Марианна, — он еще не приехал.

— Отвори скорей, — сказала Мари, — я готова на все!

Марианна вышла исполнить ее приказание. То был Леон.

— Дома г-жа де Брион? — спросил он.

— Дома, сударь, — отвечала Марианна.

— Я должен ее видеть, — сказал маркиз, и, не ожидая ответа, он вошел в комнату.

— Опять он! — сказала Мари, увидев вошедшего Леона.

— Мари! — произнес де Гриж, подходя к ней. — Мне нужно было вас видеть.

— Я знаю, что вы хотите сказать мне. Вам обязана я своею гибелью, вам — который, отдавшись одной женщине, хладнокровно и подло разбил и честь, и счастье другой, которая не сделала вам никакого зла, которая никогда не любила и не любит вас!.. Оставьте же меня теперь!

— Не будьте жестоки, Мари! Мы оба — жертвы случая, и я клянусь честью, что вам не за что упрекать меня.

— Что же вам нужно еще от меня? Да, я ваша, ваша! Но зачем же вы пришли отрывать меня от колыбели моего ребенка?

— Мари, я только что видел вашего отца.

— Моего отца! Вероятно, он уже знает все?..

— Он ничего не знает.

— О, как бы я хотела, чтоб он узнал истину как можно позже!

— Послушайте, Мари. Я понимаю, что вы должны ненавидеть меня в эту минуту как человека, который поверг вас в эту бездну несчастья. Но в то же время я не могу упрекать себя ни в чем, кроме как в той бесконечной любви, которую вы зажгли в моем сердце. Верьте мне, я готов отдать и жизнь, и честь, чтоб избавить вас от этих слез.

— Где вы виделись с моим отцом? — спросила Мари.

— У вашего дома, когда он выходил от вас. Я шел к вам, потому что мне нужно было вас видеть, потому что… потому что я умирал от беспокойства за вас.

— Что он там делал?

— Он следил за вами; он знает, где вы были.

— О, я несчастная!

— Он хотел переговорить с вами; ему тоже желательно было знать, зачем были вы, дочь графа д’Ерми, у этой проклятой Юлии; но я обманул его, чтобы успокоить…

— Что же вы сказали ему? Говорите.

— Я сказал, что де Брион был некогда любовником этой женщины, что вы узнали об этом, и, естественно, ревнуя его, вы решились на эту поездку.

— Вы солгали. Не лучше ли было прямо обвинить меня, виновную, нежели его, которого не за что обвинять.

— Но ведь он был же ее любовником!

— Вы и теперь еще носите этот титул! А его прошлое не подлежит моему суду.

— Нужно же было как-нибудь не допустить к вам сегодня графа; надо было уничтожить его подозрения. Вот мое оправдание, Мари, простите меня!

— Отчего вы не хотели допустить его ко мне?

— Я хотел прежде видеть вас.

— Что же вы можете сказать, чего б я не знала уже сама? Что я принадлежу вам? Увы, к несчастью, это мне известно. Что я ваша любовница, что я должна проклинать себя, что мне ничего не остается, как смерть и смерть насильственная? Разве я сомневаюсь в этом? Боже мой! Что я сделала вам, чтоб вы вечно тревожили меня и в моей любви, и в моих муках? Разве я любила вас или люблю? Что угодно еще знать вам? Что я люблю Эмануила? Да, люблю! Люблю его одного — это вы давно знаете! Что я презираю вас как обманщика; что проклинаю вас как убийцу и моего счастья, и доброго имени, словом, всего, что было у меня драгоценного в жизни. О, да простит вас Бог, но я — я не прощу вам!

И обессиленная внутренней борьбой, Мари упала на диван, закрывая лицо руками.

— Что вы сделали, сударь! — вскричала Марианна. — Дитя мое! Мари, опомнись! Бог милостив, он видит твои страдания, он простит тебя!

— Мари! — произнес Леон, становясь перед ней на колени и хватая ее руки. — Мари, не обвиняйте меня, ведь я любил вас до безумия. Да, я воспользовался вашей слабостью, вашей скорбью, я хотел, чтоб вы были моею. Разве я виноват, что вы прекрасны? Моя ли вина, что я люблю вас? Виноват ли я, что вы носите не мое имя?.. Послушайте, Мари! То, что я хотел два года назад, я хочу еще и теперь; я уважаю и боготворю вас, как святыню. Сделайтесь вы завтра моей женою, и я не вижу предела моему счастью. Я понимаю ваше положение, я знаю, что погубил вас — но моя любовь остается вам, и она так полна в душе моей, что в состоянии заменить для вас все, что вы теряете. Не будем же думать о прошедшем — оно умерло, бросим же на него саван забвения и подумаем о будущем, которое еще может нам улыбнуться.

— Невозможно, — проговорила Мари.

— Вы не верите в милость Всемогущего?

— Я ни во что не верю, менее всего — в себя, а еще менее — в вас!

— Мари, укажите мне возможность возвратить вам ваше счастье, хотя бы оно могло быть куплено ценой крови, моей жизни, моей души! Чтобы спасти вас, я готов оскорбить даже тень моей матери.

— Матушка, бедная матушка! — говорила Мари. — Не умри она, ничего бы подобного не могло случиться. О, небо оставило меня!

— Мари, минуты дороги! — прервал Леон. — Завтра муж ваш узнает все. А знаете ли вы, что будет тогда?

— Он убьет меня.

— А что будет со мною?

— С вами? Вы забудете меня, вы полюбите другую — вот и все.

— Вы знаете, что это невозможно.

— Но будет.

— Послушайте, Мари, не следует, чтоб Эмануил застал вас здесь.

— В таком случае мне нужно умереть сию же минуту.

— Вовсе нет, надо бежать.

— Не с вами ли? Никогда.

— Так вы любите его?

— Люблю, повторяю вам, люблю.

— Какое же оправдание вы будете иметь в глазах людей?

— Не вам меня спрашивать об этом.

— Нечего делать! Если уж суждено мне погубить вас, Мари, — сказал Леон вставая, — то я знаю, что мне должно делать.

— Что?

— Я дождусь здесь де Бриона… и убью его.

— Его! — вскричала Мари. — Эмануила! Вы убьете его! О!.. Делайте лучше со мною, что хотите.

— Вы соглашаетесь ехать со мною?

— Боже мой! Боже мой! — произнесла бедная женщина, заливаясь слезами и пряча свою голову в подушки дивана. — Неужели все, что я вижу, что слышу, что делаю — действительность! Неужели я в самом деле пала так низко и дошла до всего этого в два года… Бедный отец мой! Что он скажет? О, милостивый государь! Где конец вами сделанного зла?..

— Одумайтесь, Мари, прошу вас! То, на что вы смотрите с таким ужасом, не повторяется ли ежедневно? Разве сердце не может следовать своей дорогой? Обрученное с одним, оно часто любит другого и для него оставляет своего мужа.

— Да, но для тех, по крайней мере, любовь может служить оправданием.

— О, как вы жестоки, Мари! — сказал Леон.

— Виновата, — сказала г-жа де Брион, и она протянула руку де Грижу, — виновата, я с ума схожу. Да, я люблю вас, и я должна вас любить, — прибавила она с усилием, — потому что иначе чему могут приписать мой поступок и какое имя дадут мне самой?.. Что вы говорили?..

— Де Брион не должен застать вас здесь.

— Вы правы, — отвечала бессознательно Мари, утирая слезы и стараясь успокоиться.

— Надо уезжать из Парижа, даже из Франции.

— Все равно, куда бы то ни было, хоть на край света, — я и туда донесу свои муки и свое раскаяние. Итак, я должна покинуть все: отца, комнату, в которой умерла мать и которую я хотела навсегда оставить в том же виде, как святилище воспоминаний, мужа, который проклянет меня, дочь, которая напрасно будет звать меня к себе.

— Мы увезем ее с собою.

— Что тогда ему останется?

— Несчастье не может быть вечно, и когда-нибудь вы опять соединитесь со всем тем, что до сих пор любили.

Мари склонила голову в знак сомнения. Она была задавлена страданием и не могла найти в себе ни капли воли, чтобы противостоять этому человеку, который вел ее к гибели.

— Я готова на все! — сказала она. — Приказывайте!

— Во-первых, муж ваш не должен более вас видеть.

— Потом?

— Отец ваш тоже, вы, пожалуй, откроетесь ему — и тогда мы погибли.

— Бедный папа!

— Завтра с рассветом надо бежать.

— С вами?

— Нет, с Марианной.

— Ты пойдешь ли со мною? — сказала Мари, обращаясь к старушке, к существу слишком слабому, чтобы защитить ее, которая только плакала, жалея свою госпожу.

— Мне ли оставить тебя, дитя мое, — отвечала Марианна.

— Вы должны выехать в 8 часов утра, как бы для прогулки в Булонский лес, где уже будет дожидаться вас почтовая карета. Вы сядете в нее, не говоря ни слова даже почтальону; на первой станции я присоединюсь к вам с паспортами… Через три дня мы будем в Марселе и через шесть — во Флоренции.

— Это ужасно! — проговорила Мари.

— Поклянитесь мне исполнить все это!

— Клянусь, — отвечала она едва внятно.

«Да, это послужит оправданием моего поведения! — думала она. — Что скажет свет, что подумает Эмануил, когда, обманув его для этого человека, я не дам ему такого громкого доказательства моей любви? Я там умру, быть может, но умереть здесь, среди всего, что напоминает мне мое счастье, о, на это у меня недостанет твердости. О, если б я могла умереть или забыть!»

Леон пристально смотрел на Мари; он понимал, что в ней говорило чувство.

«Она не любит меня, — подумал он, — но что за дело! Она моя теперь и, может быть, полюбит меня со временем».

В душе его по временам ослабевала даже ненависть к Юлии за то, что она сделала.

Но тщеславие ли было побудительной причиной такого снисхождения? Кто знает, не гордился ли в глубине души Леон похищением Мари так же, как и в тот день, когда овладел ею? Есть люди, в которых огласка принесенных им жертв увеличивает любовь, а общественное мнение служит им же оружием против любимой женщины.

— Итак, — сказала Мари, оставшись одна и садясь к колыбели своей дочери, — мое имя, моя незапятнанное имя отдано теперь в жертву поруганий. Говоря обо мне, скажут теперь: «Любовница де Грижа!..» Итак, жизнь моя разбита и все мое прошедшее — бессильно над будущим! Где мое детство, полное светлых воспоминаний, память матери, дружба Клементины, которая в эту минуту покоится, быть может, крепким сном: потому что, как супруга и мать, она свято исполняет свои обязанности. Что подумает обо мне она, когда моя история дойдет до ее слуха? Да, она станет презирать меня и будет права, потому что мое преступление не найдет извинения даже у самого снисходительного сердца. А первые годы моей жизни — где они? Моя комнатка в пансионе, вечерняя молитва, голубки, спокойное бытие, первое волнение любви, первая печаль — где все это? Мучения, которые теперь надрывают мою грудь, почти ничто в сравнении с той скорбью, которую дала мне смерть матери! Кто бы мог подумать, что я дойду до этого? Да, я должна уехать, я должна искупить мое заблуждение слезами и страданием всей жизни, которую я проведу с человеком, погубившим меня, с человеком, к которому я питаю одну только ненависть. И после двух, трех лет этой каждодневной смерти я посвящу себя Богу — если Он в милосердии своем не прекратит прежде мое существование. Бедная малютка! — продолжала Мари, смотря сквозь слезы на дочь. — Ты спокойно спишь, не видя, что делается вокруг себя. Бедное дитя! Я рассчитывала, что ты с улыбкой отворишь двери жизни, а вышло, что ты едва узнаешь имя твоей матери, как уже проклянешь ее! Я назвала тебя Клотильдой, думая, что дорогое мне имя принесет тебе счастье! Увы, я ошиблась! Да благословит же тебя Бог, милое дитя, не презирай меня! О, жизнь моя, мое счастье… Нет, нет! Сил моих недостанет расстаться с вами!..

И, распростертая на паркете, Мари так страдала, что, казалось, если бы сам демон видел ее муки — и он бы сжалился над ней.

А между тем, отблеск дня осветил край неба. Просыпался Париж. Марианна, не отходившая от своей госпожи, плача, стала готовиться к отъезду.

— Ты бы могла проклинать меня, — говорила ей Мари, — но ты не делаешь этого; как ты добра, Марианна!

Вместо ответа старушка бросилась в ее объятия, и слезы их смешались.

— Надо бы написать ему, не так ли? — спросила Мари.

— Кому, дитя мое?

— Ему, ему! Эмануилу! Я не в силах оставить его, не сказав ему ни слова, не открывши ему моего преступления.

Она села к столу и дрожащей рукою написала:

«Когда вы прочтете это письмо, Эмануил, то истина не будет для вас темною.

Я поступила низко, недостойно вас; я не прошу вас простить меня, зная, что слез целой жизни недостаточно для того, чтобы смыть мое преступление. Я заслуживаю ваше презрение, и, не смея встретить его лицом к лицу, — уезжаю. Вычеркните же мое имя из вашего сердца, как я вычеркиваю его из жизни. Бог, даровавший вам твердость и великодушие, поддержит вас в горе, и, может быть, со временем, когда я искуплю свое заблуждение, когда потухнет во мне жизнь, как уже потухла надежда, вы перестанете проклинать меня, думая о дочери, которую я оставляю вам на память».

Сложив письмо, Мари вложила его в ручонки Клотильды, как бы желая тем облегчить тяжесть своего проступка, вверяя признание в руки младенца. Она попробовала написать отцу; но не могла найти слов, чтобы предупредить его о предстоящем ему горе.

В 7 часов утра она оставила дом, сопровождаемая Марианной, помолившись прежде в кабинете Эмануила. Мари не верила в действительность. Видя, как все своим обыкновенным чередом пробуждается к действительности, она сомневалась в истине; ей казалось, что она все еще находится под влиянием какого-то непонятного ей состояния, что она едет только на час или на два для прогулки, что она воротится домой, где встретят ее опять и взгляд и улыбка Эмануила.

Карета подъехала к Мальотским воротам. Мари вышла из экипажа, Марианна приказала кучеру воротиться, говоря, что госпожа ее хочет воспользоваться прелестью утра и придет домой пешком. Почтовая карета ждала их на назначенном месте.

— Так все это правда! — воскликнула Мари, садясь около Марианны и чувствуя, что лошади быстро неслись по той же дороге, по которой она только что проехала. Она обогнала свое купе, возвращающееся шагом; она посмотрела на свой экипаж, в котором так часто ездила, спокойная, счастливая и безукоризненная, ездила вдвоем с Эмануилом, и слезы невольно брызнули из ее глаз.

Часть четвертая

I

Граф д’Ерми не спал всю ночь: сказанное ему Леоном сильно его встревожило.

«Эмануил обманывает Мари, — говорил сам себе старик, — он продолжает прежние связи, а дочь моя страдает и мучается, зная о поведении мужа. Нет, я не допущу этого, я не могу видеть несчастье моей Мари, я объяснюсь с де Брионом и завтра же утром отправлюсь к дочери; кроме меня, ее некому защитить».

Подобного рода мысли всю ночь тревожили графа, которого Леон проводил до дома, и, чтобы как-нибудь оправдать свое присутствие около отеля де Бриона, он объявил графу д’Ерми, что на этой самой улице живет женщина, очень близкая его сердцу. К несчастью, этот предлог был весьма недалек от истины! После разговора с Мари Леон пошел домой приготовиться к дороге: он застал Флорентина, который, по обыкновению, ожидал его; однако де Гриж не сказал ему ни слова, желая избежать унизительного объяснения со слугою.

— Сколько ты считаешь за мной, Флорентин? — спросил де Гриж.

— Ничего, сударь!

— Ну вот тебе за месяц; завтра же, с рассветом, ты можешь идти куда хочешь.

— Вы отсылаете меня? — возразил Флорентин, как будто не зная за что.

— Нет; я уезжаю из Парижа, и ты мне более не нужен. Уложи мои вещи, но не ложись спать; кто бы ни пришел ко мне — меня нет дома.

Хотя де Гриж вовсе и не обвинял его, однако Флорентину хотелось оправдаться.

— Г-жа Ловели была сегодня утром у вас, — сказал он Леону.

— Знаю, и вместе с тобою она украла мои письма.

— Сударь! — возразил Флорентин.

— Довольно! Укладывай мои вещи и не разговаривай, не то я велю арестовать тебя.

Волей-неволей Флорентин повиновался.

В девятом часу утра де Гриж отправился в министерство, чтобы засвидетельствовать свой паспорт, прибавив в нем, что он уезжает с сестрою и компаньонкою девицы де Гриж. Маркиз зашел к своему банкиру, взял деньги и векселя на банкирские дома в Италии; потом велел закладывать почтовых лошадей в свою карету и, когда все было готово, выехал для встречи с госпожою де Брион.

В это время граф д’Ерми приехал к дочери, но ему сказали, что она уехала кататься. Он остался ждать ее возвращения, но беспокойство овладело им, когда пробило 12 часов, а Мари еще не было. Понятно, что после вчерашних происшествий все должно было иметь важное значение для графа. Не зная на что решиться, он вздумал отправиться к де Грижу, чтобы расспросить его подробнее о связи де Бриона, тем более он основательно подозревал, что дочь его не скрыла от Леона своей тайны. Но он застал уже одного Флорентина, укладывающего свои пожитки, которые можно было принять за собственность его господина по числу вещей, правдою или неправдою поступивших в его владение. Флорентин сказал графу, что маркиз де Гриж уехал с час назад из Парижа и, как кажется, на долгое время.

«Маркиз не говорил мне о своем предположении уехать, — подумал граф, — что значит, однако, этот внезапный отъезд?»

— Еще вчера де Гриж не рассчитывал, кажется, отправиться в дорогу? — сказал он Флорентину.

— Нет, сударь.

— И только сегодня утром он на это решился?

— Так точно.

— Тебе не известно, что побудило его к этому? Внезапная ли болезнь? Может быть, дела?..

— Надо полагать, что тут кроется какая-то интрижка, — отвечал Флорентин, не считая надобностью быть скромным. — Какая-то замужняя женщина… похищение, что ли.

— Похищение! — вскричал, бледнея, граф.

— Что с вами, сударь? — спросил Флорентин, заметив внезапную бледность, покрывшую лицо графа.

— Ничего, мой друг, ничего. — А между тем страшная мысль мелькнула в уме графа.

— Нет, этого быть не может! — вскричал он. — Но его вчерашнее волнение… его присутствие у подъезда дома де Бриона… Что если он обманул меня?.. Если он?.. Несчастье!

И бедный старик, испуганный и растерявшийся, бросился в карету, закричав кучеру: «К дочери!»

«Я теперь застану ее ожидающею меня, — говорил он сам себе, желая успокоить свое волнение и разуверить себя в безосновательном предположении. — Я сумасшествую… я брежу!»

Посмотрим теперь, что делалось в другом месте: в девять часов Юлия освободилась от неестественного сна; открыв глаза, она посмотрела вокруг себя и, приметив на столе недопитую бутылку рома, вспомнила вчерашнее. Позвав Генриетту, она спросила ее: «Не было ли чего-нибудь?»

— Ничего, — отвечала горничная.

— Никто не был?

— Никто. Как вы себя чувствуете, сударыня?

— Я здорова; благодарю.

— Вчера вы были, кажется, очень взволнованы, сударыня?

— Да, это правда.

— Я приходила к вам вечером, но вы спали таким тяжелым сном…

— Да, я была больна. А зачем ты приходила?

— Мне нужно было сказать вам, сударыня…

И, говоря, Генриетта покраснела.

— Так скажи теперь.

— Вы не будете бранить меня?

— Говори, что такое?

— О, это можно еще поправить.

— Говори же, — повторяла Юлия с нетерпением.

— Вчера вы приказали мне отнести пакет на почту…

— Да; а ты что сделала?

— Не беспокойтесь, сударыня, письма не потерялись. Но между вами и маркизом была вчера неприятная сцена…

— Разве ты слышала ее?

— Невольно, сударыня; но так как отданное вами приказание, казалось, весьма не нравилось маркизу, которого до сих пор вы любили… то я думала…

Генриетта замялась.

— Да скажешь ли ты, наконец? — вскричала Юлия.

— Скажу, сударыня! Я пошла на почту; это было уже после 6 часов, и письма, отправляемые в провинцию, могли быть отправлены только сегодня. Думая, что от отправки их зависит многое, я положила их обратно в карман, рассчитывая, что если нужно, то успеем еще их отправить и завтра.

Юлия посмотрела на Генриетту.

— Кроме того, мне казалось, что вы сами же будете сожалеть, если б я исполнила ваше приказание.

— Ты знала разве, что находится в этом пакете?

— Знала, потому что слышала ваш разговор с маркизом.

— То есть подслушивала?

Генриетта опустила глаза.

— Где же эти письма? — спросила Юлия.

— Вот они. Еще рано, и если вы не переменили намерения, то я готова отнести их сию же минуту.

— Быть может, судьбе не угодно было, чтобы случилось иначе, — проговорила Ловели.

— Что прикажете, сударыня?

— Ничего, давай сюда эти письма.

Генриетта вышла.

Оставшись одна, Юлия, облокотившись на руку, перебирая пакет писем, говорила:

— Вот в моих руках жизнь и честь многих личностей! Одно слово — и четыре существа будут ввергнуты в бездну отчаяния, один жест — и тайна умрет навеки, даже неизвестная тем, кого она бы убила. Сама судьба, кажется, посылает мне случай сделать хоть одно доброе дело в моей жизни; ей угодно было, чтобы Генриетта распорядилась таким образом, чтоб избавить меня, быть может, от лишних угрызений. Кто может положить предел злу, которое я готовилась сделать? Пусть же эта бедная женщина не упрекает меня за него. Пакет не отправлен и не должен быть отправленным.

Юлия позвонила.

— Я не сержусь на тебя за неисполнение, — сказала она вошедшей Генриетте, — подай мне бумагу, перо и чернила.

Вложив пакет в другой конверт, Юлия надписала: «Г-же де Брион». Потом она написала Мари:

«Случаю или провидению обязаны вы, но только ваши письма еще в моих руках. Я отсылаю их вам. Будьте счастливы. Юлия Ловели».

«Эмануил еще не вернулся, — думала Юлия, — и потому нет никакой возможности, чтоб они попались в его руки».

— Отнеси их по адресу, — сказала она, обращаясь к Генриетте, — но смотри, отдай их лично г-же де Брион. Беги же скорее и не возвращайся назад, если б даже я и звала тебя; я не хочу раскаяться потом в моем поступке.

Генриетта опрометью побежала к г-же де Брион. Но за два часа до этого Мари уже уехала.

II

Страшное подозрение начало усиливаться в душе графа и овладевало им против его воли. Приехав к дочери, он спросил, воротилась ли она, но слуги отвечали ему, что приехала обратно только пустая карета.

Такая весть поразила графа до того, что он, войдя в ее комнату, почти без чувств упал в кресло, и крупные капли холодного пота выступили на его лбу. Все сомнения насчет Леона приобрели теперь в уме его значение печальной истины, неопровержимое доказательство его подозрений. Каждую минуту д’Ерми вынимал часы, и чем дальше подвигалась часовая стрелка, тем он более убеждался, что Мари не имела права ни в чем упрекать де Бриона и что сказанное Леоном — была чистейшая выдумка. И вот он бегал от одной двери к другой, прикладывая ухо к каждой, прислушиваясь, ждал… но Мари не возвращалась. Он готов был разослать людей искать ее, но боязнь возбудить в них подозрение и толки остановила его.

«Нет, она вернется, — думал он, — она должна вернуться!»

А между тем, говор и шум слышался в других комнатах, тысячи лиц, побуждаемых прихотью или необходимостью, проходили мимо окон, но напрасно несчастный отец старался различить в этом говоре голос Мари, напрасно надеялся увидеть в среде прохожих образ обожаемой им дочери. Время шло, а вместе с ним и исчезала надежда. То, чего он так боялся, казалось, случилось. Слуги, полагая, что он знает час, когда вернется госпожа, приходили много раз спрашивать его об этом. На вопросы их граф отвечал наивным неведением.

День, как назло, стоял чудный. Солнце в полном блеске сияло над городом и озаряло движение и жизнь на его улицах. Покуда кипела еще эта жизнь, надежда тлела в душе графа; но когда шум начал утихать, когда прохожие стали редки, когда сумрак разостлался над Парижем, наконец, когда ночь одела его тьмою — надежда исчезла, и он, упав в изнеможении в кресло, оставался недвижим и холоден как мрамор.

Долго он пробыл в таком положении и когда пришел в чувство, то увидел, что лампа уже горела на столике, приставленном к нему, и запечатанное письмо лежало около лампы. В эту минуту пробило 10 часов.

При виде письма, на конверте которого граф узнал почерк дочери, холодный трепет пробежал по его жилам. Какая-то невозмутимая и вместе с тем страшная тишина царствовала вокруг убитого горем графа, только маятник стенных часов нарушал эту мертвую тишину своим однообразным стуком, как бы считая минуты жизни несчастного отца, от которой он хотел бы избавиться как от невыносимого тяжкого бремени. Дрожащей рукой граф взял письмо, и, готовясь сломать печать, прочитал: «Моему мужу». Письмо выпало из рук его; он позвонил.

— Ничего?.. — спросил он вошедшего слугу.

— Ничего, но вы должны были найти письмо.

— Оно адресовано де Бриону. Кто принес его?

— Оно найдено в люльке дочери г-жи де Брион, когда укладывали ее спать.

— А нет других писем? Нет ли мне письма?

— Нет.

— Хорошо, ступай! Боже мой, Боже мой! Она забыла меня! — с усилием проговорил несчастный отец.

Письмо, адресованное де Бриону, жгло и глаза, и сердце графа; а между тем, он считал себя почти счастливым, что оно не было писано ему. До прибытия Эмануила он мог сомневаться или надеяться, что хотя и было почти одно и то же, но тем не менее служило ему утешением. Граф провел всю ночь над этим письмом. Стараясь по возможности не подать повода людям делать свои заключения и предположения, он сказал камердинеру Эмануила:

— Я остаюсь ждать возвращения де Бриона, люди могут ложиться спать; г-жа де Брион выехала из Парижа.

Утро застало графа в том же положении, в каком оставил его вчерашний вечер. Жизнь опять зашевелилась вокруг, но в нем самом она была отравлена и убита горем. Часы шли между тем своим чередом, как всегда равнодушные к людским радостям и страданиям. В 12 часов спросили графа, что прикажет он подать себе к завтраку, ибо в продолжение 36 часов он не прикасался к пище. Бессознательно он выпил чашку бульону и снова впал в напрасное ожидание. Много раз он намеревался пойти поцеловать внучку, но не решался видеть эту крошку, живой образ матери, боясь прийти к убеждению, что Мари умерла. Так невозможною казалась ему иная причина разлуки ее со своею дочерью. И другой день уже склонялся к вечеру, и опять приближалась ночь; около 11 часов стук колес почтовой кареты раздался под окнами и затих у подъезда дома; граф услышал шум и подбежал к окну. «Она или Эмануил? — спросил он сам себя. — Может быть, оба вместе», — шепнула ему в последний раз надежда. И при этой мысли по его бледным губам пробежала улыбка. Сердце его забилось так сильно, что он едва сдерживал его биение и, прислонясь к стене, с нетерпением ждал появления приезжего. Наконец, двери отворились, и Эмануил в дорожном костюме, мрачный и бледный, как статуя командора, появился на пороге будуара. Вот что было.

Эмануил, окончив дела и не медля ни минуты, отправился из Поатье в Париж на свиданье с женою. Выходя из кареты, первым его словом был вопрос о жене, которую он хотел обрадовать своим неожиданным возвращением. Ему отвечали, что уже два дня как ее нет дома. Все возможное, кроме истины, представилось его воображению.

— Г-жи де Брион два дня нет дома? — спросил он. — И она не сказала, куда уехала?

— Нет, сударь, — отвечал слуга, — но она уехала с Марианной.

Этот ответ немного успокоил Эмануила.

«Вероятно, она написала мне что-нибудь», — подумал он.

— Нас беспокоит ее отсутствие, — сказал, быть может, не без намерения слуга.

— Г-жа де Брион ничего не приказывала, уезжая? — спросил Эмануил.

— Ничего, — отвечал слуга, — но ей прислан пакет, вероятно, очень нужный, ибо мне приказано отдать его в собственные ее руки.

— Где же этот пакет?

— Вот он!

Эмануил, прочтя письмо Юлии, узнал все. Если бы гром разразился над ним, то он не произвел бы на него того впечатления, какое произвело это письмо.

— Граф наверху, — сказал слуга.

— Хорошо, — сказал Эмануил, сохранив все присутствие духа, которое было его отличительным качеством. — Напрасно вы беспокоились, — продолжал он, — г-жа де Брион вне всякой опасности.

— Вам оставлено письмо, которое мы отдали графу, — прибавил слуга.

— Хорошо.

Граф, увидя Эмануила, тотчас же подал ему нераспечатанное письмо Мари. Эмануил прочел его и, не сказав ни слова тестю, позвал его камердинера.

— Вынь мои вещи из кареты, — сказал он ему, — но прежде раздень меня.

Эмануил с намерением хотел оставить при себе человека, чтобы он передал всей прислуге следующую фразу, с которой он обратился к графу.

— Да, я узнаю Мари! И как это похоже на нее! — сказал де Брион с улыбкой. — О, безумное дитя!.. Беспокоясь обо мне, она, не сказав никому ни слова, отправилась с Марианной мне навстречу… да и просит еще, в случае если мы разъедемся, чтоб я отправился за нею немедленно туда, откуда только что приехал. Вот какая шалунья ваша дочь, любезный граф.

После этих слов он подал письмо жены своему тестю; тот молча прочел его и возвратил Эмануилу, который, сложив его дрожащей рукой, бросил в камин это несчастное послание.

Можно догадаться, что выстрадали отец и муж в то время, когда в присутствии слуги оба хотели казаться равнодушными.

— Прикажи почтальону, — сказал Эмануил, — чтоб он приготовил мне завтра лошадей к 11 часам вечера; ранее я не могу выехать.

Оставшись вдвоем, они бросились в объятия друг друга: отец казался убитым, супруг — только мрачным и бледным.

— Граф, — сказал Эмануил, — вы оставите меня тотчас же, чтоб доказать людям, что я говорил правду; завтра вы отправитесь в ваш замок, я тоже уеду вечером и, во всяком случае, беру на себя все остальное.

Граф кивнул головою в знак согласия; он не имел уже сил отвечать.

Эмануил, однако, не показал ему пакета, присланного Юлией.

— Надежда еще не потеряна, быть может, — прибавил де Брион, — молитесь Богу, граф, помощь его нужна будет кому-нибудь.

Граф нравственно был убит: глаза его не двигались, голова печально поникла. Не сказав ни слова, он отворил двери и вышел тихими шагами, подобно тени. Если б Эмануил мог обратить на это внимание, он вскрикнул бы от ужаса.

Г-н д’Ерми приехал к себе без плаща и шляпы, бессознательно лег на постель, спросил стакан воды и отослал людей. Одному Богу известно, что происходило в душе несчастного отца.

Лишь только все уснуло в доме де Бриона, Эмануил встал с кровати, пошел в детскую и встал на колени у колыбели Клотильды, на том же месте, где, прощаясь с нею, стояла Мари. Здесь, без свидетелей, он вполне отдался горю: вся твердость, вся энергия его исчезли, и он заплакал как ребенок. И долго плакал этот сильный характером человек, который, казалось, мог бы выдержать борьбу с целой нацией, но которого измена женщины сделала почти малодушным. Но надо помнить, до какой степени он любил эту женщину!

Утро застало его на том же месте, среди слез и молитвы; были минуты, когда он готов был простить жену, ибо не знал еще, что она уехала с тем, для кого она пожертвовала им. Но когда мысль об измене возвращалась к нему — он снова впадал в состояние, близкое к безумию.

Однако люди стали подниматься в доме, и Эмануил, не желая открывать им настоящее положение, вошел в спальню, лег в постель, так что когда слуга пришел будить его, то мог подумать, что он всю ночь проспал спокойно. Потом де Брион оделся, позавтракал, велел приготовить лошадей и одеть ребенка, говоря, что он хочет отвезти его к сестре.

Когда одетую в дорогу Клотильду привели к отцу, когда она с улыбкой протягивала к нему свои ручонки — несчастный, растерзанный Эмануил едва удерживал слезы. Взяв на руки дочь, он сам понес ее в карету, посадил к себе на колени и велел ехать в Отэйль. По дороге ребенок расплакался, но детские слезы скоро были остановлены игрушкой.

Трогательное зрелище представляла забота отца, который в глубоком горе старался забавлять дочь; он сам, целуя ее, чувствовал, как слезы капают из его глаз на голову ребенка, смотревшего с удивлением на отца и в то же время забавлявшегося игрушками. Они приехали в Отэйль. Эмануилу пришло на память, что когда-то он видел здесь небольшой, окруженный зеленью домик, у ворот которого играл ребенок. Домик этот понравился ему, и он не мог забыть о нем, хотя вовсе не думал, что ему придется посетить его когда бы то ни было. Отыскав этот домик, он остановился и, неся на руках дочь, вошел в комнатку. Бедная Клотильда с удивлением смотрела на незнакомые ей стены, и, робкая, как все дети, которых переводят на новое жилище, она прижималась к отцу. Последний отыскал хозяйку, которая с любопытством разглядывала и блестящий экипаж, остановившийся на улице, и вошедшего посетителя.

— Сударыня, — сказал де Брион, — проезжая иногда мимо вашего дома, я видел у порога ребенка, который, казалось, был и весел и счастлив; вынужденный теперь отдать в чужие руки мою дочь, с которою не расставался доселе, я решился вверить ее вам. Согласны ли вы принять ее?

— Эту прелестную крошку? — спросила добрая женщина.

— Да.

— Я согласна, сударь! Бедная малютка, вероятно, лишилась матери?

— Нет, — возразил Эмануил, бледнея, — я и мать ее должны уехать далеко, а силы этого ребенка слишком слабы, чтобы перенести трудности долгого и быстрого путешествия.

— Я очень рада, тем более что уже давно скучаю. Я выкормила то дитя, которое вы видели, и люблю его, как свое собственное; но его взяли теперь от меня, и вот вы, отдавая мне свое, как бы вознаграждаете меня за то счастье, которое я потеряла.

— Я не буду ставить вам никаких условий, — говорил Эмануил, — потому что считаю лишним всякий денежный уговор с той, которая заменит мать моей дочери; но вот что я предлагаю вам.

В ответ на это женщина проговорила что-то, желая показать Эмануилу, что она не так требовательна, но тот продолжал:

— Этот дом принадлежит вам?

— Нет, сударь.

— Что стоит он?

— Шесть тысяч франков.

— Вы купите его.

Это поразило до того незнакомку, что она раскрыла глаза и рот.

— На какие деньги я куплю его, сударь?

— Вы возьмете нужную для этого сумму у моего банкира.

— На чье же имя я куплю его?

— На ваше собственное; я вам дарю его.

— Как вы добры, сударь!

— Выслушайте же Меня: лишь только вы купите этот дом, я пришлю тотчас же работников, которые отделают комнату наверху так, чтоб она походила на ту, в которой жил до сих пор этот ребенок, потом я желал бы, чтоб дочь моя ни в чем не нуждалась… Сколько вам нужно в месяц?

— Не имея надобности платить за квартиру, достаточно будет 50 франков в месяц, чтобы я и эта малютка жили, как принцы.

— Вы будете получать каждый месяц 500 франков.

Женщина вскрикнула от удивления: она не могла понять, кто был этот щедрый господин.

— Каждый день, — продолжал Эмануил, — к вам будет приезжать вот эта самая карета, и вы можете кататься с моей дочерью куда хотите. Кроме того, за всем, что нужно, вы можете обращаться к моему банкиру, который вам будет давать все требуемое; но за это я прошу только одно, чтоб ребенок был так счастлив, как только может быть счастливо дитя, оставленное матерью и отцом…

— Значит, ни вы, ни ее мать никогда не приедете к нему?

— Быть может. Но если бы кто-нибудь и пришел за нею, то вы не иначе отдадите ее, как по моему письменному приказанию; вот, на всякий случай, мой почерк.

Эмануил взял перо и стал писать: «Г-ну Моро (имя его нотариуса) выдать госпоже…»

— Ваше имя, сударыня?

— Жанна Булэ, — отвечала добрая женщина, все еще не веря в действительность посылаемого ей счастья.

«…Жанне Булэ, — писал Эмануил, — сумму в шесть тысяч франков и потом будете продолжать выдавать ей же по 500 фр. в месяц, пока не получите от меня приказания прекратить эту выдачу. Наконец, все, что бы ни потребовала г-жа Булэ от имени моей дочери, как ее воспитанницы, — г-н Моро возьмет на себя труд удовлетворять ее требования. Эмануил де Брион».

— Вы должны, — продолжал Эмануил, — мало-помалу приучать дочь мою к мысли, что родители ее умерли… и когда приедут взять от вас моего ребенка, вам вручат от меня бумагу, которая совершенно обеспечит вашу будущность. Но помните, что только лицу, принесшему эту бумагу, вы можете отдать мою дочь.

— Я исполню сударь, вашу волю, — отвечала озадаченная женщина, не зная, за кого она должна принять человека, который платит по 500 франков в месяц незнакомой женщине и дает ей в подарок дом в 6 тысяч франков.

— Итак, прощайте.

— Вы уезжаете?

— Да.

— А когда приедете опять?

— Быть может, сегодня же, быть может, — никогда.

Затем он поцеловал дочь: минут пять длился этот последний поцелуй, как будто несчастный отец хотел в нем передать всю свою душу.

— Вот ее вещи, — говорил он со слезами, — наблюдайте, чтоб она всегда была хорошо одета, потому что она любит это… Я прошу вас, наконец, обращаться с нею, как бы она была ваша собственная дочь.

После этого Эмануил еще раз поцеловал малютку, отдал наполненный золотом кошелек Жанне и вышел.

— В министерство ***, — сказал он кучеру.

Мы не беремся описывать состояние души де Бриона: он не плакал, потому что есть страдания, которые сушат слезы на глазах, заставляя их падать на сердце; но при всем том сила характера этого человека была так велика, что, подъехав к бульвару, он вышел из кареты если не веселым, то совершенно покойным. Приказав доложить о себе министру, которого мы знаем уже по отношениям с Юлией, он был немедленно принят.

— Что привело вас ко мне? — спросил министр.

— Мне нужен паспорт.

— Вы уезжаете?

— Немедля.

— Куда вы едете в это время?

— Путешествовать.

— Вы нездоровы?

— Нет, но г-жа де Брион очень больна.

— Скоро вы вернетесь?

— Не знаю.

Министр, казалось, не понимал, в чем дело.

— Так вам угодно паспорт? — повторил он. — Куда именно?

— Всюду… во все страны…

— Если ваша супруга больна, то ей, вероятно, нужен теплый климат. Поезжайте в Италию.

— Пожалуй.

— Вы там встретитесь с одним из ваших друзей.

— В самом деле, с кем же именно?

— С де Грижем.

При этом имени Эмануил вздрогнул.

— Разве он уехал? — спросил он.

— Да, со своей сестрой. Он приходил свидетельствовать свой паспорт.

— С сестрой… — проговорил Эмануил.

— Это вас удивляет? Я тоже считал его единственным наследником своего рода, а оказалось, что у него есть еще сестра.

Эмануил угадал все: он чувствовал, как кровь приступала к его сердцу.

— Хорошо, я поеду в Италию, — проговорил он с усилием.

Министр позвонил; секретарь, тоже знакомый нам, явился, и министр, отдавая ему бумагу, сказал: «Прикажите выдать паспорт». Потом, обращаясь к де Бриону, прибавил: «И в паспорте будет сказано, что вы едете по казенной надобности, следовательно, вы не будете задержаны на станциях; я надеюсь, это что-нибудь да значит для нетерпеливого путешествия».

— Благодарю вас за такое внимание, — отвечал де Брион, откланиваясь.

— Не приезжала Юлия? — спросил министр своего секретаря, лишь только де Брион вышел.

— Нет еще.

— Ну так непременно будет, потому что отъезд де Бриона — ее дело.

Отсюда де Брион приехал к тестю. Старый слуга графа, отворивший теперь двери Эмануилу, был сильно встревожен. Он молча ввел де Бриона в комнату своего господина, который, казалось, не обращал вовсе внимания на окружающее.

Эмануил, подойдя к графу, увидел и его бледность, и неподвижно остановившиеся глаза, на ресницах которых висели крупные капли слез. Бедный старик был близок к помешательству, и, казалось, будучи на рубеже безумия, не сознавая своего положения, он был как бы сам удивлен этим расслаблением мозга, которое предшествует всегда сумасшествию.

— Батюшка, — сказал де Брион, становясь перед ним на колени, — батюшка, благословите меня!

Граф остановил свой взор на молодом человеке, и кроткая улыбка, в которой читалось безысходное горе, появилась на его губах; но язык его не проговорил ни слова.

— Батюшка, — продолжал Эмануил, — не находите ли чего в моих действиях, за что можно было бы порицать меня?

Граф сделал отрицательный знак.

— С тех пор, как вы вручили мне вашу дочь — не был ли я разве всегда верным и любящим ее мужем.

Граф повторил то же движение.

— Итак, мне не в чем упрекать себя; я — только невинная жертва.

Старик обнял своего зятя, и де Брион почувствовал на щеке своей след горячей и священной слезы.

— Прощайте же, батюшка! — сказал Эмануил. — Перед отъездом я хотел иметь это утешение, которое в ваших устах имеет особенную силу и святость.

После этого Эмануил встал. Граф сделал движение, чтоб удержать его или спросить; но потом глаза его опять остановились на чем-то, голова откинулась на спинку кресла, и граф, отпустив зятя, не сказал ему больше ни слова. Де Брион поехал в Отэйль, где застал свою дочь, забавляющуюся, хотя глаза ее и были красны; он провел с нею часа два, целовал ее, как бы чувствуя, что он прощается с нею навеки, поручил ее заботам незнакомой женщины и просил небо не оставить ее своим благословением. К шести часам вечера он прибыл в Париж, переоделся и отправился в оперу. Давали «Фаворитку». Из глубины ложи он прислушивался к восторженным и страстным звукам этой оперы; но после первого акта он вышел в фойе, где встретил многих из своих друзей, которые с радостью шли к нему навстречу, ибо знали о цели и успехах его поездки в К***.

Де Брион принял их поздравления как человек, знающий непостоянство всего земного; потом заглянул в ложи своих знакомых, где на вопросы о здоровье его жены он отвечал, что она чувствует себя дурно, и потому он уезжает с ней в Италию и что самое присутствие его в опере имеет целью проститься с некоторыми, кого он привык тут встречать. Приехав к себе, он нашел почтовую карету, ожидавшую его и, переодевшись в дорожное платье, помчался по дороге на юг.

Перед самым отъездом он послал просьбу об увольнении.

III

Увольнение де Бриона наделало много шума и удивляло Париж. Каждый ломал себе голову, отыскивая причины такого внезапного события, как вдруг «Монитер» напечатал следующее:

«Г-н де Брион, пэр Франции, выехал из Парижа, послав прежде королю просьбу об увольнении. Он положительно оставляет политическое поприще, чтоб иметь возможность сопровождать в Италию свою супругу, здоровье которой очень расстроено».

Это известие было сообщено министром, главным агентом которого была Юлия. Однако, несмотря на то, что любовь Эмануила к жене была всем известна, никто не верил такой внезапной перемене в состоянии здоровья г-жи де Брион, и поэтому-то начали появляться различные комментарии на это событие.

Одна Юлия знала истину. Прежде всего ее удивило уже то, что Мари не отвечала ей на письмо, которое должно было спасти бедную женщину.

«Вот, все они таковы, — подумала она с досадой, почти даже с раскаянием. — Она не боится меня более и потому не находит нужным быть мне благодарной за мое великодушие».

На другой день она отправилась к г-же де Брион, но ей сказали, что Мари еще вчера уехала за город. Так по крайней мере говорил граф д’Ерми. Но когда дошла до нее весть об отъезде де Бриона и когда, отправившись к нему еще раз, она узнала, что пакет, посланный ею на имя Мари, был отдан Эмануилу, — то Юлия уже не сомневалась более в истине.

«Она погибла, — хотя я и не хотела этого, — подумала Юлия, — и если я не могу спасти ее, то надо воспользоваться ее падением».

Я уже говорил вам, что Юлия была умная женщина.

— Впрочем, тем лучше! — сказала она, пораздумав немного.

Потом, взяв некоторые бумаги, она отправилась к министру.

— Довольны ли вы мной теперь, г-н министр? — спросила она.

— Доволен, милая Юлия, очень доволен.

— Знаете ли, кому вы обязаны этим событием?

— Вам, без сомнения.

— И точно, мне.

— Вы необыкновенная женщина, Юлия.

— Я сама это знаю.

— Но как это было устроено?

— Очень просто: я знала, что де Гриж, которого вы считали совершенно ничтожным, влюблен в г-жу де Брион, и вот я сделалась любовницей маркиза именно в том убеждении, что со временем та, которую он любит, уступит его желаниям.

— Так вот какое мнение вы имеете о женщинах?

— О, Боже мой, да! Вот и она уступила ему, потом стала писать письма; я же, подождав, чтоб их скопилось побольше, отправилась к Леону, взяла их и отослала Эмануилу. Что ж? Обыкновенное мщение женщины, которое оправдают все, если я объясню и мою страсть к Леону, и мою ревность к нему, — продолжала она, заливаясь смехом. — Булавкой я разрушила колосса и удержала маленьким колесиком быстрый бег колесницы; но вы не думали, что я избавлю вас так легко и скоро от де Бриона? Теперь будьте покойны; он не опасен больше.

О, если бы знали, от каких причин зависят иногда великие изменения в мире, не надивились бы! И между тем, никто из современных историков не знает этого! А все это было весьма интересно, хотя и показалось бы неправдоподобным читателю.

— Юлия, — сказал серьезно министр, — вы нам оказали важную, весьма важную услугу.

— Кому это вы говорите?

— Хотите вы, я окончательно устрою ваше состояние?

— Об этом нечего и спрашивать.

— Вас ничего особенно не привязывает к Парижу?

— Ничего.

— Следовательно, вы согласны уехать?

— Хоть сейчас же, если хотите; особенно если еще с политической целью.

— Вы угадали.

— И вы рады, что избавляетесь от меня? — спросила Юлия.

— Как это можно…

— Не шутя, вы прекрасно делаете, удаляя меня; со временем я могу сделаться опасным союзником, особенно если те, которым я служу, будут долго держать меня возле себя. Подумайте — я все-таки женщина, и следовательно, в минуту увлечения, так свойственную нам, я могу выдать государственные тайны и сделать этим более зла правительству, нежели принесла ему пользы. Какой позор был бы для него, если б знали все то, что я знаю!

Министр, слушая Юлию, понимал, что ее слова были сказаны вовсе не без цели, а чтоб дать ему почувствовать всю необходимость приберечь ее, или если уж он собирался удалить ее, то чтоб он предоставил ей все выгоды исключительного положения.

— Не беспокойтесь, — сказал он, — вам не на что будет жаловаться, приняв мое предложение.

— Вы поняли меня, г-н министр, — продолжала она. — Когда же я уезжаю?

— Когда вам угодно.

— Я буду готова через неделю.

— И прекрасно.

— Завтра я приеду за последними наставлениями.

— Хорошо. Итак, до завтра, Юлия.

— До завтра, г-н министр.

«Итак, я уезжаю, — подумала Ловели, садясь в свою карету. — Право, я довольна этим отъездом — ведь не знаешь, что может случиться».

Она приказала ехать на Елисейские поля и ехала туда с намерением, во-первых, объявить о своем отъезде друзьям, которых надеялась встретить там; а во-вторых, ей хотелось первою возвестить Парижу настоящую причину отставки Эмануила.

На круглой площадке она встретила старого графа Камюля, которого мы видели один раз в ее ложе в опере.

— Здравствуйте, милая, — сказал престарелый волокита, — как я рад вас видеть.

— Я тоже в восторге от этой встречи, — отвечала она. — Куда вы торопитесь, любезный граф?

— Я иду к де Бриону, хочу узнать, уехал ли он.

— Напрасный труд: его давно уж нет в Париже.

— Что бы значил этот внезапный отъезд, особенно после его поездки в К***, которая имела бы непременно последствием государственную реформу?

— Право? — спросила Юлия с видом удивления.

— Да, да; в провинциях разделяли его идеи; это был сильный человек. Но что значит его отставка? Не подкупили ли уж и его? Начинают что-то поговаривать об этом.

— В этом нет ни на волос правды, — отвечала Юлия.

— А вы знаете что-нибудь более вероятное?

— Я все знаю.

— Так поделитесь со мною вашими сведениями.

— Приходите ко мне сегодня вечером.

— В котором часу?

— После оперы.

— Можно прийти с бароном?

— С кем вам угодно.

— А Леон будет у вас?

— Он уехал.

— Вот что! Кажется, все разъезжаются!

— Похоже на то. Впрочем, тут целая история.

— Вы подстрекаете мое любопытство, ведь Леон так любил вас.

— До вечера, граф; я вижу кое-кого, с кем бы мне хотелось поговорить.

— До свиданья, милая Юлия! Предупреждаю, барон все еще влюблен в вас, и, если я возьму его с собою, он будет с вами любезничать по-прежнему.

— Он потеряет только время; ибо через три дня я уезжаю.

— Ну это уж слишком! И вы точно оставляете нас?

— Говорю вам, что да. До свиданья.

После этого она знаком подозвала к себе проходившего мимо молодого человека.

Это была одна из очень обыкновенных личностей, немного похожая на де Грижа, только более его промотавшаяся; к тому же это был самый рьяный разносчик новостей. Юлия, не занимая еще политической роли, которая дала ей состояние, весьма часто нуждалась в деньгах и не выбирала средств, чтобы достать их. Следовательно, нечего удивляться, если она сохранила короткость отношений со всеми разорившимися из-за нее молодыми людьми, хотя им и нет места в нашей истории, где они не играют никакой роли.

— Скажи, пожалуйста, Гастон, — сказала она подъехавшему на ее зов молодому человеку, — куда ты едешь?

— По поручению матушки.

— То есть?

— То есть узнать, точно ли де Брион уехал.

— Я уже встретила графа Камюля, который идет к нему с тою же целью.

— Да ведь это важная новость.

— Так я скажу тебе, как и графу, что де Брион давно уехал.

— Ты знаешь наверно?

— Знаю и даже могу рассказать тебе кой-какие подробности, не лишенные интереса, если ты вздумаешь прийти ко мне сегодня вечером.

— С удовольствием. Ну, что Леон?

— Леон уехал тоже.

— А, вот что! — произнес Гастон значительно.

— Что поделывает твой друг Эрнест?

— Сегодня утром он получил смертельный удар шпагою в грудь, я был его секундантом.

— С кем и за что он дрался?

— С Карлом Д***, с тем маленьким Карлом, который заступился за любимую женщину и убил моего друга.

— Жалею его! Так до свиданья!

— До свиданья.

На обратном пути Юлия встретила еще одну личность, с розовыми щеками, и черными бакенбардами, с голубоватым подбородком; это был настоящий биржевой тип, откормленный трюфелями и вспоенный бургонским, физиономию которого всегда озаряла улыбка, как человека неизменно счастливого в делах.

Юлия остановилась и закричала: «Жирар!»

— А, это вы, моя прекрасная Юлия! Как поживаете?

— Какой язык, милый Жирар; так говорят только водевильные львенки.

Жирар засмеялся: он смеялся всегда, когда не мог найти слов для ответа.

— Приходите ко мне сегодня вечером, — сказала Юлия.

— У вас будет игра? — спросил он.

— Разве она была у меня когда-нибудь?

— Я и сам играю только на бирже, — отвечал он, самодовольно улыбаясь и выпуская струю дыма.

Наконец, Ловели приехала домой; вечером она была в опере.

Барон де Бэ не изменил своей привычке, но только теперь была другая женщина, в ложе которой он расточал свои любезности.

В 11 часов Юлия была уже дома.

«Я расскажу эту историю, — думала она, — хотя, может быть, было бы лучше, если бы я молчала. Гм! Я сделала только то, что должна была сделать! Зачем г-жа де Брион обманула своего мужа? Это не моя вина».

Вскоре Флорентин, поступивший теперь к ней в услужение, доложил ей о приезде графа Камюля и барона **. Послушаем, с какой точностью Ловели рассказала им об отставке Эмануила.

— Милая Юлия, — сказал граф Камюль, поправляя перед зеркалом свои выкрашенные волосы, — вы видите, я сдержал слово и привез с собою барона.

— Надеюсь, — подхватила Юлия, обращаясь к последнему, — что вы все еще влюблены в меня?

— Как и прежде.

— В добрый час! Я дозволяю вам это, но только с условием, чтобы вы никогда мне не говорили о своих чувствах.

— Ах, ах, бедный барон, — заметил граф, — а он именно затем и хотел вас видеть.

— В таком случае он напрасно приехал. Впрочем, это часто случается.

— Это случилось сегодня со мною, — сказал граф, поправляя жилетку. — Несмотря на ваши слова, я отправился к де Бриону — и мне сказали, что он уехал в Поату. В «Монитер» было напечатано, что он уехал в Италию, а секретарь министра сказал мне, что он, придя за паспортом, сам не знал, куда взять его.

— Как кажется, я одна знаю тайную причину его отъезда.

— И вы нам сообщите ее?

— Всеконечно, да!

— А также и причину отъезда маркиза де Грижа?

— Разумеется.

— Знаете ли, я думал, что Леон помешался; потому что, когда я видел его недавно в клубе…

— А что он там делал?

— Дня три-четыре тому назад он пришел туда совершенно расстроенным, сел играть в вист со мною и еще двумя лицами, вдруг в середине игры встал, взял шпагу и ушел, не сказав нам ни слова. Да и во время игры казался взволнованным, беспокойным. С тех пор мы о нем не слыхали.

— Вероятно, он торопился на свидание, — заметила Юлия.

— К вам? — спросил барон.

— Нет.

— И действительно, быть может, торопился, — прибавил рассеянно граф и, вынув гребенку, принялся расчесывать баки.

— Все это может быть, — сказал барон, — но знаете ли вы, что у него была сестра?

— Сестра? — спросил с удивлением граф.

— Да, сестра, с которой он и уехал.

— Я наверное знаю, что у де Грижа не было сестры, — возразил граф.

В эту минуту вошли Гастон и Жирар.

— Добро пожаловать, господа, — сказала им Юлия, — мы вас только и ждали.

— Тем лучше, — возразил Жирар, — но в чем же дело?

— А вот надо объяснить графу, каким образом Леон уехал с сестрою, когда таковой у него не было.

— Что ж, это нетрудно, — сказал Гастон, — он просто увез женщину, имя которой не хотел открыть, а потому и назвал ее своей сестрой.

— А знаете ли вы, кто эта женщина? — спросила Юлия.

— Нет.

— Так я вам скажу, кто она такая, — проговорила Ловели. — Вы знаете, — продолжала она, — мы часто виделись с Леоном; но с некоторого времени я заметила, что де Гриж является ко мне все реже и реже и остается весьма недолго; наконец, совсем почти перестал навещать меня. Умные люди не покидают друг друга, потому что любовь их оставляет после себя дружбу; к тому же кое-кто вскружил мне голову, да и в сердце Леона запало более серьезное чувство. Как бы то ни было, но мы скоро высказали друг другу наше взаимное положение. Леон открыл мне, что он должен обмануть меня завтра, я призналась, что обманула его вчера. После этого мы стали друзьями, в полном смысле слова, т. е. он говорил мне о своем счастье, разумеется, не называя лица; я тоже не скрывала от него своих успехов. С этой минуты мы обожали один другого, и, когда бывали вместе, нашей веселости не было пределов. Я знала, что женщина, любимая Леоном, принадлежала высшему кругу; но этого мне было недостаточно, я хотела знать, кто именно.

— Так вы любите его еще?

— Нет, я скучала.

— А кое-кто?..

— Он очень богат, и только.

— Следовательно…

— Я хотела обмануть его для…

— Того, который только хорош собою?

— Вы правы.

— И так хорош, что вы сожалели…

— Нет, так что я желала… но не мешайте же мне рассказывать. Итак, мне хотелось знать, где бывает Леон. Я знала, что он посещает свою таинственную волшебницу от двух до трех часов, потому что по вечерам он бывал в театре, а ночи, как вам известно, проводил в клубе.

— Ну, не все, — заметил, улыбаясь и поглядывая на Юлию, банкир.

— Вы опять прерываете меня. Однажды, чтоб убить время до минуты свидания со своей возлюбленной, Леон зашел ко мне; он беспрестанно поглядывал на часы, едва дождался двух часов и отправился, это убедило меня в моем предположении. На другой день я велела моей горничной спросить кучера Леона, который не отказывал ей ни в чем, куда он отвез своего господина. Кучер сказал ей куда, — и она тотчас же передала мне это сведение.

— И этот адрес?..

— Погодите еще, мы не так близки к развязке. На другой день, в шесть часов вечера, я приказала отвезти себя по этому адресу. Дом, к которому я приехала, стоял отдельно от других; я позвонила, вошла и спросила привратника, точно ли этот дом продается. Он отвечал мне отрицательно. Тогда я спросила имя владельца, уверяя, что, не желая беспокоить его во время обеда, я предпочитаю написать ему. Нечего и говорить, что привратник удовлетворил мое любопытство.

— И это имя?..

— Наутро, — продолжала Юлия, — я несколько раз проехала по этой улице в те часы, когда, по моим соображениям, Леон должен был появиться на ней. И действительно, около 3 часов его карета остановилась перед этим домом. Я думала, что Леон влюблен до безумия, но вы знали, что на него более всего имела влияние привычка… А уже с давних пор он приобрел ее во мне, и потому, как только прошел первый пыл страсти, он возымел желание обратиться к прежней жизни; к несчастью, на это я не согласилась. Я слишком любила его, чтобы могла решиться возобновить наши отношения. Мое сердце не так гостеприимно, и он, поняв это, не требовал от меня невозможного. Но то, в чем я отказала ему, дала другая. Она-то и сообщила мне все подробности, которые вы сейчас узнаете, а между тем, не зная его связи с нашей незнакомкой, она имела глупость влюбиться не на шутку в этого человека. Отправившись однажды к Леону, она нашла у него письма, адресованные ему этой дамой; узнала ее имя и то, что муж ее находится в отсутствии, взяла эти письма, запечатала их в пакет и отправила обманутому супругу. Теперь не хотите ли отгадать последствия?

— Продолжай, продолжай, — заговорил Гастон, как будто он имел еще какое-то право над Юлией, — твой рассказ меня занимает.

— Подруга моя уведомила, впрочем, эту даму о своем поступке.

— Как это великодушно!

— Моя подруга очень добрая женщина.

— Это и видно.

— Но здесь-то начинается необыкновенное. Вечером как-то я была одна дома, вдруг мне докладывают о приезде… угадайте кого?

— Нельзя ли без загадок!..

— Вы узнаете имя этой дамы только в конце повествования.

— Да будет ли он когда-нибудь? — спросил Гастон.

— Любезный Гастон, вы, кажется, лучше других должны знать, что есть конец всему; нотариус сказал вам это еще прежде меня.

— Недурно сказано, сознаюсь в этом; продолжай, однако.

— Итак, — начала Юлия, — мне доложили о приезде дамы, и дамы большого света. Бедная женщина, получив уведомление моей приятельницы, пришла в отчаяние; не знаю, каким образом она узнала о моей связи с Леоном, но, воображая, что связь наша еще продолжается и что это я послала ей записку, она и приехала удостовериться, точно ли я решилась на такую подлость, в которой, к счастью, я положительно невинна. Мне не случалось видеть, чтобы когда-нибудь женщина страдала так, как страдала моя посетительница, которую можно было принять за ребенка по ее свежести и молодости. Я, разумеется, разуверила ее относительно себя, хотя и не открыла ей настоящую виновницу ее бедствий, и потом посоветовала ей бежать с Леоном.

— Хорош совет, нечего сказать!

— Что же оставалось ей делать?

— Конечно, остаться.

— А муж?

— Он простил бы ее, как всегда прощают умные мужья.

— Другой, может быть, и точно простил бы ее, — возразила Юлия, — но этот, казалось, слишком любил ее, чтобы можно было рассчитывать на его снисхождение; а главное, был любим ею так, что она более всего боялась его упреков.

— Зачем же она обманула своего мужа, если обожала его? — спросил Гастон.

— Вы знаете, что слово «зачем» всегда применимо к женщине, зато «оттого» — не имеет в отношении них ни малейшего смысла.

— Ну что же, наконец?

— Наконец, я утешила несчастное дитя, насколько могла; потому что ее отчаяние раздирало мою душу. Она оставила меня после полуночи, а наутро уехала в сопровождении Леона.

— Хорошо! Но какое же отношение имеет это похождение Леона к отставке де Бриона? — спросил Жирар.

— Как вы думаете?

Жирар поглядел на остальных слушателей, как будто искал у них подтверждения своему замечанию.

— И то правда, — сказали остальные.

— Так вы не догадываетесь? — спросила Юлия.

— О чем?

— Кто были действующие лица этой мелодрамы?

Общество смотрело друг на друга с удивлением.

— Эта женщина… — сказал граф Камюль. — О, Боже мой!.. Г-жа де Брион!

— Де Брион! — воскликнули все в один голос.

— Ну теперь понятно вам, отчего де Брион вышел в отставку и отчего он уехал?

— И вы убеждены в истине этого происшествия, Юлия? — спросил барон.

— Вполне; но только прошу вас, господа, сохранить в тайне все эти подробности ради самого Эмануила, которого вы все знаете и который заслуживает уважение.

— Будьте уверены в нас, — возразил граф.

— Какой случай! — воскликнул барон.

— Кто бы мог это подумать! — сказал банкир.

— Счастливец Леон! — проговорил Гастон.

— Вы думаете? — спросила Юлия.

— Кто же из нас отказался бы быть на его месте?

— И полагаете, быть может, — продолжала она, — что де Брион уехал без цели.

— Он должен был уехать, чтоб избежать огласки, потому что рано или поздно, а история эта сделается известна всем.

— Держу пари, что он отправится в погоню за женою и Леоном. И если в частной жизни он владеет тем же характером, с каким действовал на политическом поприще, то я жалею маркиза.

— Что же? Мы услышим драматическую развязку, — прибавил Гастон, потирая руки.

— Ужин подан, сударыня, — сказал слуга Юлии, отворив двери столовой.

— Если хотите, господа, то милости просим.

— Я не на шутку голоден, — проговорил граф, оглядывая себя с самодовольным видом.

Барон взял под руку Юлию — и все отправились в столовую. За ужином толковали об этом происшествии; назавтра оно было рассказано в клубе, из клуба рассказ пошел по гостиным, перешел в будуары, оттуда в прихожие, а оттуда в журнальные статейки. Так что не прошло и недели, как рассказ этот можно было встретить во всех почти ежедневных изданиях, которые хватаются с жадностью за всякое безнравственное приключение и, развивая подробности, бросают грязь на все, что должно быть благородно и священно.

Вследствие этого, Эмануил не успел еще переехать границы, как его позор, который он хотел скрыть ради своей дочери, был уже известен всему Парижу.

Вскоре после этого и Юлия отправилась со своим дипломатическим поручением.

IV

Посмотрим теперь, что сталось с Мари, Леоном и Эмануилом.

Де Гриж и Мари прибыли во Флоренцию.

Во всю дорогу г-жа де Брион не произнесла ни слова. Бледная и холодная как мрамор, она неподвижно сидела в глубине кареты и только по временам поглядывала на Марианну. Видя ее в этом положении, можно было подумать, что она давно перестала жить и что теперь перевозят ее из одной могилы в другую. Леон не спускал с нее глаз, и иногда взор его выражал такое страдание, что она, как только замечала это, из сожаления протягивала ему руку. Но что происходило в ее душе — этого мы не беремся описывать: легче измерить дно океана, чем глубину подобных мучений. Мари не спрашивала даже, куда везут ее; казалось, все, что было чуждо ее раскаянию, не имело для нее никакого значения. По ночам тени ее матери, отца, Эмануила проносились перед ее глазами, и она плакала так, что Леон понял, наконец, что увозит не отдавшуюся ему женщину, а несчастную жертву своей страсти.

Приехав во Флоренцию, он занял две отдельные квартиры: одну себе, другую для г-жи де Брион и Марианны, а между тем, предполагал купить где-нибудь домик для приличного их помещения. Мари села на стул в первой комнате, куда ввели ее, осмотрелась вокруг себя и заплакала такими горячими слезами, какие, казалось, не лились еще из глаз ни одной женщины. Много было похищений, но ни одно из них не походило на рассказываемое нами.

— Считаю лишним просить тебя заботиться о г-же де Брион, — сказал де Гриж Марианне, — я отправляюсь к себе. Когда же захочет она меня видеть, пусть пошлет за мною. «Итак, — подумал он потом, — жизнь моя навсегда связана с жизнью этой бедной женщины; но она не любит меня, между тем, я — я люблю ее больше всего на свете!»

И после этого он с грустью уселся у окна в своей комнате.

Какие странные и различные результаты имеет любовь, после того как женщина уступает влечению этого чувства.

Вот перед нами четыре различных экземпляра прекрасной половины рода человеческого.

Первый из них — графиня д’Ерми, для которой любовь служила только развлечением, не оставляя ни в ней, ни на ней никаких следов. И свет знал ее страсти, но не требовал у нее отчета за них, хотя она имела и мужа, и дочь, и громкое имя.

Второй — Юлия Ловели. Для нее любовь была занятием, расчетом, профессией, и люди дали ей взамен богатство, известность и даже некоторое влияние. Любовь для нее была средством существования, как труд работнику, с тою только разницей, что она была далеко счастливее каждого из них.

Третий — Клементина Дюбоа, в любви к мужу которой мы видим только братскую привязанность, одно чувство дружбы без восторженности, без измены, без опасностей; она уверена в своем сердце, потому что в нем нет страсти. Из всех четырех она самая счастливая, потому что уделом ее будет то душевное спокойствие, которое называют чистою совестью — как следствие добродетели.

Наконец — Мари; она одна из них испытала на себе всю силу настоящей любви, любви, которая гнетет ее еще и теперь и которая сгубила ее; ибо до того сильно запала в ее душу, что возбудила даже ревность к внушившему ей это чувство. Ревнуя мужа, она обманула его. И за этот единственный проступок она будет несчастнее Юлии и более наказанною светом, чем графиня; потому что не будет иметь ни бесстыдства первой, ни беспечности характера своей матери.

Мари однажды в жизни отдалась человеку, не имевшему над ней прав мужа, и эта минута забвения разбила все ее существование, опозорила ее имя, разрушила счастье отца и будущность любимого ею человека, которого, несмотря на то, что она уже принадлежит другому, все еще любит более всего на свете.

Да, она будет наказана, потому что увлеклась и не умела лгать. Сделавшись жертвою игры роковой страсти, она, запятнанная только одним мгновением, послужит ступенью к благосостоянию женщины, вся жизнь которой была неразрывной цепью злых деяний и которая, не успев сделать вовремя единственного, может быть, доброго дела, успела очернить до конца даже память о своем благом намерении.

Отчего же это? Отчего существо, едва достигшее 20 лет, существо неопытное и слабое, за минутное увлечение осуждается на вечное раскаяние и осуждается обществом, которое само по себе, может быть, не нравственнее того, кого оно осуждает? Неужели притворство должно служить стражем жизни? И только потому, что проступок или преступление покрыты мраком тайны, можно рассчитывать на извинение? Разве общество, зараженное пороками, взяв на себя право осуждать проступки, может только карать за них, как будто налагаемое им наказание может служить оправданием его собственной испорченности?

Итак, значит, прегрешившей нет отпущения, если она не обретет его в лоне милосердного Бога или пострадавшие в силу ее проступка не простят ее? Свет же, которому не должно было бы принимать в этом прямого участия, не простит ее ни за что и, мало того, еще будет выставлять напоказ ее пятно, которое сумеет превратить в глубокую язву. Да, все зло общества заключается в том, что оно само подает повод ко злу и не исправляет его, когда оно уже сделано. Женщина не жалеет падшую сестру свою, но отталкивает ее от себя, приготовляя себе таким образом репутацию, которая могла бы оградить ее от нареканий, когда с ней случится то же самое. Встречаются, однако, и такие, которые, хотя и приобрели себе репутацию добродетельных, но принимают у себя сбившихся с этого пути, но только тогда, когда падения последних не сделались предметом общественного порицания. И это делают они с тем намерением, чтоб еще яснее высказать свою добродетель и чтоб иметь право взять кого-нибудь под свою защиту и покровительство. И уверяю вас, на десять тысяч таких защитниц падших не будет и одной, которая могла бы откровенно сказать: «Я принимаю у себя эту женщину, потому что она прощена своим мужем, потому что, будучи на ее месте, я поступила бы, быть может, точно так же; потому что только безгрешный может бросить камень в грешника; потому что не знаю, что готовит для меня будущее».

На каком же основании люди прощают ребенка, совершившего убийство, говоря, что он не ведал что творил, и не прощают сердцу, этому вечному ребенку, которое не всегда знает, что делает? И то же общество, поднимая бурю, говорит, что ведет путем прогресса свое существование, а между тем, оставляет без внимания важный вопрос нравственного своего усовершенствования: утопая в грязи порока — увлекает за собою туда же и честь супругов, и счастье жен, и спокойствие семейств, и будущность потомства! Природа же, не имеющая иной цели, кроме вечного воспроизведения существ, сама соединяет молодые страсти, которые помогают ей в достижении этой цели; но свет же следует ее законам и, живя по указанию своих прихотей, интересов и предрассудков, клеймит позором детей за проступок матери, бесчестит мужа за проступок жены и возлагает ответственность на целое семейство за ошибку одного из его членов; он, как судья, строго требует отчета в действиях каждого, и если исключает виновного из среды своей, то на каждом шагу старается дать почувствовать ему, что он всегда вправе это сделать. Неужели так будет всегда? Неужели общество удовольствуется, сказав своим членам: «Вот добро, с одной стороны, вот зло, с другой, — выбирайте любое; но, делая первое, ждите себе вознаграждения; за второе же вас ожидает наше презрение, особенно в том случае, когда вы, преступив законы приличия, не сумеете скрыть это. Составьте о себе доброе мнение — и мы не станем под него подкапываться»?

О, если бы женщины знали, каким беспредельным уважением пользуются те из них, которые считаются добродетельными, то, наверное, каждая возымела бы желание попасть в это число, чтобы только заслужить это уважение. Кстати, продолжим наше отступление и скажем несколько слов по поводу несовершенной организации того же общества, которое не могло избежать зла даже в учреждениях, созданных им с целью чисто благотворительной.

Так, например, в Париже существуют два института для воспитания девиц: Сен-Дениский дом и Сен-Жерменские ложи, в которых небогатые молодые девушки вместе с дочерьми лучших и богатейших фамилий Франции получают действительно превосходное образование. Но, дав им это образование, общество считает свою задачу совершенно оконченною, основываясь на том, что наука есть источник всякого благосостояния. Парадокс, к несчастью, общепринятый, потому что в действительности многие истинно ученые умерли голодной смертью.

Какая же судьба ожидает тех молодых девушек, которые не имеют никакого состояния; но, достигнув 17- или 18-летнего возраста, принуждены оставить заведение?

Увы! Многие из них слишком образованны, слишком воспитанны, слишком насмотрелись на роскошь и счастье других, чтобы решиться выйти замуж за честного ремесленника, который далеко не подходит им ни по образованию, ни по образу жизни и труд которого никогда не будет в состоянии удовлетворить всей взыскательности, привитой им воспитанием. С другой стороны, они не имеют достаточного состояния, чтоб сделаться женою человека, которого звание и общественное положение соответствовали бы этому образованию, данному им как залог их будущего обеспечения.

По этим двум причинам, соединенным также с леностью, гордостью и жаждой наслаждений, словом, со всеми страстями, волнующими женщину, получается так, что эти молодые девушки делаются известными женщинами, число которых каждодневно увеличивается, но среди которых, к удивлению, встречаются одаренные и умом, и талантами. Будь эта поддержка со стороны общества несколько продолжительнее, и эти падшие могли бы быть его полезными деятелями; но без нее — они осуждены на далеко не почетный конец своей жизни. Можно было бы написать преинтересную и прелюбопытную книгу о роковых следствиях воспитания не по состоянию.

Между тем, Эмануил продолжал свой путь, не останавливаясь ни на минуту. Не сомневаясь, что Леон и Мари едут на почтовых, он на каждой станции собирал сведения о беглецах и до Марселя ехал по одной с ними дороге; здесь он сел на пароход, отправляющийся в Ливорно. Во время всего пути он говорил только то, что необходимо было сказать, чтобы ехать дальше, и ел, чтобы только не умереть с голоду. Никогда тоска не отражалась в чертах человека более осязательным образом.

Из Ливорно он отправился во Флоренцию, куда и прибыл к вечеру того же дня.

V

Когда Эмануил прибыл во Флоренцию, Леон и Мари жили уже третий день в этом городе. Эмануил пошел прямо в дом французского посольства, чтобы узнать, не были ли в нем освидетельствованы паспорта маркиза де Грижа и его сестры. Здесь ему сказали, что действительно де Гриж и его сестра прибыли сюда и что паспорта их были принесены из Йоркской гостиницы. Эмануил пошел в эту гостиницу, но там он узнал, что приезжие еще вчера выехали из нее, не сказав куда именно. И точно, Леон, отыскав в окрестностях уединенный домик, переехал туда с г-жой де Брион и Марианной. Эмануил исходил все улицы, перебывал во всех домах, посещал все гулянья, гостиницы — и все-таки не мог найти их убежища.

Между тем, Леон употреблял все усилия, чтобы рассеять тоску и успокоить волнение Мари. И иногда ему удавалось вызвать у нее ласку, но эта ласка не была следствием любви — а сожаления, ибо Мари сопровождала ее такого рода мыслями: «Он любит меня, я слишком несправедлива к нему, я отдалась ему, и потому моя холодность не имеет оправдания. Он посвятил мне всю жизнь свою, а я не могу найти ни одной улыбки, чтобы поблагодарить его за такую жертву».

Сколько усилий стоило бедной Мари, чтоб казаться утешенною. И Леон, пользуясь этими минутами, говорил ей:

— Быть может, мы будем еще счастливы, Мари!

— Быть может, — отвечала молодая женщина.

— Со временем вы забудете все, потому что вы молоды. Вы не любите меня, я это знаю, мне удалось встревожить вашу чувственность, вашу головку; но я никогда не владел вашим сердцем. Проступок, к которому я привел вас, связывает вас со мною — отдайтесь же моей любви: она в состоянии заменить вам все, что вы покинули, и вы найдете во мне нежность и преданность отца, благодарность и покорность сына, постоянство и привязанность мужа.

— Как вы добры, Леон, — отвечала Мари, протягивая ему руку.

— Судьба часто перемещает людей, — продолжал он, — и сначала им кажется, что они никогда не привыкнут к той сфере, в которой они становятся обязанными жить и действовать; но потом, мало-помалу, они свыкаются с тем положением, в которое бросила их случайность. Так и вы, Мари, вы перестанете грустить и, может быть, впоследствии не будете раскаиваться в своем поступке. Я буду вам только братом, покуда вы захотите этого; но, если когда-нибудь вы убедитесь в искренности моей любви и вспомните, что нас связали иные чувства, вы сделаете меня счастливейшим из людей, да?

Мари хотя и не отвечала на это, но, пожимая руку Леона, она хотела выразить этим пожатием если не обещание, то по крайней мере благодарность. Она старалась жить так, как живут другие, чтобы не огорчить маркиза.

— Вам необходимо, Мари, не говорю развлечься — это еще невозможно покуда; но заполнить время, чтобы по возможности удалить от себя гнетущие и разрушающие вас мысли; вы любите музыку — она благодатно действует на душу — я взял ложу в театре; мы будем ездить каждое представление в оперу, это заставит вас провести несколько часов не со мною одним. Ложа наша довольно закрыта, следовательно, вы не рискуете быть узнаны, а тем не менее вечера пройдут для вас незаметнее.

— Благодарю, друг мой! Я согласна.

— Я еще никогда не любил женщину, подобную вам, — говорил Леон, — и до сих пор тратил жизнь только на эфемерные связи. Вы первая овладели моим сердцем, и я не знаю, каким образом доказать вам мою любовь. Требуйте же от меня этих доказательств, требуйте жертв, каких хотите, я не остановлюсь перед ними, лишь бы только мое имя не было вам ненавистно! Но улыбнитесь же мне, назовите меня братом.

— Брат мой, вы добры, повторяю вам, — сказала Мари, невольно тронутая его словами, — будущее, может быть, вознаградит вас.

Два дня Эмануил находился уже во Флоренции, когда Леон и Мари, оставив Марианну в их загородном домике для окончательного устройства, отправились в город с намерением провести вечер в театре. Ложа, занимаемая ими, была в бенуаре и так закрыта, что Мари, усевшись в глубине ее, оставалась невидимою для любопытных взоров зрителей.

Эмануил тоже был в театре. Он не знал, как относится Мари к Леону. Он знал, что она бежала с ним, следовательно, мог предполагать, что она любила де Грижа, который, гордясь этой любовью, непременно будет стараться показываться с нею повсюду. Влекомый тайным предчувствием, де Брион случайно обратил внимание на скрывающуюся женщину и, один из всех, узнал ее.

— Это она! — проговорил он, побледнев и стараясь не быть видимым ею. — Она! Мари! Она! За которую я отдал бы половину своей жизни и которая теперь, бросив меня, сделалась достоянием другого.

В одно мгновение пронеслись в его памяти два последние года, и каждый день этих двух, полных счастья лет, оживая в его воображении, раздирал ему сердце. Между прошедшим и настоящим была целая бездна страданий.

Де Брион, бледный как мертвец, стоял неподвижно, прислонясь к стене в глубине ложи; широкие поля шляпы бросали какую-то мрачную тень на его фигуру, а правая рука, поднесенная ко рту, казалось, хотела удержать крик, готовый вырваться из его растерзанной груди. Но как он ни был скрыт темнотою ложи, взор его, устремленный на Мари необыкновенной силой магнитизма, не мог не обратить на себя ее внимания.

И действительно, Мари скоро повернула голову — и взоры их встретились. В одно мгновение она узнала мужа, и холодная дрожь пробежала по ее телу. Она не поверила действительности и, приписывая это ужасное видение следствию одной и той же мысли, пробовала отвести глаза от страшного призрака; но, увы! Влекомая не сходящим с нее взором, она снова обращалась к нему. Ужас Мари не остался не замеченным Леоном: он наклонился к ней и спросил, что с нею.

— Ничего, ничего, — отвечала она, не поворачивая головы, как бы не имея силы оторваться от взора мужа, взора мрачного — как преступление, и грозного — как угрызение совести.

— Это он! Это он! — проговорила она едва внятно.

И леденея от ужаса, она вообразила, что если не скроется тотчас же, то Эмануил придет к ней и убьет ее, прежде чем она успеет сказать слово в свою защиту. Собрав все силы, она обратилась к Леону и сказала:

— Уедем отсюда, уедем скорее.

— Что с вами? — повторял он.

— Ничего, ничего, — отвечала она задыхающимся голосом, — но скорее отсюда!

Леон бросил взгляд туда, куда смотрела Мари, но Эмануил еще ближе прижался к стене и, закрыв лицо руками, остался им не узнанным.

Однако де Гриж, видя, что г-жа де Брион становилась бледнее и бледнее, проворно накинул плащ на ее плечи, взял ее под руку и повел или, правильнее, потащил ее за собою.

Де Брион, заметив это, тоже вышел из своей ложи и, сбежав раньше них к подъезду театра, взял за руку первого попавшегося мальчишку — которых в Италии всегда много в тех местах, где можно добыть копейку, — отвел его в сторону и, указав ему на Леона и Мари, садящихся в карету, сказал:

— Беги за этой каретой и вернись сказать, где она остановится. Я жду ответа, вот тебе 10 франков.

Мальчишка тотчас же подбежал к отъезжающей карете; поговорил с кучером, вскарабкался на козлы и через минуту возвратился к де Бриону.

— Уже? — спросил он.

— Исполнил.

— Ты узнал адрес?

— Кучер, сказав мне его за три франка, избавил меня от необходимости бежать за ним; вот подробности: брат и сестра, но, как полагают, любовники; они прибыли сюда дня четыре назад и живут теперь на улице Паулино, № 3.

— Спасибо, — мрачно проговорил Эмануил, бросая ему еще несколько монет.

Мальчишка поцеловал руку де Бриона и побежал к фонарю, чтоб пересчитать заработанную сумму.

Едва живая, приехала Мари в свою квартиру; выходя из кареты, она пристально оглядывала улицу, как бы боясь еще раз увидеть призрак, смутивший ее в театре; но ни души не было на улице. Однако с каждым шагом вперед — на лестнице, в комнатах — воображение рисовало ей тень мужа, и тяжелые занавеси окон, казалось ей, скрывали в своих складках это мрачное видение.

Леон приставал к ней с расспросами о причине этого беспокойства, этой бледности; но Мари, словно боясь звуков своего собственного голоса, хранила упорное молчание.

Сначала она возымела мысль уехать в тот же вечер в Рим, но потом подумала, что сам Бог посылает его, что ей не уйти от его преследований, и Мари объявила Леону, что она чувствует себя дурно, и просила его оставить ее с Марианной. Оставшись наедине со своей няней, она сказала ей:

— Он здесь, Марианна.

— Кто? — спросила старушка.

— Эмануил, муж мой.

При этих словах ужас объял старую няню.

— Где ты видела его, дитя мое? — спросила она.

— В театре.

— Ты ошиблась.

Мари отрицательно покачала головою; у нее не было сил отвечать.

— Что будет? Бог мой! Бог мой! Что будет? — повторяла в испуге Марианна.

— Что Богу угодно, — с покорностью проговорила Мари.

— Уедем, завтра же уедем, — советовала старушка.

— Зачем, добрая няня, — этим мы только отсрочим исполнение суда.

— Что ж остается делать?

— Ждать…

— И надеяться, — добавила старушка.

Мари опустила голову на грудь, и из ее глаз потекли слезы — упав на колени, она благодарила творца за эти слезы — они облегчали, по крайней мере, боль и страдание сердца. Марианна подняла ее с пола, раздела и, взяв на руки, положила на постель, как кладут больного ребенка. Долго смотрела старуха на эту бледную головку, на исхудалые щеки, которые еще недавно цвели так роскошно, были так свежи, — и сколько любви и грусти было в этом молчаливом созерцании.

Бедная Мари! Не в ее силах было вынести эти беспрерывные муки. Через несколько минут щеки ее покрылись ярким румянцем, и лихорадочный сон овладел ею. Часа два спала уже Мари, как Леон осторожно вошел в ее спальню. Марианна сидела у изголовья госпожи своей и молилась.

— Что с нею? — спросил шепотом молодой человек.

— Она устала, это пройдет, — отвечала Марианна.

Леон опустился на колени и, прижав к губам своим руку Мари, заметил, что рука ее горяча.

— У нее лихорадка, — сказал он.

— Кажется.

— Что-то необыкновенное случилось с нею сегодня; она не говорила тебе?

— Нет.

В эту минуту Мари открыла глаза: сжигаемая лихорадкой, она силилась улыбнуться Леону; но вдруг, как бы припомнив что-то, она приподнялась с кровати и, обращаясь к Леону, спросила:

— Который час?

— Два часа, — отвечал он.

— Никто не приходил за мною?

— Кто же мог бы прийти в это время?

— Правда, — проговорила она, склоняясь на подушки, — еще рано.

— Что вы хотите сказать, Мари? Боже! Что значат ваши слова? Мари, вы бредите?

Вместо ответа она протянула ему руку и закрыла глаза, как будто прося его оставить ее. Леон удалился; не понимая ничего, он не ложился спать и с нетерпением ожидал утра, в надежде узнать причину внезапной перемены, совершившейся с г-жою де Брион. Марианна просидела всю ночь у изголовья больной; одна только Мари спала, но сон ее был мучителен и тревожен.

Рано утром Мари проснулась, встала с кровати, на цыпочках подошла к окошку, открыла занавес и стала смотреть на улицу, Там, как и вчера, не было того, кого она так боялась увидеть. Приписав игре воображения вчерашнее видение, она оделась.

Леон вскоре пришел к ней, и утро началось, как обыкновенно.

Однако бедная женщина, словно предчувствуя несчастье, но не смея говорить о нем, была в невыносимо тревожном состоянии. Малейший стук заставлял ее вздрагивать, лицо беспрестанно покрывалось румянцем, кровь подступала к голове и ослепляла ее глаза, так что она принуждена была закрывать их и оставаться долгое время в таком положении. Леон видел все это, но не понимал ничего; он предлагал ей прогулку, но Мари, боясь встретиться где-нибудь за углом с грозным призраком, не соглашалась с его предложением. Целый час прошел таким образом.

Г-жа де Брион, казалось, следила за движением стрелки: каждая прошедшая минута подавала ей надежду и приводила ее к заключению, что она ошиблась вчера, что это был не он, не Эмануил; потому что она считала его неспособным откладывать мщение.

Десятый, одиннадцатый, двенадцатый час прошли один за другим и не принесли за собою ничего нового. Понемногу спокойствие закрадывалось в ее душу, и она согласилась даже сесть за поданный завтрак, не столько из необходимости в пище, сколько из желания войти в реальность жизни. Но и десяти минут не просидели они за столом, как слуга вошел с докладом, что какой-то господин желает видеть Леона.

— Это он! — вскрикнула г-жа де Брион и побледнела.

— Его имя? — спросил Леон.

— Вот его карточка.

Взглянув на нее, де Гриж побледнел в свою очередь. Его взгляд встретился со взором Мари, и он угадал в нем тайну ее тревоги, как она угадала имя посетителя.

— Проси ко мне, — сказал Леон.

— Это он, не так ли? — спрашивала бедная Мари.

— Да.

— Что вы будете делать?

— Не знаю! Посмотрю, чего он хочет, — отвечал Леон, вставая.

— О, Боже мой!.. Не горячитесь, Леон, он пришел вызвать вас…

— Я думаю.

— Вы откажетесь?

— Быть может.

— Если вы убьете его!.. — вскричала с ужасом молодая женщина.

— Вы все еще любите его? — возразил, сжав губы, Леон.

— Нет, вы знаете, что нет… но он отец моей дочери, Леон, и могу ли я решиться сделать ее сиротою, — сказала Мари, становясь на колени и хватая за руку де Грижа.

— Мари, — сказал Леон, — предоставьте судьбе исполнить назначенное.

Она упала на пол; закрыв лицо руками, она удерживала рыдания, надрывавшие ее грудь. Леон отворил дверь — и встретился прямо лицом к лицу с Эмануилом; они поклонились друг другу.

Мари на коленях подползла к этой роковой двери: она хотела и молиться и слышать их разговор.

— Милостивый государь, — начал Эмануил, — по-настоящему, чтобы получить ваше согласие на мое требование, я должен был бы прислать к вам двух секундантов; но я считал лишним замешивать в дело, касающееся нас двоих, людей, совершенно ему чуждых, и потому сам приехал к вам.

Леон поклонился вместо ответа.

Мари молилась. Марианна поддерживала ее.

— Обыкновенная дуэль между нами, — продолжал Эмануил, — окончательно уничтожила бы доброе мнение о женщине, которое, уезжая из Парижа, я старался спасти всеми мерами; потому что у нее есть дочь, носящая мое имя, и которая не должна сделаться предметом презрения за поступок матери. Я хочу, чтобы после вашей или моей смерти женщина эта снова могла занять около своей дочери то место, которого вы сделали ее недостойной. Я говорю после вашей или моей смерти, потому что в поединке, на который я вызываю вас, — один из нас погибнет, и погибнет непременно.

Видя такое невозмутимое хладнокровие при ужасной внутренней борьбе, происходившей в душе его противника, Леон побледнел и снова поклонился в знак совершенного согласия.

— Итак, вот мои распоряжения, — продолжал де Брион, — я нанял довольно уединенный домик на дороге из Флоренции в Пизу; никто не живет в нем и, кажется, кроме меня, никто не знает об его существовании. Сегодня, в четыре часа ночи, на площади Соборной церкви, вас будет ожидать карета, которая и привезет вас в назначенное место. Я же приеду в этот домик ранее вас, следовательно, вы без труда попадете в него. Г-жа де Брион должна сопровождать вас, но она останется в вашей карете с Марианной; один из нас вернется к ней. Если это будет моим уделом, я отвезу ее в Париж, чтобы доказать свету, что она заслуживает мое уважение, т. е. уважение общества, а потом, через три-четыре месяца, в продолжение которых, вероятно, забудется наше исчезновение, я лишу себя жизни; но сделаю это таким образом, что смерть мою все припишут несчастной случайности, а не самоубийству. Она останется вдовою — вот и все. Видите ли, милостивый государь, я не хочу, чтобы в минуту смерти вы трепетали за будущность ее, если только мне удастся убить вас.

Мари, стоявшая у двери, слышала этот разговор: крик ужаса вырвался из ее груди. Этот крик объяснил Эмануилу присутствие за дверью его жены. Холодный пот выступил у него на лбу, в глазах помутилось, и нужна была сверхъестественная сила воли, чтобы не изменить себе, слыша подобный вопль ужаса и отчаяния. Однако он скоро пришел в себя и продолжал:

— Если же вы убьете меня, вы отправитесь к г-же де Брион и скажете ей просто, что я умер; она должна знать, как поступить в таком случае. Теперь, желая вас успокоить за последствия поединка, не имеющего свидетелей, но исполненного на условиях обоюдной нашей чести, что, однако, не может быть принято правосудием как доказательство, я буду иметь при себе бумагу, которою обвиню себя в самоубийстве; согласны вы на это?

— Согласен, — отвечал Леон немного взволнованным голосом.

— Кажется, свидетели не могли бы выдумать лучших условий, — прибавил Эмануил. — Затем, до свидания!

После этого де Брион поклонился Леону, и, бросив взгляд, полный мрачной тоски, в ту сторону, где он предполагал Мари, Эмануил вышел.

— Марианна, — проговорила тихо бедная женщина, — следи за ним и скажи мне, где можно отыскать его:

— Что ты хочешь делать, дитя мое?

— Ступай скорее!

Леон растворил двери, за которыми находилась Мари; он был бледен как смерть.

— Вы были тут, Мари? — сказал он ей, протягивая руку.

— Да, — едва отвечала она, не обратив внимание на его движение.

— Вы слышали все?

— Все.

— Что же вы намерены делать?

— Исполнить его волю.

— Теперь?

— Да! С этой минуты я не хочу вас знать более; мы будем жить врозь; с этой минуты я буду молить Бога, чтобы он наказал только одну виновницу этих бедствий, чтоб он был справедлив к одному и милосерден к другому:

Леон отступил перед непоколебимой волей, так ясно и торжественно выраженной; он ушел в свою комнату и заперся в ней. Через полчаса вернулась Марианна.

— Ну где? — спросила ее Мари.

— В гостинице Победы.

— Один?

— Один.

— Отнеси ему мое письмо.

Но написав, Мари разорвала письмо, казалось, иная мысль блеснула в ее уме и натолкнула ее на другое решение, потому что, подумав немного, она сказала:

— Нет, не нужно, добрая Марианна! Я лучше сама пойду к нему, — и, как бы ожив от этой мысли, она утерла слезы и велела укладываться.

— Мы едем, дитя мое?

— Да.

— Когда же?

— В эту же ночь; распорядись, чтобы лошади были готовы к трем часам утра.

— Сюда привести их?

— Нет, на площадь Соборной церкви.

— Куда же мы отправляемся?

— К моей дочери.

— Бог увидит твое раскаяние и простит тебя.

— Будем надеяться на милосердие его, а покуда распорядись о лошадях.

Оставшись одна, г-жа де Брион стала укладывать свои вещи; она заплакала при воспоминании, как два-три года назад она делала то же самое, но совершенно при других обстоятельствах. Она вспомнила тот день, когда, полная радости, она собиралась с Клементиной оставить мадам Дюверне, накануне отъезда своего в родительский замок. Перебирая вещи, ей попались под руку письма: одни были написаны Леоном, которые она увезла с собой из предосторожности; другие — Эмануилом, которые она берегла из уважения. Бросив в огонь первые, не взглянув даже на них, она хотела пробежать другие, но слезы хлынули из ее глаз, и она могла только поднести к губам своим эти исписанные страницы, напомнившие ей отрадные и вместе с тем горькие минуты — и она почти с благоговением спрятала их опять в свой портфель.

Сердце несчастной женщины разрывалось; утренняя сцена доводила ее отчаяние до безумства; воображению ее представлялась то кровавая развязка этой драмы, то она надеялась на счастливый исход и на прощение вследствие искреннего раскаяния. Но в чем не сомневалась она, в чем не могла сомневаться, — так это в том, что Эмануил был тут, около нее, что он еще любил ее, ибо желал убить человека, похитившего предмет этой любви, и в назначенной встрече она видела какое-то роковое счастье, похожее на луч солнца, которого не могли затмить даже мрачные тучи; к тому же в сердце человека, как бы оно ни было полно отчаяния, все еще светится надежда, как последняя монета, на которую он покупает себе утешение.

Прошел целый день, и г-жа де Брион не вспомнила даже о Леоне. Он тоже, со своей стороны, понял то положение, в котором он находился по отношению к Мари, и, уважая ее страдания, не помыслил даже переступить ее волю. Он только не знал ее намерений и терпеливо ожидал часа, когда, согласно условию, заключенному с Эмануилом, пригласит ее последовать за собою.

Между тем, Марианна воротилась.

Около девяти часов вечера г-жа де Брион приказала отнести вещи в карету, которая должна была находиться в 3 часа утра на Соборной площади; потом она вышла в сопровождении Марианны из своего убежища. Небо было прозрачно и сине, как в летнюю ночь, воздух свеж и приятен. На пороге дома Мари остановилась — она не знала, какой дорогой должна была следовать.

— Куда же ты хочешь идти? — спросила Марианна.

— В гостиницу Победы.

— К де Бриону?

— К нему.

Молча дошли обе женщины до самой гостиницы; тут Мари принуждена была остановиться и опереться на свою спутницу. Сердце ее билось сильно, лицо было бледно, руки дрожали; отдохнув несколько от волнения, она решилась наконец постучаться.

— Г-н де Брион здесь? — спросила она у человека, отворившего ей двери.

— Здесь, — отвечал он.

— У него никого нет?

— Никого, сударыня; пожалуйте.

Не имея во Флоренции никакого знакомства и тем более не рассчитывая на посещение своей супруги, Эмануил не приказал отказывать желающим его видеть. Мари, едва дыша, последовала за слугою.

— Как прикажете доложить о вас, сударыня?

— Нет надобности, потому что г-н де Брион ожидает меня, — дрожащим голосом отвечала Мари.

Она вошла, подняла вуаль, закрывавшую ее лицо, и, схватившись за первый попавшийся ей стул, чтоб удержаться на ногах, остановилась посередине комнаты.

— Эмануил, вы узнаете меня? — проговорила она едва слышно.

Де Брион встал.

— Что угодно вам, сударыня? Зачем вы пришли сюда? — спросил он.

— Эмануил, — отвечала бедная женщина, — никогда гнев ваш не встанет в уровень с моим поступком, никогда презрение ваше ко мне не будет сильнее моего стыда! Я знаю это; и между тем, как бы для начала искупления, я прихожу к вам, желая стать лицом к лицу и с вашим гневом, и с вашим презрением, ибо все, что бы вы ни сказали мне, — будет для меня одинаково священно. Но, может быть, вы захотите облегчить мои муки исполнением моей мольбы: вы не выйдете отсюда ранее полудня, вы не явитесь на это кровавое свидание!

— А, понимаю! Вы страшитесь за жизнь вашего любовника, сударыня; но смею уверить вас, что судьба будет не на моей, а на его стороне; вы увидите сами, сколько правды в моих словах. Успокойтесь же, вы останетесь вдовою, и даже тень моя не станет тревожить ваших наслаждений…

— Но если вы ошибаетесь! Если не за него дрожу я, Эмануил?..

— Так неужели вы пришли предлагать мне сделать подлость и спасти жизнь? И какую жизнь!.. Жизнь воспоминаний, стыда, поношений?.. Вы разбили мое существование и теперь говорите мне: «Живите», — но вместе с жизнью вы возвратите ли мне все то, что было для меня дорогого в ней?.. И это вы — женщина, которую я любил и которая так низко обманула меня! Вы пришли ко мне с таким предложением?.. Неужели счастье свело вас с ума?

— Счастье? Эмануил! Ведь вы убеждены, что я не могу быть счастливой. Выслушайте меня: я знаю, я поступила низко, и мой проступок запер для меня в одно время и ваше сердце, и двери света; но вместе с тем, я чувствую в глубине души своей больше раскаяния, чем нужно на искупление моей вины! Да, я обманула вас, но верьте, что и тогда, и теперь — люблю вас одинаково сильно; и если еще вы заставите меня каяться в вашей смерти, то вы лишите меня отрады умереть самой; потому что тогда мне страшно будет предстать перед лицом вечного судьи обрызганною вашей кровью.

— Вы убежали с де Грижем, сударыня, следовательно, вы любите его. Я же стреляюсь только потому, что хочу или выместить на ком-нибудь зло, которым вы отравили мое существование, или умереть. Вам только 20 лет, через два-три года вы позабудете все! О, как легко забыть с тем, кого любишь, — вот отчего я прошу у неба, как милости, прекратить мои дни.

— Кто вам сказал, Эмануил, что я люблю де Грижа?

— Как! Вы не любите его?

— Увы! — произнесла Мари.

— Не любите! — воскликнул Эмануил. — Так только чтобы принадлежать ему, вы разбили и мое счастье, и мои надежды!.. Кто же вы после этого, когда вы отдаетесь не любя?..

— Эмануил, — говорила, рыдая, несчастная Мари, и, бросившись перед ним на колени, она протянула ему руки, — я не люблю де Грижа и никогда не любила его! Я отдалась ему в минуту какого-то сомнения, неблагодарности, безумия; я не знала, что делала, но чувствовала, что небо оставило меня тогда… и вот с тех пор любовь моя к вам, Эмануил, возросла до бесконечности! О, вы не поверите, что я выстрадала с тех пор… Клянусь вам и гробом матери, и колыбелью нашей дочери…

— Нашей дочери? — повторил с горячностью Эмануил. — А кто же докажет мне, сударыня, что я — отец вашей дочери?

Мари вскрикнула и закрыла лицо руками. Она не могла найти слов, чтобы рассеять подобное сомнение.

Однако сердце Эмануила было слишком возвышенно, чтобы он мог распространить сомнение на первые дни своей любви и своего блаженства; поэтому-то чувство сострадания к несчастной Мари, раздавленной его неверием, скоро овладело его душою, и он готов был упрекать себя в этих словах, как в низости, недостойной человека. Но г-жа де Брион не вынесла этого удара: она встала и, придерживаясь рукою за стену, пошла к двери. Ее изнеможение, ее слабость испугали Эмануила, и он бросился поддержать ее.

— Благодарю вас, — сказала она, заметив его движение. — О, у меня достанет сил выйти отсюда! У меня достало их обмануть вас, у вас тоже нашлись они, чтобы оскорбить меня последним подозрением.

Но, истощенная таким усилием, она не дошла до дверей и, полумертвая, упала в кресло.

— Да, — сказала она, приходя в себя, — я обманула вас однажды, и вы вправе думать, что я все время не переставала вас обманывать. Как страшно, как жестоко вы наказали меня, Эмануил, высказав эту мысль. О, теперь я знаю всю меру страданий, какую может вынести душа женщины, и могу уверить вас, что бы ни готовило мне будущее, — ничего не будет ужаснее и мучительнее ваших слов.

Де Брион смотрел на свою жену и чувствовал, как вся его ненависть к ней поглощалась ее страданием.

«Она не любила его!» — проговорил он про себя…

— Скажите мне, Мари! — вскричал он потом. — Скажите мне, что вы любили этого человека… иначе страшно подумать, что у вас нет даже и этого оправдания.

— Нет, Эмануил, — отвечала она спокойно. — Повторяю, я не любила его, никогда не любила; но вас — люблю, люблю больше, сильнее, чем когда-нибудь! Я была безумною одно мгновение — и только.

В голосе, с которым Мари произнесла эти слова, было столько истины, что де Брион вскрикнул:

— Боже! Боже мой! Отчего же душа должна отдать отчет в поступках плоти? Ибо я все еще люблю эту женщину, хотя она более уже не может быть моею.

Сказав это, он в страшном волнении облокотился на стол, закрыл лицо руками и заплакал. Мари хотела воспользоваться этой минутой сожаления; она подошла к нему, встала на колени, обвила его ноги и голосом, полным мольбы, сказала:

— Эмануил, ради вашей матери, пробудившей мою любовь к вам, ради всего, что вам дорого и свято, — простите меня! Я удалюсь в монастырь, облекусь власяницей, буду молиться день и ночь, умру от труда и лишений… но только простите меня, простите во имя Бога, свидетеля моего раскаяния — и не стреляйтесь с де Грижем.

— Бедное созданье! — проговорил Эмануил, взяв руками белокурую головку Мари. — Бедное дитя, которое едва достигло возраста женщины и уже умоляет о прощении!

Мари прижалась к груди Эмануила и смотрела на него нежным, полным любви взором.

— О, отчего мы не можем вычеркнуть из жизни те дни, которые хотели бы забыть? — продолжал Эмануил. — Да, я прощаю тебя, дитя! Не мне отягощать тебя проклятием. Да, я прощаю тебе эти восемь дней страданий за два года счастья, которое я узнал с тобою. Правда, я умру за тебя преждевременно; но умру любя! Без тебя я прожил бы, может быть, еще долго… но эта жизнь была бы трудной дорогой, на которой я спотыкался бы беспрестанно под гнетом страстей, тогда как ты сровняла этот путь, и твоя любовь ко мне помогла пройти его незаметно.

— Умереть! Боже, Боже мой! — повторяла Мари. — Что вынуждает вас расстаться с жизнью?

— Это неизбежно: для тебя самой, для меня, для нашей дочери. Если бы малодушие остановило меня в исполнении приговора судьбы, то призрак этих несчастных дней невольно восставал бы между нами. Верь мне, бедное дитя! Я знаю человеческое сердце; и как бы ни было искренно мое прощение, как бы ни старался я забыть прошедшее — все-таки оно приходило бы мне на память, и тогда я проклинал бы и тебя, и небо, и жизнь!.. О, нет!.. Я еще слишком люблю тебя, чтобы мог решиться жить!

— Ты еще любишь меня, Эмануил? — воскликнула Мари. — И хочешь умереть, не желая допустить, чтоб силою этого чувства я попробовала слить прошедшее с будущим?.. Ты любишь меня, сказал ты мне теперь, после моего проступка, — и думаешь, что это признанье не дает мне сверхъестественных сил? Живи, Эмануил, живи! После того, что ты сказал мне, ты вправе будешь проклинать, убить меня — и я не буду ни роптать, ни жаловаться. Живи! И, если ты хочешь, я умру для света; ты можешь держать меня как постороннюю и только по временам допускать к дочери. Я откажусь от всех прав моих, как жена и мать, я отдам тебе одному судьбу ее — ибо, как падшая женщина, я могу заразить ее одним прикосновением… Мы можем уехать куда-нибудь далеко, туда — где бы ничто не напоминало о покинутом тобою мире; туда — где не будут знать ни моего настоящего, ни прошедшего… Так пройдет время; я состарюсь; во мне останется одно только чувство — чувство матери. Ты забудешь мое заблуждение и, может быть, со временем, протянешь мне руку, когда я изменюсь совершенно, когда поседеют мои волосы и щеки покроются морщинами…

— Нет, Мари! Тот, кто, как я, был любим тобою, тому ничего не остается после этого, кроме смерти. Мы деремся… это необходимо. Вооружись же твердостью, Мари, и выслушай меня. Если меня убьют, прикажи зарыть труп мой здесь, где-нибудь в уединенном месте; потом поезжай во Францию, там в Отэйле на улице La Fontaine ты отыщешь женщину по имени Жанна Булэ и отдашь ей это письмо: им я приказываю ей возвратить тебе нашу Клотильду. Ты скажешь отцу твоему, что перед смертью я простил тебя, и, захочет он или нет, но ты должна оставить Францию вместе с дочерью и Марианной, чтобы избавиться от суда света, который, пожалуй, потребует от тебя отчета в твоем поступке, хотя, после меня, ты должна отвечать за него только перед Богом. Ты поселишься в Швейцарии, купишь там себе домик, где-нибудь на берегу озера, у склона гор, чтобы душа нашего ребенка возросла среди природы. Так я сам предполагал устроить нашу жизнь, как только привел бы в исполнение свои честолюбивые замыслы. Бог не допустил исполниться этой мечте — да будет воля Его! Вместо пяти человек вас только четверо соберется у родного очага — и, теснясь один к другому, вы, быть может, не заметите, что среди вас остается незанятое место.

— Возможно ли, чтоб я слышала это в действительности? — спрашивала Мари. Но, погодя немного, она с надеждою произнесла: — Кто сказал, что ты будешь убит?

— О, ради Бога, не спрашивай меня, на что решился я в противном случае; потому что мечта о счастье, на которое еще могу надеяться, может заставить изменить себе в последнюю минуту; пожалуй, я забуду ненависть в надежде на жизнь и прощу, быть может, его, как простил тебя, чтобы не запятнать кровью прошедшего.

В эту минуту пробило три часа.

— Через час, — сказал Эмануил, приподнимаясь, — воля судьбы уже будет исполнена. А теперь прощай, Мари, — я должен ехать.

Г-жа де Брион тоже встала. Она не могла отвечать на решительный тон, которым говорил Эмануил, и только плакала. Он принялся утешать ее.

— Вспомни о Клотильде и будь тверда. В последний час разлуки с жизнью душа легко освобождается от всех связей и предрассудков света. Теперь нет здесь ни судьи, ни преступницы, здесь перед тобою человек, который чувствует приближение смерти, и женщина, которая останется вдовою, чтобы слезами остальной жизни смыть преступление, — обними же меня, Мари, в последний раз, и прощай!

Она бросилась к нему на грудь — и оставалась в таком положении несколько мгновений.

— Ну, прощай, пора! — сказал он.

Мари не могла отвечать: словно безумная, она едва доплелась до двери, но лишь только отворила ее, как силы ей изменили, пронзительный вопль вырвался из груди ее, и она повалилась на пол.

Эмануил позвал Марианну: он знал, что она провожала ее.

— Простите меня, сударь, — сказала старушка, падая ему в ноги.

— Ты исполнила свою обязанность, Марианна, — протянув ей руку, отвечал де Брион. — Побереги свое дитя и поддержи ее.

Марианна довела или, лучше, дотащила бедную Мари до кареты, в которую она села, обливаясь слезами.

VI

Кто может знать тайную молитву души, когда всего каких-нибудь два часа разделяют ее от вечности? Кто может знать, какие воспоминания и какие надежды поднимают жизнь в сердце человека, когда он видит уже приближение смерти? В такие минуты даже тот, кто одарен храбростью и отвагой, тот, кто хладнокровно и бесстрашно идет навстречу пуле или лезвию шпаги, и тот, говорим, ощущает в душе своей минутный ужас, и тайный трепет невольно пробегает по его жилам, особенно когда он видит, что счастье еще возможно для него на земле, и когда мрак неизвестности, окружающей его в эту минуту, придает еще большую цену земному блаженству. Эмануил находился в таком положении. Еще вчера такой твердый и непоколебимый, еще вчера призывавший смерть, теперь он почти испугался ее приближения. Отправляясь во Флоренцию, он не рассчитывал на возможность радостной минуты, но, когда он увидел свою жену, радость блеснула в его сердце и в душе его затеплился луч надежды.

Простив Мари, ее проступок показался ему менее ужасным; настоящее и прошедшее еще могло забыться, а будущее представилось ему в новом свете — оно даже казалось возможным успокоенному немного Эмануилу; но для осуществления этой возможности ему следовало дожить до 6 часов утра. И вот, поникнув головой на грудь, он наводил себя на мысль о том, что могло опечалить или ослабить душу в эти торжественные минуты. Но скоро, вызванный к действительности боем часов, медленно пробивших три и три четверти, де Брион вздрогнул, провел рукою по лбу — и прежняя твердость снова овладела им.

Он подошел к зеркалу: лицо его было бледно, по губам пробегала улыбка. Он оделся во все черное, как одеваются на похороны или на праздник, — в наших вкусах проявляется странная непоследовательность: один и тот же костюм для траура и для веселья, как будто нужно подтвердить истину, что скорбь непременно лежит на дне всякой радости, — потом взял шляпу, накинул плащ и отправился пешком на место свидания.

Между тем Леон, желая поговорить в последний раз с Мари, напрасно старался войти в ее комнату. Она была заперта, и тут только ему сказали, что г-жа Мари уехала куда-то с Марианной, взяв с собой принадлежащие ей вещи и объявив, что она не вернется.

На площади Соборной церкви Леон нашел ожидающую его карету; он сел в нее. Другая же ехала вслед за ним по той же дороге; последняя была занята г-жою де Брион и Марианной.

Грустный вояж совершали эти женщины. Мари, волнуемая воспоминанием, страхом и ужасной надеждой — ужасной, потому что желать счастья Эмануилу значило желать в то же время погибели де Грижу, — сознавала, что на ее совесть ложился тяжелый камень.

— Простил он тебя? — спросила ее Марианна, на грудь которой Мари склонила свою голову.

— Увы, я была бы счастливее, если б он убил меня; тогда бы я уже не страдала более.

— А отец? — напомнила Марианна.

— О, не говори о нем! — отвечала Мари с отчаянием в голосе. — Бедный отец мой! Я не смела написать ему, оставляя его, как не смела произнести его имя перед Эмануилом, хотя нет дня, чтобы я не вспомнила о нем в своих молитвах, ибо уверена, что мои муки — ничто в сравнении с теми, которые я дала ему. Как ты думаешь, Марианна, проклял он меня?

— Он, наверное, простил тебя давно; потому что любил тебя больше всего на свете!

— Да, он любил меня! И взамен этой привязанности я дала ему грусть, тоску, страдание — как за любовь Эмануила заплатила бесчестием и стыдом. О, Марианна! Эмануил и отец могли простить меня, Бог тоже простит меня, быть может; но я сама не прощу себя никогда.

— Полно, дитя мое, успокойся, — говорила старушка.

— Трудно, Марианна, — отвечала Мари. — Хорошо, если Эмануил останется жив, тогда он отвезет меня к отцу, и тот, увидя, что я прощена мужем, без сомнения, не оттолкнет меня; но если Эмануил падет жертвой?..

И Мари в отчаянии ломала себе руки.

— Что если он будет убит! Понимаешь ли ты ужас этой мысли? Убит мною, которая его любит; убит за меня, которая его обманула! Недвижим, бездыханен, мертв!.. Эмануил!.. Нет, это невозможно! И я не увижу его более! Его полный благородства взгляд не остановится более на мне… уста онемеют навеки, сердце перестанет биться!.. Возможно ли это, Марианна? О, скажи мне, скажи мне, что этого быть не может… что Бог не допустит такого несчастья.

Мари задыхалась, ум ее помешался, она походила на безумную.

— Сколько времени мы едем? — вдруг спросила она.

— С четверть часа.

— Уже! Следовательно, мы близко к тому месту…

И она принялась опять плакать.

— Скажи мне, Марианна, — спрашивала Мари, ей нужно было говорить, потому что мысли до того толпились в ее голове, что, казалось, готовы были разломить ее… Она утерла слезы и старалась казаться спокойной. — Скажи мне, ты старее, ты опытнее меня, могу ли я еще быть счастливой в этом мире? Говори откровенно, как тебе кажется…

— Да, дочь моя! Бог простит тебя, и ты будешь еще счастлива.

— Так ты знала женщин, которые, как я, были так же преступны, — и Бог простил их?

— Бог строг только к тем, кто не прибегает к нему с раскаянием в своих грехах, дитя мое; но как только раскаяние искренно — то Он не отказывает в милосердии. Надейся!..

— Да, надо надеяться, потому что молюсь; и потом, думаю, что счастье, если оно было истинное, не может вдруг разрушиться. Такое счастье было моим уделом, а между тем, я даже не помню своего счастья, до того я настрадалась в последнее время. Но если я забываю настоящее и обращусь к прошлому, то мне не верится, чтоб я могла быть несчастна в будущем. Переносясь памятью в ту комнату, которую я занимала около Клементины у мадам Дюверне, я помню, как я молилась в ней; тогда душа моя еще не была осквернена прикосновением греха, и если молитва моя дошла до престола Всемогущего, то кажется мне, что она должна умилостивить его в настоящем. Престарелый священник наш, — продолжала Мари, — сказал мне, прощаясь со мною: «Молись, дочь моя, молись! Сокровище твоей чистой молитвы скопится у ног Создателя, и Он не оставит тебя в годину страданий». Потом ты увезла меня и Клементину; она счастлива, я убеждена в этом; она никогда не подозревала существования зла, оно и не приблизится к ней; а я, которая молилась за других, теперь сама нуждаюсь в их молитвах за себя. Видишь ли, Марианна, если небо спасет Эмануила, я уеду с ним, я свезу его в ту церковь, в которой исповедовал меня наш престарелый священник, и, если он жив еще, я попрошу, чтоб он рассказал ему, кем я была некогда, чтобы заставить его забыть, кем я сделалась теперь. Я сведу его в комнату, занимаемую мною в пансионе, я окружу себя всеми малютками, ангелами невинности, которые своими поцелуями омоют мое заблуждение. Я очищусь, так сказать, воспоминанием о чистоте моего сердца и прикрою молитвою и добродетелью свой проступок, и он, как труп, обложенный цветами, исчезнет под ними.

Казалось, Мари успокоилась: она перестала плакать, но не переставала молиться.

— Ты увидишь, Марианна, до какой степени я сделаюсь доброю, как я буду любить дочь! Увидишь, что я совершенно изменю прежний образ жизни; я молода еще, мне только 20 лет, следовательно, мне остается еще много времени, чтоб изгладить свое преступление, не правда ли? К тому же моя мать будет молить обо мне Бога, она теперь близка к нему. Да, Марианна, ты почти права: я еще могу надеяться.

Между тем дорога все сокращалась. Мари инстинктивно выглянула из окна кареты: луна серебристым лучом освещала поляну — и г-жа де Брион невольно предалась созерцанию величественной картины ночи. Ей казалось, что среди этого безмолвия ее молитва легче дойдет до неба, и что оно было так же милостиво, как прозрачно и чисто, и, увлеченная этой мыслью, она почти забыла, откуда и куда она едет. Но вскоре Мари заметила, что движение кареты стало медленнее.

— Боже мой! — воскликнула она с ужасом, хватая руки Марианны. — Мы приехали.

Марианна в свою очередь выглянула из окна и увидела, что ехавшая впереди них карета остановилась. Это напомнило действительность нашим путницам.

— Творец! — вскричала Мари, опускаясь на колени, как будто желая, чтоб мольба ее дошла до него прежде, нежели совершится несчастье. — Ты, которому все известно, не наказуй невинного; но да обрушится гнев твой на одну меня, как единственную виновницу этих бедствий.

Потом она посмотрела на дорогу; она видела, как Леон вышел из экипажа, поговорил с почтальоном и, закутавшись в плащ, направился к домику, одиноко стоящему на краю поля и прикрытому массою деревьев.

И Мари было так ужасно видеть человека, пробирающегося среди ночи с целью убить или умереть самому, что она начала ломать руки и ударять себя в грудь. Марианна, стоя на коленях, рыдала и молилась, как ее госпожа.

Эмануил уже ожидал Леона в саду; поднявшись на крыльцо дома, он отворил дверь, в которую Леон вошел вслед за ним, и тотчас же запер двери за собою. Оба противника вошли в комнату, где находился стол, со всем необходимым для письма, часы и два стула. Не говоря ни слова друг другу, каждый из них положил свои пистолеты на доску камина, и они сняли шляпы; лампа освещала эту мрачную сцену. Леон первый прервал молчание.

— Милостивый государь, — сказал он, — я поневоле не мог исполнить одного из условий.

— Какое? — спросил Эмануил.

— Я не мог взять с собою г-жу де Брион, потому что не нашел ее у себя.

— Я знаю это.

— Знаете?

— Я ее видел.

Леон побледнел.

— Могу спросить, где вы ее видели?

— Она была у меня и просила меня не стреляться с вами; но, как видите, я не согласился на ее просьбу. Потом она просила прощения, и, как она вам скажет, быть может, сама, я простил ее.

Леон поклонился.

— Теперь, — продолжал Эмануил, — потрудитесь исполнить остальные условия, если вы не забыли их.

— С удовольствием.

— Вот бумага, которая будет служить доказательством моей добровольной смерти, — не угодно ли прочитать ее?

— Незачем, я верю вашему слову.

— Между прочим, возьмите эти ключи: один из них от дверей дома, другой от калитки сюда. В случае, если вы переживете меня, вы бросите их, воспользовавшись ими. Точно такие же у меня в кармане, чтобы, когда их найдут при мне, могли подумать, что я сам заперся в этом доме.

Леон знаком отвечал, что он понимает, в чем дело.

— Вот, — продолжал Эмануил, — бумага, чернила и перья. Если вам нужно написать что-нибудь, то пишите скорее, нам остается только пять минут.

— Мне нечего писать, — отвечал Леон, — я совершенно готов.

— Ваши пистолеты с вами?

— Конечно.

— Один из них заряжен?

— Да.

— Я тоже взял свои; мы бросим жребий, какие из них употребить в дело, — сказал Эмануил; потом, взяв несколько монет, бросил их на стол, прикрыв рукою и, глядя вопросительно на Леона, ждал ответа.

— Лицо, — сказал маркиз немного смущенным голосом.

— Вы счастливы, — отвечал ему Эмануил.

Отворив ящик, Леон подошел к де Бриону и спросил его:

— Вы ни за что не откажетесь от вашего намерения?

— Ни за что, — отвечал тот.

— Даже в том случае, если я буду видеть в вас не противника, а судью и если скажу вам: я поступил подло; но не страх смерти, вы знаете это, заставляет меня говорить эти слова, а ужас сделаться убийцей. Довольно с меня и того, что я обманул вашу дружбу и доверие ко мне; неужели же я должен отяготить мою совесть еще одним преступлением? Что вы ответите мне на это?

— Отвечу, что, в самом деле, вы подлы.

Леон удержал порыв гнева.

— А если я скажу вам, — продолжал маркиз, — что я покину Италию, Францию и скроюсь так далеко, что все сочтут меня умершим. Если когда-нибудь я попадусь вам навстречу, я даю вам право убить меня; но только с условием — не приводить в исполнение этого странного поединка. Ведь если я останусь в живых, то, обременив душу двойным преступлением и обрызгав свои руки вашей кровью, я не посмею предстать на суд Божий. Что же скажете вы на это?

— Ничего.

— Будь по-вашему; но призываю в свидетели Творца, повторяю, что не умереть боюсь, а сделаться убийцей; но ежели вам суждено убить меня, то я спокойно ожидаю этой минуты и готов принять смерть как прощение.

Сказав это, Леон положил пистолеты на стол и, накрыв их платком, предложил выбор Эмануилу. Он взял один из них и посмотрел на часы.

— Пять часов без полминуты, — сказал он. — Встанем же по противоположным углам стола, и первый удар часов будет сигналом для выстрела.

В это время Мари, раздираемая всеми муками, ожидала развязки.

Вдруг ветер донес до нее глухой раскат выстрела…

— Слышала? — задыхающимся голосом спросила она Марианну, хватая ее за руки.

— Да, — едва внятно отвечала старушка.

— Боже мой! Что случилось?

Прошло пять минут — столетием показались они бедной Мари, которая едва жила под гнетом страданий. Скоро она увидела, что кто-то отворил и запер за собой двери дома.

— Видишь, Марианна?

— Вижу…

— Кто из них?..

— Не знаю!

И действительно, несмотря на прозрачность ночи, не было никакой возможности узнать вышедшего оттуда. Однако взгляд Мари остановился, как прикованный, к этой движущейся тени, которая, казалось, бежала без оглядки. По мере того как тень приближалась к ней, Мари отступила назад, сжимая руками свою горячую голову. Она была близка к помешательству: глаза ее перестали видеть, она чувствовала, как смерть сама готова была овладеть ею; но, сделав над собой нечеловеческое усилие, она раскрыла глаза и увидела освещенный луною бледный лик маркиза де Грижа.

Пронзительный вопль вырвался из груди г-жи де Брион, и она безжизненным трупом повалилась на руки Марианны.

VII

Когда г-жа де Брион пришла в чувство, она увидела себя сидящею на краю дороги, прислонившись спиною к дереву. Марианна возилась около нее, а Леон, мрачный, бледный, стоял поодаль.

— Оставьте меня, оставьте! — были первые слова молодой страдалицы, когда она увидела перед собой убийцу своего мужа.

— Я исполню вашу волю, — отвечал Леон взволнованным голосом, — ибо сам знаю, что после этого мы не можем и не должны более видеться; но перед вечной разлукой с вами я хочу оправдать себя в преступлении, которое вам угодно приписывать мне. Не дотрагиваясь еще до оружия, я предлагал г-ну де Бриону все возможное, чтоб только этот поединок не был приведен в исполнение; но на мои предложения он отвечал оскорблением. Будучи на его месте, я действовал, быть может, точно так же. Делать было нечего, мы взяли оружие, но и тогда, когда по сигналу раздался его выстрел, моя рука оставалась неподвижною. Пистолет его не был заряжен — я остался невредим. Тогда, положив на стол свой пистолет, я сказал вашему мужу: «Ничто в свете не заставит меня быть вашим убийцей!» Он схватил пистолет и отвечал мне: «Решившись отнять честь, нечего жалеть жизни; эта жизнь, которую вы оставляете мне, как милостыню, слишком постыдна, чтоб я мог согласиться воспользоваться ею. Вы можете пощадить ее; но я должен умереть». И вслед за тем он размозжил себе голову, прежде чем я успел сделать движение, чтоб удержать его руку… Вот истинный ход дела, сударыня, верьте мне, ибо в подтверждение правды я клянусь именем и могилой моей матери.

Сказав это, Леон удалился.

— У него не хватило мужества жить, — проговорила г-жа де Брион, — следовательно, он не любил меня!

— Он очень любил тебя, Мари! — возразила старушка.

— Ступай за мной, Марианна!

Г-жа де Брион направилась к роковому домику. Рассветало, утро было свежее, но оно не могло остудить горячую голову бедной женщины. Дойдя до дверей домика, Марианна остановилась.

— У меня не хватит сил его видеть, — сказала она, — я буду здесь молиться.

Мари поплелась одна. Дверь комнаты, где застрелился Эмануил была полуотворена; лампа тускло освещала это место смерти. Г-жа де Брион в ужасе остановилась на пороге.

— Надобно, — проговорила она наконец и вошла в комнату.

Сначала она ничего не видела; но, всмотревшись, она заметила мужа, опрокинувшегося через стул: руки его висели — жизнь совершенно покинула его тело. Едва живая, она подошла к трупу и опустилась перед ним на колени; долго не смея поднять глаз, она решилась наконец взглянуть на его лицо. Зрелище было ужасно: пуля обезобразила его черты, кровь струилась из раны, предсмертные судороги раскрыли уста, щеки позеленели, глаза закатились…

С бесстрастием, которого она не ожидала от себя, Мари положила руку на грудь так сильно любимого ею человека. Но холодна как камень была эта грудь, и сердце, которое билось и жило два года одним ее именем, — застыло навеки.

— Мертв! — проговорила она и бросилась на труп мужа. Но тот свалился на пол, и глухой звук, звук падения безжизненного тела, поразил ее ухо.

Испуганная, она отступила назад и бросилась к дверям. Она едва нашла в себе силы, чтоб позвать Марианну, которая, прибежав на зов своей госпожи, нашла ее в обмороке у порога…

— Убежим отсюда, убежим! — говорила, очнувшись, г-жа де Брион.

И она бессознательно вышла на дорогу, беспрестанно оглядываясь назад, как будто боясь, что этот домик, сделавшийся могилой ее мужа, двигается вслед за нею.

— Ты видишь, Марианна, что мне не остается ничего кроме смерти, — прошептала лихорадочно Мари.

— А отец? А дочь? — отвечала Марианна, которую сам Бог, казалось, послал Мари для поддержки и утешения.

Но Мари не отвечала; она шла вперед, ускоряя шаги, и после часа такого путешествия наши путницы достигли хижины, окруженной виноградником. Истощенные усталостью, измученные страхом, они вошли в нее.

Обитатели этого убежища окружили вновь пришедших. Г-жа де Брион попросила стакан воды и послала найти ей экипаж и лошадей. Она хотела скорее бежать из мест, где разыгралась эта кровавая драма, как будто, покидая их, она могла отделаться от воспоминаний.

— А мой отец? Что с ним? — вскричала Мари в припадке безумия и отчаяния. — Он умрет тоже?..

Наконец ей привели лошадей, и она отправилась. Мари то предлагала все свое состояние почтальону, чтоб только он скорее вез ее туда, куда рвалось ее сердце; то опять желала остаться в этих местах, в которых лишилась всего.

— Я бросила и его тело, — говорила она, думая об Эмануиле, — еще раз я поступила низко! У меня не хватило сил дать его останкам последнее утешение — могилу! Он бы не оставил меня так, если б он пережил меня.

И она закрывала глаза, ибо казалось ей, что обезображенный и грозный призрак мужа является ей каждую минуту.

— Но я умерла бы сама, если б осталась там, если б еще увидела его; а умереть, не повидавшись с отцом, не обняв дочь, — я не могу решиться! Потом, когда я исполню все это, я вернусь сюда; я отыщу его одинокую могилу и лягу живою подле дорогого мне праха.

Через два дня после этого г-жа де Брион и Марианна прибыли в Париж. При въезде в него бедной женщине казалось, что весь город показывает на нее пальцами и укоряет ее в преступлении. Ей хотелось видеть отца; но, не смея явиться к нему, она прежде послала к графу Марианну, а сама отправилась на могилу матери, в надежде, что молитва у родного праха поддержит в ней мужество.

Марианна застала ее на кладбище и объявила ей, что отель графа давно уже стоит пустой, и его старый привратник, взглянув на нее с удивлением, сказал, что граф д’Ерми переселился в Поату тотчас после смерти своей дочери.

— Он считает меня умершею! — сказала Мари. — Нечего делать, поедем к нему в замок.

В тот же вечер они отправились. По мере приближения к местам, где протекло ее детство, сердце г-жи де Брион сжималось все более и более. Но страданию бедной женщины не было предела, когда она издали увидела башни замка с остроконечными кровлями и стаю голубей, реющих над ними в прозрачном воздухе.

Они миновали уже дом Эмануила. Закрытые ставни дома и мрачная тишина сада вокруг уподобляли его склепу. Мари перекрестилась перед этим святилищем и продолжала ехать далее, не смея зайти в него, из страха, чтобы тень ее мужа не встретила ее на пороге.

Вскоре они остановились у отчего крова. Она узнала все: едва прошел год, как она не была в нем, но прошедшие за это время события состарили ее настолько, что она полагала видеть и вместо дома одни только развалины. Остановившись у решетки сада, она долго вглядывалась в него, не смея отворить калитку.

Свежий проблеск весны, позолоченный лучами солнца, оживлял деревья парка; дикие козы и лани блуждали в нем свободно, как бы чувствуя, что теперь уже никто не нарушит их спокойствия; два лебедя, которым еще недавно Мари подавала кусочки хлеба, горделиво плавали на пруду, грациозно изогнув свои белые шеи, — вот все, что представилось ее глазам. И ни одного живого существа не видно было среди этого великолепного пейзажа, на который, однако, легла уже какая-то тень грусти и забвения.

Она позвонила. Незнакомый ей человек отворил калитку и окинул ее взглядом, в котором выражалось и удивление и беспокойство. Он как-то нехотя отворил двери, как будто недоумевая, кто бы мог приехать в замок.

— Что вам угодно, сударыня? — спросил он.

— Я желаю видеть графа д’Ерми.

— Разве не известно вам, сударыня, что граф никогда не принимает или, лучше, не принимает более.

— С каких пор?

— Со дня смерти его дочери.

Г-жа де Брион и Марианна вздрогнули: вот уже второй раз слышали они одну и ту же фразу.

— Друг мой, — сказала Марианна, обращаясь к слуге, — позови сюда садовника Жака.

— Его нет здесь более.

— А Петр?

— Граф отослал всех людей, знавших его дочь.

— Нам необходимо видеть графа.

— Это невозможно. Впрочем, в эти часы он всегда гуляет в парке.

— Сделай же одолжение, друг мой, — сказала Мари своим нежным голосом, — дай войти нам, ради Бога, потому что дело идет о моем спокойствии и о спокойствии графа.

В просьбе этой было столько грусти и настояния, что слуга молча растворил двери и пропустил посетительниц.

— Сейчас граф вернется с прогулки, — сказал немного погодя слуга, — не угодно ли вам будет подождать его в зале?

— Где он бывает обыкновенно?

— В комнате своей дочери.

— Мы лучше пройдем туда.

— Граф запретил входить туда.

— Не беспокойся, друг мой! Господин твой не рассердится, если мы нарушим этот запрет.

— В таком случае я провожу вас.

— Не надо; мы и сами найдем дорогу.

Мари вошла наконец в свою комнату; ничего не изменилось в ней: картины, мольберт — все было на том же месте, на котором она видела их в последний раз. Она заглянула в соседнюю комнату, занимаемую Клементиною, — и там все было по-прежнему.

Какая ужасная ирония в неодушевленных предметах!

— Отец мой еще любит меня, — сказала она Марианне, и, упав на колени, она стала молиться.

Потом Мари приподняла гардины окон и, выглянув в окошко, вспомнила, как провожала взглядом Эмануила и отца, отправлявшихся на охоту; теперь же она увидела какую-то тень, приближающуюся к замку.

— Вот он! — воскликнула она. — О, Боже мой! Благодарю тебя за сохранение жизни отца! — прибавила она, едва сдерживая страшное биение сердца.

И точно: граф приближался — и чем ближе подходил он, тем сильнее слезы лились из глаз молодой женщины. Его нельзя было узнать — так он изменился. В длинной, траурной одежде, он, казалось, в один год состарился на 20 лет, щеки его впали, волосы поседели, стан согнулся…

— Бедный, бедный отец! — сказала Мари. — Как переменился он! Марианна, — прибавила она, — оставь нас, я одна хочу поговорить с ним.

В эту минуту на лестнице послышались шаги графа. Мари откинула вуаль и уселась у мольберта, напротив зеркала, чтоб видеть, как войдет ее отец.

Едва успела она сесть, как дверь отворилась.

Бедная женщина думала, что она не переживет этой минуты: но граф тихо приблизился к ней и сказал нежным голосом:

— Дитя мое, что ты тут делаешь?

Г-жа де Брион встала, думая, что она так изменилась, что даже отец не может узнать ее; но, взглянув на него, она заметила, что, несмотря на спокойствие и ласковость графа, — взор его был как-то странен и неподвижен.

— Прости меня, отец! — проговорила она, бросаясь ему в ноги.

Улыбка сомнения пробежала по бледным губам д’Ерми.

— Простить тебя! В чем, дитя мое? — отвечал он. — Не за то ли, что ты дотрагивалась до кистей, которыми рисовала Мари, и хотела докончить начатую ею картину, чтоб заставить меня веровать, что дочь моя приходит сюда по ночам и продолжает свою работу? Но ведь я не сумасшедший: я знаю, что дочь моя не может уже прийти сюда… она умерла!

Мари отступила и побледнела: ей стало страшно.

— Отец! — проговорила она дрожащим голосом. — Ты не узнаешь меня?

Старик отрицательно покачал головою.

— Вглядись в меня хорошенько, — продолжала она. — Ты разве не видишь, что я дочь твоя?

— Вы? — отвечал граф. — Нет, нет! У меня точно была дочь, но она умерла.

И крупная слеза покатилась по щекам старика; голова его опустилась.

— Боже мой! Боже мой! — вскричала Мари. — Я убила и его рассудок, и его сердце. Отец! Добрый отец! — продолжала она, хватая его за руки и усаживая его. — Дочь твоя покинула тебя; но она жива еще, она любит тебя, она вернулась к тебе, она у ног твоих, она целует твои руки, твоя дочь — я!

— Вы? — проговорил граф, рассматривая Мари тем неподвижным взором, который так пугал бедную женщину. — Да, вы точно похожи на нее; но — как живые походят на мертвых и вещество — на дух. Да, я знаю вас, потому что вы приходите ко мне по ночам и говорите мне о ней. Вы — видение, мечта; но не дочь моя: у меня была всего одна — и я знаю, что ее нет на свете.

Мари отошла от него. Граф оставался без движения.

Тогда она растворила дверь, и, не сводя глаз с отца и боясь, чтоб он не позвал ее, Мари вышла.

Ей стало страшно: весь дом казался ей совершенно другим, как будто его населяли какие-то духи, и бедная Мари пробегала коридоры, преследуемая на каждом шагу тем тайным ужасом, которое наводит безумие на людей, сохранивших еще рассудок.

Эти несчастия так поразили рассудок бедной женщины, что она сама была близка к помешательству. Она беспрестанно сжимала руками голову, как бы желая удержать в ней сознание, готовое ее оставить. Наконец она дошла до комнаты своей матери, в которой уже молилась Марианна.

— Ну что? — спросила ее старушка.

— Увы! — отвечала Мари, в изнеможении садясь в кресло.

— Он оттолкнул тебя?

— Он помешан!

— Помешан! — вскричала испуганным голосом Марианна.

— Пойдем со мною к нему; мне страшно одной, — говорила едва внятно Мари, — кажется, этого несчастья я не перенесу.

Марианна молча последовала за нею.

Г-жа де Брион отворила дрожащей рукой дверь своей комнаты, граф был уже на другом месте; он не заметил ни отсутствия, ни возвращения своей дочери; казалось, он видел в ней теперь только олицетворение своей мечты и воспоминаний, которые являются его глазам и уму, не занимая их; до того мысль помешанного привыкла к постоянному воспроизведению ее образа.

Граф растворил окно, выходящее в парк и, опершись рукою на подоконник, смотрел, подобно королю Лиру, на великолепную картину заходящего солнца; природа, возрожденная первым дыханием весны, казалось, прощалась с последним лучом дневного светила, которое, медленно спускаясь за горизонт, как бы нехотя уходило на другую половину нашего шара. На пурпуровом небе рисовались силуэты еще голых дерев парка; на вершинах их качались вороньи гнезда; над ними носилась целая туча этих птиц, нарушавших своим пронзительным и зловещим криком всеобщую тишину. Легкий пар отделялся от пруда и, сливаясь с туманом, опускающимся с неба, прозрачной дымкой одевал окрестность. Бледный серп луны уже показался из-за леса, несколько звезд зажглось в небе, этих невидимых светил, которые каждый вечер, по воле Всемогущего Бога, озаряют ко сну отходящую землю.

Мари остановилась у дверей и долго и беспокойно смотрела на графа, бросавшего за окошко крошки хлеба.

— Что ты делаешь, отец? — подойдя к нему, сказала Мари.

— Вы видите, — отвечал он, — кормлю птичек; они, подбирая эти крошки, говорят мне о моей дочери.

— Ты любишь еще свою дочь? — спросила Мари.

— Я любил ее.

— А теперь?

— Она умерла.

— Где же лежит она?

— Здесь, — сказал граф и положил руку на сердце.

Мари закрыла лицо руками и горько заплакала. Граф сел на окно и, продолжая крошить хлеб, смотрел бессознательно.

Мари встала перед ним на колени.

— Граф, — сказала она, подделываясь под настроение его мыслей, — я знала вашу дочь.

Старик посмотрел на нее.

— Вы знали ее, говорите вы? Как она была хороша! Как любила меня!

— Больше жизни!

— О, я ее хорошо знал; бедное дитя!

— Вам жаль ее?

— Да; она умерла так внезапно, история ее смерти очень печальна…

— Расскажите мне ее.

— Извольте; вам я скажу, потому что вы… вы похожи на нее, и я люблю вас.

— О, говорите, говорите, папа!

Мари взяла руки графа, но он отнял их и глядел на нее с тем недоверием и страхом, которые так свойственны помешанным. Она же, склонив на его колени свою голову, с распущенными волосами, падающими как волны на ее плечи и грудь, походила на смятый грозою весенний цветок, который ждет только живительного луча солнца.

Граф молчал: он уже забыл, что хотел говорить.

— Я слушаю, — проговорила Мари нежно.

— Что слушаете, дитя мое?

— Историю вашей дочери.

— Ах да, да! — отвечал он и провел рукою по лбу, как бы надеясь привести в порядок мысли. — Мы одни? — спросил он потом.

— Одни.

— Вы никому не перескажете моих слов? — спросил граф.

— Нет.

— Так слушайте же. О, свет зол! Вы не знаете, что говорилось в нем?

Мари не могла говорить: у нее пропал голос, и она только отрицательно покачала головой.

— Говорили, что дочь моя не любила меня, что она покинула меня! Они называли меня «бедным отцом», как будто не знают, что кроме смерти — ничто не разлучает отца с дочерью. Вот, видите ли, как лгал свет? Моя бедная Мари любила меня всегда; я знаю это, а между тем, я поверил сначала этому говору. Но, — продолжал граф, роняя две слезы на чело коленопреклоненной Мари, — в ней одной была вся моя жизнь, мое утешение, мое счастье, моя радость; я стал грустить, потом захворал. А, сколько я выстрадал… да! у меня была лихорадка, бред… мои волосы побелели… я помешался…

— Боже мой! — простонала Мари. — Сжалься надо мною!

— Но ненадолго, — продолжал граф, — я выздоровел, как скоро узнал истину. Теперь каждый вечер я молюсь о ней, потому что была минута… в которую я проклял ее. Надеюсь, что Бог простит меня — я был тогда сумасшедшим, я так страдал. Я страдаю еще и теперь, я не перестаю оплакивать ее; но уже не проклинаю, ибо знаю, что она не покинула меня, а умерла, и Творец, любя меня, позволяет ей сходить каждую ночь с небес, чтобы обнять меня. Иногда я вижу ее там, под тенью дерев; но как только я хочу подойти к ней — она уносится ввысь, к Богу, что очень естественно — ибо она принадлежит уже Ему. О, я должен считать себя слишком счастливым, что могу ее видеть хоть издали.

После этого граф д’Ерми, будто утомленный долгим и напряженным вниманием, с каким вел этот рассказ, опрокинулся на спинку кресла и умолк. Глаза его остановились неподвижно, как у человека размышляющего, но не имеющего сил пересказать своих мыслей.

— О, она умерла! — прошептал он после долгого молчания.

— Каким же образом смерть постигла ее? — спросила Мари. И взяв руки отца, она прижала их к губам своим.

— Разве я не сказал вам об этом, сударыня?

— Нет, — отвечала несчастная Мари, которую слово «сударыня» обдало холодом и отозвалось в ее сердце страшной болью.

— А, я готов вам сказать; поэт говорил мне об этом.

— Какой поэт?

— Божий; я не расстаюсь с написанной им книгой и каждый вечер читаю ее. Вообразите…

Он остановился.

— Что? — спросила Мари. — Ну говорите же.

— Так, так; но не нужно рассказывать всего. Вообразите, что Мари было не ее имя: она называлась Офелией…

— Несчастный отец! — воскликнула г-жа де Брион. — О, пусть лучше он проклинал бы меня, чем быть свидетельницею его сумасшествия.

— Офелия, — продолжал он, — не правда ли, какое милое имя? Да, ее звали Офелией!.. Бедное дитя, говорил мне поэт — я не забыл этого — полюбила сына короля, принца Гамлета. Но Гамлет был сумасшедший, как я, и в припадке безумия хотел убить меня. Офелия же, считая меня умершим, сошла, бедняжка, с ума, в свою очередь. Ее длинные, белокурые волосы падали золотыми прядями на ее белую шейку; она плела себе венки из полевых цветов и все пела песни, печальные, грустные песни, и все плела венки… Однажды, окончив свою работу, она хотела повесить венок на раскинувшееся над прудом дерево; но, поскользнувшись, упала в воду, которая, завидуя, что ее глаза были чище и прозрачнее этой влаги, унесла мою любимую дочь… И в ней-то умерла моя Офелия… бедная!.. На месте ее смерти родился лебедь… Вы плачете! Вам жаль ее? Знай я место ее могилы, я бы сводил вас туда; но я не знаю, где это место.

Он встал и принялся ходить по комнате. Увидев в углу Марианну, он остановился.

— Чья это тень? — спросил он.

— Моя кормилица, Марианна.

— Марианна, — повторил граф д’Ерми. — Я слышал где-то это имя, не припомню где и когда… прежде, кажется… когда я не сходил с ума… Прощайте же, сударыня, прощайте!

— Куда вы? — воскликнула Мари.

— Пойду в коридор… уже наступает ночь, а моя Мари показывается иногда в доме в это время; потом войду в капеллу.

— В капеллу?

— Да, я слышал там когда-то арию, которую хотел бы припомнить; но напрасно напрягаю память, — договорил граф и скрылся.

— Есть надежда, — сказала г-жа де Брион Марианне, — но возвращение рассудка будет ли для него счастьем?

— Какая надежда?

— Я пойду сыграю эту арию, и, быть может, он узнает меня.

— Ступай, дитя мое.

— Пойдем и ты со мною.

Обе они пошли в капеллу; в ней было почти темно, и только слабый свет пробивался через стекла окон. Мари обошла ее кругом, останавливаясь с благоговением на каждом шагу, встречая везде дорогие ей воспоминания; она увидела то место, где скрывался всегда ее отец и слушал ее игру, — дверь, у которой она испугалась, когда покойница мать произнесла ее имя, наконец, бледный призрак Эмануила, которого ее игра так часто приводила в слезы, тоже представился глазам ее — и страх овладел ею при этом видении.

Вдруг послышался ей звук приближающихся шагов; она бросилась к лестнице, ведущей к органу, — а граф растворил двери капеллы.

Он, не замечая Мари, поднялся по этой лестнице, подошел к органу, раскрыл его, и, как бы желая вспомнить что-то, дотрагивался руками до клавишей, издавая в то же время отрывистые, печальные звуки, будто отыскивая мотив и слова гимна, исполняемого некогда его дочерью. Казалось, гимн этот был для старика тем дорогим напевом, который напоминает родину и который представляется иногда воображению, но мотив которого не может уловить голос; в тишине ночи как будто слышатся отдаленные звуки и в них тот же напев, знакомый уху; но едва только вздумают воспроизвести его, ноты исчезают, неуловимые как сновидения, неосязаемые как туман пустыни, который издали казался усталому путнику свежим и тенистым оазисом.

Граф смог найти первые ноты первого такта, печальные звуки органа передали их его слуху и слуху Мари; но вдруг он остановился, последняя нота звучала долго и потом мало-помалу замерла.

— Боже мой! Боже мой! — говорил он, утирая показавшиеся на глазах слезы. — Неужели я никогда его не припомню?

И он пробовал еще, но инструмент и голос изменяли ему. И вот он встал, сошел с лестницы и пошел бродить по капелле, все еще стараясь припомнить тот гимн, который как бы слышался ему, но который он никак не мог припомнить. Подойдя к алтарю, он преклонил колени перед изображением Распятия, моля божественного страдальца сжалиться над ним.

Тогда Мари подошла к органу, и вскоре под ее пальцами родились звуки той священной песни, которую граф напрасно старался припомнить. Услышав музыку, он повернул голову в ту сторону, откуда неслась она, и в безумии вообразил, что эта гармония воскресла только в его памяти; но молодая женщина, увлекаясь более и более, вызывала звуки из инструмента с такой силой, что они, полные тоски и очарования, как бы наводнили капеллу, а в ее голосе, сопровождавшем их, слышалась такая поэтическая грусть, такое ощутительное блаженство, что граф перестал принимать эти звуки за плод воображения, думая, что душа его дочери, преобразившаяся в ангела, исполнила его мольбу и слетела с неба, чтобы даровать ему действительность утешения. Несчастный безумец слушал эту песнь на коленях, с прижатыми к груди руками, удерживая дыхание, как бы страшась малейшим движением заглушить эту небесную мелодию, так чудно действующую на его душу.

Как обыкновенное следствие сильных ощущений, нечто вроде восторга овладело графом; все умственные способности его слились в одно только чувство — слуха. Да, он слушал. И, устремив взор в пространство, опустив руки, он уподоблялся мученику, которому Господь посылал невидимого ангела, чтобы подкрепить в минуты пытки. Взглянув на графа, каждый заключил бы, что в уме его происходила страшная перемена: и, хотя он был все еще бледен, хотя взор его выражал безумие, видно было, что душа его полна какого-то блаженства, которое выражалось и в чертах лица, и в улыбке, играющей на полураскрытых губах. Такое наслаждение могло быть пагубно для него; но он, видимо, упивался им и, казалось, хотел испить его до дна, подобно тем молодым людям, которым старец гор поднес однажды напиток, открывший им двери рая, перед которым даже рай Магомета казался адом, и которые, испытав это счастье, радостно умирали, ибо после него уже не могли жить прежней жизнью. То же было и с графом, когда Мари остановилась на последней ноте: граф, испугавшись воцарившейся тишины, воскликнул:

— Еще, еще!

Мари послушалась: она сыграла одну из тех мелодий, которые прежде особенно увлекали ее отца. Старик, слыша исполнение своей просьбы, хотел видеть ее таинственного исполнителя, этого духа благодетеля и, вытянув руки, с неподвижным взором, как лунатик, направился к лестнице, ведущей к органу; ослабленный слишком сильным волнением и чувством жестокой боли в мозгу, он взялся за голову, ноги его подкосились, и, не успев удержаться за стену, он вскрикнул и, как сноп, повалился на пол. Дочь его бросилась на этот крик, подбежала к отцу, который бездыханен и холоден лежал посреди мрака капеллы.

Тотчас же подоспела Марианна, и обе женщины напрасно напрягали свои силы, чтобы приподнять графа. Видя тщетность усилий, Марианна пошла звать на помощь, а г-жа де Брион, оставшись с бездыханным телом отца, приподняв его голову, охватила ее руками, покрывала поцелуями, стараясь всеми средствами призвать его к жизни. Но старик не чувствовал ни этих ласк, ни слез, ни криков своей дочери, которая, приложив руку к его сердцу, сознавала, однако, что жизнь не последовала еще за его рассудком.

Слуги перенесли графа, раздели его, положили в постель, и один из них послал за доктором.

Напрасно Мари, опустившись на колени у его изголовья, целовала его остывшие руки, напрасно звала его по имени и говорила ему все, чем переполняется сердце детей, когда они хотят оживить впавших в бесчувствие родителей, граф, глаза которого были закрыты, оставался нем и недвижим.

Бедное дитя столько выстрадало в продолжение последней недели, столько пролило слез, что душа Мари начала терять свои силы, разум — сознание, глаза — слезы.

Растворили окна. Марианна подносила различные спирты к носу графа, терла ему виски, и, спустя некоторое время, он действительно сделал движение; но тотчас же снова впал в прежнее отчаянное состояние. Между тем, приехал доктор.

— Доктор, — сказала ему Мари, не называя себя, — вы пользовали до сих пор графа д’Ерми?

— Так точно, сударыня.

— И до сих пор наука была бессильна против его помешательства?

— Надо, чтобы какое-нибудь сильное и неожиданное волнение пришло на помощь нашим средствам — и тогда рассудок больного мог бы возвратиться.

— Вид дочери его мог бы, например, иметь действие?

— Да, или по крайней мере кто-нибудь, имеющий сходство с его покойной дочерью.

— Но если его дочь жива еще? Если слухи об ее смерти несправедливы?

— Нужно, чтоб она приехала к нему.

— А если б он не узнал ее?

— В таком случае необходимо, чтоб она напомнила ему себя каким-нибудь действием.

— Пение, например; потому что, кажется, чувство слуха имеет всегда одну и ту же впечатлительность.

— Без сомнения.

— Однако… Доктор, простите мне эти расспросы, — говорила Мари с возрастающим волнением, которое напрасно старалась скрывать, — если бы больной, узнав ее с помощью слуха, не перенес слишком сильного волнения и лишился чувств, что бы было тогда?..

— Одно из двух: или, придя в чувство, рассудок возвратился бы к нему…

— Или?

— Больной вовсе не пришел бы в чувство.

— Боже мой! Что вы говорите, доктор?

— Истину, сударыня! Но в настоящем случае, как вы видите, есть еще возможность выздоровления…

— Равно и возможность смерти! Нет, небо довольно долго было без участия ко мне, чтоб еще сегодня не послать мне своего милосердия…

— Вы родственница графа, сударыня?

— Я дочь его.

— Дочь!

— Увы…

— В таком случае, — сказал доктор, никогда доселе не видевший Мари и не знавший ее судьбы, — вы должны знать, что случилось с графом.

— Я не знала, что отец мой лишился рассудка, как он не знал, что я жива еще; потому что ложное известие о моей смерти было единственною причиною его помешательства. О, как мне тяжело было видеть его в этом положении, но все-таки я думала, что он узнает меня; но он настаивал на своем и уверял меня, что его дочери нет в живых, что ее звали Офелией.

— Все одна и та же мысль, — проговорил доктор. — Что же дальше?

— Потом я видела, как он пошел в капеллу, подошел к органу и старался припомнить один из тех гимнов, которые я играла ему некогда; но, когда, не успев в своем намерении, он отошел от инструмента — я сыграла ему желаемое.

— Тогда…

— Он слушал меня в необыкновенном восторге. Я не сомневалась в благодетельном влиянии музыки, тем более что слышала, как отец мой плакал… а я знаю по опыту, что слезы излечивают от многого. Когда я остановилась, он проговорил: «Еще, еще!» Я послушалась; и вот — узнал ли он меня или хотел видеть, кто доставляет ему наслаждение своей игрой, — только он встал и направился к инструменту; но силы изменили ему, и он упал со страшным криком на пол. Мы перенесли его сюда, послали за вами; потому что до сих пор наши средства не могли привести его в чувство.

Доктор невольно опустил голову.

— О, не опускайте головы, доктор! — воскликнула Мари. — Вы заставите меня умереть от ужаса.

— Напротив, надейтесь, сударыня! — сказал доктор, ощупывая пульс и прикладывая руку к голове больного.

— Теперь, — продолжал доктор, — дайте ему покой. Через некоторое время он придет в себя, потому что он находится в состоянии сна, а не обморока, а это ему полезно. Оставайтесь около него. Мои познания и наша наука бессильны в сравнении с тем влиянием, какое должно иметь на него ваше возвращение; выздоровление его зависит только от морального потрясения. Я пропишу ему, пожалуй, кое-что; но говорю вам вперед, что лекарство не принесет большой пользы. Завтра я приеду сюда не как доктор, но как друг, узнать о ходе его болезни.

— Следовательно, вы ручаетесь за жизнь отца?

— Насколько может ручаться человек в деле, находящемся во власти провидения, — ответил с поклоном доктор и вышел.

— Добрая Марианна, — сказала г-жа де Брион, — ступай спать; ты так много ночей провела без сна, что тебе необходимо отдохнуть немного.

— Я не отойду от него, — отвечала старушка.

— Как хочешь, только знай, что я давно уже не смыкала глаз и отвыкла спать; к тому же мне не нужна теперь твоя помощь.

Пробило девять часов; взошла луна и озарила своим бледным светом дремлющий пейзаж, расстилавшийся под окнами. Тишина, воцарившись вокруг, прерывалась только слабым журчанием водопада, но этот звук так неясно долетал до слуха Мари, что часто дыхание графа заглушало его совершенно.

В комнате больного было спокойно: прикрытая абажуром лампа едва освещала предметы; Марианна дремала в огромном кресле у камина, а г-жа де Брион, склонившись над изголовьем отца, держала его горячую руку.

Все представляло какую-то мрачную и торжественную картину. Из окна, залитого серебряным блеском луны, виднелись черные тени деревьев, которые шли на далекое расстояние и казались непрерывной цепью фантастических холмов; мрачные облака, нагоняемые северным ветром, проносились на синем небе и закрывали по временам светлый диск луны.

Мари сидела в раздумье. Кто знает, в какую бездну страданий она погрузилась в последний месяц, тому нетрудно догадаться, о чем она думала в эти минуты… И слышалось ей, что по временам хлопали двери в комнатах нижнего этажа: это, вероятно, ходили встревоженные слуги; то ветер приносил из отдаления лай собак, который казался ей мрачным предзнаменованием.

В Париже не верят ночным явлениям; там ночи более шумны, чем дни в провинции; но в деревне, рядом с одиноко стоящим замком, ночное молчание имеет странное значение: каждый шорох наводит невольный страх на душу бдящего существа, и кажется ему, что и самый замок, и лес, и поля — все населяется какими-то невидимыми фантастическими призраками.

Бедная Мари! И Марианна и отец ее спали, а она сидела с мрачной мыслью, не смея взглянуть вокруг себя. Невольный страх овладевал ее душою — и она не смела шевельнуться, чтобы не испугаться своего собственного движения.

Эта ночь приводила ей на память ночь, проведенную у смертного одра ее матери, — и тогда уже она считала свое положение безнадежным; и вот прошло немного времени, как положение ее сделалось отчаянным. И так она сидела неподвижно; сжимая тихо руку отца, она взглядывала по временам на его лицо, на котором, при слабом свете лампы, она замечала выражение какого-то особенного страдания. Мало-помалу все затихло, и только ночной ветер пробегал между деревьев, шевелил их вершины, да, врываясь в растворенные окна замка, гудел по коридорам. Холодная дрожь пробегала при этом по телу бедной женщины; и она крепче сжимала руку больного; но он оставался нечувствительным к ее пожатию. И чем тише было вокруг, тем сильнее страх овладевал г-жою де Брион; она звала Марианну, но так тихо, что та не слышала. Тогда она произносила имя отца — но и тот, как Марианна, не просыпался.

Чтоб как-нибудь избавиться от тяжелых впечатлений, Мари хотела заснуть. Но напрасно она углубилась в кресло, напрасно закрывала глаза — тревожная мысль не давала ей покоя, а расстроенное воображение рисовало ей мрачные картины, вызывало грозные призраки. Наконец усталость тела победила тревогу души, и сон, хотя слабый, овладел ею.

Почти два часа она оставалась в этом забытьи и, когда проснулась, почувствовала такую тяжесть в мозгу, что должна была, так сказать, снова приглядеться к окружающим. Марианна и граф еще спали, но Мари почувствовала, что рука последнего, которую она не выпускала из своих рук, похолодела.

Страшная мысль промелькнула в ее голове: она наклонилась к лицу отца, чтобы прислушаться к его дыханию, но ей показалось, что дыхание его остановилось… В ужасе она выпустила руку графа — и та, как деревянная, свесилась с кровати.

— Марианна! — повторила еще громче г-жа де Брион.

То же молчание было ответом.

После этого ужас Мари достиг крайних пределов. И она, напрягая все усилия, диким голосом закричала: «Марианна!».

Этот крик разбудил старуху. Но граф оставался недвижим.

Мари, заметя это, готова была упасть в обморок.

— Что с тобою, дитя мое? — спросила подошедшая к ней Марианна.

— Посмотри, — могла только проговорить Мари, указывая на графа.

И обе стали прислушиваться.

— Ну что? Ты ничего не слышишь, Марианна?

— Нет, — отвечала та.

— Не дышит? — проговорила Мари, падая в кресло.

Марианна угадала истину.

— Не отчаивайся еще, дитя моя! — сказала старуха. — Быть может, мы обманываемся обе. — И она хотела подойти к больному.

— Нет! Не надо! — сказала Мари. — Я предпочитаю сомнение. Зови людей и пошли за доктором.

Марианна исполнила ее приказание.

— Я три раза звала тебя, Марианна!

— Я истомилась и потому спала крепко. Прости меня.

— Добрая Марианна!

— Граф тоже спит, быть может, дитя мое; ты знаешь, ведь сказал доктор…

— Да! Но я знаю, что Бог проклял меня!

— О, не теряй надежды.

— Муж! Отец!.. Господи! — сказала Мари, ломая руки.

Через полчаса томительного ожидания вошел доктор.

Холодная дрожь пробежала по жилам обеих женщин, доктор мог принести с собою и отчаяние и радость.

— Что случилось? — спросил доктор.

— Ничего, быть может, — отвечала Мари, идя навстречу доктору и поддерживая себя невероятной надеждой.

— Я посмотрю, — сказал доктор. — Пожалуйста, выйдите отсюда, сударыня! — продолжал он, обращаясь к г-же де Брион и знаком оставляя Марианну; дрожа всем телом, Мари вышла в соседнюю комнату и там упала перед распятием.

— Она сильно любит отца? — спросил доктор Марианну.

— Более жизни, — отвечала та.

— В таком случае надо бы удалить ее.

— Разве нет надежды?

— Граф д’Ерми скончался!

При этих словах Марианна печально опустила голову.

— Так прощайте же, — продолжал доктор. — Присутствие врача теперь лишнее, надо прибегнуть к священнику.

И доктор, на которого Мари возлагала все надежды, поспешно вышел.

Марианна в слезах опустилась на колени перед трупом отца Мари, не смея сообщить ей эту страшную весть. Наконец она пошла к своей госпоже, но, растворив двери и увидев ее распростертой на коленях и полуживой от ужаса, она остановилась.

— Ну что? — проговорила слабым голосом Мари, заметив ее присутствие.

— Будь тверда, дочь моя! — отвечала Марианна.

— Он умер, да? — спрашивала Мари, бледнея, но спокойным голосом.

Марианна опустила голову и молчала.

— Где ж этот Бог, прощающий молящих его? — проговорила г-жа де Брион, опускаясь на стул.

— Остановись, дитя мое! — возразила Марианна. — Пусть душа твоего отца идет к Творцу, сопровождаемая молитвою — а не укором.

— Добрая Марианна, покинь меня.

— Тебя покинуть, дитя?

— Да, ты видишь, я приношу несчастье всем, кто меня любит, всему — что меня касается, всему — к чему я приближаюсь. Вот две могилы, вырытые мной в продолжение одной недели. Дай же мне одной вырыть такую же себе, где-нибудь на краю света, в углу, забытом людьми и Богом.

— Разве ничего не остается тебе на земле?

— Ничего! — отвечала Мари, потупив глаза.

— Как ничего? — возразила старушка. — А дочь?

— Да, дочь…

— Муж твой, умирая; поручил ее тебе. И ты должна свято исполнить этот долг — как его последнюю волю.

— Ты думаешь, что небо остановит гнев свой? Ты думаешь, что ребенок не последует за своим отцом и за моим? Ты думаешь, что она встретит меня с улыбкой?.. Нет, нет, Марианна! Дочь моя умерла, как они, и я хочу умереть…

— Полно, Мари, будь мужественна, дитя мое!

— А разве я теряла мужество? Можно ли было страдать с большею покорностью судьбе? После смерти матери разве я роптала на Бога за посланное мне наказание? Разве я переставала молиться ему?.. Когда застрелился муж — я не произнесла тогда ни одного слова в упрек судьбе! И эту ночь, окруженная всеми ужасами, возле умирающего отца, разве я не умоляла небо?.. И после этого ты советуешь мне быть мужественной! Нет, Марианна, после перенесенных мною страданий, после потери всех надежд — не нужно мужества, чтоб умереть.

— Умереть, дочь моя! Умереть, не умилостив Бога, — значит, обречь себя на вечную муку и в той жизни. Творец не прощает самоубийц, потому что это единственное преступление, в котором преступник не может каяться. Живи же для дочери, живи для себя самой, и Господь, на которого ты ропщешь теперь, быть может, пошлет тебе впоследствии успокоение. Ты переносишь только третье горе, дитя мое, тогда как Спаситель прошел двенадцать, пока дошел до своей крестной смерти. Верь мне, Мари, не проклинай небес, а помни, что есть на земле и большие преступления и большие несчастья.

— Да, я не должна роптать, — сказала Мари, взяв с чувством руку Марианны, — да, не должна. Если судьба лишила меня матери, то взамен послала мне тебя; если она отняла у меня мужа и отца, то оставила мне дочь, которая, может быть, будет моим ходатаем и надеждой. Спасибо же тебе за добрые слова, Марианна, и за утешение, которое ты одна стараешься дать моему сердцу.

И, сказав это, Мари бросилась в объятия старухи.

— Приказывай, что мне делать, Марианна, — сказала потом г-жа де Брион. — Я хочу повиноваться тебе: у меня остались еще силы, чтобы действовать; но нет их, чтобы управлять своими поступками.

— Уедем отсюда скорее.

— Уехать? А отец?..

— К чему раздирать еще душу печальной картиной погребения? Вдали, как и вблизи, ты будешь молиться за него одинаково, и Бог отовсюду услышит молитву. Поедем в Париж, в Отэйль, за твоей дочерью. Возьмем ее, вернемся сюда, и тот же Бог, видя твое раскаяние, простит тебя. Люди тоже перестанут корить тебя со временем; и так все пройдет, дитя мое, верь мне! Смотри, уже день: видишь — как чисто небо, как светло солнце, как свежо и радостно утро! Послушай, как щебечут птички, и подумай, может ли создавший все это наказывать свои создания вечной мукой? Надейся же, дитя мое: страданиями и молитвами ты приобрела это право. Ночь царствовала в душе твоей; но, смотри, какой светлый, полный блеска день наступает после мрачной ночи.

— Добрая, добрая Марианна!..

— Вот и весна и солнце! Это дыхание Творца, животворное, утешительное дыхание… Вскоре втроем мы поселимся в этом замке… Дочь твоя будет подрастать там же, где вырастала и ты, и ты будешь еще счастлива… А там, с годами, на тебя будут смотреть не как на преступную женщину, а как на страдалицу. Подумай, ведь тебе только 20 лет, ведь это только четверть твоей жизни… Дожидайся же будущего с верой и надеждой.

Эти простые, но с любовью сказанные слова произвели на г-жу де Брион благое действие; за минуту до них отчаяние переполняло ее сердце, а теперь луч надежды уж прокрадывался в него и придавал ей силы. И точно: Эмануил простил ее перед смертью, отец не проклинал ее, умирая, а там ожидала ее улыбка дочери, следовательно, для бедной Мари казалось не все потеряно; жизнь сберегла ей еще существо, которое не только любит ее, но еще и нуждается в ее попечении.

— Да, ты права, Марианна, — сказала она после долгого раздумья, — уедем и тотчас же воротимся сюда, но воротимся с моей дочерью. Мы будем молиться вместе на могиле отца, и будущее, быть может, вознаградит нас за настоящее.

Сказав это, Мари без страха вошла в комнату, где лежал скончавшийся отец ее, и, долго помолившись над дорогим ей прахом, она поцеловала его в чело, закрыла остывшие веки, потом раскрыла окна, и ворвавшийся луч солнца, озарив смертные останки графа, казалось, открыл душе его путь к небу.

После этого г-жа де Брион пошла к Марианне и бросилась к ней на грудь, а два часа спустя обе они уже ехали по дороге в Париж.

VIII

Покуда ехали наши путешественницы в Париж, священник молился у постели графа, отошедшего в вечность.

Уединение, в котором жил он во время разлуки со своей дочерью, еще более увеличило траур в его замке.

Неожиданное прибытие г-жи де Брион и Марианны, скоропостижная смерть владельца замка и потом немедленный отъезд этих женщин изумляли прислугу; они догадывались, что какая-то тайна тяготела над этим покинутым трупом, хотя и не понимали причин, которые заставили дочь уехать через два часа после смерти отца, предоставляя посторонним отдать последний долг усопшему. Напрасно доктор хотел оправдать ее поступок желанием избежать слишком тяжелых впечатлений, но те, кому говорил он, печально покачивали головами в знак сомнения и, жалея отца, порицали дочь.

В пути Мари представляла себе происходившее в замке.

— Теперь, — говорила она, — отпевают его, — и воображение ее представляло покрытое саваном тело графа, над которым горят надгробные свечи, и служитель Бога читает ему отходные молитвы.

Но вот она уже близко к Парижу. Мартовское утро, хотя свежее, было залито лучами восходящего солнца. Зелень показалась уже на деревьях, и дыхание весны делалось ощутительным даже в городе. Все оживало в природе, и это-то проявление жизни, которое окружало Мари, показалось ей как бы началом примирения ее с Богом. Само небо как будто улыбалось ей, и в этом луче солнца, игравшем на ее траурном платье, она видела луч надежды, который мог разогнать мрак, наполнявший ее душу. К тому же сердце человеческое — не обвиняя его нисколько в эгоизме — так устроено, что оно легко утешается и забывает печали, если глаза передают ему веселый вид окружающей природы. Так и Мари: перед нею не было теперь зрелища одинокой смерти, луч луны не врывался в окошко комнаты, озаренной лампой, и не освещал бледного лица умирающего отца; в ушах ее не раздавалось печальное завывание ветра, напротив — перед ней сиял полным блеском день, и печаль ее исчезала мало-помалу, как утренний свет под лучом солнца. Наконец, скорбь тоже имеет свой предел, дойдя до которого, она ослабевает, разумеется, в том только случае, если не унесет с собою рассудка страждущего.

Самой же большой скорбью Мари была смерть Эмануила: больше этого горя для нее не могло быть в жизни.

Вдобавок Марианна была возле нее; она-то, чтоб заставить госпожу свою оторвать мысль от могилы, говорила ей об ее дочери, напоминая ей таким образом слова, сказанные некогда ей самим графом: «Бог посылает детей, т. е. будущее, чтоб утешить в потере родителей, т. е. прошедшего». Марианна твердила ей, что женщина, находящаяся между гробом отца, умершего, улыбаясь ей, и дочерью, протягивающею к ней ручонки, не совсем еще оставлена Богом, а равно и то, что отец ее так тихо перешел в вечность, что даже лицо его не потеряло выражения кротости, и хотя он и не мог высказать, но последней его мыслью было — прощение. Ее слова утешали и облегчали сердце г-жи де Брион, и потому она внимала им с таким удовольствием.

Приехав в Париж, они остановились в гостинице; наутро взяли фиакр и отправились в Отэйль. Дом Мари нашла по адресу, данному ей Эмануилом. При подходе к дому, заключавшему ее последнее счастье, сердце матери сильно билось, и она благодарила Творца, что он допустил ее дожить до этой минуты. Еще было рано, и потому двери дома были заперты; она постучалась. Женщина вышла ей навстречу.

— Жанна Булэ… — проговорила Мари дрожащим голосом.

— К вашим услугам, сударыня, — отвечала добрая женщина.

Мари осмотрелась вокруг, удивленная, что ее дочь не выбежала ей навстречу.

— Я бы хотела поговорить с вами, — сказала она.

Жанна Булэ попросила ей войти.

— Не так давно, — говорила г-жа де Брион, садясь на стул, — некто вверил вам воспитание ребенка, по имени Клотильда… я приехала за нею.

— Сударыня, — отвечала Жанна Булэ, — у меня взяли эту девочку.

— Что вы говорите? — вскричала Мари, бледнея.

— Истину, сударыня.

— Где ж я найду ее?

— Об этом я не могу вам сказать.

— Невозможно! Что вы сделали с вверенным вам ребенком? Отвечайте!

— Я отдала ее.

— Кому?

— Родственникам ее отца.

— Вы не должны были отдавать ее кому бы то ни было, кроме отца.

— Правда, сударыня; я и не отдавала ее, когда пришли за нею, имея только приказание г-на де Бриона; но на другой день полиция заставила меня уступить их требованиям.

— Что ж стало с нею?

— Этого я не знаю, сударыня.

— Давно ли взяли ее от вас?

— Два дня назад.

— Два дня!

— Да.

— Боже мой! Боже мой! — вскричала Мари. — Что теперь делается с моей дочерью?

— С вашей дочерью? — удивилась Жанна Булэ. — Вы…

— Я говорю вам, что это была моя дочь!

Жанна Булэ смутилась.

— Так вы мать этой девочки? — переспросила она.

— Разве мои страдания не убеждают вас в этом?

— Мне сказали, — проговорила тихо Жанна Булэ, — что мать ее умерла…

— Умерла! — повторила Мари. — А что сказали про меня Клотильде?

— То же самое, и бедное дитя…

— Плакало?.. О, говорите мне, говорите, что оно плакало, — сказала Мари, падая на колени.

— Да, — отвечала добрая женщина, тронутая такой сценой. — Клотильда очень плакала, сударыня, и даже отбросила от себя игрушки, купленные ей г-ном де Брионом.

— Бедная крошка!.. Как вы думаете, я найду ее в Париже?

— Полагаю так, сударыня.

— Что мне делать, скажите мне, что делать?.. Я начинаю терять рассудок…

— Вы только что приехали, как кажется?

— Да.

— Вы еще не были в своем доме?

— Нет еще, — отвечала, краснея, Мари.

— Действительно, вы прежде хотели обнять свою дочь.

И добрая женщина утерла выкатившуюся из глаз слезу.

— Поезжайте к себе, — сказала она.

— А потом?

— Там вы, без сомнения, узнаете, где находится ваше дитя, люди должны знать… Но странно, что вы не знаете, что тут делалось.

— Я путешествовала… и все считали меня умершею.

— Правда! Надо бы написать ее отцу.

— Он умер, — проговорила Мари глухим голосом.

— Бедная сиротка! — печально сказала Жанна Булэ.

— Вам жаль ее; о, благодарю вас…

— Я любила ее… Могу я быть вам в чем-нибудь полезной?

— Благодарю! Помолитесь за меня — и только.

И сказав это, Мари, как помешанная, бросилась к карете, где ожидала ее Марианна.

— Что случилось? — спросила она Мари, видя ее бледность.

— Здесь нет более моей дочери, — отвечала г-жа де Брион.

— Где же она?

— Не знаю! Я говорила тебе, что Бог от меня отступился.

— Куда прикажете ехать? — спросил их кучер.

— На улицу Святых Отцов, № 7, — ответила Мари и закрыла лицо руками. — Боже мой! — продолжала она. — Еще новое доказательство Твоего гнева… они овладели моим ребенком.

И несчастная мать задыхалась от мук и неизвестности.

Вскоре карета остановилась у дома. Окна его были закрыты, казалось, он давно был забыт всеми; Мари подошла к воротам; привратник не узнавал ее. Она позвонила, и старый слуга, вышедший по этому зову, узнал свою госпожу, но отступил в ужасе при виде ее распущенной косы, красных глаз и бледных, исхудалых щек.

— Где Клотильда? — спросила г-жа де Брион. — Где она?

— Разве вы не знаете этого, сударыня?

— Нет.

— Она у сестры г-на де Бриона.

— Ты знаешь наверное?

— Да, сударыня.

Мари сбежала вниз, где стояла Марианна, державшая в руках пачку писем.

— Она у тетки, — едва проговорила бедная женщина, снова отдаваясь надежде. — Кучер, на улицу Sèvres, № 12, как можно скорее!

И прежде чем слуга, озадаченный неожиданным возвращением г-жи де Брион, успел опомниться — обе они уселись в карету.

— Вот письма, — сказала Марианна.

— Что мне в них теперь, — отвечала Мари.

— Они от Клементины, — продолжала старуха.

— А!.. Бедная Клементина, она и не подозревает, что делается со мною.

Однако она не распечатывала этих писем; вести о счастье ее подруги могли только увеличить ее страдания.

Приехали на нужную улицу; карета остановилась.

Мари вошла в дом своей невестки, той самой, о которой она говорила когда-то, что не хотела бы быть вынужденной когда-нибудь просить ее прощения. Однако она позвонила; горничная отворила ей двери.

Назвав себя, Мари спросила, дома ли и можно ли видеть девицу де Брион. Ей объявили, что невестки ее нет дома.

— Мне необходимо ее видеть, — повторила Мари.

— Она выехала, уверяю вас, — отвечала горничная.

— Я готова ждать ее возвращения, — настойчиво сказала Мари и хотела войти.

— Это будет бесполезно, сударыня; госпожа моя не приедет сюда, она в деревне.

— Клотильда! — закричала Мари.

— Мамаша! — отвечал детский голос.

Тогда г-жа де Брион оттолкнула стоявшую у дверей женщину и, бросившись в комнату, из которой слышался голос малютки, встретилась со своей невесткой, вышедшей на этот шум.

— Что вам угодно, сударыня? — спросила она.

— Я пришла за дочерью! Отдайте мне мою дочь!

— Здесь нет вашей дочери, говорю я вам!

— Вы лжете, сударыня! — сказала Мари. — Вот она!

И действительно, малютка, вырвавшись из рук приставленной к ней женщины, обливаясь слезами, бросилась в объятия матери.

— Мамаша, мамаша, увези меня отсюда!

— Это не твоя мать, — сказала, останавливая ее, тетка, — твоя мать давно умерла. Возьмите ее отсюда, — прибавила она, обращаясь к прислуге.

И, несмотря на слезы Клотильды, несмотря на угрозы и просьбы матери — малютку унесли.

— Теперь что угодно вам? — спросила пожилая дева г-жу де Брион.

— Я требую, чтобы вы отдали мне мое дитя и объяснили право, по которому вы овладели ею.

— По праву? По праву родных мужа той женщины, которая покрыла стыдом его имя и которая может сгубить ребенка, как погубила себя.

— Что вы хотите сказать?

— То, что вы опозорили наше имя и убили вашего мужа.

— Убила мужа!

— Читайте! — И она подала Мари статью журнала, рассказывавшую об отыскании трупа Эмануила и найденной при нем бумаге, свидетельствующей о самоубийстве, с прибавлением, что причины такого поступка г-на де Бриона остаются тайною. — Но вам известны эти причины, сударыня. Не правда ли? — спросила безжалостная женщина.

— Да ведь Эмануил завещал мне отыскать нашу дочь, — возразила Мари.

— Вы лжете.

— Он сам сказал мне, где она находится.

— Это неправда.

— Наконец, он простил меня, — прибавила Мари и подала ей его записку.

— Вы лжете, повторяю вам, — эта записка поддельна.

Мари упала к ногам своей невестки.

— Отдайте мне мою дочь, сударыня, умоляю вас!

— Ни за что.

— Именем всего святого, умоляю вас, отдайте мне Клотильду. Я буду любить ее, буду посылать ее к вам ежедневно, когда вы захотите этого; буду молиться за вас, но отдайте мне ее, отдайте, ради Бога.

— Невозможно.

— Невозможно, говорите вы? Но что я сделала вам? И кто же может осудить мать на разлуку со своей дочерью?

— Королевский прокурор, сударыня; т. е. лицо, отвечающее за свои действия перед обществом и обязанное поддерживать в нем чистоту нравственности; королевский прокурор, говорю вам, не дозволит женщине, увлекшейся незаконною любовью и убившей мужа, — сделаться руководительницею дочери, ибо, в противном случае, когда последняя, сделавшись женщиной, пойдет по следам матери своей, то общество не простит ему такого снисхождения. Теперь, сударыня, оставьте меня; я не знаю вас более и не хочу знать!

— Боже мой! О, как хорошо вы должны знать и прошедшее и будущее, чтобы решиться на подобную жестокость! Королевский прокурор мог поступить таким образом, как блюститель нравственности, ответствующий перед людьми; но неужели вы думаете, что такое действие найдет оправдание перед судом Бога? Или вы думаете, что Бог, даровавший ребенка женщине и видевший ее девятимесячное страдание, дал кому бы то ни было право отнимать у нее это дитя; тем более, когда в нем одном несчастная мать полагает свою надежду и цель своего существования? Выгоняя меня — вы не боитесь, кажется, суда Бога…

— Нимало, потому что, отдавая в этом отчет Ему, я скажу: «Эта женщина вспомнила о своем достоинстве матери только тогда, когда узнала, что она была и дурною дочерью и дурною женою. Вспомнила тогда, когда она сделалась уже недостойною священных прав своих». Вот что отвечу я на этом суде, которым вы пугаете меня, и надеюсь, Бог простит меня.

— Это ужасно, — говорила Мари, — это ужасно! Клотильда! Бедная Клотильда!.. Но скажите мне, — продолжала она, обращаясь к неумолимой невестке, — что вы хотите только помучить меня; да, вы осуждаете меня на некоторое время не видеться с нею; хотите наказать меня этой разлукой… о! Я заслуживаю этого! Но потом вы отдадите мне мою дочь? Умоляю вас, не будьте жестоки! Вы видите, я готова целовать ваши руки, ноги… но только не лишайте меня последнего счастья и отдайте мне мою Клотильду.

— Говорю вам, сударыня, что вы умерли для нее. Оставьте же меня, повторяю вам, или я заставлю вас удалиться. — И сказав это, старая дева протянула руку к звонку.

Мари встала.

— Хорошо же, — сказала она, — вы неумолимы, ибо не знаете чувств матери, и небо, лишая вас этого, знало что делало; вашему сердцу чуждо мое страдание, потому что ему чуждо всякое чувство. Я оставляю вас: пусть судит вас Бог! Берегитесь! Он проклянет вас — как я вас проклинаю!

И, бросив прощальный взгляд на дверь, за которой скрылась Клотильда, бедная Мари оставила и эту комнату, и этот роковой для нее дом.

* * *

Два дня спустя после этой сцены, исхудалая, бледная, неузнаваемая, покрытая глубоким трауром, Мари, поддерживаемая Марианной, выходила из почтовой кареты у той самой церкви, в которой 5 лет назад она впервые причастилась. Ничего не изменилось в этих местах: та же самая аллея, густо усаженная деревьями, вела к храму; только когда Мари впервые шла по этой аллее, деревья, оттеняющие ее, были покрыты листьями, теперь на них едва виднелись почки, первые признаки весны, которые, казалось, ждут только луча летнего солнца, чтобы распуститься и снова зазеленеть.

Она с грустью посматривала на каждое дерево, как на драгоценный памятник своего прошедшего. Марианна следовала за своей госпожою, которая, дойдя до дверей церкви, вошла в нее.

Было 10 часов вечера. День был воскресный. Священник молился у алтаря; горожане, собравшиеся в храме, стояли на коленях, внимая звукам органа и хору певчих, сливающих свои голоса со святыми словами служившего.

Мари пробралась через толпу и, не поднимая вуали, опустилась на колени. В эту минуту священник обернулся: она узнала в нем того же престарелого, доброго священнослужителя, который благословлял ее на жизнь, расставаясь с нею в начале нашей истории.

Служба кончилась скоро; народ выходил из церкви, кладя крестное знамение, и пил священную воду. Как только опустел храм, Мари подошла к священнику.

— Отец! — сказала она. — Я хотела бы исповедаться.

— Готова ли ты к этому, дочь моя? — спросил старец.

— Если страдания, которые переносит женщина как дочь, как жена и как мать, могут приготовить к исповеди — то я готова.

— В таком случае пойдем, дочь моя, — проговорил священник.

И он вошел в исповедальню. Мари встала на колени. Она рассказала свою жизнь, не называя себя — это была ее исповедь. Однако старец узнал ее.

— Я часто думал о тебе, дочь моя, и удивлялся, что ты не показываешься здесь. Да, я отпускаю грехи твои, дитя мое! Но теперь ты не 15-летняя девочка, и для грешницы твоих лет нужно долгое покаяние, чтобы Бог, переставший наказывать видимо, ознаменовал свое прощение.

— Вы правы, отец мой!

— Итак, дитя мое, поступай так, как говорит тебе твое раскаяние; я же, во имя Отца и Сына и Св. Духа, отпускаю и прощаю грехи твои.

— Отец мой, — сказала Мари спокойным голосом, — теперь у меня нет отца кроме Бога, нет матери кроме церкви, нет детей — кроме неимущих. И вот я отдаю свое достояние им и церкви, а сама посвящаю себя Богу:

Такая решимость молодой, прекрасной и некогда непорочной женщины тронула старца.

— Хорошо, дочь моя, — сказал он, — но утвердилась ли ты в этой мысли?

— Да, отец мой.

— Подумай, этот обет дается навеки!

— В этой жизни нет ничего вечного, и потому-то я хочу приготовить себя для вечной жизни в другом мире.

— Подумай, однако, с этого дня жизнь твоя должна принадлежать Богу.

— Она продлится недолго, быть может!

— Ты сомневаешься в его прощении?

— Я надеюсь на его милосердие.

— Хорошо, дочь моя! Бог принимает тебя, а я, служитель его, не только разрешаю, но и благословляю тебя на этот подвиг. Иди с Богом.

Он вышел из исповедальни, взял руку Мари и сказал ей:

— Иди с миром, дочь моя; последний день твоей свободы Бог озарил лучезарным светом солнца; иди, помолившись ему в храме, удивляться ему среди его творений! Я же предупрежу настоятельницу монастыря «Зеленая долина», основанию которого ты же помогла и который теперь отблагодарит тебя за это благодеяние. Когда ты намерена войти в него?

— Я бы хотела завтра, в этот же час.

— С Богом, дочь моя! — И, взглянув с улыбкой кротости на бедную Мари, священник удалился.

Мари взяла Марианну и отправилась с ней в пансион г-жи Дюверне. Там еще более она не заметила какой-либо перемены. Войдя туда, Мари спросила мадам Дюверне. Начальница пансиона не узнала своей воспитанницы.

— Вы не узнаете меня, — сказала ей Мари. — Впрочем, неудивительно, страдание так изменило меня! Я — Мари д’Ерми.

— Мари! — воскликнула мадам Дюверне. — Да, да, я узнаю вас теперь. Но зачем этот глубокий траур?

— Тройной: по отцу, мужу и дочери.

— Все трое умерли?

— Все, — отвечала Мари.

— Бедная женщина! И вы вспомнили о нас среди ваших несчастий! Благодарю и люблю вас за это еще более прежнего, дитя мое.

— Я пришла попросить вас…

— О чем, дитя мое?

— Дать мне на эту ночь ту самую комнату, которую я некогда занимала, а Марианне — занимаемую Клементиной, согласны ли вы?

— С удовольствием, и хотя они заняты, но я прикажу их очистить. А завтра вы уедете от нас?

— Завтра я покидаю свет и посвящаю себя Богу.

— Таков обет ваш?

— Да.

Мадам Дюверне не нашла что возразить. Она поняла, что печаль Мари была сильнее, нежели она воображала. Потом, взяв за руку свою питомицу, мадам Дюверне повела ее в бывшую ее комнату.

Ту же мебель, то же зеркало, ту же кровать увидела Мари, и недоставало только портрета ее матери, чтобы довершить впечатление прошлого.

Взрослая девушка стояла у окошка, кидая за окно хлебные крошки, и была до того углублена в свое занятие, что не обратила внимания на вошедших.

— Мадемуазель, — сказала ей Мари, — теперь вы занимаете эту комнату?

— Как видите, — отвечала, улыбаясь, молодая девушка.

— Я попросила бы вас уступить мне ее на сегодня. Некогда эта комната была моей, тогда я имела счастье быть пансионеркой, она полна для меня отрадных воспоминаний, и потому-то я хочу провести последнюю ночь между ними…

— Как! — возразила молодая девушка. — Вы жалеете о проведенных здесь годах?

— И даже очень! — отвечала Мари, поднимая глаза к небу.

— А я так только и думаю, как бы поскорее выйти отсюда. Слава Богу, впрочем, август месяц недалеко — и я скоро увижу свет. Говорят, он чудо как хорош?

Мари взглянула на говорящую с чувством глубокого участия; она ей напоминала самое себя.

«Четыре года назад я думала то же самое. Кто знает, может быть, и этому счастливому ребенку судьба готовит мою участь?» — подумала г-жа де Брион.

— Я отправлюсь ночевать в дортуар, — прибавила молодая девушка, — пользуйтесь же вашей комнатой сколько вам угодно.

— Дайте мне поцеловать вас, — отвечала ей Мари.

— С удовольствием.

— Мне кажется, что я осязаю свое собственное былое счастье, — проговорила г-жа де Брион. И она в последний раз улыбнулась милому созданью.

Потом Мари заглянула в соседнюю комнату. Там тоже все было в прежнем виде — и вот она оказалась среди своих воспоминаний, которые, как птицы, напевали ей о невозвратно минувшем.

— А что поделывает Клементина? — спросила ее мадам Дюверне.

— Сейчас узнаем, — отвечала Мари, и, обратившись к Марианне, она попросила у нее последнее письмо своей подруги.

Покопавшись в пачке писем, взятых в Париже, Марианна подала ей одно из них. Г-жа де Брион прочла следующее:

«Добрая Мари. Что это с тобой? Вот пятое или шестое письмо мое к тебе остается без ответа. Недавно я прочла в одном из журналов, что муж твой отправился в Италию и причиною этому — твое расстроенное здоровье. В самом деле ты больна серьезно? Напиши хоть строчку, чтоб успокоить твою подругу. Здорова ли твоя крошка, твой добрый отец и наш милый Эмануил? Слово «наш» не вызывает в тебе более чувства ревности? Не так ли, взрослое дитя?»

Мари прекратила чтение — слезы заволокли ей глаза — погодя немного, она продолжала:

«Мое письмо без сомнения, найдет тебя в Неаполе или в Риме, видеть которые было постоянным предметом твоих желаний — и я воображаю, что ты пробегаешь его под сенью померанцевого дерева или прогуливаясь по заливу в какой-нибудь гондоле. Я же вечно сижу в своем гнезде; но Адольф так добр ко мне, что я не верую даже в существование иных земель, как не подозреваю, что есть небо, которое могло бы быть чище раскинувшегося над нашим городком. Впрочем, кажется, сам Бог делает все возможное, чтоб привязать меня к здешней жизни!.. Объявляю тебе: у меня родилась прежирная девчонка, которую мы не успели окрестить еще и которая приедет, быть может, в Париж, чтоб попросить тебя дать ей имя — хоть твое собственное, потому что оно влечет за собою счастье.

Напишешь ли ты мне что-нибудь? Признаюсь, я с гордостью получила бы твой ответ из Неаполя; но была бы счастлива, когда б он прислан был мне из Парижа.

Прощаясь с тобой, добрая, милая Мари, прибавлю, что я остаюсь такою же, как была всегда, только счастливее, может быть, немножко — вот и все.

Поцелуй от меня твоего отца, дочь и даже самого де Бриона. Навсегда твоя Клементина Барилльяр».

Письмо выпало из рук бедной Мари — она невыносимо страдала. Марианна и мадам Дюверне плакали против воли.

Однако г-жа де Брион провела целый день в этом доме; она играла с детьми, которые, испугавшись сначала ее черного платья, привыкли к ней скоро, когда увидели, что под ним бьется нежное и любящее сердце. Она обедала с бывшей своей начальницей или, правильнее, сидела за одним столом с нею. Вечером, часов около десяти, она захотела отдохнуть.

Мари проснулась довольно поздно, простилась с мадам Дюверне, которая плакала при расставании с нею, как если бы она была ее родной матерью. Потом в сопровождении Марианны г-жа де Брион пошла по направлению к «Зеленой долине».

Новоотстроенный монастырь, освещенный утренним солнцем, ярко выделялся на темно-зеленом фоне окружающих его тополей.

Мари постучала у святых ворот обители. Престарелый священник встретил ее на пороге.

— Вот и я, отец мой! — сказала она.

— Хорошо, дочь моя, пойдем за мною.

Тогда Мари обратилась к Марианне, взяла ее руки и сказала:

— Прощай, моя вторая мать, неразлучная спутница и опора в тяжелых испытаниях моей жизни! Туда, куда я пришла теперь, ты не должна идти со мною. Отправляйся в Париж, не забывай мою дочь и хоть изредка сообщай о ней моему единственному и последнему защитнику, — она указала на священника, — который будет передавать мне эти известия, чтоб поддержать меня.

Они простились: Марианна плакала, г-жа де Брион казалась спокойною.

— Итак, отец мой, — сказала последняя, — здесь нет ни жены, ни дочери, ни матери — здесь грешница, которая страдает и раскаивается и которая молит Бога — принять ее под сень его.

И оглянувшись в последний раз на покинутый ею мир, она увидела Марианну, спускающуюся с тропинки, ведущей на дорогу в Париж. Она послала ей вслед прощальную улыбку и затворила за собой дверь, долженствующую разделить их навеки.

__________

Месяцев десять спустя после рассказанного нами вот что было напечатано в разных парижских журналах.

Разные известия.

— В газете К*** пишут: «В г. П* было возмущение. Толпа молодых людей направилась к одному дому, занимаемому женщиной, которая, как уверяют, находилась в коротких связях с некоторыми влиятельными, чтоб не сказать могущественными, лицами города. Обнародованные указы — идею которых приписывали этой женщине, вмешивающейся в дела администрации, — были направлены на уничтожение самых неприкосновенных обычаев. Толпа молодых людей ворвалась в ее квартиру с целью заставить эту женщину оставить их город. Она же, желая остановить эту демонстрацию угрозою, вышла на балкон; но пущенный в нее камень остановил ее на первом слове; удар был смертелен — эта женщина называлась Юлиею Ловели; говорят, она была красавица».

— В газете «Акбар» пишут: «Молодой человек, маркиз де Гриж, вступивший несколько месяцев тому назад волонтером в полк спагов, был убит в последней встрече этого полка с арабами. Смерть его можно считать самоубийством, потому что с самого вступления своего в африканскую армию он находился под влиянием глубокой тоски и бросался с отчаянной храбростью в самую толпу неприятеля, по-видимому, с единственной целью найти смерть в ходе битвы».

— В Echo d’***: «Г-жа де Брион, супруга бывшего пэра Франции, застрелившегося недавно по неизвестным причинам, скончалась в монастыре «Зеленая долина» в окрестностях г. Дре, после весьма непродолжительной болезни. Бренные останки ее зарыты на монастырском кладбище под молитвы и благословения сестер-инокинь, удивлявшихся набожности и благочестию покойницы.

Смерть похитила ее на 21-м году жизни.

Она завещала все свое имущество этому монастырю, который был ее последним пристанищем».

Content

Александр Дюма-сын
РОМАН ЖЕНЩИНЫ

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Часть четвертая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII