Джудит Тарр

Дочь орла

Джейн Батлер, которая поверила в то, что мой Орел будет летать

ПРОЛОГ

Аахен, Рождество, 983 г.

Этот день удивительно подходил для коронации: холодный, кристально-ясный, сверкающий. Снег покрывал стены и крыши Аахена великолепной мантией, а солнце как будто стремилось израсходовать сразу все запасы тепла и света, какие еще сохранило до этого дня зимнего солнцестояния. Люди, заполнившие город, рослые, крепкие германцы, стояли с непокрытыми головами и обнаженными руками под голубым небосводом, радостными криками приветствуя своего нового повелителя — Оттона, сына Оттона, сына Оттона Саксонского.

Под высокими сводами собора, под задумчивым взглядом Господа Иисуса Христа, Оттон, который вот-вот должен был стать королем, проходил торжественную церемонию посвящения. «Все-таки он удивительно терпелив», — думала Аспасия, поднимаясь на цыпочки, чтобы увидеть его между величественными фигурами епископов и не менее величественными их прислужниками. Хотя она и сама казалась маленькой среди могучих варваров, но все же не такой крошечной, как король Германии, наследник римского императора, августейший светлейший князь, залог мира между германцами и их слишком далеко находившимся повелителем. Король Оттон, сын императора Оттона, был довольно велик для своего возраста и, насколько смогла этого добиться Аспасия, держался достойно. Но ему было всего три года.

Чуть раньше он уже выразил явное нежелание сменить сияющий день на искусственный сумрак собора. Едва не произошло нарушения церемониала: вспышка нетерпения, как сказала бы Аспасия. Но это уже миновало. Она не отрывала от него глаз, мысленно запрещая ему плакать. Это был умный ребенок. С кислым видом, но он все же позволил ввести себя в огромный зал, построенный еще Карлом Великим.

Однако он недолго пребывал в плохом настроении. Его встретили торжественные звуки антифона. Ему понравились отблески тысяч свечей на мраморном полу, порфировых стенах и мозаичных сводах, по-византийски великолепных, шуршание и переливы шелков, мехов и сверкающих украшений на плечах, руках и головах собравшихся здесь знатнейших вельмож Германии. Вельмож, повиновавшихся ему, хотя он вряд ли еще понимал, что это значит. Его отец был императором Германии и Италии, но обстоятельства заставляли его чаще находиться в Риме и уделять большую часть внимания и сил Италии. Доказательством того, что и Германия не забыта, была сегодняшняя коронация: у империи был наследник престола — король Германии. В этом была политическая мудрость.

Германский король унаследовал у отца его рыжевато-соломенные саксонские волосы, а у матери — большие темные глаза. Его движения были скованы шелковыми одеждами, тяжелая парадная мантия покрывала его фигурку с головы до ног, так что виднелось только бледное личико. Он придерживал двумя ручонками, украшенными литыми золотыми наручнями — в каждый из них свободно вошли бы обе его руки — огромный, больше его самого, меч. Ему подали поочередно — сначала скипетр, потом его взяли и дали державу. Взрослый мужчина держал бы эти знаки королевского достоинства одновременно, но ребенок был слишком мал для королевских регалий.

Только золотой обруч короны был сделан по его мерке. Епископы помазали его освященным в Иерусалиме миром и увенчали его лоб короной. Он не замотал головой, как опасалась Аспасия. Он держался с достоинством, подобающим королю.

Аспасия, наконец, оторвала взгляд от мальчика. Императрица была там, наверху, где ей определили место эти вельможи и прелаты: в верхнем помещении, за троном, она была почти невидима людям внизу. Почти, но не совсем. В окружении своих юных дочерей, она напомнила Аспасии образ святой Софии из родной Византии: как Луна среди звезд, возвышенная и царственно прекрасная. Видя ее сияющее спокойствием чело, никто не мог бы предположить, в каком она бешенстве. Эти варвары думают, что ловко схитрили, посадив ее так высоко и так далеко — на такой почетной высоте и без всякой власти. Это ее-то, византийку, императрицу Феофано, которая любого из них могла бы поучить хитрости!

Аспасия, передав своего подопечного епископам и вельможам, не могла приблизиться к трону. Они выбрали для церемонии трон в портике, трон германских королей, на котором сидел Оттон во время его избрания и торжественного провозглашения королем. Теперь он поднимался по винтовой лестнице в верхнюю часовню и дальше — к высокому трону Карла Великого, к которому вели шесть крутых ступеней.

Он карабкался со ступени на ступень, как обычный ребенок. С двух сторон его сопровождали два епископа, готовые в любой момент прийти ему на помощь, если бы таковая понадобилась. Это были Иоанн Равеннский и Виллигий Майнцский — Италия и Германия, — они собрались здесь, чтобы вместе короновать своего нового короля.

Для ребенка эта лестница была слишком высокой; если бы он споткнулся, то ему пришлось бы лететь с самого верха часовни до нижнего зала, полного людей. На мгновение Аспасии показалось, что он готов расплакаться. Но вот он, наконец, добрался до верха, остановился, повернулся и увидел их всех, там, внизу, с лицами, обращенными к нему, как цветы поворачиваются к солнцу, и он засмеялся. Хор прервал свое пение перед вступлением солиста. И в наступившей тишине раздался смех короля — ясный, звонкий и радостный.

Смолкло эхо. Епископы приготовились к тронной церемонии. Певец уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать первую фразу «Те Deum». Все замерло в ожидании мгновения, отделявшего корону от трона, принца от венчанного короля.

И вдруг крик разорвал тишину: «Рим! Весть из Рима!»

Возникло общее замешательство. Послышались крики возмущения, женский визг. Тот, кто был причиной смятения, огромный, как бык, протолкался ближе к трону, и его голос прозвучал еще громче и яснее, перекрывая поднявшийся шум:

— Рим! Весть из Рима, истинная, клянусь Господом! Император! Император умер!

Аспасия родилась византийкой и ею же надеялась умереть. Она сохранила бы присутствие духа и среди разбушевавшихся демонов. Даже если бы начался конец света. Она только покачнулась, оглушенная волной горя, сомнения и горького понимания жестокой правды. В этом было что-то роковое. Оттон, двадцати восьми лет от роду, умер в Риме; Оттон, трех лет от роду, здесь, в Аахене, взошел на трон Карла Великого.

Епископы забыли о нем. Императрица исчезла. Там, наверху, оставалась только София, старшая из дочерей, та самая, которая никак не желала понять, почему здесь коронуется ее маленький братец, а не она, восьмилетняя. Аспасия видела, как побледнело ее лицо, обида и гнев уступили место потрясению. Она не плакала, только сердито всхлипывала.

Оттон посмотрел вниз, на толпу, бурлившую внизу. Корона сползала с его головы, он ее поправил. Его взгляд упал на высокое кресло, и он решил устроиться на нем. Пока его люди, ошеломленные известием, что в момент обретения Короля, они лишились императора, приходили в себя, ребенок повернулся к ним спиной и не спеша вскарабкался на широкое каменное сиденье. Он уселся на нем, немного поерзав, потому что камень был холодным даже через подушку, и чинно положил руки на подлокотники, как это делал его отец. Он прямо держал голову, увенчанную короной, его лицо было сосредоточенно. Он еще не знал, что такое смерть. Но знал, что он — король.

Часть I

БАГРЯНОРОДНАЯ

Константинополь и Рим, 968–972 гг.

1

Шел дождь со снегом, ветер проносил его порывистыми вихрями над Мраморным морем, рвался в ставни окон Священного дворца. Хотя все жаровни были раскалены докрасна и под полами в трубах водяного отопления бурлил кипяток, в нежилых помещениях и внутренних переходах царил холод. Конечно, Аспасии оставалось только завидовать тем придворным дамам, которые остались в покоях императрицы и теперь держали в руках чаши с подогретым вином.

Ей бы сейчас согреть мерзнущие руки, обхватив пальцами горячую чашу. Ей и вообще-то следовало быть там, среди дам императрицы. Но она незаметно ускользнула и теперь торопливо шла холодными коридорами. Они не предназначались для посторонних глаз: тут не было ни колонн, ни статуй, не было даже занавесей. В своей темной накидке, наброшенной поверх роскошного, но такого легкого придворного платья, она была единственным живым существом в этих пустынных переходах.

Шел праздник начала зимы, Брумалия, и даже после шести веков христианства в нем оставалось много языческого. Придворные дамы и знатные горожанки, невзирая на промозглую погоду, спешили во дворец, чтобы получить по обычаю отрез царского шелка из собственных рук императрицы и потом принять участие в праздничном пиршестве. К счастью, ее величество обычно не замечает, если какой-то из придворных дам недостает… Аспасия еще успеет вернуться туда позже, и никто не заметит ее отсутствия.

Но что это? Она услышала за собой быстрые легкие шаги. Кто-то догонял ее. Аспасия даже съежилась под своей простой накидкой, надеясь остаться незамеченной. В этом городе, какой представлял собой императорский дворец, всегда были люди, но они не бегали так стремительно, особенно на половине императрицы. Тот, кто бежал за ней, как и Аспасия, был закутан в темное и казался в сумерках просто тенью, но голос был вполне живой, чуть задыхавшийся от смеха и волнения:

— Аспасия, Аспасия! Подожди!

Аспасия подождала. Она не скрывала неудовольствия.

— Разве я просила тебя идти со мной?

— Разве ты не знала, что я все равно пойду?

Преследовательница замедлила шаг, пританцовывая, как молодая лошадка. «Она будет красавицей», — рассеянно подумала Аспасия. Девочка выглядела настоящим сорванцом: щеки горели, глаза сияли, пряди волос выбились из кос. Она уже успела снять придворные шелка и была в теплом платье. Аспасия посмотрела на нее с завистью.

— Вот, — сказала девочка, сунув ей в руки что-то свернутое. — Ты можешь сразу переодеться. Я знаю тут местечко, где можно спрятать твое платье, пока мы не вернемся.

Аспасия так и сделала. Для нее этот дворец тоже был родным, она здесь родилась и с детства знала каждый уголок. Она сняла придворные одежды и переоделась в простое шерстяное платье с широкой удобной юбкой. Она проделала это молча, показывая всем своим видом, что еще сердится на шалунью.

Но Феофано не испугал бы и гнев самой императрицы:

— Я сказала матери, что у меня болит голова и что мне нужно прилечь. Она очень занята и поверила мне. Наверное, мы можем совсем не ходить на этот пир. Может быть, у меня будет болеть голова очень сильно?

— Будет, если мать узнает, что ты обманула ее, — ответила молодая женщина. К сожалению, не так строго, как следовало. Но ее начинало забавлять все это.

— Моя госпожа-мать, долгих дней ее величеству, будет отмеривать отрезы нашего шелка, какой похуже, до самой ночи. Я ей не завидую, — сказала Феофано кротко. — И зачем мне смотреть на это, если можно пойти с тобой?

Эта дерзость тоже заслуживала выговора, но Аспасия не хотела терять времени. Она сделала строгое лицо и поспешила вперед.

Феофано легко приноровила свой широкий шаг к быстрым мелким шажкам Аспасии. Аспасия была типичной византийкой: миниатюрная, изящная, смуглая, тонкокостная, как птичка. У Феофано были светлые волосы и высокий рост македонянки, а глаза совсем как у матери: большие, карие, с обманчиво мягким выражением. Ее мать-императрица была прекраснейшей женщиной Византии. Византийские царицы всегда славились красотой. Считалось, что этого, как и плодовитости, требуют интересы государства. Но благородного происхождения царице не требовалось. Ее величество, мать Феофано, была дочерью содержателя таверны. Она не стыдилась этого, и никто не считал, что этого обстоятельства следует стыдиться.

Ее дочь обещала стать такой же прекрасной. Впрочем, она унаследовала от матери и ее острый ум, и ее упрямство.

— Почему ты решила, что сможешь уйти без меня? Разве тебе это когда-нибудь удавалось?

— Ну, что ж, я еще попытаюсь, — молодая женщина замедлила шаг. — А вдруг я иду на свидание со своим мужем?

Феофано с трудом удержалась от смеха:

— Днем? И в праздник Брумалия? С Деметрием? Вот если бы братец Иоанн…

Аспасия вспыхнула и рассердилась:

— Ты отлично знаешь, что я терпеть не могу этого надутого павлина. И не могу понять, что вы, глупые гусыни, в нем находите.

— Я его тоже не люблю, — задумчиво сказала Феофано. — Он коротышка, И толстоват. И лысеет со лба. Но согласись, ведь он красивее…

— Мой муж красив настолько, насколько мне надо, — запальчиво перебила ее Аспасия. — И Деметрий почти не лысеет. И у него красивая борода. И он выше многих, даже выше некоторых варягов.

Аспасия умолкла, чтобы перевести дыхание. Феофано засмеялась, подпрыгнула и стала гораздо моложе своих четырнадцати лет. Потом внезапно посерьезнела:

— Я бы хотела, чтобы у меня был такой муж, как Деметрий. Он добрый, душевный и не думает постоянно о своей выгоде. Ему и не нужно быть красивым. Что толку в красоте? Мой отец был красивым, и ничего хорошего из этого не вышло. Он все равно умер, а мать вышла замуж за старика, потому что так надо Империи.

— Не такой уж он и старый, — возразила Аспасия и добавила: — И не кричи так громко.

Феофано возмущенно затрясла головой, но спорить не стала. Даже царевне нельзя вольно говорить об императоре. Особенно если она дочь его предшественника и имеет не меньше прав на престол, чем он сам. Это верный путь к смерти или к заточению в монастыре, что едва ли лучше смерти.

Должно быть, Аспасия рассеянно произнесла это вслух, потому что Феофано ответила:

— Но тебя же не сослали, когда умер мой отец. Бабушку и других теток, но ведь не тебя…

— Это твоя заслуга, моя киска, — повела на нее глазами Аспасия. — Ты подняла такой крик, какого еще не слыхали эти древние стены. И меня оставили. К тому же у меня уже был Деметрий, а он, ты знаешь, двоюродный брат самодержца. Конечно, все это чудо, если вспомнить, кто я и где должна была оказаться. Мой отец был очень добрым. Я была самая младшая, с норовом, я никак не могла согласиться, что если ты царская дочь, то ты не должна выходить замуж, чтобы не появился лишний претендент на престол. Меня выдали за Деметрия, потому что уж он-то никогда не проявлял никаких признаков честолюбия. Все его интересы были связаны с познанием мира, с науками, с книгами. И он так упорно добивался меня! Бог знает, почему ему этого так хотелось, но уж точно не из-за моего происхождения…

Тем временем они уже были у выхода. Феофано на шаг опередила ее. Навалившись всем телом, она толкнула тяжелую дверь и задохнулась от дождя, ударившего ей в лицо. Пригнувшись, они помчались бегом под защиту стоявшего в глубине дома, не обращая внимания на красоту внутреннего дворика и сада, который летом и при солнечном свете вызывал всеобщее восхищение. Сейчас все кругом было сумрачным, серым и заледеневшим.

Их встретило тепло — благодатные волны тепла и ароматы вина и пряностей. Аспасия вздохнула с облегчением. Действительно, в такое время и с таким императором никогда не знаешь, чего ждать. Но все было сделано именно так, как она приказала.

Предмет ее забот уже был там и, судя по всему, был достаточно долго. И выглядел в общем довольным, хотя Лиутпранд не был человеком, которому легко угодить.

Посол германского императора был ломбардцем, но ломбардцы — люди крупные, светлокожие и рыжеватые, а Лиутпранд, потомок древнего рода, был того же типа, что и Аспасия — маленький, смуглый и быстрый, с большим римским носом и бурным итальянским темпераментом. Сейчас он с трудом сдерживал этот свой темперамент. Может быть, виной тому был его непрекращающийся кашель и насморк, который заставил покраснеть его породистый нос. Он сердито сверкнул на них черными глазами, но заговорил вполне любезно, без присущей ему язвительной насмешливости:

— Приветствую вас в вашем собственном дворце, любезные дамы. Я рад, что вы пришли. Надеюсь, просьба принять меня не затруднила вас?

Аспасия позволила служанке взять у нее плащ, подставить кресло, подать чашу подогретого вина. Она взяла чашу в свои узкие ладони, согревающиеся пальцы приятно заныли.

— Никаких затруднений, ваша милость! — в тон ему ответила она, принимая чопорный вид.

Он нахмурился; она сохраняла серьезность, но глаза ее лукаво смеялись, и она добавила вкрадчиво:

— Почему так официально? Разве мы совершили что-то предосудительное?

— Вы, — он особо подчеркнул это слово, — нет. — Он вернулся в свое кресло, взял чашу и громко чихнул. — Бог свидетель, вы всегда были так гостеприимны. Чего я не могу сказать о других в этом отвратительном городе. Вы знаете, я здесь уже полгода. Иссыхаю от жары. Замерзаю от холода. Наверное, Константин сошел с ума, когда выбрал это место, чтобы построить столицу Империи.

— Вероятно, он выбирал его весной, — сказала Феофано. — Весна здесь замечательная.

Ломбардец фыркнул:

— Слава Господу и его Пречистой Матери, я уже не смогу в этом убедиться!

Они уставились на него. Аспасия спросила первой:

— Ты не останешься? Ты уедешь?

— Да, я уеду. — Он оглушительно чихнул. — Черт побери! — (Они не особенно смутились, хотя он и был епископом). — Я уезжаю. Я знаю, что мне незачем оставаться. Я должен был понять это в тот же день, когда прибыл сюда и меня засунули — «разместили» слишком изящное слово! — в дрянной сарай и окружили толпой нахальных слуг, которые только и стремятся обобрать меня. Его милостивое величество вовсе не имеет желания сейчас или когда-нибудь оказать моему посольству должное внимание. Он держит меня как ученую обезьяну для забавы.

— Ну, если подумать, в вашем деле все не так уж плохо, — начала Феофано нерешительно. — Ведь он был очень занят. Эти военные походы, сражения. Надо было собирать армии, оплачивать их, кормить. Не было времени, чтобы думать о мирных вещах.

— Не было времени и не будет! Никифор Фока не намерен дать невесту из своего дома моему принцу!

— Знаешь, — возразила Феофано, — ты тоже должен войти в его положение. Отец твоего принца провозглашает себя единственным властителем над западной частью Римской империи. Если наш император даст твоему императору царевну для его сына, люди могут решить, что он одобряет все, что тот делает. Что он согласен с тем, что германский варвар равен ему самому, одному-единственному самодержцу всей Римской империи.

— Мой император… — Лиутпранд умолк, глубоко вздохнул, закрыл глаза. — Оставим это. Мы обо всем этом и так много спорили. Я устал! Я собираюсь домой! Я хотел сказать вам, что мы отплываем, как только позволит погода.

— Придется ждать весны, — сказала Аспасия.

— Бог этого не допустит, — он заглянул в свою чашу, она оказалась пустой, и он протянул ее слуге наполнить. — И Бог не допустит, чтобы вы поплатились за то, что старались сделать мою жизнь сносной. Я не должен был разрешать это.

Черные глаза Аспасии метнули в него молнию.

— Ты мне разрешил? — произнесла она с царственным величием. — Насколько я помню, это я пригласила тебя, потому что слышала, что ты интересный человек, и мне стало любопытно увидеть тебя.

Он беспомощно улыбнулся:

— Да. И я пришел, потому что уже грыз ногти от бессилия, тщетно добиваясь аудиенции у его величества, и подумал, что смогу получить ее с твоей помощью. А ты честно и без обиняков объяснила мне, почему это безнадежная затея. Я был так поражен твоим умом и твоей прямотой, что тоже стал с тобой откровенен.

— И ты опишешь меня в своей книге? — Аспасия уже улыбалась. — Я в восторге. Ты будешь писать обо мне такие же восхитительные гадости, как о королеве Вилле?

Ему пришлось покраснеть.

— Черт бы побрал тот день, когда я так разболтался! Где была моя голова?

— Но это же так забавно! Неужели правда, этот ее пояс…

Феофано переводила заблестевшие глаза с одного на другую.

— Пояс? Какой пояс? Аспасия, ты никогда не говорила мне об этом.

Румянец Лиутпранда превратился в настоящий пурпур:

— Не говорила и не скажет!

— Нет, почему же? — промурлыкала Аспасия. — Может быть, когда-нибудь потом. Когда ты станешь взрослой.

— Я уже взрослая, — возмутилась Феофано. — Я стала взрослой уже с Пасхи. Я все знаю про мужчин и женщин и как…

Аспасия мельком взглянула на нее, и та осеклась.

— Потом, когда-нибудь потом. — Аспасия повернулась к Лиутпранду. — Наверное, я никогда не вела себя так неприлично. По правде говоря, я иногда бываю бестактной.

— О нет. Ты всегда безупречна. — Он говорил необычно спокойно и необычно серьезно. — Ты сияешь здесь, как жемчужина среди свиней. Вокруг тебя грязные интриги, но к тебе не пристает грязь. Я молю Бога, чтобы они по-прежнему не замечали тебя и никогда не вспомнили, кто ты.

— Я дочь своего отца, — сказала Аспасия.

— Вот именно, — произнес Лиутпранд серьезно. — Твой отец знал, как важно не привлекать к себе внимания, как не замараться и при этом остаться живым. Он пережил всех заговорщиков и всех честолюбцев и взошел на трон, который принадлежал ему от рождения, и он правил без всяких регентов и узурпаторов. И он умер в своей постели и не от яда. Пусть небеса пошлют тебе такую же судьбу.

— Я совсем не хочу умирать императрицей, — сказала Аспасия. — Я никогда не хотела оказаться на троне. Пусть на троне будет тот, кому это нужно. Ее величество хотела быть императрицей, и она императрица. И пусть она находится на троне до самой смерти или разделит его с кем-нибудь, если захочет. Это ее дело. Мне трон не нужен, и единственное, что мне нужно — это жить, как должна жить женщина, а не быть замурованной в монастыре.

— Из тебя не получится святая, — улыбнулся епископ Кремонский.

Аспасия тоже улыбнулась.

— Как и из тебя, дорогой друг, и ты это прекрасно знаешь. Мне очень жаль, что ты уезжаешь. И я очень рада, что ты едешь домой. Согласна, что здесь к тебе отнеслись плохо. И я рада, если мне хоть немного удалось это исправить.

— Ты сделала больше, чем думаешь. — Он еще раз чихнул и высморкался, проклиная погоду. Потом встал и поклонился с неожиданной грацией. Когда его не одолевали обиды, в нем был виден настоящий придворный.

— Да хранят тебя Господь и Пречистая Дева, — и он вышел с поспешностью, которая во всяком другом могла бы показаться невежливой.

— Он вернется, — сказала Аспасия. — Он еще вернется. — Она не знала, почему в этом уверена.

Феофано медленно кивнула. Глаза у нее стали темные и влажно-мягкие, как у лани. Она выглядела совсем как ее мать. Аспасия вздрогнула. Когда глаза императрицы принимали такое томное выражение, это наверняка означало, что она задумала что-то, имеющее долгие последствия, запутанное и небезопасное.

Дочь императрицы моргнула, широко распахнула свои большие невинные глаза и вновь стала собой.

— Нам пора возвращаться, — сказала она, — пока нас не хватились. Или, может быть, пусть у меня все еще болит голова?

Аспасия не улыбнулась.

— Нет. Я думаю, ты можешь считать себя совсем здоровой.

Сразу погрустневшая Феофано позволила прислужнице набросить плащ на свои плечи и вышла под дождь, который тем временем окончательно превратился в снег.

2

Аспасия была беременна. За девять лет брака это случилось не впервые. Но Боже! Пусть помогут ей небеса хоть на этот раз родить живого ребенка!

— Непременно, — говорила она Феофано, — я должна, понимаешь, должна!

Феофано крепко держала ее за руку и старалась улыбаться:

— Я уверена, что так и будет. Мы будем молиться, и к тебе придут самые лучшие врачи…

— И они привяжут меня к кровати! — Аспасия выкарабкалась из множества подушек, остановив гневным взглядом служанку, бросившуюся было к ней. Она возилась в постели, устраиваясь поудобнее, как вдруг ребенок зашевелился… Она замерла, потрясенная.

— Фания, Фания! Он толкнул меня ножкой!

Феофано смеялась и радовалась вместе с ней. Она сбросила на пол груду книг, чтобы сесть рядом.

Ребенок перестал брыкаться и затих. Аспасия тоже притихла и смотрела немного смущенно.

— Только женщина способна из-за этого так разволноваться, — сказала она виновато. — Неудивительно, что мужчины считают нас слабыми.

— Ты не слабая, — возразила ей Феофано. — Тебе, наверное, ужасно скучно все время лежать в постели?

— Ты даже не можешь себе представить, киска, — Аспасия подняла книгу и снова бросила на пол. — Я продолжаю изучать арабский. Но сколько часов в день христианка может читать Коран? Я все время сплю. И хотя все находят, что я мало ем, я ем от скуки так много, что могу лопнуть. Меня навещают женщины, но они говорят только про собственные беременности. Когда я пытаюсь перевести разговор на менее скучные темы, они обижаются или уговаривают меня не тревожиться ненужными мыслями. А мне и в самом деле интересно, собирается ли германский император опять прислать посольство, вроде того, что было прошлой зимой. И разные другие новости. Даже Деметрий, кажется, думает, что я не Аспасия, а Пресвятая Дева. Он не говорит со мной обо всем, как раньше, и едва осмеливается дышать в моем присутствии.

— Бедняга, — сказала Феофано, — они его запугали.

Аспасия прижала обе руки к животу оберегающим жестом.

— Я не могу потерять его. Он будет жить, ты же видела, как он прыгал! У меня будет ребенок, — она упрямо вздернула подбородок. — Но довольно! Расскажи мне все новости! Что делается во дворце?

Феофано послушно приступила к рассказу, но что-то с ней было не так. Аспасия наблюдала за ней: та сидела прямо, глаза были опущены, голос звучал ровно. Но Аспасия чувствовала в ней какое-то напряжение, казалось, она боится проговориться.

— Ты ничего не говоришь о матери. С ней все в порядке?

Феофано чуть заметно помедлила.

— Да. Все в порядке. Нечего рассказывать.

— Правда?

— Да. То есть нет. Нечего рассказать.

Аспасия молча смотрела на нее.

Феофано резко вскинула голову, глаза смотрели мрачно.

— Тебя же запрещено волновать.

— Конечно, — согласилась Аспасия, — но я буду волноваться еще больше, если ты станешь скрывать что-то от меня. В чем же дело?

— В матери. И в братце Иоанне. «Он» и «она», — сказала Феофано. — У него красивое лицо и эти светлые волосы, хотя он лысеет со лба. И он полон сил, как жеребец. Думаю, по сравнению с императором он ей кажется солнцем среди тьмы. Это измена, Аспасия! Ты знаешь, что делается? Каждый день после полудня он приходит к ней, и они лежат в ее постели, и он именует ее всеми ее титулами: «Слава пурпура, Радость мира, Благочестивейшая и счастливейшая Августа, Христолюбивая Василевса». А потом, — Феофано сглотнула, как будто ее тошнило, — этот уходит. А она ночью идет к императору. И он ничего не подозревает. Они хотят убить его, Аспасия! Они убьют его, и Иоанн станет императором.

Феофано всхлипнула, и Аспасия обняла ее.

— Тише, — говорила она, успокаивая девушку, — тише. — Но сердце ее похолодело от ужаса. При императоре Никифоре Фоке она жила в безопасности. Никифор — человек суровый, но честный, он любит Деметрия, своего двоюродного брата. Он прислал недавно в подарок шитый шелк на крестильную рубашку для ребенка. Иоанн не суров, но он коварен. И он честолюбив и тщеславен. В нем столько честолюбия! Как раз столько, чтобы не вспомнить о тех, кого он затопчет по пути к трону. Деметрий для него соперник, угроза. Ведь его жена — она, Аспасия Багрянородная, родившаяся в Пурпурной комнате дочь правившего императора, — его жена, рожденная быть императрицей, дает Деметрию бесспорное право на трон. Если он захочет! А кто поверит, что не захочет?

— Ты пыталась предупредить императора? — спросила Аспасия так спокойно, что сама удивилась.

Феофано легким движением освободилась, выпрямилась, и ее лицо стало безмятежно и непроницаемо. Аспасия узнала это царственное самообладание, и ей стало страшно.

— Я не могу сказать ему. Что бы она ни делала, она моя мать.

— Но ведь другие тоже должны знать…

— Все знают, — отвечала Феофано. — Император предпочитает быть слепым и глухим. Он не понимает намеков. А если понимает, то смеется в ответ. Или произносит проповеди о грехах ревности и клеветы. Он слеп и глух.

— Как все стареющие мужчины, у которых молодые и красивые жены.

— И поэтому он умрет.

Аспасия перекрестилась:

— Господь спасет его. — Всей душой она надеялась на это.

Феофано ушла. Аспасия снова легла в постель, которую уже стала ненавидеть. Сейчас ей было не до этого.

Она все еще была погружена в тяжелые размышления, когда пришел Деметрий. Он принес с собой дыхание свежего воздуха и медовые сладости для нее. Он не мог остаться надолго.

— Я должен сегодня обедать у императора, — сказал он. Наверное, он был единственным в мире человеком, который мог сказать это так — без раболепства и хвастовства. — Но как мне хотелось бы побыть с тобой! Я постараюсь скоро вернуться. Видит Бог, мне необходимо идти, хотя и не хочется.

Она засмеялась и привлекла его к себе. Он всегда был худым: весь из костей и углов и только в последнее время стал немного полнеть. «За компанию со мной», — шутила она.

Еще недавно он схватил бы ее в объятия и целовал до умопомрачения, но сейчас он ограничился осторожным объятием и пылким взглядом:

— Разве можно так безжалостно дразнить отца своего ребенка?

— Мать твоего ребенка рада хоть какому развлечению, — прежде чем он успел ответить, она приложила пальчик к его губам. — Ты должен идти на обед, Деметрий. И ты должен там сделать что-то важное.

И она рассказала ему все, что узнала у Феофано. Вначале он пытался перебить ее, но потом умолк, сжав губы. Когда она закончила свой рассказ, брови сошлись над его обычно ласковыми карими глазами. Они не были сейчас ласковыми:

— Черт бы побрал эту девчонку!

— Так ты знал?!

— Да, знал, — он еще сильнее нахмурился. — Но я надеялся, что ты ничего не узнаешь. Теперь ты понимаешь, зачем этот обед. Попытка открыть ему глаза.

— Тогда иди! — сказала Аспасия. — Поспеши. — Она приподнялась и легонько оттолкнула его.

Он встал, не отпуская ее рук, сжимая эти маленькие нежные ладони в своих, больших и жестких.

— Ты не должна волноваться, — попросил он. — Конечно, император — это важно. Но ты, моя обожаемая жена, ты и наш ребенок для меня дороже всего в мире. Ты должна успокоиться.

— Со мной все в порядке, — заверила она.

Он хотел верить в это. Он поцеловал ее — пожалуй, слишком страстно для ее шестого месяца беременности — и пошел к императору.

Аспасия пробуждалась от тяжелой дремоты. Было тихо, только ветер завывал за окнами. Эта тишина была невыносима для ее напряженных нервов. Она с трудом удержалась, чтобы не встать. В этом безмолвии было что-то зловещее.

Она едва не вскрикнула, когда бесшумно отворилась дверь. Деметрий в придворных одеждах, сверкавших в свете ночника, показался ей чужим и далеким, как образ святого в храме. Он улыбнулся ей, и впечатление исчезло. Святые не улыбаются, а его улыбка была улыбкой счастливого мужчины, который, наконец, вернулся домой, к своей женщине, беременной его ребенком. Борясь со слабостью своего тела, она приподнялась на подушках.

— Говори, — сказала она.

Его улыбка погасла. Он подошел, опустился рядом и сжал голову в ладонях, машинально теребя остатки волос. Она готова была ударить его, чтобы прервать невыносимое молчание.

— Говори, — повторила она. — Что там случилось?

— Ничего, — ответил он. — Ничего не случилось, хотя казалось, вот-вот что-то произойдет. Император получил письмо, видимо, от одного из священников. В нем сообщалось, что сегодня ночью его собираются убить, что императрица участвует в заговоре и скрывает убийц в своих покоях. Император вынужден был что-то делать. И он послал Михаила, своего управляющего, на половину императрицы, чтобы все проверить, но Михаил не обнаружил ничего подозрительного. Тогда император засмеялся. «Кто-то любит дурацкие шутки», — сказал он. Мы еще немного посидели, и император отпустил нас. Правда, обещал удвоить караул в своих покоях. Ну что было делать?

— Ничего, — сказала Аспасия с горечью. Она крепко сжала его руку. — Останься со мной, — попросила она.

Он колебался.

— Но врачи… — начал он, — и слуги… — И вдруг решительно тряхнул головой. — Какое им дело!

Он сбросил одежду и лег рядом. Она прильнула к нему всем своим располневшим, неуклюжим телом, наслаждаясь знакомым теплом и покоем. От него пахло вином и миром. Прижавшись к нему, она страстно желала, чтобы эта ночь прошла и унесла с собой охвативший ее страх.

Такой ночи с сотворения мира не бывало, и Бог не допустит, чтобы такое повторилось. На глазах всех, кто хотел видеть, пустой флирт и бездумное кокетство, которые можно было порицать лишь за легкомыслие, превратились в адские, чудовищные страсти. Зловеще и неотвратимо надвигались страшные деяния.

Царица поднялась в покои императора, как она это делала каждую ночь. С ней не было никакого оружия, кроме ее красоты. Она сказала своему повелителю, что отпустит гостей и вернется. Она попросила его не запирать дверей.

Он доверял ей беззаветно, и она это знала. Он забыл или не захотел помнить, что приказал удвоить стражу. Разве он мог подумать, что она способна предать его? Возможно, она и не любила его со всем пылом молодости, но любовь — не роскошь для императоров. Она была его супругой и госпожой, и она уверяла его, что он привлекателен, хоть и не молод.

Он был невысок, но широкоплеч, силен, закален в сражениях и походах. У него были густые темные волосы, а борода, только немного начавшая седеть, была мягкой и шелковистой. Она любила гладить ее, моля в порыве страсти своего господина завоевать ее, как он завоевал всех врагов Византии. В этом он был силен, как и прежде.

Император подошел к киоту, который занимал почетное место в его спальне, преклонил колени и, как обычно перед сном, стал молиться. Потом, не слыша шагов императрицы, опустился на леопардовую шкуру, лежавшую на полу, и спокойно заснул.

Императрица оставила его ведающим об опасности не больше, чем новорожденный ребенок. Что она думала и чувствовала? Кто решился бы спросить? Может быть, ее сердце билось сильнее обычного; может быть, на мгновение она заколебалась. Может быть, она собрала все силы, чтобы совершить то, на что решилась. Кто об этом узнает! Для нее он был лишь тем, кто дал ей империю. Смуглый, приземистый, волосатый человечек, равнодушный к удобствам, как святой или солдат, предпочитавший спать на полу, а не на роскошной кровати. Он был одаренным полководцем, и империя в нем нуждалась. Поэтому она скрывала свои истинные чувства и делала вид, что он ей нравится. Искусству притворяться она научилась еще в родной таверне.

Но теперь у нее был Иоанн. И у него было все, что было ценно в Никифоре. Иоанн был красив и моложе. Она даст ему трон и корону. Он будет знать, чем ей обязан, и будет покорен ее воле.

Ее сообщники скрывались в потайной комнате, ключ от которой был только у нее. Управляющий Михаил даже не подозревал о ее существовании.

— Пора, — сказала она им.

Их глаза загорелись — от страха, возбуждения, кровожадности. Она улыбнулась и выпустила их.

Близилась полночь. Поднялся северный ветер. Шел снег.

Лодка, которую Иоанн купил утром за горсть серебра, бесшумно причалила в назначенном месте у самой стены дворца. Вот и каменное изваяние у моря — лев, напавший на быка. Люди императрицы не отрывали глаз от моря, наверху ожидая их сигнала. Они тотчас спустили корзину и в ней по одному подняли наверх людей Иоанна. Теперь поднимали его самого. Они перегибались через парапет, с трудом вытягивая веревку. Корзина раскачивалась. Волны разбивались о камни. Ветер свистел в ушах. Снег ослеплял.

Корзина ударилась о парапет. Иоанн вывалился из нее, выругался и столкнул ее в море. Но тотчас рассмеялся, негромко, но так, что все услышали.

— Ну, вперед! На охоту!

Иоанн высадился как раз под спальней императора. Окна выходили на море. Одно было открыто. Заговорщики крепче сжали рукоятки мечей и ринулись внутрь.

Кровать была пуста, ночник слабо мигал. Шедшие первыми в изумлении уставились друг на друга. Один охнул и бросился назад. Его удержали. Среди колышущихся теней послышалось шипение: это был сигнал безопасности, но все вздрогнули, как испуганные олени. Подавший сигнал вышел на свет, ухмыляясь при виде их испуга, — один из безбородых прислужников императрицы.

— Он никогда не спит на кровати, — сказал евнух. — Вперед, смелые львы. За мной.

Он провел их через сумрачную роскошь огромной спальни к нише, где сияли иконы: Господь Вседержитель, Богоматерь и Иоанн Креститель — темные большеглазые лица под золотыми нимбами. Перед ними на полу лежал тяжелый пурпурный плащ, на нем леопардовая шкура, и на леопардовой шкуре храпел император.

Иоанн медлил, стоя над ним, с мечом в руке. На лице его ничего не отражалось. Он отступил. Остальные толпились позади, окружив спящего, ухмыляясь друг другу. Наступило долгое молчание. Иоанн сел на кровать, держа меч на коленях.

— Ну? — сказал он.

Они задвигались. Кто-то ткнул императора в бок ногой. Храп прекратился. Другой кольнул его мечом. Он вздрогнул, поднял голову:

— Что?

Он не успел увидеть взлетевшего меча.

— Матерь Божия! — закричал он. — Помогите! — Кровь лилась ручьем из широкой раны на лбу. Он заметался, ничего не видя. Его схватили.

— Давайте его сюда, — сказал Иоанн.

Его потащили по полу, оставляя кровавый след. Он не мог сопротивляться: его тащили волоком. Иоанн посмотрел на него с отвращением:

— И ты называешь себя императором?

— Матерь Божия, — повторял Никифор, — Пресвятая Мария, смилуйся надо мной!

— Смиловаться? — спросил Иоанн. — Ты хочешь, чтобы тебя помиловали? А сам ты когда-нибудь был милостив? Ты сам был милостивым? Кто поднял тебя на эту высоту? Кто посадил тебя на трон, кто поддерживал тебя и не просил ничего, кроме милости, которую заслужил? А чем ты отплатил? Ты сослал меня. Ты выкинул меня. И после всех унижений ты вернул меня, чтобы я кланялся тебе и служил.

Никифор склонил свою раненую голову, задыхаясь и слабо дергаясь.

— Нет, — говорил он, — нет.

— Да, — ответил Иоанн. Он крепко схватил императора за бороду. — Ты посягнул на мою честь. Я отплачу тебе тем же. — Он с силой отшвырнул его.

Свора хохотала, сжимая кулаки и скаля зубы. Никифор упал. Иоанн ударил его. Император уже бился в конвульсиях, когда Иоанн проломил ему череп.

Они продолжали рубить его мечами, отсекли голову, подтащили к окну и выбросили вон. Обезглавленное тело покатилось в снежной мгле, как большая неуклюжая птица, и упало на гальку. Там оно и лежало в снегу всю ночь и весь день, потому что никто не осмеливался подойти к нему.

Император Никифор умер. Император Иоанн, овладев порфирой и троном, поспешил укрепить свою власть в захваченной империи.

Шум прервал тревожный сон Аспасии. Она чувствовала, как Деметрий вырвался из ее объятий, попыталась удержать его, но не смогла. Она боролась с сонной одурью, напрягая слух. Кто-то кричал снаружи. Кто-то другой ворвался в комнату. Она поняла, что это Диоген, двоюродный брат Деметрия. У него были дикие глаза, и он был весь в снегу.

— Ради Бога, Деметрий, беги, пока можешь! Там люди Иоанна, они идут за тобой, они…

Деметрий пытался вытолкнуть его из комнаты, но крик Аспасии остановил их:

— Что? Что случилось?

Диоген не отличался тактом даже в лучшие времена. Он выпалил ей прямо, хотя Деметрий, казалось, готов был на все, чтобы он замолчал:

— Никифор мертв. Иоанн убил его. Все устроила царица. Варяги уже провозгласили его императором. Сейчас он закрепляет победу. — Он повернулся к Деметрию. — Он требует тебя. Ты для него соперник. Беги! Беги, пока не поздно.

Деметрий не казался испуганным. Он подошел к окну, приоткрыл ставню, выглянул.

— Они ломятся сюда, — сказал он спокойно. Потом обернулся к брату: — Диоген! Разбуди управляющего, прикажи подать носилки для госпожи. А если это долго, найди кого-нибудь, кто сможет нести ее.

Диоген кивнул и выбежал. Аспасия с трудом выбиралась из одеял:

— Куда мы пойдем?

— Я отправлю тебя во дворец, — ответил Деметрий. — Может быть, я схожу с ума и лучше бы тебя спрятать в каком-нибудь монастыре. Но, я думаю, ты будешь в большей безопасности на самом виду.

— А ты? — спросила она резко. — Ты должен спасаться!

Он покачал головой. Она пошатнулась не только от слабости, но и от гнева на его упрямство.

— Ты должен бежать! Ты не должен оставаться здесь! — сказала она с яростью.

— Я и не останусь, — отвечал он. — Я собираюсь бежать.

Он лгал. Она видела это по его глазам. Он решил остаться, чтобы задержать свору, которая сейчас примчится сюда. Он надеялся, что она и их дитя спасутся бегством.

Она схватила его и потрясла, чтобы прекратить это безумие:

— Тебе нельзя оставаться. Меня они не тронут. Самое худшее, отправят в монастырь. Тебя они убьют.

Лицо его не изменило выражения. Она нагнула его голову, впившись глазами в глаза:

— Уходи, Деметрий, беги! Возьми, что надо, и беги. Я буду стоять, как скала. Я задержу их.

— Нет, — сказал он.

Он не слушал ее. Он знал только то, что его женщина в опасности и он должен ее защитить. Он не понимал, что в защите нуждался он сам. Не хотел понимать.

Рев у ворот усилился. Деметрий поспешно собирал какие-то вещи. Он не позволял ей помочь ему. Она кричала, задыхаясь от отчаяния:

— Прошу, Деметрий! Если любишь меня, беги!

Он бросил узел ей на колени и метнулся к двери. Ни Диогена, ни слуг не было. Он колебался.

— Со мной ничего не случится, — повторяла она в исступлении. — Беги, Деметрий. Спасайся. Мы придумаем, как потом тебе вернуться.

Она видела: ее уговоры подействовали. Его лицо передернулось, казалось, он сейчас заплачет. Но она выиграла: он поспешно натягивал одежды, разбросанные у кровати. Вряд ли они подходят для бегства, но плащ скроет их, а в них целое состояние: золотое и серебряное шитье, драгоценные камни на воротнике, да и сам шелк, сотканный в императорских мастерских.

В коридоре послышался топот, звон металла.

— Варяги, — сказал Деметрий. — Не уйти.

— Задняя дверь, — шепнула Аспасия, — через сад. Быстрее!

Он кинулся туда. Она затолкала узел под кровать, подняла полог. Она даже обрадовалась, мельком увидев в зеркале свой ужасный вид — брюхатая, опухшая, с темными кругами под глазами.

Деметрий распахнул дверь. Повернулся к ней. Она навсегда запомнит его таким. Худая фигура в сверкающих из-под темного плаща одеждах; тонкое бледное лицо; глаза, остановившиеся на ней с просьбой не забыть.

Наверное, это мгновение и погубило его. Люди Иоанна выломали дверь. Они ворвались, огромные, бородатые, с волосами, заплетенными в косы, одетые в алое с золотом. Вооруженные топорами. Они даже не взглянули на женщину в кровати. Они бросились к Деметрию.

Он стоял неподвижно, безоружный. Да он и не знал бы, как им воспользоваться, будь у него оружие. Он был спокоен. Он почти улыбался.

— Беги! — отчаянно закричала она.

Он повернулся и выскочил в дверь. Он не боялся; он не боялся умереть. Она все поняла. Он не хотел, чтобы она видела, как его убьют.

Отчаяние и бессильная ярость душили ее. В ее спальню — спальню царской дочери — вломились эти наймиты, они пришли, чтобы убить ее мужа! И она была бессильна это остановить. Она слышала крики в саду, топот ног. Тело не повиновалось ей, только бешено горели глаза на помертвевшем лице. О, если б ярость могла убивать!

Она не видела, что происходит в саду. Может быть, Деметрий успел скрыться? Господи, помоги ему убежать!

Варяги зашумели все вместе, снова бросились. И тогда она услышала звук, который никогда не забудет. Пение топора, рассекавшего воздух; жуткий мокрый звук рассекаемой живой плоти, треск кости.

Он не испустил предсмертного крика. Пал молча. Он встретил смерть лучше, чем его император. Чище и мужественней. Но все равно это был конец.

3

Ломбардец вернулся.

Прошедшие со страшной ночи два года немного затянули кровоточившие раны и приглушили боль. Иоанн Цимисхсий так уверенно сидел на троне, будто и не был убийцей и узурпатором. Дочь содержателя таверны за предательство получила плату своей же фальшивой монетой: ее сообщник, которым она надеялась управлять, заточил ее в монастырь, обвинив в цареубийстве, и она знала, что ее неверный возлюбленный разделил трон с новой императрицей.

Сестра Аспасии Феодора, которую освободили из монастыря, чтобы Иоанн, женившись на ней, получил законные права на престол, была, как это часто свойственно царственным женщинам, великодушна. Она была самой красивой из сестер — высокая, с пшеничными волосами, с голубыми, как у их отца, глазами. Рядом с ней Аспасия казалась себе еще меньше, смуглее и невзрачнее.

Глядя на прекрасную Феодору, вполне довольную своим красивым и жестоким мужем и малюткой-дочерью в колыбельке, Аспасия скрывала точившую ее зависть. Она с горечью видела, как опять полнеет стан под одеждами императрицы.

Аспасия потеряла своего ребенка через неделю после той страшной ночи. Это был бы сын. Теперь она никогда не сможет родить ребенка.

Тогда в ней все умерло. И в этом было ее спасение. Когда убийцы ушли, она нашла в себе силы подняться с постели. Она разыскала спрятавшихся слуг и управляющего. Она распорядилась приготовить все, что положено для похорон. Потом она отправилась во дворец. Не для того, чтобы мстить. Она ни о чем не думала. Как смертельно раненное животное, она шла умирать туда, где родилась.

Мать Феофано еще была тогда царицей. Феофано просила ее за подругу, и ее просьбу услышали. Аспасия родила своего ребенка в спальне Феофано, и только несколько минут он дышал. Думали, что и она не выживет. Пока она находилась между жизнью и смертью, прежняя царица была сослана, и новая заняла ее место. Теперь уже едва оправившаяся Аспасия потащилась просить за Феофано. Феодора была не только прекрасна, но и умна: она заставила их принести клятву, что они не будут мстить ей и ее мужу. Феофано поклялась без всяких колебаний. Аспасии это далось труднее. Но гордость царевны и византийки боролась в ней с нежеланием жить.

— Моя месть в том, что я выживу, — сказала она Феофано. — Иоанн всегда должен знать, что я живу, что я та, кто я есть, и что я ему якобы простила. Ему, который не простил и не забыл ни единой мелочи, вряд ли это будет легко. Я переживу его, Фания. Я дождусь и еще плюну на его могилу.

Феофано ничего не ответила. Ее красота уже полностью расцвела, и лицо ее в спокойном молчании казалось ликом святой. Аспасия знала, как обманчива эта безмятежность. Феофано тоже чего-то ждала, но чего — она об этом молчала.

Но в одном они были единодушны. Они не позволят, чтобы на них надели монашеские одежды. Император, наверное, охотно упрятал бы их в монастырь, но, к счастью, у него было много других, более срочных забот, а Феодора не была склонна подвергать сестру тому, от чего сама недавно страдала. К достоинствам Феодоры относилось отсутствие злорадства и мстительности.

И вот через три года ломбардец снова вернулся. На сей раз не он возглавлял посольство, но он все равно приехал с ним. Он был не менее упрям, чем сам германский король.

— Ты не могла бы, — попросила Аспасия, — подвинуться немного?

Феофано подвинулась. На скамеечке было достаточно места для двоих, особенно если одна была такой миниатюрной, как Аспасия. Видно отсюда было прекрасно. Аспасия полагала, что даже немногие из евнухов знают о существовании этого помещения, тесного, как шкаф, откуда, из-за резной каменной решетки, открывался отличный вид на Золотой зал. Они находились наверху, над рядами выстроившихся придворных, и хорошо видели и императора, и посольство перед ним; отсюда было слышно каждое слово, видно выражение лиц.

Аспасия положила руки на подоконник и оперлась на них подбородком. Как бы ни устала она от жизни, зрелище, открывавшееся внизу, никогда ей не надоедало. Золотой зал, Хризотриклиний.

Во дворце, славящемся своей роскошью, этот зал был самый великолепный. Он был достаточно велик, чтобы вместить весь императорский двор, и был весь золотой: золотые стены, золотые колонны, золотой пол. Он был как будто из одного сияния, как будто дом Бога. Здесь правил бог, говорили философы, бог, воплощенный в священной персоне императора.

Центром был трон, находившийся в сводчатом изгибе апсиды, под образом Иисуса Христа, на широком помосте, покрытом золотым ковром. Позади тремя рядами стояла стража, сверкающая шитыми золотом одеждами и оружием: в первом, ближайшем, ряду стояли самые знатные и заслужившие наибольшее доверие императора, во втором ряду — те, кому еще предстояло его заслужить, а в третьем, внешнем, — варяги, в алом с золотом, с топорами на плечах. У Аспасии при виде этих топоров сжималось сердце.

Она заставила себя перевести взгляд на те чудеса, которые приводили в изумление каждого, кто попадал сюда впервые. Возле трона стояло сияющее золотое дерево. Золотые птицы, усыпанные драгоценными камнями, сидели на его ветвях, распускали крылья и пели. У ног императора присели золотые львы. Время от времени они приподнимались, били хвостами и испускали рычание.

Пока все молчали, воздух был наполнен музыкой: звучными аккордами двух больших золотых органов, медным гулом труб, пением императорских хоров, провозглашавших хвалу императору и Господу Иисусу Христу, для которого почетная правая сторона трона оставалась свободной: священники говорили, что Он заполнял ее своим присутствием.

Иоанн Цимисхсий выглядел вполне по-императорски, этого Аспасия не могла отрицать. В багряных высоких сандалиях, в шелковом одеянии и в золотой мантии, в большой золотой короне с жемчужными подвесками он не был похож на человека из плоти и крови. Волосы его почти так же сияли, как золото, венчавшее их; борода цвета красного золота, густая, длинная, вилась роскошными локонами; лицо казалось вырезанным из слоновой кости. Только руки портили впечатление: короткие толстые пальцы, огрубевшие от работы, руки солдата, привыкшие сжимать рукоять меча, а не драгоценные царские регалии. Он сидел неподвижно и величественно, но его руки беспокойно играли жезлом, пытаясь согнуть его.

Шевеление в рядах, легкий шорох, пробежавший от входа до трона, ознаменовали приближение посольства. Стремительно пронеслись слуги, задвигая багряную завесу между троном и залом. Аспасия сверху видела, как император за завесой тяжело откинулся на троне, приподняв корону, вытер лоб, Наклонился, перекинулся парой слов с ближайшим охранником.

По другую сторону завесы широко распахнулись двери. Хор запел приветственный гимн. Медленно шагая, вошли послы. Большинство из них казались растерянными, подавленными головокружительной роскошью, и было видно, что они чувствовали себя неуютно в императорских шелках. Аспасия знала, зачем послов всегда заставляли переодеваться в одежды, хранившиеся специально для таких случаев, как церковные одеяния.

Сначала она не заметила Лиутпранда. Его не было, как обычно, в переднем ряду. На его месте был кто-то другой, незнакомый.

— Ну вот, — вздохнула Феофано позади нее.

Да, вот и он, в самой середине, в знакомой одежде. Это был подарок Аспасии. Одежда сохранилась лучше, чем ее хозяин. Он похудел по сравнению с тем, каким она его помнила, оливково-смуглое лицо отливало сероватой бледностью; волосы, видневшиеся из-под головного убора, стали почти седыми. Но он держался прямо, шел без посторонней помощи, и в глазах его сверкал тот же острый ум, что и прежде. Все эти эффекты не внушали ему трепета. Когда раздвинулись завесы, явив взорам императора, губы его насмешливо дрогнули. Когда трон взвился под потолок и парил там, в высоте, над изумленными зрителями, он с трудом сдержал улыбку.

Послы двинулись вперед, предводительствуемые величественного вида евнухом. Высокого ранга, заметила Аспасия, такой не унизился бы до того, чтобы вести менее значительное посольство. Никифор не был так обходителен.

У подножия императорской колонны послы должны были низко поклониться в знак покорности. Не всем это понравилось. Высокие светловолосые германцы вообще не были склонны сгибать колени перед чужеземным королем, особенно если он считал себя равным их собственному императору и, что еще более возмутительно, их повелителем. Но они были послами и знали этикет. Они поклонились, как им было сказано, трижды, до самого пола. Затем тот, кто возглавлял посольство, должен был еще раз выразить почтение, трижды склонив колени по пути к трону. Трон опускался, пока посол подходил к нему, и вот император поставил ноги на скамеечку и смотрел на склонившегося перед ним человека. Хотя он и смотрел сверху вниз, но все же оказался обыкновенным человеческим существом.

Церемониймейстер величественно выступил вперед. Посол вручил ему послание. Тот стал читать его в тишине, нарушаемой лишь рыканием золотых львов. Посол, надо отдать ему должное, не обращал на них внимания, хотя некоторые из его свиты поначалу шарахались, как олени; один или двое перекрестились, на римский манер, слева направо. Лиутпранд прошептал одному из них что-то на ухо. Аспасия догадалась что. «Это не колдовство, — сказал он, — это механизм. Закрой свой рот, мальчик. Разве не видишь, что нам просто морочат голову?»

Она улыбнулась. Ей хотелось бы побеседовать с ним. Ей так не хватало его острого ума.

Церемониймейстер закончил торжественное оглашение послания. Все это делалось напоказ: он уже читал его раньше, когда посол приходил в первый раз для формального представления. Сейчас все делалось для публики, в чем и состояла цель приема. Обмен любезностями был относительно недолгим.

— Ваше величество, — начал посол, — самодержец, император Востока, — (дерзость, которая не могла понравиться императору: он нахмурился), — я принес тебе приветствие от моего господина Оттона, короля германцев, короля Ломбардии и Италии, императора Запада.

Еще большей дерзостью было провозглашать подобный титул.

По каким-то своим соображениям Иоанн решил не обращать на это внимания.

— Мы надеемся, что наш сын, король германцев, пребывает в добром здравии?

— Мой повелитель, император Запада, — ответствовал посол, — пребывает в прекрасном здоровье и настроении.

Они улыбнулись друг другу, показав зубы. Самодержец склонил голову. Жемчужины на его короне закачались, поблескивая.

— Мы рады принять его дары и подношения.

— Ваше величество, — отвечал посол, — очень милостивы.

Посол знал свое дело; знал не хуже византийца. Он изящно и с безупречным терпением вел словесный поединок; он не попался ни в одну ловушку, даже самую хитроумную. Иоанн — солдат, Иоанн — боевой командир первым ослабел в этой игре. Он наклонился вперед, насколько ему позволяли одежды, положил жезл на колени, как меч.

— Ваш король желал бы чего-то от нас?

— Конечно, ваше величество, — отвечал посол. — Наш император предлагает союз, взаимовыгодный союз. У его величества есть сын, многообещающий принц, который входит в возраст возмужания и готов исполнять обязанности мужчины и короля. Ему бы доставило большое удовольствие исполнять эти обязанности в союзе с царевной Востока.

Теперь, перейдя к делу, посол говорил без обиняков. Иоанн долго и внимательно смотрел на посла, на его неподвижном лице нельзя было прочесть ничего.

— Вы просите, чтобы мы выдали женщину из нашего царственного дома за короля варваров?

— За короля Рима, который будет императором. Повелителю Запада не найти себе лучшей супруги, чем та, что в родстве с повелителем Востока.

— Он надеется, — спросил Иоанн, — таким образом заявить свои права на трон, на котором сижу я?

Даже для солдата это было сказано слишком прямо. Церемониймейстер был шокирован. Посол позволил себе улыбнуться.

— Ваше величество, мой император разумный человек. У него есть сын. У вас есть если не дочери, то родственницы подходящего возраста. Мы можем предложить союзничество в некоторых вопросах, которые вам небезразличны. Интересы Византии в Италии, например…

Глаза Иоанна блеснули. Но он был не только солдат, но и император; он ничего не предлагал и ничего не принимал, не взвесив тщательно.

— Вы хотите именно царевну? Не просто знатную девушку?

— Мой принц — происхождения истинно королевского. Мы могли бы найти ему невесту меньшей знатности, не беспокоя вашего величества.

— Однако, — сказал Иоанн, — царевна, выросшая в Священном дворце, — редкий товар.

— Ваше величество говорит правильно, — сказал посол, — и с обнадеживающей прямотой. Но мы знаем, что у вас есть женщины царской крови, подходящего возраста и подобающей чистоты, достойные нашего принца.

Значит, не вдовы. Не старые девы. Никаких изъянов, обидных для самомнения варваров.

— Между возрастом первого цветения и, скажем, двадцатью годами, — добавил посол. — Наш принц не будет возражать, если невеста окажется немного старше, чем он; ему еще нет шестнадцати лет, но он рослый и сильный, настоящий мужчина.

Иоанн повертел в руках жезл. Под бородой было трудно разобрать, но казалось, что он улыбается.

— Вы, наверное, уже имеете кого-то на примете?

Посол поднял брови.

— Ваше величество может кого-то предложить?

— Наше величество еще не решило, будет ли оно стремиться удовлетворить просьбу нашего сына, короля германцев.

— Но если ваше величество соизволит, — сказал посол, — если оно соизволит почтить нас своей милостью, может быть, мы сможем получить список всех возможностей?

— Может быть, — ответил император, — мы это обдумаем.

— «Да», — сказала Феофано, — это означает «да».

Аспасия была готова согласиться, но чувства ее были противоречивы.

— Его священное величество застенчив, как девушка, и еще более непостоянен.

— Не теперь, — Феофано была уверенно спокойна. — Ему нужно то, что предлагает Запад. Он хочет получить обратно Италию; он хочет получить Святую Землю. Германский король думает, что сможет утвердиться на нашей земле, женив своего сына на одной из наших царевен. Самодержец имеет в виду укрепиться на Западе и заставить германского короля кланяться ему и отказаться от своих претензий. Император Запада. Слышала ли ты когда-нибудь подобную дерзость?

— У кого выигрыш, — сказала Аспасия, — у того и права на нее. А Италия у него.

— Вот именно. — Феофано перегнулась через Аспасию, глядя вниз. Там послы, закончив дело, удалялись с всевозможной торжественностью. Она проводила их глазами.

— Представь себе, — сказала она медленно, — только представь себе…

— Что? — спросила Аспасия.

Феофано ответила не сразу. Когда же она заговорила, то начала издалека:

— Была бы ты на десять лет моложе…

— И красивее, — сказала Аспасия. — И могла бы рожать детей.

Феофано обняла ее, на мгновение крепко прижала, потом отпустила.

— Нет, он все равно не допустит этого. Ты слишком опасная соперница. Он выберет кого-нибудь, у кого меньше прав на наследование, кого-нибудь, кто родился не в Пурпурной комнате. Кого-нибудь…

Кого-нибудь вроде Феофано.

Их взгляды встретились.

— Варвар, — сказала Аспасия.

— Король, — возразила Феофано. Император, правящий в Риме.

— Надменный, самонадеянный.

— Царственный.

— Уверена, он не знает ни слова по-гречески.

— Он может научиться.

— Или его невеста может выучить германский.

Феофано улыбнулась. Это была улыбка ее матери: обманчиво, опасно нежная.

— Его невеста, — сказала она, — станет императрицей.

4

Должным образом воспитанная благородная женщина должна всегда быть скромной и осмотрительной. Феофано знала это очень хорошо. Аспасия научила ее. Но Феофано была к тому же царевной и училась царственному поведению в суровой школе своей матери.

Она должна была бы выжидать, посещать царицу, намекнуть там и здесь, постепенно дать понять, что она хотела бы того, о чем все вокруг шепчутся. Другие начали действовать именно так. Некоторые евнухи и особенно азартные вельможи заключали пари на ту или другую из сестер царицы. Ставили даже, правда немного, и на Аспасию.

Феофано не стала ждать, интриговать или делать намеки. На следующий же вечер после прибытия послов, когда император удалился в свои покои, она явилась к его дверям.

Аспасия была с ней. Феофано отнеслась к этому как к должному и испытала некоторое облегчение. Она была дерзкой, как хороший стратег, но не безрассудной; а управляющий императора был старым приятелем Аспасии.

Несмотря на это, он мог бы отправить их с глаз долой, но прежде он был солдатом и умел ценить решительность удара. Он не улыбнулся, это было невежливо, но Аспасия уловила блеск в его глазах. Он слегка поклонился и выразил готовность передать их просьбу самодержцу.

Женщины сидели в полутемной прихожей, где сквозило, и ждали. Феофано была спокойна и могла бы показаться безмятежной, если бы не ее пальцы, которые беспрерывно складывали и разглаживали сборки на юбке.

Аспасия даже не пыталась изобразить спокойствие. Она посидела немного, но стул был жесткий, и тело требовало движения.

Голос Феофано громко прозвучал в тишине.

— Ты, наверное, думаешь, что это безумие? И глупо с моей стороны желать этого?

— Да, — отвечала Аспасия.

Феофано слишком хорошо ее знала, чтобы удивиться. Улыбка, промелькнув, исчезла.

— Тогда почему ты помогаешь мне?

Аспасия остановилась, резко повернулась к Феофано.

— Потому, что я такая же безумная и глупая. Потому, что дворец — это клетка, а на Западе есть дверь, и ключ может оказаться в твоих руках. Не в моих, это невозможно, если только его священное величество не еще больший идиот, чем я его всегда считала, но ты — ты можешь улететь на свободу.

— Я могла бы подождать, — сказала Феофано, — как ждала царица. Что бы ни говорили эти варвары, но единственная и настоящая Римская империя — здесь, и если я покину ее, может быть, уже никогда не вернусь.

— Ты могла бы подождать, — согласилась Аспасия, — но хочешь ли ты?

— Нет. — Феофано взглянула на свои руки, которые, наконец, успокоились. Она подняла глаза, и ее взгляд застыл на лице Аспасии. — Ты ведь ненавидишь его?

У Аспасии перехватило горло.

— Какая разница? — выговорила она с трудом.

— В нем нечего ненавидеть, — сказала Феофано. — В нем вообще нет ничего, и в моей душе к нему тоже ничего нет. Он просто хотел получить корону. Он избавился от того, что стояло на его пути. — Она тихонько вздохнула. — Я собираюсь встать у него на пути.

Аспасия промолчала. Она ненавидела его, и неважно, что Феофано видела, как он ничтожен, если отобрать у него корону и высокие сандалии. Это была не та ненависть, которая подливает яд в кубок или подсылает убийц, как он подослал их к Деметрию. Это была просто ненависть. Ненависть заставляла ее омрачать его спокойствие постоянно, даже если бы он забыл, кто она. Она собиралась пережить его; она хотела, чтобы он знал об этом.

Выражение ее лица испугало Феофано. Она придала своему лицу спокойствие, хотя улыбнуться не смогла.

С таким лицом она повернулась к управляющему, который вошел с довольным видом.

— Их священные величества примут вас сейчас, — сказал он.

Самодержец и императрица ждали их в одной из внутренних комнат. Они нередко сидели так по вечерам вместе, в комнатах самодержца или царицы, без прислуги, беседуя о чем-либо, а нередко молча. Феодора, проведя годы в монастыре, различала все оттенки молчания. Самодержец, казалось, находил в этом отдохновение. «А может быть, — думала Аспасия, — он был человеком привычки и, сделав что-то однажды, продолжал поступать так же и в дальнейшем».

По-видимому, его не смутило, что его вечернее уединение нарушили. Он приветствовал их любезно, со своим обычным обаянием: приказал усадить поудобнее, принести вина, подслащенного медом. Царица улыбалась, глядя на них, такая безмятежная, какой старалась быть Феофано.

— Сестра, — обратилась она к Аспасии, — как я рада тебя видеть. И племянницу. Все ли у вас благополучно?

— Все хорошо, ваше величество, — пробормотала Феофано.

Феодора улыбнулась. Самодержец кивнул. Аспасия сжала зубы и решила помалкивать. Это сражение Феофано. И пусть она его выиграет.

Как ни дерзко Феофано добивалась этой аудиенции, теперь, получив ее, она была сама любезность. Казалось, она была готова всю ночь говорить обо всем на свете, от здоровья управляющего царицы до скачек на Ипподроме. Она вела беседу весьма искусно. Император был убежден, что он сам затронул тему западных варваров и их посольства.

— Дадите ли вы им то, чего они хотят? — спросила Феофано небрежно, как будто она не поставила все на этот единственный удар.

Император даже не нахмурился от ее дерзости. Он размяк от вина и от звуков собственного голоса.

— Ты считаешь, что надо?

— Решать вашему величеству, — ответила Феофано.

Его величество рассмеялся.

— Конечно, мне, и я решу. Но как поступила бы ты?

Феофано потупила глаза. Аспасия заметила их блеск сквозь густые ресницы.

— Я, ваше величество? Если бы я была императором?

Он кивнул, довольный собой.

— Я думаю… Я бы тянула переговоры и медлила бы, и откладывала и заключила бы, в конце концов, выгодную сделку: я дала бы им, что они просят.

— Значит, так? Ты дала бы им царевну?

— Я дала бы им то, чего они хотят, не больше и не меньше. Царевну, но не рожденную для пурпура, чтобы они не слишком возгордились. Достаточно молодую, чтобы удовлетворить саксонского мальчика, и достаточно взрослую, чтобы угодить старому льву — его отцу. Лучше девушку: у вдовы, даже плодовитой, могут возникнуть трудности с прежней родней.

— Красивую?

— Если мы не хотим их обидеть, то да. По крайней мере, такую, на которую смотреть не противно.

— На всех наших царевен смотреть приятно, — сказал император. Он откинулся назад, поглаживая бороду. Глаза его немного сузились. — А кого бы ты выбрала, дорогая? Может быть, себя?

Феофано подняла глаза. Они были кротки, как у лани.

— А вы выбрали бы меня, ваше величество?

— Выбрал бы я?

— Ваше величество хочет, чтобы я сама дала ответ на этот вопрос?

Император улыбнулся.

— Ты точь-в-точь твоя мать, — сказал он.

Аспасия похолодела. Но Феофано ответила императору улыбкой:

— Вы мне льстите, ваше величество.

— Возможно, — ответил император. Он все еще казался довольным, но в нем уже появилась некоторая холодность, приближался опасный предел. — А что бы ты делала, если бы вышла замуж за этого короля германцев?

— Была бы королевой, — ответила Феофано просто, как ребенок.

— Ты бы называла себя императрицей Римской империи?

— Я могла бы, — отвечала Феофано.

Император рассмеялся.

— Ну, конечно. И ты бы послала свои войска против нас?

— Вы стали бы вынуждать меня к этому, ваше величество?

— Кто знает? — Император поднял свою чашу и отпил из нее. — Я вижу, что ты гораздо умнее, чем мы ожидали. Ты думаешь, я отпущу тебя, чтобы ты стала опасной для нас?

— Неужели в дикой Германии я буду опасней, ваше величество, чем в Священном дворце?

Император опустил чашу.

— Ты хочешь уехать?

Феофано не стала отрицать этого.

— Ты согласна, чтобы тебя отдали варвару? Это же ссылка, пойми, и пожизненная. Ты больше никогда не увидишь Город.

— Да, ваше величество, — отвечала Феофано, негромко и совершенно спокойно.

— Ты так его ненавидишь?

Лицо ее ничуть не изменилось.

— Я люблю его всем сердцем и душой.

Они взглянули друг на друга. Аспасия, наблюдая за ними, заметила, как между ними возникло взаимопонимание. Иоанн, чтобы получить свой престол, пошел на убийство. Только Богу было известно, что предстоит совершить Феофано. Но она готова на все. Она обладала тем же, чем и он, тем же, чем ее мать: несокрушимым честолюбием, которому опасно становиться поперек дороги.

Он медленно кивнул, как будто слушая ее.

— Тебя, наверное, не сломит и монастырь? Ты будешь или настоятельницей, или ничем.

— Я и сейчас ничто, — отвечала Феофано.

— Ничто, кроме того, чем прикажу тебе стать я, — произнес император. — Я подумаю над этим. У тебя было преимущество первого хода, и хватило мужества его сделать. Похоже, в твоем лице германский король получит больше, чем предполагает.

Вставая, Феофано поклонилась. Это было сделано красиво: согласие, покорность и отстранение в одном плавном изящном движении.

Аспасия как тень следовала за ней по пятам. На мгновение ей показалось, что император позовет ее обратно, но он ничего не сказал. Уже выходя в наружную дверь, она почувствовала на себе его взгляд, но разгадать его значение не смогла.

Император не был склонен унижать свое императорское достоинство спешкой. Шли дни, и каждый последующий казался длиннее предыдущего. Другие тоже приходили к нему, но лишь Феофано просила за себя. Другие делали это, как принято, через родню или доверенных лиц, одни обращались к императору, другие к царице. Не все решались приводить разумные доводы.

— Сейчас, — сказала Аспасия, — цена уже дошла до лучшей упряжки на Ипподроме и поместья в Анатолии.

— Кто же это? — спросила Феофано.

— Она из семьи Комнинов.

— Что, малышка Евтерпа, бедняжка с заячьей губой?

— Вряд ли, — сказала Аспасия. — У нее-то прекрасный характер и добрая душа, если только кто-нибудь способен это заметить. Нет: это ее двоюродная сестра. Та злющая.

— От которой муж отказался через месяц после свадьбы и ушел в монастырь?

— Да, он сказал, что там его больше никогда не достанет ядовитый женский язык. Эта самая, Ирина. Семья была в отчаянии.

— Представляю себе, — улыбнулась Феофано. — Я помню эту Ирину. Помоги Господь германцам, если им отправят в королевы ее.

— Не отправят, — возразила Аспасия. — Она не царевна. Кроме тебя, царевен больше нет.

— Я не единственная царевна в Городе, — сказала Феофано. Она снова занялась вышивкой, лежавшей у нее на коленях; тщательно подобрала цвет, вдернула нитку в иголку. Она вышивала узор: виноградная лоза вокруг имперского орла.

Аспасия попыталась оставаться спокойной и вернуться к чтению. Они были в покоях императрицы. Придворные дамы тоже занимались рукоделием, некоторые читали что-нибудь душеполезное. Кто-то попросил императрицу позвать евнуха Алексия, отличавшегося сильным и чистым голосом.

Он вошел и только что начал петь, как внезапно ему помешали. Явился посланный от императора. Его величество желал говорить с императрицей и с госпожой Феофано.

Феофано медленно поднялась. Аспасия надеялась, что никто, кроме нее, не заметил, как кровь прихлынула к ее щекам и отхлынула снова, как она пыталась скрыть дрожь в руках. Может быть, это что-то совсем другое. Может быть, сватовство германцев здесь ни при чем. Совсем ни при чем.

Аспасия решительно мотнула головой. Это не может быть чем-то другим. Одним словом, это победа.

5

По-видимому, западные послы были вполне довольны заключенной сделкой. Едва ли они могли оспаривать красоту или происхождение Феофано, хотя Аспасия и слышала, как один пробормотал что-то насчет содержателя таверны. Аспасия решила, что германцы слишком уж волнуются за чистоту происхождения. Однако епископ, возглавлявший посольство, был итальянцем, и у него было достаточно здравого смысла, чтобы понять, как им повезло заполучить внучку содержателя таверны. В конце концов, с другой стороны она была дочерью императора.

Лиутпранда не было среди послов, когда император представил им Феофано. Аспасия, совсем не заметная в блеске Феофано, искала его, но его не было. Не могла она и поговорить ни с кем из послов. Как и Феофано, она находилась далеко от них, за рядом женщин и евнухов: можно было смотреть, восхищаться, но не прикасаться и не разговаривать. Это случится потом, когда переговоры завершатся и Феофано будет предоставлена заботам послов. Аспасия успокаивала себя, что отсутствие Лиутпранда ничего не значит. Он мог быть занят чем-то другим. Он мог, наконец, не выходить на улицу в такую погоду, отвратительную византийскую погоду, когда порывистый ветер из Скифии приносил сырость и дождь. Некоторые западные послы уже страдали жестоким насморком, а один, как заметила Аспасия, все время тер нос, чтобы не расчихаться. Наверное, старый умница предпочел остаться в тепле.

Но раньше он не пропускал аудиенций. Может быть, поссорился с епископом, главой посольства?

Аспасия решила отправить ему письмо. В конце концов, и он не прислал ей ни слова приветствия; а может быть, и послал, по-прежнему считая ее женой знатного горожанина, а письмо затерялось. Конечно, он хотел бы узнать, говорила она себе, что с ней и где она.

Но время, которое еще недавно тянулось бесконечно долго, вдруг оказалось невероятно быстрым. За несколько дней нужно было успеть сделать так много. Посольство, закончив переговоры, хотело отплыть сразу же, как только позволит погода. Сначала Аспасии было некогда написать письмо, потом некого с ним послать. Она была занята во дворце, готовясь к отъезду будущей королевы. Феофано собиралась взять с собой разную прислугу, горничных, охранников, правда, охранники будут только сопровождать ее, пока не передадут мужу, а потом вернутся в Город. И еще она хотела взять с собой Аспасию.

Феофано ни о чем ее не просила. Когда послы увидели ее и ее будущее было решено, она сказала:

— Возьми побольше теплых вещей в дорогу. Говорят, в Германии холодно, правда, может быть, не холоднее, чем здесь.

Аспасия оторвалась от того, что делала; потом она не могла вспомнить, что именно она делала.

— Почему ты думаешь, что я поеду с тобой?

— А почему ты думаешь, что ты не поедешь?

— Самодержец может не разрешить.

— А ты думала об этом, когда он видел нас вместе и понял, что нас нельзя разделить?

— Я думала о тебе, — ответила Аспасия, более резко, чем хотела.

— Значит, ты не хочешь ехать.

В больших темных глазах не было слез. Это был крупный недостаток Феофано как придворной дамы: она не умела плакать по желанию. Но Аспасия увидела боль в ее глазах.

— Ты хочешь остаться здесь, — сказала Феофано, — куда я уже никогда не смогу вернуться. Где сидит на троне убийца твоего мужа. Где по капризу этого убийцы тебя могут заживо похоронить в монастыре.

— Где я родилась, — поправила ее Аспасия. — Где я собираюсь пережить его священное величество.

— В одиночестве?

Аспасия вздрогнула, сердце ее похолодело.

— Может быть, я снова выйду замуж. Может быть, и это не понадобится. Царица позаботится обо мне.

— Кто же позаботится обо мне? — спросила Феофано.

Аспасия замерла.

— Это нечестно.

— Все равно. Я хочу, чтобы ты была со мной. Мы были вместе с самого моего детства. Клянусь, мое место здесь, и все же я отправляюсь в эту новую жизнь, пусть далеко, но там мой трон. Может быть, царица и любит тебя, в конце концов, она твоя сестра. А если она умрет или будет отвергнута? Что тогда, Аспасия? Да, я еду в страну варваров, но я тебя не покину. — Феофано взяла руки Аспасии в свои, что теперь случалось редко, потому что она уже освоила величественное царственное поведение. — Подумай об этом, Аспасия. Целый новый мир, новые люди, новые дороги. Я видела, каково тебе приходилось с тех пор, как умер Деметрий. Ты жила не своей жизнью, в тени императрицы. Неужели ты не хочешь снова жить на солнце?

— Я и так на солнце, — упорствовала Аспасия. — Я сестра и слуга императрицы. Я живу в сердце мира.

— Я слышу, — сказала Феофано, — как по ночам ты бродишь по комнатам. Попробуй убедить меня, что эти стены не стесняют тебя как прутья решетки. Что ты не чувствуешь себя пустым сосудом, треснувшим и выброшенным. Разве ты не хочешь снова наполниться?

— Я не могу, — ответила Аспасия, — врачи в этом уверены.

— В жизни можно не только рожать детей, — сказало дитя, предназначенное рождать королей. Она выпустила руки Аспасии. — Я хочу, чтобы ты была со мной. Императрица пошлет тебя, если я попрошу. Самодержец будет только рад, если ты уедешь.

— Значит, ты не оставляешь мне выбора? — Аспасия хотела сказать это сердито, но прозвучало это печально.

— Конечно, ты можешь остаться. И рано или поздно ты кончишь монастырем. Скорее рано. Императору станет неудобно твое присутствие.

Правда звучала в словах Феофано. Аспасия понимала это так же ясно, как Феофано. Она знала, по какой узкой дорожке идет и как близка она к пропасти. Иоанн Цимисхсий никогда никому не отдаст ее в жены. Ее ждет монастырь, глухие стены и черное покрывало, и бесконечная череда однообразных дней, складывающихся в годы. Тогда ей останется только молиться. Это и называют святостью. Аспасия назвала бы это уничтожением, она не хотела быть уничтоженной.

Покинуть Город, последовать за Феофано? Разделить жизнь варваров, стать такой же, как они? Нет, думала она. Такого с ней не случится. А вот выйти в открытый мир…

Она все время думала об этом. По сравнению с окрыленной Феофано, полной сил и ожиданий, она чувствовала себя такой старой и такой усталой. Ей казалось, что жизнь ее кончена. Но она любила Феофано и знала, что может облегчить ее новую, неизвестную жизнь.

Она колебалась. Часть ее души ужасалась при мысли покинуть все такое знакомое и кинуться в неведомый мир. Но другая часть ее души жаждала этого так сильно, что у нее захватывало дыхание. Это почти пугало ее. Это было неправильно, неразумно, не по-византийски. Но голос древней крови звучал в ней все неотступнее — голос крови Василия Македонянина, который из конюха стал императором. Может быть, еще более древней, чем думали. Разве Александр Великий не был царем Македонии?

— Если император узнает, как сильно я хочу уехать, — призналась Аспасия, — он прикажет ночью похитить меня и запереть в келью.

Улыбка Феофано была быстрой, как молния, и так же ослепительна.

— Тогда он узнает, как отчаянно ты сопротивляешься, как хочешь остаться здесь, даже согласна расстаться с подругой.

— Умница, — сказала Аспасия.

Оказывается, она изо всех сил сжимала руки в кулаки. Усилием воли она разжала их. Они были холодны и дрожали. От страха, да. Но и от радости. Она стояла на краю пропасти. Наконец она решилась прыгнуть. И это была безумная радость.

Среди всех событий у нее не было времени искать пропавшего посла. Лиутпранда не было на приемах, где послов представили их будущей королеве. На одной из последних встреч, когда все уже были знакомы, Аспасии, наконец, представилась возможность обменяться несколькими словами с одним из послов. Аспасия узнала, что Лиутпранд был болен.

— Теперь уже не так тяжело, — добавил посол, увидев выражение ее лица, — но он не может вставать с постели.

Она хотела продолжать расспросы, но ее собеседника окликнули, и разговор прервался.

Конечно, она увидела бы его при отплытии. Это совсем скоро: завтра пир, церемония прощания, а на следующее утро, если будет на то воля небес, они уже будут на борту корабля. Стоило ли разыскивать его сейчас, когда на ней висело столько забот и хлопот.

Но как это не было похоже на Лиутпранда: оставаться в постели, когда была возможность так много сделать, увидеть и со столькими поссориться. Послать было некого, и она отправилась к нему сама, оставив дворец и все его хлопоты. Были кое-какие неотложные дела, но она поручила их самой рассудительной из горничных Феофано и на время выбросила все из головы. В простом темном плаще и вдовьем покрывале она была похожа на служанку. Она вышла из дворца так просто, как будто стала невидимкой.

За большими бронзовыми воротами она остановилась. Ярко светило солнце, дул резкий ветер, выбивая слезы из глаз. Город шумел и наступал на нее. По дороге шли люди, вьючные животные тащили повозки и фургоны, на носилках несли важных господ. Она видела, слышала и чувствовала так много сразу, что ослабела. Она не выходила за эти ворота с тех пор, как был убит Деметрий, и, как все обитатели дворца, видела Город только с высоты стен и башен. Она успела забыть, как он прочен и реален.

Она удерживала покрывало, которое хотел сорвать и унести ветер. Она не могла заставить себя стронуться с места. Ей казалось, Город сейчас проглотит ее. Надо вернуться, найти кого-нибудь и послать с письмом. Но она собрала все свое мужество, перевела дыхание и пошла. До дома, где остановились западные послы, было недалеко. Вниз по Срединной дороге, через Форум Константина, по узкой извилистой улочке с цистерной в конце, а за цистерной — дом, похожий на все большие дома в этом городе: гладкие стены без окон, железные ворота. С улицы он имел неприветливый, замкнутый вид, зато внутри был роскошен. Это было совсем не похоже на тот скверный сарай, в который Никифор запихнул предыдущее посольство и который так поносил Лиутпранд. Это был дворец, дом для почетных гостей, говоривший о благоволении императора.

Привратник, как и вся обслуга дома, состоял на службе у императора. Он почтительно приветствовал Аспасию как посланницу из дворца и позвал другого слугу, помоложе, проводить ее. Мальчик не был болтлив. Нельзя было понять, нравится ему человек, о котором она спрашивает, или нет; он ничего не сказал и о здоровье Лиутпранда. Однако, видимо, запрещения на встречи с ним не было, и это был добрый знак.

У дверей, к которым пришла Аспасия, стоял слуга, которого она помнила по прежним временам. Он ее не узнал в этом скромном вдовьем наряде, под покрывалом. Это был пожилой смуглый человек с суровым лицом римлянина, не расположенный беседовать с женщинами, особенно с византийскими. Он встретил ее хмурым взглядом, а слуге, сопровождавшему ее, буркнул что-то грубое на варварской итальянской латыни. Аспасия достаточно знала ее, чтобы понять.

— Это еще что? Разве не было сказано, чтобы господина не беспокоили?

— Госпожа пришла из дворца, — объяснил слуга на правильном греческом. — У нее есть известие для епископа Кремонского.

— Тогда пусть она отдаст его мне, — отвечал ему страж Лиутпранда тоже по-гречески, хотя и не так правильно. — У моего господина осталось не так много времени в этом мире, чтобы расходовать его на пустяки.

— И как же ты распорядишься им? — проговорила Аспасия на латинском. — Отложишь на потом?

Оба уставились на Аспасию. Она бросила на них негодующий взгляд.

— Он умирает?

Слуга Лиутпранда стоял неподвижно, с мрачной гримасой на лице.

— А тебе что за дело?

— Это мое дело, если я его считаю моим. — Она выпрямилась. — Скажи своему хозяину, что царевна Аспасия желает видеть его.

Все-таки царственное величие действует на людей. Вопреки своему желанию итальянец почтительно склонился перед ней и сделал, как ему было приказано.

Он вернулся с еще более мрачным выражением лица. Сопровождая ее, он держался за ее спиной, вплотную к ней, как будто она могла представлять опасность для его хозяина.

Там было только две комнаты, внешняя и внутренняя. Когда они вошли в первую, один священник молился, другой что-то читал по книге. Они поклонились вошедшей Аспасии. Во внутренней комнате находился еще один священник. Комната была маленькая, но уютная, окно с решетчатым переплетом, стены украшены мозаикой, изображавшей виноградные лозы. Священник, казалось, занимал собой все ее пространство. Он был настоящий ломбардец, крупный, светловолосый, голубоглазый варвар, которого легко можно было представить в отряде варягов.

Аспасия долго приучала себя не шарахаться при виде варягов. Они даровали Деметрию быструю смерть: милосердную, как сказали бы они. Но каждый раз, когда она видела их, она слышала звук топора, рассекающего плоть.

Этот ломбардец, в черной сутане, с тонзурой священника, не убивал людей. Выражение его костистого веснушчатого лица было мягким, голос звучал негромко и ласково.

— Моя госпожа, — сказал он на вполне приличном греческом, — очень любезно с вашей стороны посетить нас.

— Наоборот, это очень глупо, — перебил его другой голос, который был хорошо ей знаком, хотя звучал он хрипло и слабо. Он прервался приступом кашля. Священник мгновенно бросился к нему, склонился над постелью, приподнял его осторожно, как ребенка, и поддерживал, пока он откашливался. Едва прокашлявшись, он заговорил, спокойнее, но все равно с раздражением:

— Зачем ты явилась сюда? Неужели тебе нечего делать во дворце?

— Я рада видеть тебя, мой старый друг, — сказала Аспасия, улыбаясь, хотя ей хотелось плакать. Когда она видела Лиутпранда в Золотом зале, он был худ и бледен, но по сравнению с тем, во что он превратился теперь, он показался бы здоровяком. На щеках пылал болезненный лихорадочный румянец. Лихорадка вызвала и блеск в его глазах. Дыхание было прерывистым и хриплым.

К кровати придвинули стул. Она села и взяла Лиутпранда за руку. Она стала тонкой, как птичья лапка, тонкой и холодной, совсем бессильной.

— Разве это вежливо, — спросила она, — не передать мне ни единого слова, даже приветствия? Разве мы не были друзьями?

— Вот именно, что были, — отвечал Лиутпранд.

— Ах, вот как ты оправдываешь свою гордыню? Лихорадку я видела и прежде. Скоро тебе полегчает, и тогда все будет иначе.

— Вряд ли, — сказал Лиутпранд. — Я так долго не проживу. Мне уже не видать Италии. Я бы рад увидеть хотя бы корабль, на котором мое тело отправится домой.

— Ерунда, — сказала Аспасия, хотя к горлу подступил комок.

В глазах его мелькнула прежняя ирония.

— Хватит, — проговорил он едва слышно, — утешать меня. Я всегда уважал тебя за умение быть правдивой, что большая редкость для женщины, а тем более для византийки. Я умираю и знаю об этом. Я надеялся, что ты узнаешь, когда все кончится.

— Почему ты не хотел видеть меня?

— Не очень приятно видеть, как ты льешь слезы.

Она была готова заплакать, но так возмутилась, что слезы высохли.

— Ты бы и не увидел их. Я византийская царевна. По правде говоря, я готова задушить тебя от злости. Мы потеряли столько дней бесед, А теперь времени почти не осталось.

Он не спорил. Казалось, он рассердился не меньше, чем она.

— Похоже, мне от тебя никак не отделаться.

— До тех пор, пока я сама не позволю от себя отделаться.

Она нахмурилась, плотнее уселась на стуле, крепче сжала его руку. У него не было сил и желания освободиться.

Наступила тишина. Хотя в обоих еще бурлила запальчивость, постепенно затапливаемая горем, в тишине этой было что-то умиротворяющее. Хотя Лиутпранду и не хотелось в этом признаваться, он был рад приходу Аспасии.

— Итак, — сказал он, помолчав, — малышка Феофано выходит за нашего принца. Говорят, она стала красавицей. Она все такая же обманчиво милая, как прежде?

— Даже больше, — ответила Аспасия. — Она хотела этого и добилась.

— Конечно. Мы ни разу не назвали ее имени, иначе все было бы слишком очевидно, но мы прибыли именно за ней.

Аспасия кивнула. Она так и подумала, когда узнала, что Лиутпранд прибыл с посольством.

— Я слышал, — сказал он, — о твоем муже. Старый Никифор получил, что заслужил. Деметрию не стоило ждать, чтобы убедиться в этом.

Суровые слова. Жестокие, если бы их сказал кто-нибудь другой. Но Лиутпранд не выказывал словами сочувствие. Оно было в его взгляде.

— Да, — ответила Аспасия. — Ему не стоило ждать. Он поступил глупо. И поплатился за это.

Тонкие пальцы сжали ее руку.

— Я скажу ему об этом, когда встречусь с ним, — сказал Лиутпранд.

Аспасия засмеялась сквозь слезы.

— Сделай это. Он всегда любил тебя, хотя ты часто приводил его в замешательство.

— Неужели? Я думал, он привык.

— Ему хватало для воспитания терпения и одной меня, — сказала Аспасия. Она поднялась. Ломбардец проявил необыкновенное терпение, но она чувствовала, что он устал. Прилив сил, вызванный ее приходом, иссякал. Рука Лиутпранда была холодна, жизнь покидала его. Ей не удержать его. Он больше не вернется. Все события, которые она запоминала, чтобы поделиться с ним, когда он вернется; прочитанные ею книги, которые были бы интересны ему; все стремительные словесные баталии, в которых никто не может сравниться с ним… Как он может умереть? Он был ее другом, и она только что убедилась в этом.

Он не должен знать, как она малодушна. Она улыбнулась ему и наклонилась, чтобы поцеловать в лоб. Он был обжигающе сух.

— Я приду завтра, — сказала она. — Благослови меня!

Ее слова не могли обмануть его, но у него не было сил спорить. Она склонила голову. Слабой рукой он благословил ее.

Она вышла. Может быть, слишком быстро. Вслед ей раздался новый приступ кашля и встревоженные голоса. Она хотела вернуться. Но что это изменит? Он только рассердится, особенно если увидит ее слезы.

Она расправила плечи и поправила покрывало. Гордо, как подобает царевне, она направилась во дворец.

6

Аспасия не смогла сдержать обещания. К утру Лиутпранд умер. В глубине души она знала, что это случится, и была уверена, что и он это знал.

Его люди оплакивали его, но события развивались так, как он хотел и как указал в своем завещании. Аспасия могла теперь сделать для него не больше, чем любой из его друзей. Хмурясь, она удерживала готовые пролиться слезы и занималась делами, которые так или иначе были связаны с предстоящим отъездом.

Она провела день, как в тумане. Все было серо, пусто, окрашено печалью. Она говорила, когда было нужно, даже улыбалась. Никто не замечал, что она думает о другом. Наверное, она умела притворяться лучше, чем ей казалось.

Когда отслужили обедню, Феофано была готова к своему последнему пиру при византийском дворе. Она знала, что Лиутпранд умер, обронила слезинку или две, но, как и у Аспасии, у нее не было времени горевать. К тому же ломбардец был больше другом Аспасии, чем ее. Перед ней открывался целый новый мир, а старый ускользал, оставаясь в прошлом. Стоя перед зеркалом в одеждах царевны, которая станет королевой, она думала о том, что покидает и куда отправляется, чувствуя, как бурное волнение преодолевает в ней печаль и страх.

Аспасия тоже была взволнована. Как обычно, она надела вдовье платье, но оно было великолепным — из узорного шелка, расшитое серебром и черным жемчугом. Новая служанка Феофано сделала ей изящную прическу, не слишком сложную, как и подобает дочери императора. Сегодня вечером Аспасия решила быть ею.

Император принимал западное посольство с большим почетом: в одном из лучших больших залов, где огромный золотой стол был окружен девятнадцатью ложами, колонны и стены блистали золотой росписью, а посуда подавалась тоже золотая. Император сидел в центре верхнего стола, замыкавшего нижний как перекладина буквы «тау», в белоснежных и пурпурных одеждах, с императрицей по левую руку и главой посольства по правую. Феофано занимала почетное место рядом с императрицей с женской стороны стола; Аспасия села рядом с ней. Никто не осмелился возразить, даже дамы, которые претендовали на это место. Все помнили, кто она.

Аспасия сидела спокойно, с аппетитом ела: она не теряла аппетит, как бы тяжело ни было на сердце. Лиутпранд был бы рад видеть, как его люди сидят рядом с императором, что бы он о нем ни думал. Никифор не оказывал западным послам такого почета. Он приглашал их, да, но в меньший зал и усаживал в самом конце нижнего стола, рядом со слугами. Как говорил Деметрий, чтобы преподать им урок. Чтобы они поняли, что их король слишком много себе позволил, присвоив титул императора Запада.

Иоанн был мягче. Он нуждался в том, что мог дать ему Запад, а, может быть, хотел им показать, в каком мире жила Феофано и что она приносит в жертву для блага их принца.

Аспасия, рожденная для пурпура, видела все это как будто со стороны. Так много золота, так много блеска в свете ламп. Блюдо появлялось за блюдом в соответствии с церемонией, сложной, как литургия в храме Святой Софии. Слуги мелькали, как тени, молчаливые, безупречные, незаметные. Ангельское пение императорского хора, музыка флейт и арф, танцоры, мимы, изображавшие старинную комедию. Очень старинную. Она была написана, когда Афины были молоды.

Знали ли они вообще об Афинах, эти варвары из западных стран? Рим когда-то владел ими, верно, но то, что оставили после себя Афины, — это империя, несвязанная с земными законами, это империя духа.

— Кто-то должен их учить, — подумала Аспасия вслух, но так тихо, что никто ее не услышал. Рядом с ней проплыла одна из трех огромных чаш, отлитых из золота и таких тяжелых, что они были подвешены на золотых канатах к потолку, и слуга направлял их по специальному пути от одного гостя к другому. Слуга, одетый в странное, по-императорски роскошное платье, был еще удивительнее этого механизма. Аспасия выбрала из груды орехов и фруктов апельсин и подождала, пока слуга очистит его для нее. В Германии нет апельсинов, А как там будет — кто знает? Такой роскоши, как здесь, не будет. Нигде в мире больше нет такой роскоши.

Женщины за столом щебетали, как птицы. Гул более низких мужских голосов вызвал в памяти образ моря. Завтра она будет плыть по морю. Впервые с тех пор, как она родилась, она покинет стены Города.

Она вздохнула. Внезапно ей захотелось уйти, оставить все это, оказаться на свободе.

Придворные пиры тянулись долго, и этикет дозволял незаметно выходить и так же незаметно возвращаться. Аспасия тихонько поднялась, воспользовавшись перерывом в танцах, когда многие вышли и искали нужную дверь. На мгновение она остановилась в коридоре, прислонившись к стене и закрыв глаза.

Открыв их, она увидела слугу, стоявшего перед ней с полоскательницей и полотенцем. Вода в полоскательнице пахла лимоном. Она позволила слуге освежить себя.

Она знала, что должна вернуться. Но медленно пошла в сторону туалетных. Навстречу шли люди, спешившие в зал.

Один из них остановился. Аспасия узнала его, хотя все еще была как в тумане. Священник Лиутпранда. Он выглядел усталым и грустным, но лицо его посветлело при виде Аспасии.

— Госпожа, — обратился он к ней.

— Святой отец, — ответила Аспасия. — Это он поручил тебе прийти сюда?

Священник грустно улыбнулся. — Он приказал. Я сижу на его месте, хотя я его и недостоин. Я пытаюсь получить от всего этого удовольствие. Он бы так и сделал.

— А потом пошел бы домой и все это безжалостно описал в своей книге.

Священник засмеялся, но тут же, будто провинившись, оборвал смех.

— Он говорил, что ты хорошо понимала его. Не было никого, сказал он, кто так, как ты, видел его насквозь и все ему прощал.

— Подобное стремится к подобному, — обронила Аспасия.

— И он так говорил, — ответил священник. Он спохватился, что-то вспомнив. — Он оставил кое-что для тебя.

— Его последняя воля? Я знаю: мне уже принес посланный.

— Не только это, — сказал священник. Он достал из-под мантии что-то, завернутое в шелк. — Он хотел, чтобы ты сохранила это на память. «Священники умеют молиться, — говорил он, — а женщины — оплакивать. Скажи дочери императора, чтобы она вспоминала меня таким, каким я был, и улыбалась».

Подарок Лиутпранда оказался увесистым. Аспасия, даже не разворачивая, поняла, что это такое. Он оставил ей свою книгу.

Священник пытался улыбнуться, но глаза его были полны слез. Она, утешая, погладила его по плечу. Это было уместно, хотя он был в два раза больше ее.

— Я тоже его любила, — сказала она.

— Я… вижу, — он говорил с трудом. — Меня зовут Гофрид. Если тебе что-то будет нужно, если мир, куда ты и твоя царевна направляетесь, покажется вам совсем чужим, вспомни обо мне.

Он поспешно отошел. Аспасия проводила его взглядом. Она почувствовала его искренность. Странные эти варвары: так быстро способны подарить свою дружбу. Надо помнить об этом, раз уж ей придется жить среди них.

Она содрогнулась при мысли, где ей придется жить. Крепко прижала к груди подарок Лиутпранда. Осязаемая весомость книги почему-то успокоила ее. На мгновение ей показалось, что он рядом, со своим злым языком, острым взглядом и ужасным нетерпением. Он был не святой, он был Лиутпранд.

Достойная эпитафия. Она прикрыла подарок широким рукавом и поспешила вернуться на императорский пир.

Хотя Аспасия много читала о морских путешествиях и мысленно готовилась к новой обстановке, она была взволнована неожиданными ощущениями, которые испытала, очутившись на палубе. Даже когда корабль еще был в тихой гавани, все кругом качалось и потрескивало; Аспасия никак не могла свыкнуться с мыслью, что под досками палубы, на которой она стояла, не было тверди, не было земли, опоры, а была только колеблющаяся, ненадежная вода. Что она почувствует, когда корабль выйдет на широкий простор Средиземного моря, оставалось только гадать.

Но она не боялась. Пока еще позади были стены Города, впереди виднелись стены Галаты, а внизу, у устья Золотого Рога, высилась гряда башен, охранявших Город от всего мира. На рассвете все это останется позади, а впереди будет бескрайний морской простор. Люди, которым довелось плавать в далекие края, рассказывали ей, какой страх вызывает бесконечное пространство, когда земля уходит из-под ног, а впереди открывается беспредельность.

Ей хотелось испытать это. Она стояла на корабле, как тень в тени блистательной Феофано. Город еще высился рядом, но она чувствовала себя уже разлученной с ним. Капитан отдал непонятные приказы на итальянском, и команда убрала канаты, которые привязывали их к земле. Набережная была запружена людьми, они кричали что-то: многие пришли посмотреть на царевну, уезжавшую на Запад. Но корабль уже стал отдельным миром.

Одна из горничных всхлипывала под своим покрывалом. Остальные переживали разлуку в безмолвной печали. Уезжавшие не отрывали глаз от отдалявшегося города: крыши, стены, террасы поднимались все выше, будто стремились уйти вместе с дымом от тысяч жаровен и печей к горестно-голубому небу, и казалось, что в неумолчном шуме можно уловить биение пульса величайшего в мире города.

Аспасия неотрывно смотрела на удаляющийся город. Множество чувств теснилось в ее груди. Она здесь родилась, здесь была счастлива, здесь страдала. Сейчас рвалась ее связь с прошлым. Что она здесь оставляла? Только клочок земли за городской стеной, которая приняла тело Деметрия. Теперь за могилой присмотрят другие, ей уже никогда не заплакать над могильным камнем, жалуясь на судьбу. Но разве она не унесет его в своем сердце?

Ветер холодил ее щеки, обжигая там, где текли слезы. Город туманился, отдалялся и расплывался в дымке.

Феофано была спокойна. Она стояла неподвижно, пока корабль шел по Золотому Рогу до мрачных башен возле узкого пролива Босфора. Там их подхватило течение, и, подняв паруса, корабль поймал ветер. Слева виднелись острые скалы и пологие склоны, тронутые первой весенней зеленью; справа высились стены Константинополя, казалось, поднимавшиеся из моря. Купола Святой Софии парили в вышине, бесплотные, казавшиеся несколькими лунами. Священный дворец сиял в кольце стен, ускользал, растворялся вдали.

Когда последний угол стены остался позади и скрылся, Феофано, наконец, повернулась и позволила увести себя в скрипучий сумрак каюты. Каюта была низкая, темная, пахла дегтем и солью, но была обставлена достойно королевы. Служанки, потерявшие родные места, были рады отвлечься среди шелков, вышивки, резной и инкрустированной мебели. Они искали утешения, суетясь вокруг своей госпожи, которая молча переносила их внимание.

Они никак не могли успокоиться. Чтобы прекратить раздражавшую ее суету, Аспасия нетерпеливо сунула одной книгу, остальным — шелка и иголки для вышивания и зажгла лампу, качавшуюся под потолком. За привычным рукоделием они немного успокоились, только Феба продолжала тихо всхлипывать. «Хорошо хоть, — подумала Аспасия, — что никто не страдает от морской болезни. Пока. Люди говорили, что Мраморное море обычно бывает спокойным. Сегодня оно таким и было, благодарение небу. Некоторые женщины были бледны, но, наверное, это от переживаний; главное, все успокоились».

Но Феофано была уж очень спокойна. Аспасия наблюдала за ней, даже не стараясь притвориться, что занята рукоделием. Феофано тоже сидела в бездействии. Казалось, она прислушивается к чтению — читали что-то безобидно-скучное, приличествующее высокородным женщинам. Руки лежали на коленях. Лицо было неподвижным, словно лик на иконе. Глаза опущены, и какое выражение таилось в них, увидеть было невозможно.

Когда она была ребенком, энергия била в ней через край, она была веселой. Когда она так изменилась?

Когда, повзрослев, решила, что должна стать королевой. Она видела, что произошло с ее матерью, она знала, какой ценой приходится платить за власть, но она все равно хотела власти.

Может быть, на Западе она снова научится смеяться. Византийские императрицы не смеялись, в отличие от германских королев. Германские мужчины смеяться умели: Аспасия слышала их громкий свободный смех под солнцем и ветром. Они были рады оставить слишком большой, слишком могучий, слишком городской Город. Они возвращались домой.

Феофано тоже слышала их смех: она напряглась, губы ее сжались. Аспасия коснулась ее руки. Она была холодна как лед.

— Знаешь, Аспасия, — пробормотала Феофано, — мне хочется…

— Вернуться?

Феофано резко мотнула головой.

— Нет. Не обратно. И не вперед. Просто стоять на месте и не двигаться ни на запад, ни на восток. — Она засмеялась, но смех ее был невесел. — Я боюсь, Аспасия.

— Я тоже, — призналась Аспасия.

— Ты? — удивилась Феофано. — Ты же никогда ничего не боялась. А я шарахаюсь от теней. Я хотела быть смелой, Аспасия. Я собиралась завоевать мир, стать императрицей, заставить королей склониться к моим ногам. Но когда пришла пора действовать, мне хочется спрятаться под одеяло и вообще не высовывать носа. — Она взглянула прямо в лицо Аспасии. Глаза ее не походили сейчас на глаза испуганной лани. Они смотрели мрачно. — А вдруг я возненавижу его, Аспасия?

Об этом было страшно и подумать.

— Может быть, он тебе понравится. Может быть, Господь смилостивится, и ты полюбишь его.

— А вдруг я его возненавижу? Вдруг я возненавижу все, что ждет меня — его, его королевство, его людей? Вдруг я просто продала себя за титул? Никакой титул не стоит такой цепы. — Она больно стиснула руку Аспасии. — А вдруг он возненавидит меня?

— Этого не случится, — сказала Аспасия. — Можешь быть уверена. У тебя есть красота, достоинство и характер. Ты знаешь, как быть женой и королевой; разве не этому тебя учили с рождения? Если ты не сумеешь полюбить его, ты, по крайней мере, сможешь с уважением относиться к нему за ту власть, которую он тебе даст. Если же он тебя не полюбит, значит, все, что мы делали, было напрасно, и ты не такая, какой я тебя считала.

На сей раз Феофано смеялась веселее.

— Аспасия, ты неукротима! Если дела в мире идут не так, как тебе хочется, ты создашь другой мир, где все будет по-твоему. Это ты должна была быть королевой, а не я.

— Нет, — возразила Аспасия. Ты знаешь, что я всегда хотела другого.

— Чего же? — спросила Феофано.

Аспасия сидела неподвижно. Вокруг были женщины, над головой — лампа, под днищем корабля плескалось и шумело море, сверху доносились голоса людей и крики чаек. Все это сейчас не имело значения.

— Я никогда не хотела многого, — заговорила она медленно. — Я хотела быть доброй — доброй христианкой, доброй женщиной и достойной дочерью своего отца. Когда пришло время, я хотела быть хорошей женой своему мужу. Я служила моей императрице, как могла; я заботилась о ее дочери, которую она доверила мне. Этого я хотела и этим счастлива.

— А теперь? — спросила Феофано. — Разве теперь ты ничего не хочешь?

Аспасия не спешила с ответом. Она говорила медленно, обдумывая и взвешивая свои чувства:

— Бог взял у меня все. Все, кроме тебя. Я подняла глаза, и там, где всегда был только потолок, я увидела высокое небо. Чего я хочу сейчас? Я хочу лететь. В свободном полете.

— Королева никогда не может быть свободна, — сказала Феофано.

— Да, — подтвердила Аспасия.

— Ты оставишь меня, если я тебя отпущу?

Аспасия посмотрела вниз, на пальцы, сжимавшие ее руку, потом подняла взгляд на лицо, которое знала, наверное, лучше, чем свое собственное.

— Не оставлю, пока я нужна тебе, — ответила она.

— Значит, ты не совсем свободна.

— Свободна, — возразила Аспасия. — Ведь я могу выбирать. Я согласилась остаться с тобой. Я согласилась служить тебе. Я согласилась ехать вместе с тобой. Когда мы приедем, кто знает, что будет тогда? Все может случиться. Все, что угодно!

Феофано была бледна, но глаза ее горели. На мгновение она стала прежним, бесстрашным сорванцом, жадно вдыхающим ветер, пахнущий приключениями.

— Да, — эхом откликнулась она, — все, что угодно.

7

Рим.

Даже византиец, рожденный в Константинополе, воспитанный в империи, замолкает почтительно, услышав это слово. Здесь родилась Империя, здесь на крови мучеников воздвигалась Святая Церковь, здесь пал западный мир, и вожди варваров повергли в прах римские легионы.

Рим — это стена в пятнах и трещинах, это руины и пустыри, это скопление деревень, — все это считает себя Римом. У них даже было то, что они называли Сенатом, где плелись интриги, отдаленно напоминавшие константинопольские, и царил мятежный дух, как и во времена расцвета.

Папа жил не в этом Риме. Его дворец стоял отдельно, рядом с базиликой Святого Иоанна на холме Целий, этот город в городе назывался Латеран. Между ним и обиталищами мирских римлян простирались развалины и зеленые заросли, кое-где перемежавшиеся полями и виноградниками.

Все это выглядело еще более странно, чем представляла себе Аспасия, даже после долгой поездки из Бари по разрушающимся римским дорогам, через разрушающиеся города римлян, по обломкам империи. Бари даже сейчас оставался византийским городом и приветствовал Феофано как дочь императора. Но север Италии принадлежал варварам, и Рим принадлежал им; ясно было видно, чего стоит императорская власть Оттона. На полдороге между Бари и Римом их ждали посланцы императора — охрана в саксонском вооружении, которая приняла от византийцев их обязанность охранять невесту императора и ее людей. Когда уехали охранники, не осталось людей из Византии, кроме Феофано и Аспасии, молчаливой Елены и нежной Фебы, которая, впрочем, оказалась сильнее, чем можно было ожидать. Мария лежала больная в Бари — Аспасия считала, что это — ностальгия, а не что-то другое, — и ее сестра Анна упросила, чтобы ей разрешили остаться ухаживать за больной. Феофано не возражала. «Лучше два человека, которые хотят ехать, — сказала она, — чем дюжина людей, которые не хотят». Феба не особенно хотела, но, по-видимому, решила, что служить королеве — большая честь. Елена не говорила, почему предпочла остаться. Она просто была здесь, безупречная служанка с непроницаемым лицом и хорошими манерами.

Теперь Феба и Елена теснились вместе с Феофано в занавешенных носилках. Аспасия ехала верхом на муле, полагая, что устроилась гораздо более удобно. Она училась говорить по-германски у отца Гофрида, на чьем муле ехала, но по мере приближения к городу учеба шла все хуже. Наконец, чтобы не опозориться окончательно, она оставила это занятие и с облегчением перешла на благородный греческий:

— И это называется Рим?

— Это, — отвечал Гофрид с покорностью истинного святого, — это Рим. Да.

— Но здесь же одни развалины. А это что же? Никогда не видела бобовых полей среди города.

— Константинополь совсем не такой, — согласился Гофрид.

Она подозревала, что он посмеивается над ней. Но лицо его было, как всегда, спокойно, он смотрел своими ясными синими глазами то на нее, то на печальные развалины. Местность, по которой они ехали, древняя римская кампанья, была покрыта зеленью, но это была болотная зелень, дышавшая лихорадкой.

— Где же былая слава? — сказала Аспасия. Она чувствовала себя обманутой.

Гофрид принялся отгонять мух, кружившихся над мулом, как он делал всегда, когда был не расположен спорить.

— Подожди, — только и сказал он, — и ты увидишь.

Аспасия вздохнула. Город потихоньку приближался. Вскоре она увидела развевающиеся флаги и пеструю толпу. Перед ними были ворота. В ответ на ее вопрос Гофрид объяснил, что это не Латеранские ворота. Те находятся дальше на восток. Эти назывались Порта Латина. Феофано пронесут через них и дальше по всему городу до папского дворца.

Когда они подъехали ближе, Аспасия подумала, что надо бы открыть занавеси, защищавшие Феофано от пыли, мух и любопытных взглядов. Но в носилках не было и признака движения, никто не подглядывал в щелочку. Аспасия виновато опустила глаза. Она должна была бы быть сейчас там, чтобы поддержать Феофано. Но в носилках было тесно и троим, а небо было высоким и чистым, воздух, хотя и пах болотом, был свежее, чем в душных носилках. Аспасия подогнала своего мула поближе, скромно прикрыла лицо вуалью. Сопровождавшие их всадники выпрямились в седлах, на суровых лицах чужеземных солдат читалось волнение. Казалось, они готовятся к бою. Стена и ворота были увешаны багряными, синими и золотыми флажками, люди, разместившиеся на стене и у ворот, конные и пешие, блистали нарядами. Их было там не меньше тысячи, и все они разразились приветственными криками, когда маленький отряд делал последние шаги по такой долгой дороге. Несколько человек двинулись навстречу: монахи в черном, священники в зеленых, белых, алых, золотых одеждах. Одетый роскошнее всех был в высоком головном уборе, похожем на шлем, и ехал на белоснежном муле.

Гофрид перекрестился.

— Его святейшество, — сказал он почтительно. — Сам папа Иоанн.

Аспасия не испытывала особого благоговения. Эти римские епископы считали себя главными среди князей церкви. Но в Константинополе на это смотрели иначе. Конечно, Иоанн — большая фигура в церкви, но патриарх Василий равен ему; император Иоанн — тоже. А Аспасия была Багрянородной.

Даже во всем своем блеске папа Иоанн выглядел добродушным стариком. С помощью двух монахов он слез со своего мула и ждал, стоя посреди дороги, пока охранники подъехали к нему, все как один спешились и стали на колени. Так же поступила и Аспасия. Он произнес слова благословения на звучной латыни и сотворил над всеми крестное знамение. Затем он подошел к носилкам.

Стоявший ближе всех охранник догадался откинуть занавес. Феофано сидела, опустив вуаль, служанки прятались за ее спиной. Она была похожа на икону. Она склонила голову под благословение папы. Он улыбнулся ей и сказал на довольно правильном греческом:

— Приветствуем тебя в Риме, дочь моя. Пусть Бог подарит тебе долгие годы среди нас.

Феофано что-то пробормотала в ответ. Папа отошел. Охранники снова двинулись вперед, уже пешком, ведя коней в поводу.

Теперь, когда Бог сказал свое слово, могли бы показаться и цари земные. Аспасия знала, что оба Оттона, отец и сын, где-то здесь, в ревущей толпе чужеземцев, и, конечно, это их знамя, с драконом франкского короля Карла, прозванного Великим, а на верху древка — золотой орел, наподобие орла римских легионов. Но людей было слишком много, слишком сверкали на солнце их одежды. Она заморгала, ослепленная блеском.

Вот они. Мужчина на рыжем коне, юноша — на сером. Оба в коронах. Оба в роскошных пурпурных мантиях поверх белых туник. Мужчина ехал на пару шагов впереди. Все линии его тела были четки и резки, он напоминал меч. Его коротко подстриженная борода, белокурая в молодости, теперь была тронута сединой. Глубокие морщины бороздили лицо; глаза запали. Но, золотые, как у сокола, они смотрели пристально и остро, охватывая все вокруг одним быстрым взглядом.

У сына были такие же соломенные волосы, и лицо было похоже по очертаниям — узкое, с худыми щеками и тяжелым подбородком. Но цвет глаз был другой, серо-зеленый, и выражение не было таким жестким. Он выглядел угрюмым, хотя видно было, что он таков не всегда. Он был еще очень молод.

Шестнадцать, говорили они. На щеках его пробивался первый пушок. Когда он слез с коня, то оказался стройным и невысоким для саксонца, меньше своего отца. Голос у него был низким и приятным, хотя произносил он невыразительные слова официального приветствия. Феофано ответила ему на такой же правильной латыни. Он, казалось, удивился. Неужели он думал, что она знает только греческий?

Он удивился бы еще больше, если бы узнал, что она изучает и германский. Однако он и без этого потерял свою угрюмость. Когда мрачная гримаса не портила его лицо, он выглядел симпатичным.

Западные люди, казалось, были полны решимости продемонстрировать, что они умеют соблюдать церемонии не хуже византийцев. Пока они двигались через город, все больше и больше людей присоединялось к процессии. Впереди был папа Иоанн с целой свитой священников. Оба Оттона, старший и младший, сопровождали с двух сторон носилки Феофано. Охрана, разросшаяся до размеров целой армии, заключала процессию спереди и сзади.

Вроде бы все было сделано, чтобы показать, как приветствует их Рим. На улицах стеной стояли люди. Некоторые выкрикивали приветствия. Другие отпускали колкости. Большинство же просто стояли и смотрели молча. Своим видом они, казалось, говорили, что это не их империя и не их императоры. Пусть германцы выкликают, что хотят. Рим не будет так унижаться.

Аспасия услыхала, как один из охранников проворчал: «Варвары». Она чуть не рассмеялась.

— Нет, — возразил другой. — Сегодня они на удивление цивилизованны. Даже ничем не кидаются.

Охранник сплюнул. Аспасия не знала, как перевести его слова на греческий, но он и так был достаточно выразителен. Другой ухмыльнулся и поехал вперед, не снимая, однако, руки с меча.

Когда германский император находился в Риме, двор его располагался в Латеранском дворце. Говорили, что так удобнее. Все знали, что папа — ставленник Оттона.

— Лучше уж Оттона, чем Романовой шлюхи, — сказал кто-то рядом с Аспасией.

— Эх, — вздохнул другой, вспоминая, как показалось Аспасии, с удовольствием, — скучно стало с тех пор, как Марозия и старая Феодора получили, что заслужили.

— Поделом получили, я уверен. Хоть этот папа туповат и германцы вертят им как хотят, надо сказать правду: он не содержит своих любовниц в папском дворце.

— Аминь, — сказал другой вполне серьезно.

Аспасия почувствовала себя почти как дома — тот же клубок интриг, то же стремление завоевать милость повелителей церкви и мира. Даже дворец, казалось, соперничал со Священным дворцом. Здесь тоже были огромные бронзовые ворота под образом Христа Вседержителя — Халке; был зал с девятнадцатью ложами, был тронный зал, было множество сверкающих залов и коридоров, комнат, украшенных мозаикой, мраморные полы, порфировые колонны, и повсюду — шелк и золотое шитье драпировок.

Это было похоже на Город и в то же время совершенно чужое. Здесь большие рыжебородые варвары не были наемниками императора, выполняющими дела, которыми гнушается достойный человек. Они были доверенными людьми императора, его вельможами и родственниками. Маленькие смуглые римляне робко крались среди роскошных драпировок и подбирали крохи с императорского стола. Правда, они частенько кусали руку, которая их кормила.

В папском дворце не было предусмотрено места женщинам, если оставить в стороне наклонности предыдущего папы. Поэтому царственным женщинам пришлось расположиться отдельно в высоком роскошном здании, которое все же оказалось, конечно, монастырем.

Аспасия оценила насмешку судьбы. Она не считала, что их обманули, разве только если императрица Аделаида тоже была жертвой этого обмана.

Императрица приняла их, когда они, наконец, добрались до своего пристанища, чтобы отдохнуть и помыться перед торжественным приемом по случаю прибытия. Она выглядела удивительно молодой для матери взрослого сына; а ведь она была уже вдовой, когда вышла за Оттона, поднявшись до королевы Ломбардии, до королевы Германии и императрицы Запада. Аспасия увидела, от кого младший Оттон унаследовал свои широко распахнутые серо-зеленые глаза. Но не небольшой рост. Аделаида была настоящей варварской женщиной. Как башня, она возвышалась над Феофано, которая тоже не была мала ростом. «Юнона во плоти, — подумала Аспасия, — и по нраву тоже».

Когда были произнесены слова обычных приветствий, императрица оглядела Феофано, как командир новобранца. Никто не двигался, никто не решался заговорить. Наконец она произнесла свой вердикт:

— Не совершенство, но лучше, чем я думала. Полагаю, ты похожа па свою мать?

Феофано не поднимала глаз, голос ее звучал нежно и тихо:

— Если угодно вашему величеству, мне всегда говорили, что я похожа на своего отца.

— На Романа?

Аспасия замерла. Как она сыграла — эта приподнятая бровь, эта неуверенная улыбка. Она осмелилась намекнуть, что Феофано не дочь своего отца, не дочь царственного брата Аспасии, что она незаконнорожденная. Это было тяжелейшее оскорбление, оскорбление, достойное смерти, если бы они не были царственными византийками, а были простыми германками.

Феофано и бровью не повела.

— На Романа, ваше величество. Я, к сожалению, не Багрянородная: я не дочь царствовавшего императора. Я — дитя его юности, когда он еще был полководцем у своего отца, моего деда, самодержца Константина.

— Ах, вот как, — произнесла Аделаида без всякого выражения. Если она и была смущена перечислением царственных имен, то виду не показала.

— Сколько тебе лет?

Конечно, она знала это с точностью до дня. Феофано ответила сладким голосом:

— Мне почти восемнадцать, ваше величество.

— Старше моего Оттона, — заметила Аделаида. — Может быть, ты подойдешь ему, а, может быть, и нет. Посмотрим. — Она повернулась. — Идите за мной.

Аспасия сказала себе, что этого следовало ожидать. Императрица, имеющая взрослого сына, должна решать двойную задачу: удерживать власть, пока жив ее муж, и сохранять власть над сыном. Конечно, она будет пристально присматриваться к незнакомке, предназначенной заменить ее. Феофано это прекрасно поняла. Она стала безупречно мягкой, обходительной, терпеливой. Аспасия могла гордиться ею.

Но Аспасия, которая не собиралась быть королевой, вовсе не должна была сдерживать себя, как королева. Она невзлюбила императрицу Аделаиду так же искренне, как императрица — Феофано. Никакой логики в этом не было. Императрица, казалось, не замечала Аспасию. Феба не говорила ни по-германски, ни по-латыни, а Елена вообще не разговаривала; и некому было сказать Аделаиде, что у нее есть враг, и рассказать, кто этот враг. Она была лишь Маленькой смуглой женщиной, тенью в тени царевны.

Такое положение устраивало Аспасию. Феофано была занята изучением нравов страны, которой ей предстояло править. И, что еще более важно, нрава человека, за которого она собиралась выйти замуж.

Они снова встретились на пиру, обменялись любезностями и кубками, но побеседовать в непринужденной обстановке у них не было возможности. Оттон, впервые увидев ее без вуали, был приятно поражен. Феофано никак не выказывала своих мыслей.

Они хорошо смотрелись рядом. Они были почти одного роста; он был шире в плечах, чем казалось под мантией. Высоким он не будет, но он был достаточно крепок.

Так говорила Аспасия, когда они, наконец, остались вдвоем, она и Феофано, в комнате, похожей на келью; служанки уже крепко спали. Аспасия медленно расчесывала волосы Феофано, чтобы протянуть время. Понемногу напряжение оставляло Феофано. Аспасия с неудовольствием отметила, что напряжения было слишком много.

Феофано вздохнула:

— Он такой юный, — протянула она.

— Он повзрослеет, — сказала Аспасия.

— Я знаю, — нетерпеливо бросила Феофано. — На лице у него пятна, но это тоже пройдет. Вообще-то он недурен собой. Но я имела в виду не это. Посмотри на его отца.

— Его отцу шестьдесят лет.

— Его отец император. А он ребенок. Он хочет быть королем. Но он не представляет себе, что надо делать. Он такой неопытный.

— В шестнадцать лет его отец, наверное, был таким же. — Аспасии хотелось сгладить ее недовольство. — Он тебе не нравится?

— Нравится… — Феофано подперла кулачком подбородок. — Он мне нравится. Но достаточно ли, чтобы выйти за него замуж?

— Он лучше, чем то, что достается большинству женщин.

— Или большинству мужчин, — сказала Феофано. — Я думаю, я ему нравлюсь. Он сказал, что я красивая. Он залился краской, как…

— Как мальчишка, — закончила Аспасия. — Дай ему время. Конечно, он бледно выглядит на фоне своего отца. Его отец великий человек; великий король. Подумай, как много лет он формировал себя, как много битв он прошел, как много людей покорил.

— И женщин, — добавила Феофано. Она слегка поежилась. — Хорошо, что мне не за него нужно выходить. Ты видела, что стало с императрицей Аделаидой?

— Видела, — сказала Аспасия сухо.

Феофано бросила на нее короткий взгляд.

— Она должна быть такой. Как железо. Иначе он сломает ее.

Аспасия пожала плечами. Счастливая Феофано, она может быть по-христиански милосердной. Вслух же она сказала:

— Молодой Оттон не сломит тебя. Он будет тебя обожать. И ты будешь королевой, ведь для этого ты и родилась.

— Да, — произнесла Феофано медленно. И добавила, уже решительней: — Да. Конечно, он мне нравится. Он чистый, обходительный, у него приятная внешность. Что поделаешь, если у него такой отец. Если он согласен жениться на мне, мы с ним поладим.

— Это хорошо, — сказала Аспасия, — а то в Константинополь очень далеко возвращаться.

Неожиданно для обеих, Феофано засмеялась. Это был еще детский доверчивый смех. Со временем он станет другим. У Аспасии комок подступил к горлу. Она заплакала без всякой причины, может быть, от усталости, а может быть, просто потому, что все ее чувства долго были словно связаны в тугой узел, а теперь этот узел вдруг стал ослабевать. Она обняла Феофано. После мгновенного замешательства та тоже заключила ее в объятия: не то смеясь, не то плача, но уже вполне уверенная в правильности своего выбора.

8

Феофано оказалась пленницей своего честолюбия. Раз она пожелала стать королевой, у нее, как у всякой королевы, уже не могло быть собственного времени; все ее время было отдано изучению ее будущего королевства и его обычаев и приготовлениям к свадьбе. По мнению Аспасии, удовольствие стать королевой стоило непомерно дорого: Феофано должна была с раннего утра и до позднего вечера находиться в обществе королевы Аделаиды и внимать ее наставлениям.

Аспасия, надежно защищенная своим малопонятным положением, тратила на придворную жизнь лишь столько времени, сколько ей хотелось. Она наслаждалась свободой. Иногда она чувствовала себя виноватой, но Феофано успокаивала ее и просила, чтобы она была рядом только утром и вечером, а остальное время проводила по собственному усмотрению. Чаще всего она просто читала, ожидая возвращения Феофано. Но в расцвете римской весны, когда мир был чисто вымыт дождями, когда солнце дарило землю золотистым теплом и даже болотные испарения, казалось, проникались жалостью к тем глупцам, которые их вдыхали, Аспасия поняла, что сидеть целый день в четырех стенах она просто не в силах. Закутавшись в свои простои плащ, она ходила, куда ей хотелось, и если бы кто-нибудь обратил на нее внимание, он принял бы ее за монахиню, каких было много.

В одну из первых своих прогулок она обнаружила место, о котором, похоже, никто не знал, и решила, что это будет ее уголок. Место это находилось в пределах Латерана; когда-то это был сад, и до сих пор там сохранились полустертые следы далекого прошлого. Там был фонтан, превратившийся в полузаросший бассейн, над которым склонялся обломок статуи, некогда изображавшей нимфу, а в зарослях ежевики таилось чистейшее язычество. Сначала она разглядела голову, изрядно пострадавшую от времени, с копной кудрей, курчавой бородой и рожками на лбу. Чтобы увидеть остальное, пришлось лезть в гущу ежевики. Но она не пожалела об этом: посмотреть было на что. В Греции это существо называли сатиром. Он был богато оснащен тем, чем положено сатиру, и выглядел полным бесстыдником.

Аспасия возблагодарила Провидение за то, что она была женщина ученая, к тому же вдова: она была способна по достоинству оценить искусство древнего язычника, создавшего изваяние лесного Пана. Не покраснев, она рассматривала неприличного бога, приветствовавшего ее в своем царстве. Казалось, он улыбался ей, играя на свирели и радуясь, что Аспасия отдыхает в его владениях. Сад находился недалеко от обители Феофано, и, когда дворец и город ей надоедали, Аспасия легко могла ускользнуть на часок с книгой и куском хлеба в салфетке и незаметно вернуться, прежде чем ее хватятся.

Сегодня отдохнуть в обществе Пана ей нужно было больше, чем когда-либо. Императрица Аделаида решила, что царевна из Византии должна до тонкостей изучить германский и папский протоколы, и не было никакой возможности объяснить ей, что дочь самодержца не нуждается в тщательном натаскивании, что пристало бы девице более низкого происхождения. Понадобилось все терпение Феофано и Аспасии в придачу. Израсходовав свои запасы кротости, Аспасия бежала, прихватив книгу. Только на часок, сказала она себе. Ненадолго. Потом она вернется и будет терпелива как святая.

День выдался на редкость неудачный. Сначала толпа вооруженных варваров преградила дорогу во внешний город, шумно и бестолково оповещая всех встречных и поперечных, что маркграф с неудобопроизносимым именем прибыл из какой-то местности с не менее неудобопроизносимым названием, чтобы почтить свадьбу его королевского высочества своим высоким присутствием. Потом процессия поющих монахов двинулась к базилике по случаю дня какого-то латинского святого, запрудив всю дорогу. Они совсем не обрадовались, когда в их ряды затесалась женщина, к тому же выглядевшая как монашка. Аспасия решила сделать крюк, чтобы обойти их, и совсем потерялась в переплетении похожих один на другой переулков.

Час, который она отвела на прогулку, уже давно прошел, когда она отыскала нужный проулок и вышла к своему зеленому убежищу. Она остановилась перевести дыхание и откинула покрывало, потому что солнце уже припекало. Досада ее угасла. Она была готова смеяться над своим приключением. Пригнув голову, она через арку из виноградных лоз вошла в сад.

Рим отличала странная особенность: люди жили в страшной тесноте, будто не смея ступить на пустые пространства разрушенного города, словно не решаясь коснуться руин великого прошлого, и теснились на небольших обжитых клочках земли. То же было и в крошечном государстве Латеран: хотя в сад часто доносились шум и голоса, никто не посещал его. Но сегодня из сада тоже доносились голоса, и они становились громче и яснее по мере того, как она приближалась. Разговаривали двое мужчин, негромко, но оживленно, как принято на диспутах. Папа Иоанн и император Оттон любили диспуты и часто устраивали их при дворе. Незадолго до приезда Аспасии в Риме прошел диспут, о котором говорили до сих пор: некий юный монах из Галлии или Испании несколькими ловкими доказательствами посрамил лучших мастеров ученых дискуссий Германии.

Голоса звучали уже совсем ясно. День сегодня был такой безумный, что Аспасия не удивилась, обнаружив, что ее приют уже занят. Двое мужчин: один сидел на бортике фонтана, а другой ходил взад и вперед, что-то увлеченно объясняя. Сидевший у фонтана был монахом, и замечательна в нем была только чистота одежды. Он был молод, хотя уже и не мальчик, с обыкновенным, ничем не примечательным лицом; слушая, он иногда согласно кивал или отрицательно покачивал головой, изредка вставляя слово. При этом руки его ловко действовали резаком, обрабатывая какой-то маленький и сложный предмет, который он переворачивал разными сторонами. Аспасия не могла разобрать, что это такое.

Но о его собеседнике никто бы не сказал, что он ничем не примечателен. Напротив, он сразу привлекал внимание. Он был, видимо, старше монаха. Но на вид его возраст определить было трудно: он так легко и стремительно двигался, что казался почти юношей. Однако юноша не мог быть обладателем такой прекрасной черной бороды и такого звучного красивого голоса. Он не был монахом, это уж точно, ведь он даже не был христианином. От загнутых носов туфель до белоснежного тюрбана, украшавшего его голову, это был чистокровный сын Пророка. Его латынь явно взросла на аравийской почве. На лице его красовался самый благородный нос, который когда-либо явила миру Аравия. Его длинные восточные развевающиеся одежды свистели, когда он резко поворачивался к собеседнику, будто ставил окончательную точку.

Монах отложил свою работу и захлопал в ладоши:

— Молодец, Исмаил! Это верно!

— Значит, ты уступаешь в этом положении? — спросил неверный.

— Я восхищен твоими доказательствами, — отвечал монах. — Что же касается до положения, то оно абсолютно неоспоримо.

— Но я же только что его оспорил, — нахмурился неверный.

— Ну, конечно, — сказал монах со смехом. Он протянул ему свою поделку. — Погляди, что ты скажешь об этом. Думаю, если сделать его побольше, с его помощью можно обучать астрономии. Видишь, я отмечу планеты так, вот так и так, потом поверну эту часть вот сюда, а здесь передвину вот это, и тогда распоследний тупица, даже герцогский сын, поймет, как движутся планеты.

Неверный нахмурился еще сильнее, но внезапно его морщины разгладились, и он рассмеялся. Это было великолепно — неожиданно и ослепительно, как солнце в полночь.

— О Аллах! Что дало мне все величие моего разума? Только ухмылки одного неверного-собаки, вырезающего бесконечные игрушки!

Монах радостно улыбался.

— Но эта действует. Посмотри, Исмаил. Разве тебе не интересно узнать, где Венера, когда Марс в своем доме?

— Я могу узнать это, посмотрев ночью на небо.

Но мусульманин взял поделку в руки и сел на траву возле монаха — тюрбан рядом со свежевыбритой тонзурой, — и стал проверять, как действует то, в чем Аспасия узнала небесный глобус.

В этом-то она разбиралась. Не задумываясь, она вышла из укрытия и встала над ними.

— Можно и мне посмотреть? — сказала она.

Мусульманин вскочил бесшумно, как кот. Монах поднял ясные глаза неопределенного цвета и смотрел на нее с несокрушимым спокойствием. Казалось, он знает, кто она. Она его вовсе не знала, но в Риме было так много монахов, а этот был так же непримечателен с виду, как замечателен своим мастерством. Он вынул глобус из пальцев мусульманина и подал ей.

Это была отличная работа, чуть больше ее сложенных в горсть ладоней, все части ее были вырезаны с поразительной точностью. Она наклонила кольцо, предназначенное для Венеры, и закрутила его.

— Она должна возвращаться сюда, — сказала она, указывая пальцем место.

— Должна, — согласился монах. — Так и будет, когда я все сделаю.

По-видимому, он был рад поговорить с понимающим человеком. Мусульманин же не то чтобы совсем повернулся к ней спиной, но выражение его лица было достаточно красноречиво. Почти так же смотрели на нее и монахи у базилики.

Ну и нервы, подумала она. Вторгнуться туда, где царила ее вера, да еще осмеливаться с возмущением отводить от нее глаза! Немного сердясь, что он вообще оказался здесь, она сказала, что думала:

— Я слышала, что в исламском мире женщины занимают место не такое низкое, как блохи, но и не такое высокое, как верблюды.

Монах расхохотался. Глаза мусульманина метнули молнию. В нее, а не в землю у ее ног. Глаза тоже были великолепны. Она ему это и сказала.

Лицо его было смуглым, но было ясно видно, как к нему прихлынула кровь. Казалось, он лишился дара речи.

— Разве достойные сыны Пророка не могут разговаривать с женщинами? — съязвила она.

— А достойные дочери пророка Исы, — спросил он прямо у нее над ухом, — могут разговаривать с мужчинами, которые не приходятся им родственниками?

— В своей стране они могут поступать так, как им хочется.

— Вот как, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Значит, это провинция вашего византийского императора?

Она замерла от изумления.

— Откуда ты меня знаешь?

Он не соизволил ответить. Ответил монах:

— Твоя латынь безупречна, госпожа, но акцент можно узнать без ошибки. Особенно если такой слух, как у Исмаила. Я говорю ему, что он напрасно тратит время на Галена и Гиппократа. Ему бы стоило заняться более благородными искусствами.

— А что же благородней искусства медицины? — пожелала узнать Аспасия.

— Богословие, — ответил монах. — Но я имел в виду музыку. Ты бы слышала, как он поет. Он ни за что не будет этого делать, если его не заставить угрозами. Он говорит, что пение — это большая вольность.

— Если это не гимны, — сказала Аспасия.

— В исламе нет гимнов. — Голос Исмаила звучал холодно. — Только священный Коран.

— Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Его, — произнесла она по-арабски.

Он смотрел на нее с изумлением.

— У меня очень плохое произношение? — спросила она.

Он был растерян.

— Я слышал… и похуже, — сказал он без теплоты, но и не так холодно, как прежде. — Где же ты изучала арабский?

— В Константинополе, — ответила она. Воспоминания нахлынули и чуть не захлестнули ее. Она удержала их в берегах усилием воли. — Я знаю, что владею им плохо, но мне, в общем-то, не у кого было учиться. Только по книгам.

Он промолчал.

— Как же случилось, что мусульманин оказался при дворе римского папы? — поинтересовалась она.

— Добрался, как все: на корабле, верхом, пешком.

Он не склонен был ничего добавить к сказанному. Монах пояснил:

— Исмаил — мавр, он из Кордовы. Мы познакомились в Биче, это христианский город около Барселоны. Он желал посмотреть другие страны. И поехал с нами, когда мы направлялись к святому отцу. Он вылечил святого отца от дизентерии, а императора — от болезни глаз. Может быть, ты тоже страдаешь от какой-нибудь болезни? Он мог бы тебя вылечить.

— Можешь ли ты исцелить сердечную тоску? — спросила Аспасия против своей воли.

— Для этого, — отвечал мавр, — нет лекарства, кроме времени.

Она прикусила свой болтливый язык. Это было больно и разозлило ее так же, как она разозлила этого неверного. Она вздернула подбородок.

— Мое имя Феофано, — сказала она, — но меня называют Аспасией.

— Но… — начал мавр.

Монах ничего не сказал.

— Да, — сказала Аспасия. — Всех нас в Городе зовут Феофано; это самое любимое имя. Та Феофано, которую ты знаешь, — царевна, моя госпожа.

— Я видел тебя с ней, — сказал монах. — Меня зовут Герберт, я из Ориньяка в Галлии. Я служу его святейшеству, а с недавних пор его величеству.

Аспасия прищурилась.

— Так это о тебе так много говорят «Маленький златоуст»!

— Не так уж и мал, — сказал он, вытянувшись во весь рост. Ростом он был невелик, но все же выше, чем она. — А что касается языка, то я не сказал бы, что он золотой, но при случае двигается быстро. Было бы полезно еще немного поточить его на логике. Ты случайно не разбираешься в логике?

Он сказал это так вкрадчиво, с такими просительно распахнутыми глазами, что она с трудом удержалась от смеха.

— Нет, в этом деле я тоже только ученица. Меня увлекает грамматика и завлекают новые слова.

— Я всегда интересуюсь новым, — сказал он, — Исмаил мог бы многому научить меня, но не хочет. Он говорит, что он плохой учитель. Это не так. Он просто забывает, что взялся обучать. Он перестает объяснять и продолжает заниматься своим делом, но если ученик не глуп, он учится, наблюдая, что делает замечательный мастер.

— Если, конечно, он знает, чему хочет обучаться, — сказал Исмаил с иронией. Он поднялся с изяществом человека, выросшего в стране, не знающей стульев, и поклонился обоим:

— Если мой брат простит меня, если госпожа позволит, я должен покинуть вас. Меня ждут там, куда не следует опаздывать.

Герберт сказал что-то приличествующее случаю. Аспасия не нашлась, что ответить. Мавр удалился с достоинством, и его уход не совсем походил на бегство.

— Бедный Исмаил, — сказал Герберт. — Он не знает, как вести себя с христианскими женщинами.

— Однако он неплохо выходит из положения, — заметила Аспасия.

Герберт улыбнулся.

— Однако ты совсем сбила его с толку. Ты его так удивила, что он говорил то, что думал. Для мавра это невероятно.

— Надеюсь, он переживет этот позор, — сказала она.

— Скорее всего, — сказал Герберт. — Я должен покаяться. Мне ваш разговор доставил удовольствие сверх всякой меры.

— Я заметила. — Аспасия встала, возможно, не так грациозно, как Исмаил. — Мне уже давно пора быть в другом месте. Ты часто приходишь сюда?

— Впервые за долгое время, — ответил Герберт. — Можно бы чаще, если бы было с кем поговорить о чем-нибудь интересном.

— Может быть, так и будет, — сказала Аспасия.

Уходя, она оглянулась. Герберт сидел на том же месте с резцом в руке, усердно совершенствуя свой глобус.

9

После знакомства с Гербертом Аспасия видела его почти каждый день то ожидающим папу или императора, то поющим в часовне. Пару раз она встретила его в саду, и они побеседовали на глазах языческого божка, выглядывавшего из кустов. Но мавра она видела только однажды, мельком, быстро удаляющимся. Казалось бы, какое ей дело до дерзкого мусульманина, но он, вопреки всему, тревожил ее мысли. И это было странно.

Она до сих пор иногда просыпалась в слезах, явственно чувствуя себя на сносях и зная, что Деметрий сейчас исчезнет за той дверью. Она знала во сне, что это сон, и все равно пыталась удержать его. Вскоре после встречи в саду ей опять приснился этот сон. Как всегда в этом сне, она безнадежно тянула к нему руки. Он взглянул на нее, но это было чужое лицо. Смуглое, тонкое, горбоносое, с густой черной бородой. Она закричала — от ужаса или от неожиданности, она не знала. Прибежала Феофано и стала успокаивать ее. Прежде Аспасия не любила, когда ее утешают, и быстро брала себя в руки. Сейчас она никак не могла остановить слезы. Она плакала, пока не заснула снова. Благодарение Богу, это был сон без сновидений.

Утром она злилась на себя, как будто была виновата. Феофано ничего не говорила ей, словно о чем-то догадалась. Аспасии больше не снился Деметрий. Но она не могла перестать думать о презренном мусульманине. Она думала о нем с восхищением.

Она пыталась уговорить себя. Разве она не видела арабских врачей в Константинополе? Один из них, Абд аль-Рахим, некоторое время обучал ее арабскому языку и медицине. Он был евнухом, а этот — со всей очевидностью, нет. Вот, собственно, и вся разница!

Со стыдом ей пришлось признаться себе, что разница была, может быть, не в них, а в ней. Абд аль-Рахим был для нее учителем и в общем-то случайным знакомым, и ей никогда не пришло бы в голову интересоваться, что он о ней думает. А этот… он захватил все ее мысли. Она беспрерывно думала о нем. Она хотела видеть его. Она хотела доказать ему, что он не смеет не уважать ее. Он не смеет думать, что она просто какое-то недостойное его внимания существо женского пола. Как одержимая, она вела с ним воображаемые беседы и доказывала ему, что заслуживает уважительного отношения. Чем он так уязвил ее?

Она не спрашивала о нем Герберта. Герберт иногда упоминал о нем, но очень редко. У него было много других тем для разговора. Его занимала, как, впрочем, и всех, предстоящая свадьба. Папа и император, годы учения в Галлии, Испании и Риме, аббатство в Ориньяке, многочисленные друзья, которых он приобретал везде, где ему ни приходилось бывать. У него был просто талант к дружбе. Вот и сейчас он приобрел нового друга — монаха из Реймса. К тому же он оказался логиком, которого давно искал жаждущий знаний Герберт. Этот Жеранн заведовал архиепископской школой при Реймском соборе. В Галлии можно было учиться только при соборах и аббатствах; других учебных заведений не было в этой варварской стране. Жеранн звал Герберта с собой в Реймс, чтобы преподавать математику в обмен на получение знаний по логике.

— Не скажу, чтобы он был особенно сообразителен в науке чисел, но он хочет пополнить свое образование, а я — свое. Когда я увижу, что мой принц женился на своей царевне, я отправлюсь в Реймс. Святой отец отпускает меня, и император разрешил ехать.

Он был так счастлив, что казался красивым. Аспасия была рада за него. Свое огорчение по поводу предстоящей разлуки она скрыла. У нее не было таланта Герберта легко завязывать дружбу. Она была не очень доверчива и откровенна, но если уже с кем-то дружила, то готова была отдать своему другу все. Она могла пересчитать их по пальцам: Феофано. Лиутпранд и теперь — Герберт. Что делать, если у нее не было этого дара! Но когда друзья ее покидали, как это всегда случается, и уходили, кто в Реймс, кто в могилу, она не могла легко с этим смириться.

Надо научиться. Надо научиться смиряться с этим, может быть, тогда она сумеет смириться со своей судьбой: со смертью Деметрия, гибелью ребенка, бесплодием, безнадежностью. У нее ведь есть Феофано, и она будет у нее всегда. Феофано ей это обещала, а она умеет держать слово.

До Пасхи оставалась неделя, но лил беспрерывный дождь. Такая погода была совсем не обычна для римского апреля, и казалось, что зима заблудилась и вернулась не в свое время. Люди держались поближе к жаровням, а те, у кого в доме была такая благодать, как паровое отопление, снова пустили его в ход.

Монастырь, где жили приехавшие женщины, был построен так давно, что в нем было водяное отопление, но монахини им не пользовались. Как-никак это было языческое удобство, и христианкам не пристало ублажать себя языческим комфортом. Гостьям выдали жаровни, но они не могли победить промозглую сырость.

— Прямо как дома, — сказала Аспасия, стуча зубами и пытаясь раздуть затухавшие угли. Хотя по дороге в папский дворец и обратно их прикрывали от дождя балдахином, это помогло мало. От этого косого дождя с порывистым ветром могли защитить только стены. Они вернулись продрогшие и промокшие до костей.

Феофано долго не могла унять дрожь. Служанки сняли с нее насквозь пропитанные водой шелка, переодели в теплое шерстяное платье, распустили влажные волосы. Аспасия, занятая разведением огня, бросала на нее тревожные взгляды. Похоже, ей весь день нездоровилось: она была бледнее обычного и какая-то слишком тихая.

Аспасия не стала спрашивать, не заболела ли она. Конечно, Феофано никогда бы не призналась. Когда угли, наконец, разгорелись и стали распространять тепло, Аспасия придвинула стул поближе к жаровне и заставила Феофано сесть на него. Феофано даже не пыталась возражать. Аспасия положила ладонь на ее лоб. Лоб горел, как в огне, а она вся дрожала.

Даже за то недолгое время, что она провела в Риме, Аспасия поняла, что такое римская лихорадка. Она рождалась в болотах. Римляне или умирали от нее в детстве, или упрямо доживали до старости. Приезжие просто умирали. Германцы мрачно шутили, что, если на них и не свалятся обломки древних римских стен, то уж лихорадка точно свалит с ног.

Аспасия не позволила себе поддаться панике. Свадьба должна была состояться в первое воскресенье после Пасхи. Этот брак значил очень много для обеих сторон, и для Запада, и для Востока. Феофано должна быть здоровой и полной сил в этот день. Она должна подарить своему неопытному юному королю наследников, которые ему так нужны.

Аспасия закутала Феофано в одеяла, Феба уговаривала ее выпить вина с медом. Та капризничала и упрямо отказывалась. Аспасия решительно вышла.

Брат Герберт устроился удобно: комната у него была маленькая, жаровня большая, и было почти тепло. При свете лампы он писал письма для императора. Он не выказал неудовольствия тем, что Аспасия отвлекла его, хотя бывшие в комнате два монаха и писец из папской канцелярии тоже смотрели на нее неприязненно. Она не обращала на них внимания.

— Можешь ты мне срочно найти мавра? — спросила она.

Герберт удивленно поднял брови, но, как она и надеялась, был слишком умен, чтобы задавать лишние вопросы. Он моментально отложил перо, закрыл чернильницу, убрал бумаги со стола. Он спросил ее, когда они уже поспешно шли по коридору:

— Твоя госпожа?

— Лихорадка, — ответила Аспасия.

Герберт ускорил шаг.

Где они разыскали мавра и что было после того, как они его нашли, Аспасия позже никак не могла вспомнить. Казалось, прошла целая вечность, но, когда они шли в монастырь, небо оставалось таким же тусклым и серым.

С сестрой-привратницей чуть не вышла заминка. Она бы, пожалуй, и пустила монаха, но Герберт уже откланялся и поспешил вернуться в свою теплую комнатку к императорским письмам. Но мавр в тюрбане, трясущийся от холода почти так же, как Феофано, поверг сестру-привратницу в полное недоумение. Аспасия развеяла его просто: она остановилась в воротах и придержала створку, пока он не прошел. Она не слышала увещеваний сестры-привратницы.

Мавр молча следовал за Аспасией. Потом она призадумается, приходилось ли ему когда-нибудь бывать в монастыре, тем более в женском. Сейчас она стремилась как можно скорее показать ему Феофано.

Там уже был какой-то врач, по виду смахивавший на мясника. Царевна лежала в постели, ужасающе бледная и слабая. Врач стоял в стороне, в слабо освещенном углу, и бормотал что-то невнятное по-итальянски. Аспасия не понимала, что он здесь делает.

Мавр, стремительно войдя вслед за ней, окинул комнату быстрым взглядом. Он ничего не сказал, но ноздри его раздулись. Он был как конь перед скачками, нервный и быстрый, целиком сосредоточенный на своей цели.

Он выставил итальянца так ловко, что тот даже не понял, как оказался за порогом, и дверь закрылась у него перед носом. Елена вышла с ним. Обычное для нее молчание стало вполне убедительным доводом, и вскоре итальянское бормотание затихло где-то у выхода.

Мавр склонился над Феофано. Мягкость его голоса удивила Аспасию, он говорил по-гречески прекрасно, может быть, немного слишком правильно. Он представился Феофано. Оказывается, он был врачом императора. Аспасия не задумывалась, кто он и кому из владык Рима служит, если вообще служит кому-нибудь. Ей было важно, что он из Кордовы и, значит, дело свое знает.

Через мгновение рука Феофано доверчиво сжимала его руку, глаза смотрели в его глаза, и она верила ему так, как никогда бы не поверила незнакомцу. Его взгляд стал теплым и удивительно добрым. Это был как будто совсем другой человек.

Помощника у него не было. Позже можно будет спросить почему. Аспасия вдруг обнаружила, что подает ему из ящика с лекарствами то, что он приказывает. Казалось, он воспринимал ее только как лишнюю пару рук. Это хорошие руки, подумала она. Хорошо выученные. Они знали, что ему нужно, иногда даже раньше, чем он спрашивал. Он воспринимал это как должное и ни словом, ни взглядом не выражал своего одобрения.

Он мог исцелить Феофано. Он осмотрел ее, назвал ей ее болезнь и сказал, улыбаясь:

— Я знаю это дьявольское порождение, и оно знает меня. Мое лекарство заставит его бежать, стеная, назад к своему хозяину. Оно горькое, но я смешаю его с медом и разбавлю вином. Теперь выпей, и попроси твоего ангела-хранителя помочь тебе.

Феофано выпила доверчиво, как ребенок. Она даже слабо улыбнулась — она, которая так недавно хныкала от малейшей боли или жара. Мавр проверил, хорошо ли она укрыта, и почтительно, как восточной царице, поклонился.

— Я снова приду утром, — сказал он, — с позволения госпожи. Если на то воля Господа, лихорадка пройдет. Это ведь уже не первый день, насколько я вижу?

Феофано покачала головой. Веки ее уже отяжелели, но она протянула руку и удержала его.

— Приходит и уходит, — сказала она медленно, как будто подыскивая слова. — Не беспокойтесь… Не надо волновать людей…

— Но, — сказал мавр, — если люди волнуются, они зовут меня. — Он осторожно опустил ее руку на покрывало. — Спи спокойно, моя госпожа, и выздоравливай.

Феофано кивнула. Она еще что-то хотела сказать, но сон одолел ее.

Аспасия сосредоточенно расставляла флаконы и пузырьки по местам в ящике. Она чувствовала, что мавр наблюдает за ней, что он хочет отобрать у нее ящик и сделать все сам. Но он стоял молча. Он был очень аккуратным: каждое гнездо в ящике было подписано по-арабски, а на бутылочках и пузырьках были соответствующие ярлыки.

Последняя бутылочка заняла предназначенное для нее место. Аспасия не стала закрывать крышку. Он еще должен уложить инструменты. Она подала ему ящик.

Он взял его с удивившей ее вежливостью. Однако голос его прозвучал резко:

— То лекарство, что я дал ей, дай ей в полночь, три капли, не больше, в ложке меда, смешанного с вином. Я навещу ее утром. Если она проснется и будет чувствовать себя нехорошо, разотри ей грудь и шею этим бальзамом и закутай в мягкую ткань. Дай ей понюхать бальзам, если захочет. Ей станет легче.

Аспасия наклонила голову.

Он уложил в ящик последний инструмент и запер его с легким щелчком.

— Она выздоровеет? — спросила Аспасия помимо своей воли: это страх за Феофано управлял ее языком.

Мавр слегка нахмурился, но ответил мягко:

— Как захочет Бог. Она молода, здоровье у нее крепкое, я сделаю все, что в моих силах. Да, я думаю, что она поправится.

— Она должна, — сказала Аспасия. — Она должна быть королевой.

— Как захочет Бог, — повторил мавр.

Снаружи толпились монахини, готовые разразиться упреками, но сдерживавшие себя. Аспасия была счастлива, что среди них не было императрицы Аделаиды. Она послала одну из монахинь за слугой с факелом. Та повиновалась.

Мавр не хотел ждать. Аспасия проводила его к выходу, и он выглянул в черную тьму, шумевшую дождем. Еще не выйдя на улицу, он уже задрожал от холода.

— Я бы предложила тебе наше гостеприимство, — сказала Аспасия. — Если бы ты принял его от христиан.

— А христиане разрешили бы тебе предложить его?

Это была насмешка. Аспасия вскинула голову.

— Если бы я приказала, разрешили бы.

— Нет, госпожа, — ответил он. — У меня есть собственный дом недалеко отсюда.

Должно быть, у нее был удивленный вид. Он слегка приподнял брови.

— Ты что же, думала, что я просто так вырос из земли?

— Я думала, ты живешь во дворце.

— Когда император путешествует, я путешествую с ним. Но здесь у меня свой дом.

Она медленно кивнула.

— Каждому нужен свой собственный дом. Благо, когда его имеешь.

— Конечно, это благо и для римской церкви, и для меня. Святым отцам не очень бы нравилось видеть мусульманина в самом сердце своей веры.

— Почему же сын Пророка из всех мест в мире выбрал это и что он делает здесь?

На мгновение Аспасии показалось, что он сейчас повернется и уйдет, прямо в тьму и дождь. Но он ответил:

— Я лечу там, где нуждаются в лечении.

— Но и в Кордове наверняка нуждаются в лечении.

Лицо его ничего не выражало.

— В Кордове множество врачей. Здесь же тех, кто знает медицинское дело и не шарлатан, очень мало, и их ценят.

— И ты один из таких?

— Да, я. — Он бросил на нее острый взгляд, темный из-под темных бровей. — А ты, госпожа? Ты служанка царевны?

— Она зовет меня другом.

— А родственницей?

— Мы похожи на родственниц?

— Лицом нет, — сказал он, — но в остальном — очень. Кажется, ее мало волнует, что по рождению ты выше, чем она.

— Откуда… — Аспасия сжала губы.

Он услышал. Едва заметно улыбнулся.

— Разве это тайна?

— Нет, — ответила Аспасия. — Да. Я не хотела бы… Как ты узнал?

— В тебе что-то есть. Стоит тебе поднять бровь — и весь мир готов повиноваться.

— Не может быть!

Он засмеялся, чем изумил ее до потери речи.

— Ты делаешь это и сейчас, — сказал он, — моя госпожа Феофано Багрянородная.

Пока она собиралась с мыслями, пришел мрачный слуга с факелом, и мавр ушел.

Она ненавидела его. Она презирала его. Но никакими силами она не могла бы выбросить его из памяти.

10

Стараниями врача из Кордовы Феофано быстро выздоравливала. К утру лихорадка прошла, а еще через день она уже встала с постели и готовилась присутствовать на пасхальной службе.

Мавр не был этим особенно доволен, но даже его авторитет был ничтожен перед интересами империи. Он просил у Феофано разрешения остаться при ней еще день или два — «задержаться», как сказала Феофано. Она сделала больше: она попросила императора назначить его своим личным врачом. Император, потеплевший от вина и от улыбки Феофано, удовлетворил ее просьбу.

— Теперь ты можешь задерживаться сколько угодно, — сказала она мавру, вернувшись из дворца.

Казалось, тот не удивился:

— Может быть, теперь ваше высочество послушается моего совета, примет лекарство и пойдет спать?

Она пошла, но едва ли из послушания: было уже поздно, и до утра ей нечего было делать. Она проглотила лекарство, даже не поморщившись; она улыбалась. Он не смог не улыбнуться в ответ.

— Ты будешь королевой великой и грозной, — сказал он ей.

— Я так и собираюсь, — ответила она.

Вечером накануне свадьбы Феофано, наконец, получила возможность остаться в одиночестве. Предполагалось, что она проведет это время в молитве. Она уже исповедалась и отстояла мессу. Она получила последние наставления у императрицы Аделаиды и теперь принадлежала самой себе и Аспасии.

В день Светлого Христова Воскресения дождь перестал лить, но на следующее утро зарядил снова. Только сегодня день наконец прояснился. Заходящее солнце заглядывало в узкие высокие окна монастырской часовни. Монахини, которым предстояло встать до рассвета на заутреню, ушли. Они оставили после себя в часовне глубокий покой, смутный запах ладана и, как казалось, даже отзвук пронизывающе сладостных голосов, возносящихся к небесам.

Аспасия молилась недолго. Она неотрывно следила за Феофано. Сколько же времени они провели вдвоем? Всю жизнь Феофано и большую часть жизни ее, Аспасии. Аспасия могла бы вспомнить ее новорожденной, маленькое красное создание, в котором даже тогда проявлялись истинно царские замашки.

Стоя на коленях на холодном полу, прямая и неподвижная, сложив молитвенно руки и закрыв глаза, она казалась ребенком. Губы ее шевелились. Щеки, не знавшие румян, были бледны, но она не выглядела больной. Только рассеянной и немного испуганной.

Глаза ее открылись. Она села на пятки. Она набрала полную грудь воздуха, медленно выдохнула.

— Завтра, — сказала она, — возврата уже не будет.

— Разве он до сих пор был? — спросила Аспасия.

Феофано устремила взгляд на образ Христа над алтарем.

— Завтра я уже не смогу отступить. Как все будет? Что… — Голос ее прервался. Через мгновение она продолжала: — Ее величество была сегодня очень прямолинейна. Если до сих пор у меня и были сомнения насчет того, чего от меня ожидают, то теперь их уже нет.

Аспасия не сразу поняла, что она имеет в виду. А когда поняла, то едва не рассмеялась:

— Неужели я так плохо учила тебя, что ты не сумеешь угодить ее величеству?

— Ее величеству никто не угодит. Кроме ее сына. Она прямо молится на него. Она сказала мне, что, если я не смогу удовлетворить его, то я не исполню свой долг.

— Ты сможешь, — сказала Аспасия.

Феофано немного нахмурилась.

— Она даже сказала, что девственница не может с самого начала удовлетворить мужчину. Потом она лично удостоверилась, что я девственница, чтобы уже не было сомнений.

Щеки ее залились краской. «Не от стыда, — подумала Аспасия, — от ярости. Что ж, это понятно!»

— Так уж принято, — сказала Аспасия, желая успокоить ее.

— С тобой тоже было так?

Аспасия почувствовала, как лицо ее загорелось.

— Да, и со мной тоже. В конце концов, от этого зависит честь семьи. Целомудрие требуется от каждой женщины царского рода.

— И это было так же унизительно? И его мать тоже смотрела на тебя с ненавистью и надеялась найти в тебе какой-то изъян?

— Его мать, — ответила Аспасия, — сказала мне прямо в глаза, что, хоть я и дочь императора, но недостойна даже завязать ремешки на сандалиях ее сына.

— Мне было сказано то же самое, — призналась Феофано. Она уже не выглядела такой разъяренной. — Аспасия, — продолжала она, — то, что надо будет делать… Что, если… вдруг я не сумею?

«Ох, — подумала Аспасия. — Она об этом. Иногда сначала действительно не получается, и в этом нет ничего хорошего ни для невесты, ни для брака». Она заговорила со всей решительностью, стараясь сделать вид, что беспокоиться не о чем.

— Сможешь, даже если он тебе не по вкусу. Все получится.

— Он мне по вкусу, — быстро сказала Феофано. — Он мне даже нравится. Ты же знаешь.

— Тогда тебе нечего бояться.

— А вдруг я ему не понравлюсь?

— Я видела, какими глазами он смотрит на тебя, — ответила ей Аспасия, — тебе Нечего волноваться.

— Но, — сказала Феофано, — когда мы останемся одни, И уже некуда будет деваться… Он моложе меня. Что, если он не знает, что надо делать?

— Он знает, — уверенно произнесла Аспасия, моля Бога, чтобы это оказалось правдой. Насколько ей было известно, родители держали его в строгости, как девицу. И с виду он казался полуголодным, полуиспуганным. Если бы он уже знал женщин, он мог бы иметь голодный вид, но страха было бы поменьше.

Будь у императора хоть немного здравого смысла, он должен был бы позаботиться о том, чтобы его сын перед свадьбой получил урок у женщины, искусной в плотской любви. Для брачной ночи хватило бы и одной девственницы.

Казалось, уверенность Аспасии успокоила Феофано. Она опустила глаза, как будто продолжая молиться, видимо раздумывая, как задать новый вопрос. Когда она заговорила, голос был еле слышен:

— Это действительно так ужасно, Аспасия?

— Нет, — ответила Аспасия, — ничего ужасного в этом нет. Даже в первый раз. Будет больно, будет немного крови. К этому ты должна быть готова. Но потом это пройдет, и когда ты перестанешь бояться, прекраснее этого нет ничего на свете.

— Правда?

— Да, — сказала Аспасия. Она взглянула на образ Христа над алтарем, на Богородицу рядом с ним, призывая их в свидетели, и торжественно перекрестилась. — Да, ничего на свете. Если между вами будет любовь, взаимное доверие и надежда иметь детей, то для земного человека это как быть в раю.

— Императрица говорила другое, — заметила Феофано.

— Все так говорят. То, что я сказала, это ересь.

— Но ты говорила, что думаешь, — возразила Феофано. — Я верю тебе.

— Мне хотелось бы, чтобы так было у тебя. Видишь ли, это не получается само собой. Все зависит от тебя — это может быть и адом, и раем. Но зачем выбирать страдание, а не радость?

— Говорят, страдания полезны для души.

— Но ведь не душа вынашивает и рожает детей. Если плотская любовь так греховна, как говорят священники, — сказала Аспасия, — зачем Бог вложил в нее столько наслаждения?

— Это происки дьявола, — улыбнулась Феофано. — Так они сказали. — Она была уже готова смеяться. — Лучше я буду еретичкой, как ты.

— Тише, — остановила ее Аспасия. — Будь бесстрашной и радостной. Этого вполне достаточно.

Феофано крепко обняла ее.

— Я буду стараться. Для тебя.

— И для твоего Оттона.

— И для Оттона, — сказала Феофано после секундного колебания. — Я заставлю его полюбить меня. И научусь сама любить его.

— Тогда дети ваши будут сильными и красивыми, и королевство будет процветать.

— Дай Бог, — ответила Феофано.

Бог был милостив к королю германцев и его византийской невесте. Свадебным подарком был день бракосочетания, сиявший весенней красотой, теплый, солнечный, напоенный птичьим щебетанием. Даже недружелюбный циничный Рим, будто забыв на время свои претензии, радостно встречал процессию, осыпая ее цветами.

Они двигались во всем своем блеске. Аспасия, находившаяся в центре процессии, видела вокруг головокружительное мелькание цветов, золота и багряницы, голубого и пурпурного, алого и зеленого, мехов и шелков, изумрудов, рубинов, опалов и бриллиантов. Феофано была в золотой парче, с распущенными, как подобает невесте, длинными золотыми волосами, прикрытыми золотистой вуалью и увенчанными венком из цветов. Она ехала на белоснежной лошади в багряной с золотом попоне, которую вел юноша, одетый в алое и золотое, а впереди и сзади шли юные девы в белоснежных одеждах и пели высокими чистыми голосами.

Аспасия не была девицей, но Феофано пожелала, чтобы она находилась рядом с ней. Теперь она ехала позади Феофано, сменив свое траурное платье на багрянец и золото, как подобает царевне. Она совсем не желала делать вид, будто забыла о своем происхождении. Даже Феофано изумилась, увидев ее.

— Аспасия, — сказала она с искренним восторгом, — ты же красавица.

Ну, положим, не красавица. Хороша собой, с этим она еще могла согласиться. Воплощением красоты была Феофано. Аспасия гордилась ею — самой ей было достаточно быть ее тенью, расправить ее шлейф, когда она садилась на лошадь у ворот монастыря, ехать рядом через развалины и городишки, из которых состоял Рим. Они объехали вокруг Целийского холма, миновали сооружение в виде пустого каменного барабана, которое называлось Колизеем, разрушенный Форум, холмы — Палатин и Капитолий. Они пересекли Тибр возле замка Святого Ангела и, оставив позади стены Рима, въехали в город, где находилась резиденция папы Льва, — Ватикан, где была базилика Святого Петра.

Базилика Святого Иоанна в Латеране была храмом Святого Престола — разумом западного мира, но собор Святого Петра был его сердцем. Здесь был коронован Карл Великий, и здесь он получил титул римского императора. Здесь же был коронован Оттон, а затем — его сын Оттон, и теперь он берет в супруги царевну из Византии, и она станет римской императрицей.

Это был почти настоящий город: город паломников. Они толпились на улицах, стояли плотной стеной на пути следования процессии, заполняли площадь. Императорская гвардия не подпускала их к собору, оцепив подходы к широкой лестнице.

У дверей стояли в ожидании оба императора — отец и сын — так же, как это было у ворот Рима. Рядом находился сам папа со своей свитой.

Оба императора были одеты в пурпур на византийский манер. Аспасии это не очень понравилось. Однако она должна была признать, что выглядели они достойно. Младший Оттон уже не казался таким юным сейчас, когда он на глазах всего мира должен был вести свою невесту к венцу.

Изящно и величественно она сошла с лошади. Аспасия была уже рядом, чтобы поправить ей платье, пригладить волосы и подарить ей улыбку. Феофано улыбнулась в ответ. В ней не было робости; ни тени страха теперь, когда дошло до дела. Горло Аспасии сжалось. Теперь она понимала, почему матери плачут на свадьбах. Это не горе: это гордость и радость, слишком сильные, чтобы вынести их спокойно.

Она взволнованно перевела дыхание и усилием воли удержала слезы. Высокий почтенный человек торжественно выступил вперед и подал руку Феофано: византийский посол представлял ее покойного отца и ее императора, отдавшего ее в супруги королю варваров. В гладких торжественных фразах он передал ее под покровительство папы. Папа, улыбаясь, принял невесту. Он подвел ее к жениху, снял с нее вуаль и благословил ее; он соединил руки супругов.

Вот так просто был заключен этот брак. Все дальнейшее — пышная месса, долгие молитвы, сладостные песнопения, торжественные благословения, слезы умиления — было зрелищем для народа, который надолго запомнил торжество. Феофано прошла все церемонии с тихой серьезностью, чистый голос ее не дрогнул, когда она давала обеты. Оттон казался более взволнованным, но постепенно ее спокойствие передалось ему. В конце голос его звучал совсем уверенно.

Когда все необходимые слова были произнесены, Оттон принял корону из папских рук. Он чуть сощурился, словно ослепленный сверканием драгоценных камней. Феофано стояла на коленях, склонив голову. Корона медленно опускалась на ее голову, и она так же медленно поднимала голову, пока золото короны не слилось с золотом ее волос. Императрица, провозгласил хор. Императрица Рима.

Папа опять соединил их руки и повелел скрепить союз супружеским поцелуем. Лицо Оттона стало пунцовым, но он мужественно приблизился и поцеловал ее очень серьезно. Зато молодые вельможи в этот момент потеряли всякую серьезность. Их радостные приветственные вопли почти заглушили пение хора, и их шумная толпа увлекла короля и новую королеву из собора на яркий солнечный свет, на просторы Рима и мира.

Аспасия увидела варварскую свадьбу во всей красе. Поначалу все пытались выглядеть достойно, но после нескольких тостов угомонить развеселившихся молодых людей было невозможно. Не нужно было в совершенстве знать германский, чтобы понять, какие шутки они отпускают и о чем поют. К тому же каждая новая шутка отражалась румянцем смущения на лице Оттона.

К счастью, у Феофано не было такого таланта к языкам, как у Аспасии. Кроме того, сидя рядом с императрицей Аделаидой, она не могла позволить себе отвлечься: императрица наблюдала за каждым ее движением. Ее поведение было безупречно, манеры безукоризненны; Аспасия об этом не беспокоилась, ведь она сама с раннего детства учила ее, как должна вести себя царица. Феофано тщательно следила, чтобы даже ненароком не коснуться Оттона. Он в свою очередь даже не осмеливался взглянуть на нее. Уши его пылали царственным пурпуром. Однако он еще смеялся некоторым шуткам и даже решился пару раз, пошутить сам.

Пир тянулся бесконечно. Вина лились рекой. «А здоровы пить эти германцы, — подумала Аспасия, — не хуже македонцев». Даже женщины не отставали. Она все время следила, чтобы кубок Феофано был полон, но чтобы воды в нем было больше, чем вина. Жаль, что она не может присмотреть и за Оттоном, но, наверное, его отец понимает всю ответственность момента и сделает это сам.

Она посмотрела в ту сторону и встретилась глазами с императором. Казалось, он не сразу узнал ее, но затем в глазах мелькнул смешливый огонек. Она едва заметно улыбнулась. Уголки его губ дрогнули в ответ. Он тоже видел комическую сторону беспокойства, неожиданно объединившего их. А еще говорят, что у него нет чувства юмора!

Но вот в его глазах исчезла усмешка. Ей даже стало на какой-то миг не по себе. На нее так давно не смотрели. В золотых соколиных глазах был интерес. Он смотрел на нее как на женщину, и женщину привлекательную.

Кто-то заговорил с ним, и он отвернулся. Она не знала, смотрел ли он на нее потом. Или сразу забыл. Она опять сосредоточилась на Феофано.

Новобрачных проводили в спальню весьма торжественно, но, пожалуй, слишком весело. Аспасия с удовольствием разогнала бы молодых шалопаев, которые с восхищением глазели на Феофано, едва прикрытую ночной рубашкой, и норовили сами уложить Оттона к ней в постель. Они бы толклись в спальне и дальше, но сам император приказал им выметаться тем же голосом, каким отдавал команды на поле боя.

Аспасия тоже медлила. Она все-таки беспокоилась, хотя здравый смысл говорил ей, что повода для беспокойства нет. Феофано умная девочка, а силы воли ей не занимать. Неужели она не справится со своим юным мужем и не заставит его почувствовать себя мужчиной? Такого не может быть. Но если она не испытает удовольствия, Аспасия будет огорчена.

Аспасия вышла из папского дворца. Наверное, так здесь бывало во времена папы Иоанна Октавиана: сплошное пьяное веселье. Дважды к ней лезли какие-то разгоряченные вином мужчины. Одного она урезонила словами, другому пришлось наподдать коленом в причинное место. Но он успел разорвать на ней платье. Утром она с этим разберется и потребует компенсации.

Хмурая, сердитая, но без всякого страха, она искала переулок, ведущий к монастырю. На полпути она задержалась. Теплый воздух разнежил ее. Светила полная луна, такая яркая, что хоть читай при ее свете, мириады звезд сияли над ней. Откуда-то доносилось пение. Слова не различались, но мелодия лилась сладостно, как пение соловья.

Она медленно провела рукой по груди. Ворот у платья был разорван, плечо обнажилось, и легкий ветерок ласкал его. Аспасия представила себе Оттона в полумраке спальни: худой, веснушчатый, но достаточно ладный и вполне мужчина.

Путь казался незнакомым, но луна вела ее. Она только раз сбилась с дороги, вернулась и нашла нужный поворот.

Бормотание фонтана в бассейне, и лунный свет, пляшущий в его струях. Языческий Пан играл на беззвучной свирели, и глаза его смеялись, как бы приветствуя ее. Она села у его козлиных ног и подняла лицо к звездам, прекрасно сознавая, что совершает сейчас чистое безумие. Это еще хорошо, если она подхватит обычную простуду, а то ведь бывают лихорадки, ночные демоны или, если Бог отвернется, даже вампиры.

Но ей было все равно. Она пожила достаточно и совсем неплохо. Был муж, которого она любила. Дитя, которое она вырастила, — пусть и не она его родила, — выдано замуж и короновано. И вот теперь она одна-одинешенька, в чужой стране, вдова, бездетная и бесплодная. Неважно, что произойдет с ней теперь.

Быть свободной… И проклятие, и спасение.

Она растянулась на траве, не заботясь, что роса намочит ее платье. Вытянув руки, она глубоко вдыхала запахи травы, росы и звездного света. Умом сознавая, что молодость покидает ее, она никак не хотела поверить в это телом.

Когда в лунном свете показалась чья-то тень, она не удивилась. Лишь перекрестилась на всякий случай. Тень, однако, превратилась в фигуру в блестящем плаще и белом тюрбане.

Тюрбан. Даже теперь она не шевельнулась. Не могла, хотя понимала, что с разорванным лифом и обнаженной грудью, даже если бы захотела, вряд ли выглядела бы более бесстыдно. А вдруг он не заметит ее здесь, в тени языческого Пана?

Он подошел вплотную.

— Есть более действенные способы покончить с собой, — проговорил он.

Луна и наваждение исчезли: луна скрылась за облаком, а ее безрассудство сменилось холодной ясностью. Аспасия села, придерживая рваное платье. Он склонился над ней. Его руки, сильные и теплые, поставили ее на ноги легко, как ребенка. Луна, осмелев, глядела на них из-под своего покрывала. Аспасия увидела, что его брови насупились, а глаза сверкнули.

— Почему ты всегда так мрачно на меня смотришь? — спросила она.

Он взял ее за подбородок, склонив к ней голову. Она качнулась, чуть не теряя сознания от счастья. Но на уме у него были совсем не поцелуи.

— Это не вино, — сказал он, — а что же?

— Лунный свет, — ответила она.

Он сейчас не насмехался над ней. И это было удивительно.

Платье опять соскользнуло с плеча. И она услышала его прерывистое дыхание. Он стремительно снял свой плащ и накинул на нее. Плащ был теплый, пах кардамоном.

— Кто это сделал? — Голос его прозвенел, как сталь.

И она поняла, что ни за что на свете не хотела бы оказаться на месте того, кто вызвал его гнев.

— Неважно, — отвечала она.

— Насилие нельзя оставлять безнаказанным, — медленно проговорил он.

— Естественно, — согласилась она. — Я бы и не простила, сделай он со мной хоть что-нибудь. Но, думаю, ему еще с неделю не захочется ничего эдакого. Я ударила его коленом. Не люблю, когда меня лапают.

Исмаил смотрел на нее с изумлением.

Она засмеялась, помимо воли. Лунный свет переполнял ее, а этот мужчина выглядел сейчас так забавно.

— Ты думаешь, я не могу постоять за себя? — спросила она.

— Нет. — Он снова стал самим собой, непреклонным и надменным. Он развернул ее, едва касаясь, в сторону монастыря. — Если госпожа позволит, я провожу ее до ворот.

— А если не позволит?

— Моя госпожа мне позволит, — сказал он.

Она умерила свой пыл и вдруг почувствовала, что ее льняные и шелковые одежды насквозь промокли от росы, а воздух полон демонов лихорадки. Даже луна завернулась от них в облако.

Аспасия разбиралась в знамениях лучше любого астролога. Она величественно подала ему руку.

— Проводи меня до ворот, — сказала она.

11

Византийский император иногда покидал Город — это случалось обычно во время военных походов, но его сердце всегда оставалось в столице. В мирное время просто переезжали из одного городского дворца в другой, а летом, переплыв Босфор, перебирались в летнюю резиденцию.

У императора германцев не было места, которое можно было бы назвать настоящей столицей. Саксония была его наследственным владением, завоевание Рима расширило империю за пределы Германии, Аахен считался древней столицей Карла Великого. Но и император Карл Великий в свое время постоянно переезжал с места на место. Его двор, его чиновники и вельможи так и жили на сундуках, всегда готовые ехать куда-то. Это было как бы бродячее королевство.

Аспасия частенько обращалась в мыслях к древней истории: наверное, так кочевали дикие племена. Самой варварской чертой германцев она считала эти вечные переезды: они никак не могли окончательно где-то остановиться. Стоило ли удивляться, что римляне не желали признать в этих бродягах настоящих властителей? Они появлялись, чтобы вскоре опять тронуться в путь. А римляне жили на одном месте со времен Ромула. И если им приходилось оставить родные места, они всегда стремились обратно, чтобы их кости были похоронены в римской земле.

Уж конечно, ни римлян, ни византийцев не удивило, когда вскоре после свадьбы юного Оттона его отец приказал всему королевскому двору приготовиться к долгому путешествию. Сначала они проедут по Италии, останавливаясь в разных городах, а потом через Альпы доберутся до Германии. Аспасию примирило с путешествием только то, что это хоть полезно Феофано. Должна же она знать свои владения! Эти варвары любили и людей посмотреть, и себя показать, а главное, они должны были знать своих повелителей, знать, что существует над ними власть.

— А иначе они забудутся, — сказал Герберт, — и начнут бунтовать.

И он, и логик Жеранн путешествовали с императорским двором: путь в Галлию совпадал в значительной своей части с путем королевского двора. Аспасия была ужасно рада их обществу. Ломбардец Гофрид покинет их в Кремоне, и если бы не они, у нее не осталось бы близких людей, кроме Феофано. Но у той теперь есть муж и королевство, которыми надо управлять.

Казалось, все шло благополучно. После свадьбы прошел уже месяц. Хотя нет признаков, что она зачала, думается, это не от недостатка усердия. У Оттона вид человека, обретшего счастье. Феофано выглядит если не влюбленной, то, по крайней мере, довольной. Они ехали рядом — Феофано в носилках, Оттон на своем сером жеребце. Аспасия смотрела, как он склонялся в седле, брал руку Феофано и целовал ее. Это было вольностью даже для варвара, но германцы были в восторге. Они требовали повторения.

Оттон уже не вспыхивал так легко, как до свадьбы, но тут весь зарделся багрянцем. Аспасия поймала себя на невольной улыбке. Как трудно осудить эту вольность, даже если знаешь, что следовало бы! Ей постоянно приходилось теперь напоминать себе, что она царского рода, что она византийка. С той ночи в саду лунный свет как будто остался в ней; в ней оживало что-то, казавшееся погибшим после смерти Деметрия. Она по-прежнему носила черное — по привычке и потому, что это было удобно в дороге, но она не преминула приобрести два новых багряных наряда вместо разорванного в свадебный вечер.

Она сошла со своего мула, решив немного пройтись пешком, и присоединилась к Герберту. Гофрид затеял с логиком на ходу горячий спор о сравнительных достоинствах веры и разума; к их шумной беседе с интересом прислушивались и другие путешественники, ехавшие и шагавшие под голубым небом Италии по древней римской дороге. К вечеру они будут в Кремоне, и Гофрид их покинет. А Аспасия сможет посетить могилу Лиутпранда.

Стоило совсем немного отклониться в сторону от прямого пути следования, чтобы увидеть великолепную зеленую долину и город вдали. После голых тосканских холмов и крутых скал Итальянского хребта природа здесь казалась особенно щедрой. Как странно, что на такой благодатной земле выросло такое колючее растение, как ее друг Лиутпранд.

К ним подскакал всадник на гнедом коне. Конь был диковат и неохотно перешел на шаг, но наездник легко смирил его упрямство. Он не спешился. Мавр Исмаил не ходил пешком, если можно было не покидать седла.

Герберт радостно приветствовал его. Тот ответил улыбкой. Аспасия внимательно изучала дорогу у себя под ногами, чтобы скрыть охватившее ее смятение. Она боялась выдать чувства, которые появились вопреки ее воле. В них было слишком много лунного света и совсем мало логики, рассудка и даже здравого смысла. Все было просто. Она была влюблена. Она его хотела.

Но он-то ее не хотел. Это было ясно, как день. Он не искал ее общества и не избегал его. Когда профессиональные обязанности призывали его и она была поблизости, она помогала ему, и он воспринимал ее помощь как должное. Она многому научилась у него, хотя он, как и говорил Герберт, не был учителем. У него не было терпения. Он никогда не объяснял, что он делает, просто делал то, что считал нужным. А она должна была быстро выполнять его указания.

Не было терпения? Аспасия задумалась. Нет. У него была бездна терпения, но только для больных. С ними он был бесконечно мягок и внимателен. Он всегда объяснял им их болезнь и ее причины. Он никогда не обманывал своих пациентов.

Она почти мечтала заболеть, чтобы удостоиться его внимания. Но лихорадка не имела над ней власти, даже римская лихорадка. Та ночь в саду, которая убила бы любую другую женщину, абсолютно не повредила ее здоровью. Она была слишком здорова. И это ее здоровое женское естество вечно напоминало ей, как сладко быть в объятиях любимого. Она не знала, что ей делать.

Были, конечно, мужчины, которые с удовольствием угодили бы ей. Некоторым германцам нравилась маленькая смуглая женщина в малиновых одеждах. Они были, конечно, не так откровенны, как тот, который разорвал на ней платье, и ухаживали за ней, как положено ухаживать за знатной дамой.

Но большие светловолосые мужчины были не в ее вкусе. Они не нравились ей и до того, как похожие на них люди убили ее мужа. Она всегда предпочитала темноволосых, стройных, шелковобородых.

Однако этот темноволосый и стройный не интересовался женщинами. В Риме у него была женская прислуга. Аспасия видела, как служанки выходят из его дома. Но с собой он их не взял. Только двух пожилых слуг-мужчин и мальчика — присматривать за лошадьми. Такой мальчик вряд ли сгодился даже для любителя: слабоумный, с заячьей губой.

Она вспыхнула под вуалью. Что за мысли в честной христианской компании! Неплохо бы найти исповедника. Может, Герберт? Он теперь не просто монах: перед самым отъездом папа Иоанн рукоположил его.

Через некоторое время ей представился случай поговорить с ним. Кремона, где Лиутпранд спад вечным сном в крипте под храмом, осталась позади. Они прибыли в Павию, город императрицы Аделаиды, и за одно это город не понравился Аспасии.

Как и Кремона, Павия лежала в широкой зеленой долине у слияния двух рек: Тичино, вытекающей из Лаго Маджоре, и широкой медленной По. Это был настоящий королевский город — дворец и крепость одновременно. С башен его на севере и западе были видны горы.

Глядя на них, Аспасия ежилась даже на солнце. Путь в дикую Германию лежит через горы, и скоро им предстоит преодолевать крутые перевалы.

Герберт спокойно сидел на парапете, не обращая внимания на головокружительную пропасть внизу. Как обычно, он что-то мастерил, на сей раз это был абак — причудливое сплетение шнурков и бусин. Аспасия читала ему из Цицерона, но ее мало занимали древние проблемы. Ее мысли были полностью заняты собственной. Она закрыла книгу, опустила ее на колени и смотрела на ловкие пальцы Герберта.

В нем совсем не было утонченности. Он говорил когда-то, что его отец был крестьянином.

— Мой прапрадедушка был конюхом, — ответила она.

Сейчас она снова завела разговор об этом, чтобы отвлечься от мыслей о некоем смуглолицем мужчине.

Он нанизал последнюю бусину, закрепил шнурок в нужном месте на доске.

— Мой был свинопасом, — сказал он, — но императором не стал.

— Может быть, станешь ты, — улыбнулась Аспасия.

— Скорее уж, римским папой, — сказал он, — если уж метить так высоко. Я буду учителем: это предел мечтаний каждого крестьянина.

— Хотела бы я знать, — начала Аспасия очень тихо. Он ее не услышал. Он забавлялся со своим абаком, проверяя его на каких-то простых вычислениях.

— Герберт, — окликнула его Аспасия.

Он поднял голову.

— Герберт, — сказала она. — Мне надо исповедаться.

Он ждал продолжения. Она с удивлением почувствовала, как успокаивает ее это молчание. Он ничего не требовал. Заполнить паузу или нет, как уж ей захочется.

— А может быть, не надо, — сказала она. — Я не знаю. Мое тело заявляет, что нуждается не только в душевном комфорте. Как ты думаешь, это грех?

— Ты совершила что-нибудь или только думаешь об этом?

— Нет, — ответила она, — еще нет.

— А он просил тебя?

— Он даже не замечает, что я женщина.

Герберт удивленно поднял брови:

— Он, должно быть, слепой.

— Я так явно выдаю себя? — закричала она.

— Ты так привлекательна, — ответил он совершенно серьезно.

— Не для него.

— Ты уверена?

— Разве ты знаешь, кто он? — спросила она.

— Нет, если только это не Исмаил.

Она смотрела на него.

— Значит, я так явно выдаю себя?

— Нет, — сказал Герберт, — ты нет. А вот он — да.

— Нет. Ему безразлично, жива я или умерла.

— Ты забываешь, — возразил Герберт, — что он мавр.

— Нет, — сказала Аспасия, — я не могу это забыть ни на миг.

Герберт покачал головой.

— Конечно, он неверный. Но я не об этом. Он знает, кто ты. Он считает себя настолько ниже тебя, что даже не осмеливается мечтать о тебе.

— Значит, вот почему он смотрит на меня так свысока?

— У него есть своя гордость, — сказал Герберт. — Ты бы предпочла, чтобы он унижался перед тобой?

— Нет! — возмутилась Аспасия.

— Ну хорошо. — Герберт проделал еще одно стремительное, с щелчками, вычисление. Улыбнулся, глядя на получившийся узор. — В своей стране он занимал высокое положение. Он об этом не говорит, но, я думаю, он родственник халифа.

— Тогда он совсем не ниже меня.

— По рождению нет. Но изгнание делает странные вещи с умами людей.

— Значит, он изгнанник, — сказала Аспасия. — Он здесь не потому, что сам этого хотел.

— Он хотел, хотя и отправился не по своей воле.

— Что же заставило его?

— Я не знаю, — ответил Герберт. — Думаю, что ничего постыдного, для этого он слишком горд. Думаю, он совершил ошибку. Сказал, что не следовало, кому-то неумному. Или остался другом кого-то, попавшего в немилость. Ты знаешь, что такое двор. Ты знаешь, что там может случиться с честным человеком.

— Я знаю, — сказала Аспасия. — А у него… — Она запнулась. Но не могла не спросить: — У него есть жена в Кордове?

— Это неважно, — сказал Герберт. — Мусульманин может иметь четырех жен.

— Христианин не может, — сказала Аспасия. — Так ведь?

— Да, — ответил Герберт.

Ну вот. Теперь все ясно. Исмаил женат. Она должна признать греховность своих желаний, раскаяться и избавиться от них.

Только это не так-то просто.

— Только одна жена? — спросила она.

— Насколько я знаю, одна, — сказал Герберт. — Он особенный человек. Он целомудренный. Он говорит, что не хочет продажной любви. Я сказал ему, что из него вышел бы образцовый христианин.

— Может, еще выйдет?

— Надеяться надо всегда. — Герберт покрутил бусину, слегка нахмурившись. — Ты же знаешь, что по христианскому закону он не женат.

— Ты советуешь мне дополнить мой духовный грех еще и плотским?

— Я не особенно хороший духовник, да? — спросил Герберт. — Это все мои крестьянские корни. Моя матушка устраивала все браки в нашей деревне. Она никогда не видела толку в христианском воздержании. Разве что для священников. У священников свои правила, говорила она мне, а у простых людей свои. Они должны плодиться и размножаться.

— Я не могу, — сказала Аспасия едва слышно.

Но он услышал. Он отложил свой абак, подошел и взял ее за руку. Она не собиралась плакать. Она рассердилась, но от этого слезы только потекли быстрее.

— Я не хочу этого! — закричала она.

Добрый исповедник вытер бы ее слезы, поставил бы ее на колени и уговаривал бы ее ласково, но твердо молиться о ниспослании правильного пути. Герберт позволил ей выплакаться. Потом сказал:

— Я думаю, что хочешь.

— Это же грех.

— Об этом судить Богу. Я всего лишь человек.

Она метнулась в сторону, размазывая слезы по щекам.

— Ты чудовище, а не исповедник!

— Да, — отвечал Герберт, — но я стараюсь научиться. Ты хочешь, чтобы я говорил то, что положено, или чтобы я был с тобой честен?

Тогда она задала ему свой вопрос в выражениях, которые однажды случайно подслушала в разговоре охранников. На германском это звучало не так непристойно, как если бы она сказала это по-гречески.

Герберт на минуту смолк, потом серьезно ответил:

— Да. Что ж! Это верно сказано.

Она хотела возмутиться, но не смогла сдержать смеха. Герберту всегда удавалось насмешить ее.

— Ты, конечно, честный человек, — сказала она, — но святым тебе не бывать.

— По крайней мере, — ответил Герберт, — у меня всегда будет хорошая компания.

12

Альпы высились, словно стена поперек всего мира. Они поднимались все выше и выше, упираясь в небеса. Вершины их были увенчаны снегами. Но перевалы были свободны не только от снега. Император предусмотрел это.

Аспасия знала обо всем, поскольку умела слушать. Множество вооруженных людей охраняло гигантского, медленно ползущего зверя — двор и империю, но еще целая армия ушла вперед на запад, выполнять задание, которое, по-видимому, император считал весьма важным.

— Сарацины, — сказал Герберт. — Они засели в горах, выходят целыми бандами и нападают на путников.

Исмаил шел вместе с ними, поскольку в холодном высокогорном воздухе постоянно наблюдал за самочувствием Феофано. Дорога стала такой крутой, что он уже не мог ехать верхом на лошади; но он не желал и унизиться до того, чтобы сесть на мула, хотя эти животные очень уверенно чувствуют себя на горных тропах. Он без особого удовольствия выслушал речь Герберта, но, похоже, и не рассердился.

— Император избавит нас от них, — продолжал Герберт, — помоги ему Бог. Они стали настоящим бичом для караванов, идущих из Галлии в Германию или обратно. С каждым годом их все больше, и все больше грабят. Хороша же стала дорога!

«Вот именно», — подумала Аспасия, стараясь смотреть только вперед. Ей совсем не хотелось видеть, как далеко лежат равнины и как крута и узка дорога, которую они преодолевали. Фургоны двигались по ней с трудом. Могучие кони и терпеливые быки напрягали все силы под ударами кнутов. В самых крутых местах слугам приходилось помогать им, подталкивать фургоны. От разреженного воздуха некоторые даже теряли сознание.

Аспасия старалась не думать о том, каково будет спускаться. Они все еще поднимались и поднимались прямо к небесам, где воздух, казалось, застывал в легких, а ветер был резким и холодным. Здесь не было ничего надежного, спокойного, человеческого. Она была рождена горожанкой: ей никогда не приходилось бывать выше городских башен.

— Ты жалеешь о том, что отправилась сюда, моя госпожа?

Это был Исмаил, и она надеялась, что в его словах не было насмешки. Скорее, сочувствие.

Она почувствовала, как ее щеки запылали, вероятно, под резкими ударами ветра.

— Приключения, — сказала она, — это совсем не то, что под этим принято понимать.

— Разве это приключение? — возразил он. — Приключение — это когда ревет буря, снег слепит глаза, а со всех сторон нападают бандиты, как стая волков. А это просто прогулка под ясным солнышком.

— Для человека с таким богатым опытом, — сказала она ехидно, — наверное, так и есть.

Он улыбнулся своей неожиданной быстрой улыбкой.

— Ты действительно отправилась ради этого? Ради приключения?

— Может быть, мне приказали.

— Не думаю, что тебе можно приказывать.

Она подумала, не рассердиться ли. Но здесь, под взглядами орлов, это было нелегко. Вместо этого она засмеялась, скорее всего, над собой.

— Нет, я сама приказала себе. Видишь ли, на выбор у меня были только монастырь или это.

— У тебя не было желания посвятить себя Богу?

— Богу? — повторила она, думая, что он понимал под этим словом совсем не то, что понимала она. Скорее всего, так. Она поглядела на длинную вереницу людей и повозок; подняла глаза на горы и на небо. — Бог повсюду. Я хотела славить его в стенах монастыря. Там можно было читать книги, произносить молитвы, петь гимны, и казалось, что я счастлива. Но ничто не менялось. День за днем, час за часом все шло по кругу, и мне стало казаться, что я уже протоптала борозду в полу и не могу с нее свернуть. Может быть, святые находят в этом Бога. Но я чувствовала себя ослом, который ходит кругами по току.

Он внимательно слушал. Было удивительно, что он, не отрываясь, смотрел на нее и ни разу не споткнулся. Он молчал.

Почему-то ей хотелось все ему объяснить.

— Я не способна к умерщвлению плоти, — говорила она. — Это смертный грех. Я знаю это и не могу бороться с ним. Сколько я ни пыталась, сколько ни думала, что могу отказаться от всего, могу предаться Богу, каждый раз меня охватывал ужас и я не могла согласиться.

— Может быть, тебе нужно было родиться мужчиной, — сказал мавр.

— Нет, — возразила Аспасия нетерпеливо, но без запальчивости. — Зачем мне желать этого, если я могу быть тем, что я есть, жить так, как я живу? — добавила она.

Он промолчал. Похоже, она обидела его. Мавры, наверное, еще больше, чем мужчины из Города, гордились своим полом.

Она не будет обращать внимания, даже если он обиделся. Ведь она сказала правду. Для женщины, которая несет мир и покой, это, конечно, непростительная ошибка. Но что поделаешь! Пусть он полюбит ее такой, какая она есть, или не любит вовсе.

И вот они миновали горные перевалы, и ни один сарацин не преследовал их. По приказу императора за ними долго охотились, пока все до единой горы не были свободны от разбойников.

Герберт покинул их в том месте, где дорога огибала озеро Констанц, минуя Сан-Галл и Рейхенау. Он отправился на запад, в Реймс. Они же двигались на северо-восток, в центр Германии.

Аспасия подумала, что ей не стоит разыскивать его, но утром, когда караван собирался тронуться в путь, он пришел к ней сам. Глаза его радостно блестели.

— Я возвращаюсь домой, — сказал он.

— Я думала, что твой дом в Оверни — аббатство с таким трудным названием.

— Ориньяк, — сказал он, — ну, конечно. Но это же Франция, понимаешь? Моя родина. Я почти забыл, как люблю ее.

— Не ты один, — ответила она тихонько.

Он положил руку ей на плечо:

— Ничего. Может быть, ты тоже когда-нибудь вернешься домой. Когда кончатся все твои приключения.

— Может быть, — согласилась она.

Они помолчали. Его мул потянулся к кустику травы, который уже приметил для себя мул Аспасии. Мул ее старался оттолкнуть того. Аспасия оттащила своего в сторону.

Вдруг Герберт шагнул к ней, обнял ее и крепко поцеловал в обе щеки — так в Галлии прощаются с родными. Пока она собиралась с мыслями, он осенил ее крестом и пошел прочь, ведя за собой своего мула.

— Мы еще встретимся, — крикнул он, оглянувшись.

Без Герберта дорога показалась ей опустевшей. Остался Исмаил, она часто видела его верхом на гнедом скакуне. Но его присутствие не возмещало ей разлуку с Гербертом. Вряд ли их отношения можно было назвать дружескими. Он никогда не заговаривал с ней первым. Казалось, он находится рядом с ней по необходимости — как личный врач Феофано.

Слава Богу, в помощи врача они нуждались нечасто, хотя путешествие в горах нравилось Феофано еще меньше, чем Аспасии. Как ни утомительно чувствуешь себя в носилках, в фургоне еще хуже, но Феофано не могла разрешить себе идти пешком. Императрица Аделаида частенько шла пешком, но ведь она была местной уроженкой. Византийка Феофано знала, что приличия необходимо соблюдать в любых условиях.

Однако, несмотря на неудобства путешествия, она была в добром здравии и почувствовала себя еще лучше, когда они спустились, наконец, в германские леса. Лето было в разгаре. Даже в густой лес заглядывало солнце, и темные ели отсвечивали золотом. От них шел ни с чем не сравнимый аромат. Они ехали по холмистой равнине, и темный дремучий бор постепенно сменялся более светлыми дубовыми и буковыми лесами, полянами, покрытыми мхом, а иногда они видели голубое озеро или голубое блистание реки.

Феофано ожидала увидеть дикий край, и он таким и оказался. Но она и представить себе не могла, как он красив. К тому же она не думала, что в стране так много городов и деревень; правда, они находились на больших расстояниях друг от друга, но они разрастались вместе с ростом империи.

Император был в прекрасном настроении, когда они ехали древними дорогами, построенными еще римлянами, по лесным тропам, когда останавливались на ночлег то в аббатстве, то в замке, то в городе, окруженном крепостными стенами, а однажды даже в лесной хижине. Царственное величие никогда не покидало его, но здесь он будто помолодел. Как-никак, но Италию он завоевал, а это была его родная страна, населенная людьми одной с ним крови. Здесь его приветствовали от всего сердца, каждый был счастлив увидеть его. Он был своим.

В глубине души Аспасия злорадствовала, видя императрицу Аделаиду не в своей стихии. Люди называли ее ломбардской королевой. Конечно, ей оказывали всяческие знаки внимания, но она все-таки оставалась королевой чужой страны.

Феофано еще предстояло завоевать любовь своих подданных, и она делала все, чтобы они признали в ней свою королеву. Сейчас, когда ее жизнь уже вошла в колею, она не так торопилась закончить свой туалет до прихода Оттона и частенько беседовала с Аспасией по вечерам, как в былые времена. Оттон все так же спешил к ней и по-прежнему был полон нежных желаний, но она уже управляла своими чувствами.

— Я поступала жестоко с тобой, — сказала она Аспасии в один из таких вечеров.

Они находились в германском городе с труднопроизносимым гортанным названием. В этом городке все было деревянным — и дома, и крепостные стеньг; только небольшой храм был каменным, и они ходили сегодня туда смотреть на славившееся поразительной красотой резное изображение Богоматери. Им представили и резчика, красного от смущения и совсем растерявшегося от такой чести, и Феофано высказала свое восхищение его искусством по-германски, еще не очень уверенно произнося слова. Она привела всех в восторг.

Аспасия расчесывала ее прекрасные волосы, а она наслаждалась покоем после напряженного дня.

— Я вообще тебя не замечала. Как ты только это терпела? — спросила Феофано.

— Очень просто, — отвечала Аспасия, тщательно разбирая длинные пряди. — Когда ты ничего не требуешь, я отдыхаю.

— Неужели я… — Феофано, полуобернувшись, уловила лукавый блеск в глазах Аспасии. Ее глаза на миг опасно сузились, потом ее взгляд прояснился: — Да, еще вот что. Похоже, я забыла, что люди умеют смеяться.

— Неужели ты никогда не смеешься со своим императором?

Феофано вспыхнула.

— Понимаешь, я не об этом. Смеяться вместе с тобой. Он же не понимает, над чем может смеяться женщина. Если это не он начал смеяться, то смех раздражает или обижает его. Он всегда хочет быть первым, понимаешь? Он терпеть не может быть вторым.

— Понятно, — сказала Аспасия.

— Его очень раздражает, — продолжала Феофано, — что у него есть титул, есть корона, что люди кланяются и заискивают перед ним, но он не настоящий император. Над ним всегда его отец. Он направляет каждое его движение. Ты знаешь, что сделал его отец в Сан-Галле?

Аспасия уже слышала эту историю; но выслушала ее еще раз.

— Они были в часовне, — рассказывала Феофано, — в праздник Вознесения, его величество стоял один в нефе и держал жезл. Он нарочно уронил его, чтобы посмотреть, что сделают монахи: забудут ли про службу и прибегут поглядеть, что случилось, или будут служить дальше, как ни в чем не бывало. Конечно, они продолжали службу: в Сан-Галле строгая дисциплина. Но когда мой муж узнал об этом, он сказал мне: «Странно, что он решился выпустить из рук свой жезл, ведь он так крепко держит свое королевство».

Аспасия отложила гребень и разделила волосы на пряди, чтобы заплести в косы. В Феофано словно проснулась ее прежняя детская неугомонность.

— Я знаю, почему он так поступает. Ему пришлось бороться, чтобы завоевать свое королевство, и опять бороться, чтобы сохранить его. Своего первого сына от английской принцессы, Людольфа, он любил так сильно, как только он способен любить. Но этот Людольф восстал против него, когда он решил жениться второй раз — на ломбардской королеве. Людольф боялся, что, если у них родится сын, он станет наследником. Все в конце концов уладилось, и Людольф оставался наследником, даже когда родился мой Оттон. Но Италия убила Людольфа. У него была лихорадка. Но еще раньше император решил воспитывать Оттона так, чтобы он никогда не смог выступить против него.

— Это значит, что он все время будет держать сына в кулаке и не выпустит ни на мгновение, — сказала Аспасия, заплетая тугую, блестящую косу. — Это трудно для мальчика, но еще хуже, если он воображает себя мужчиной. Ведь он коронованный император с двенадцати лет? Конечно, ему хочется большего, чем носить корону по праздникам и занимать место позади отца. — Она помолчала. — Ты не боишься, что он поступит, как его брат?

— Нет, — протянула Феофано, подумав. — Нет, он не способен на это. Он ворчит, но открыто не восстанет. Людольф был злой, все это помнят. Оттон просто беспокойный.

— Может быть, удастся убедить императора поручить ему какое-нибудь дело, — размышляла вслух Аспасия. — Хозяйничать в каком-нибудь замке. Управлять каким-нибудь герцогством. Ведь Людольф был герцогом, даже когда он был наследником?

— Оттон — император, — пояснила Феофано, — даже пока он наследник.

— Такой же, как твои братья — императоры Византии, когда на престоле сидит Иоанн. Таким же был императором и мой отец, пока не извел всех своих соперников и не занял свое место.

— Вот видишь, — проговорила Феофано, — как все здесь похоже на Византию.

— Они во всем подражают нам, — сказала Аспасия. — Ты заметила, что женщины стали причесывать волосы, как ты?

— Заметила, — отвечала Феофано. — Некоторым очень идет. Знаешь, что я подумала? Не послать ли нам в Город? Шелк здесь такая редкость, и пряности — что бы я не отдала за чашу вина с кардамоном и мускатом, я обожаю мускат. Если бы мы получили шелк и пряности, у нас стал бы вполне приличный двор.

— Не хватает только шелка и пряностей? — спросила Аспасия слегка насмешливо.

— И хороших манер, — добавила Феофано, — и людей, которые говорили бы по-гречески. Мы можем многое изменить. Они уже созрели для этого. Старики хмурятся и ворчат в свои бороды, но молодежь жаждет приобщиться к цивилизации.

— Сразу видно, как они стремятся, — заметила Аспасия.

До них доносилось громкое пение и какие-то вопли. Германцы веселились в зале совсем так, как их предки в незапамятные времена. И это была еще местная знать. Крестьяне, работавшие на полях, были заросшими шерстью и немыми, похожими на зверей, но они умели резать из дерева великолепные фигуры и раскрашивать их так, что они казались живыми. Наверное, они были такими еще до того, как король франков Карл обратил их в христианство, так же вырезали своих идолов, возделывали свои поля и жили, как умели, в своем диком мире.

Волосы Феофано были заплетены в косы, ночная рубашка облегала ее стан. Она никогда не красилась, чтобы казаться привлекательней своему мужу; видит Бог, ей это было ни к чему, с такими огромными глазами, с такой безупречной кожей, с такими алыми, полными, обманчиво нежными губами. Губы эти сложились в нежную, как у ребенка улыбку. Она притянула к себе Аспасию и неожиданно поцеловала ее руку.

— Я всегда помню о тебе, — сказала она, — даже когда кажется, что забываю.

— Я знаю, — ответила Аспасия.

— Все-то ты знаешь, — засмеялась Феофано.

Аспасия первой услышала приближающиеся шаги Оттона. Феофано продолжала улыбаться, но насторожилась, прислушиваясь. Аспасия поклонилась, полунебрежно, полупочтительно, и быстро удалилась.

Хорошо, что Феофано снова с ней. Конечно, это не то, что прежде, но прежнего не вернешь: они стали старше, они были в другой стране, и она стала королевой. Но Аспасия была довольна.

Феофано устраивала приемы каждый день, даже когда ее муж был на охоте или веселился с друзьями. Она участвовала в диспутах и, по мнению Аспасии, очень удачно. Некоторые люди являлись с предвзятым отношением к чужестранке, но уходили если не с улыбкой, то по крайней мере признавая, что их король нашел себе умную жену.

Она не стремилась угодить каждому, она показывала свой ум и свои знания, такой политики придерживалась и ее мать. Но при этом она была очаровательна. Конечно, были и такие, что шептались о хитрой византийке по углам и льстиво улыбались ей при дворе, но Мир всегда полон двуличия. Никто из них не представлял опасности, и Аспасия смотрела на них сквозь пальцы.

Никто не питал ненависти к новой королеве, хотя она и была чужестранкой. Даже те, кто недолюбливал ее или удивлялся, почему не нашлось во всей Саксонии женщины, достойной их короля, относились к ней терпимо. Феофано делала подарки и осыпала милостями, если знала, что это будет принято с благодарностью, но если не была в чем-то уверена, проявляла себя весьма осторожным дипломатом. У нее был просто талант понимать, как обуздать, наказать или переубедить любого строптивого подданного, будь то вельможа или мужик, священник или придворный.

Аспасия бесконечно гордилась ею. Но она не была довольна собой. Ей давно бы пора оставить глупые мечтания о мавре. Они родились от римского лунного света в распущенном Риме. Здесь, в Германии, будучи приближенной королевы, она могла многим заняться: не только ухаживать за Феофано, но изучать германский, обучать желающих греческому и открывать для себя эту постоянно меняющуюся страну. Различия между разными землями и их обитателями казались ничтожными для ее чужеземных глаз, но для местных людей были полны значения, и она исполнилась решимости разобраться в этом.

Ей пора было бы уже прийти в себя, но она никак не могла собраться с силами. Даже в Риме, где люди были невысоки и смуглы, Исмаил выглядел необычно. Здесь он вообще казался экзотичным, как птица Феникс.

Когда наступала летняя жара, германцы потели и парились в своих шерстяных и кожаных одеждах или снимали их и ходили полуголыми. Их светлая кожа обгорала, облезала, снова обгорала, и вид у них бывал самый жалкий. Лето не было их временем: они были созданы для зимних холодов. Но Исмаил был в своей стихии. Чем жарче становилось, тем более счастливым он выглядел, хотя говорил, что могло бы быть и посуше. У него всегда были теперь наготове бальзамы от солнечного удара и от ожогов, он лечил рваные и резаные раны, укусы насекомых, воспаление глаз, а однажды ему пришлось тащить рыболовный крючок из мальчишеской ноги. Лихорадкой здесь никто не болел. Германцы у себя на родине были крепкими не только на вид.

Аспасия сама не заметила, как стала помощницей королевского врача. Она помогала ему еще в Риме, когда притащила его в первый раз в монастырь спасать Феофано. И как-то само собой получилось, что и дальше она стала ему помогать. Она готовила лекарства, подавала инструменты при операциях. Ей всегда нравилось учиться, и она знала кое-какие начала медицины. Наблюдать же за работой такого мастера, как Исмаил, было очень интересно. Ах, если бы постыдное наваждение оставило ее!

Куда бы они ни приезжали, на следующее утро Исмаил выходил на главную площадь, обычно возле собора, и оповещал жителей, что он врач и готов оказать всем нуждающимся помощь. Иногда его уже ждали, если слухи о нем опережали приезд. С самого утра и до полудня, когда он отлучался вознести молитвы Аллаху, он принимал страждущих. Аспасия присоединялась к нему после того, как, закончив утренний туалет, ее отпускала Феофано. Она даже не заметила, что помощь Исмаилу как бы стала ее обязанностью.

Но в одно прекрасное утро, через день или два по приезде в королевский город Магдебург, она не пришла. Сначала ее задержала Феофано, потом ей пришлось улаживать с императрицей Аделаидой историю с ожерельем, которое молодой Оттон подарил Феофано, а императрица заявила, что он не должен был им распоряжаться; когда это деликатное дело наконец закончилось, был уже почти полдень, а у Аспасии еще оставались дела. На следующее утро она пришла пораньше, чтобы загладить свою вину, но Исмаил смотрел еще мрачнее, чем обычно, хотя не высказал никаких претензий. Он был крайне нелюбезен, и она чуть не начала оправдываться и очень на себя за это обозлилась.

На другой день она уже совсем было решила не ходить. Выдался редкий случай, когда Феофано могла спокойно посидеть с рукоделием и послушать чтение. Не то чтобы Аспасия имела что-нибудь против чтения и вышивания в обществе своей королевы и ее приближенных, но солнце сияло, дул легкий ветерок, во дворце было непривычно тихо: все мужчины уехали на охоту. Она вдруг представила себе людей, толпящихся вокруг человека с нахмуренными бровями и руками целителя. Она сунула книгу Фебе и почти убежала.

Она чувствовала какой-то греховный восторг, торопливо идя по наезженной колее. Германские города поражали чистотой. Конечно, и собаки, и лошади оставляли и здесь свои следы, и попадался мусор, но местные жители всеми силами стремились поддерживать чистоту и порядок, особенно там, где находился император, считая это делом чести.

Это был один из императорских городов, по местным понятиям, большой, где они, видимо, останутся до конца лета. Магдебург лежал среди саксонских болот, через него текла широкая коричневая река, и он славился новым собором. Если у Оттона где-то и была столица, то она была именно здесь, в этих крепких стенах, за которыми лес был вырублен, и город окружали луга, постепенно спускаясь к реке. Город еще не просох после постройки, но в нем бурлила жизнь, царил дух юности, радостно глядящей в будущее. Он напоминал Аспасии молодого германца, едва повзрослевшего мальчика, жаждущего испытать себя и в любви, и на войне.

Война действительно готовилась. Император собирал силы, чтобы защитить свои земли от племен, угрожавших с востока. Император, как всегда, сам поведет свои армии в бой, и его сын будет с ним, а женщины, как обычно, будут ждать, беспокоиться и присматривать за королевством.

Но пока, в это утро, до войны еще было далеко. Мужчины развлекались охотой. Исмаил творил на площади перед собором свое мусульманское милосердие, а соборные каноники косились на целительские занятия. На большее они не решались. Один священнослужитель хотел, когда Исмаил пришел в первый раз, прогнать с проклятиями неверного. Но в тот же день к архиепископу явился посланец из дворца, и с тех пор, когда Исмаил по утрам появлялся на площади, ему не мешали. Вначале некоторые его опасались, но вскоре ему стали доверять: ведь мусульманин был как-никак королевским врачом. Иные, правда, получив помощь у Исмаила, шли в собор отмолить этот грех. Его это не беспокоило. Его дело — исцелять тела, а исцелением душ пусть занимаются каноники.

— Неужели у тебя не возникало соблазна обратить их в ислам? — спросила его Аспасия в это утро, когда последний их пациент поковылял к собору.

Исмаил пожал плечами так пластично, как может это сделать только мавр. Она не могла оторвать от него глаз. К счастью, он не глядел на нее.

— Одно дело, — сказал он, — чего я хочу. Другое дело, что можно. Я служу христианскому королю в христианской стране. С моей стороны было бы оскорблением обращать его подданных в ислам.

— Я думала, это обязанность мусульманина.

— Молитва, милостыня бедным, пост в Рамадан, паломничество в Мекку, проповедь веры — вот то, что мы называем столпами ислама, — ответил он. — Каждый делает, что возможно. Здесь я молюсь, соблюдаю пост и подаю милостыню своим искусством. Когда-нибудь я совершу паломничество.

— А как же «священная война»?

— Я не военный, — сказал он.

Особо мирным он тоже не выглядел. Солнце было почти в зените, и никто не приходил за исцелением. Он куда-то собрался идти.

Аспасия пошла с ним. Ей было все равно куда.

— Кажется, — сказала она, — быть мусульманином очень просто. Быть тем, что ты есть. Делать то, что сказано. Вот и все.

— А разве у христиан не так?

— У христиан есть богословы и законники.

— Ну, — сказал он, — и у нас они есть.

— А священники? А епископы? А множество монашеских орденов? А патриархи на Востоке и папа на Западе, а раскольники и еретики, которых хватит, чтобы заполнить все круги ада?

— Есть и у нас расколы, — сказал он, — и ереси. Есть сунниты, которые поклоняются Багдаду, где сидит их незаконный халиф; есть шииты, у которых халиф в Каире; есть мы, у нас свой собственный халиф в Кордове, настоящий халиф, а нас считают мятежниками везде, кроме Аль-Андалусии.

— В Испании?

— Аль-Андалусия.

— Аль-Андалусия, — произнесла она, смакуя вкус чужого языка. — Но священников нет?

— Каждый человек сам себе священник. У нас есть муэдзины, чтобы созывать на молитву, есть люди, которые проводят молитву, есть мудрецы, ученые, или облеченные властью, чтобы произнести проповедь в пятницу. Но это может сделать каждый, если сочтет себя достаточно умным и смелым. Нет никаких других ритуалов, кроме того, который делает мужчину мусульманином.

Она почувствовала, что щеки ее пылают. Конечно, она знала, о чем идет речь. Но тут же, вовсе не желая, подумала об этом. И совсем потерялась, когда решила, что он по ее смущению поймет, о чем она подумала.

Пока она боролась с собой, все замедляя шаги, чтобы он не увидел ее пылающее лицо, он ушел далеко вперед. Он сейчас уйдет совсем. Она и хотела, чтобы он ушел, и не хотела этого. Она ускорила шаг и догнала его.

Казалось, он не заметил ее отсутствия. Они дошли до королевских конюшен. Большинство стойл пустовало — лошади были на охоте; на псарне тоже было тихо. Он не спеша пересек двор. Аспасия шла за ним, обуреваемая сомнениями. Она знала, что он каждый день ездил верхом. Зачем она пристала к нему, как хвост? Ей бы надо быть во дворце, возле Феофано.

Он был уже внутри. Она подобрала юбки и тоже вошла.

Там было темно после яркого солнца и сильно пахло лошадьми, медовым сеном, ячменем. Когда ее глаза привыкли к сумраку, она увидела белый тюрбан Исмаила далеко в проходе.

Когда она приблизилась, он был в стойле. Она остановилась снаружи, почти готовая убежать. Стойло было узкое, и он, в глубине его, осматривал копыто, приговаривая что-то по-арабски. Лошадь изогнула шею, рассматривая Аспасию блестящими темными глазами. В них была почти человеческая насмешка. Она прекрасно понимала, зачем Аспасия явилась сюда: влюбленная кобыла домогалась жеребца.

Исмаил опустил копыто и отвязал повод от кольца. Небрежно сказанные по-арабски слова заставили Аспасию быстро посторониться. Лошадь гордо прошла мимо нее. Это было прекрасное животное, рыжевато-коричневой масти, посветлее, чем ее хозяин, с черной гривой, длинной, как женские волосы, и с черным водопадом хвоста. Гнедая, вспомнила Аспасия. Вот как называется такая масть. На лбу у нее была белая звездочка, и одна нога была белая. Встретившись с ней взглядом, Аспасия осмелилась приблизиться, хотя большие зубы были совсем рядом. Она положила руку на шею лошади. Она была теплая, гладкая, как шелк, и плавно изгибалась под рукой.

— Никогда бы не подумал, — сказал Исмаил, — что византийские царевны привычны к лошадям.

— Мы и не привычны, — ответила Аспасия, поглаживая длинную стройную шею. — Ты видел, как я ехала на муле. Вот мое искусство верховой езды.

Его губы не скривились презрительно, как она ожидала.

— Ты можешь больше, чем думаешь. Для того, кого не учили, у тебя хорошая посадка. И ты никогда не забываешь о животном. Жаль, что ты не родилась мусульманкой.

— А мужчиной?

На это он ничего не ответил. Ей показалось, что щеки его покрылись румянцем? В сумраке было не разглядеть.

Теперь он сбежит от нее: позовет конюха, потребует седло и уедет верхом. Но он никого не позвал. Он вывел лошадь из конюшни на яркий утренний свет и занялся ею сам. Лошадь принимала это с поистине царственным величием. Он держался с обычным спокойным достоинством, и было похоже, будто какой-то восточный вельможа изображал слугу перед своим конем. Наверное, так и положено в Аль-Андалусии.

— Ты привез ее из Кордовы? — спросила Аспасия немного погодя.

Исмаил поднял голову.

— Она арабской породы, — сказал он. — Да, я привез ее из Кордовы.

Ей показалось, что он произнес это слово без особой горечи; но она не видела выражения его лица: он снова склонился над копытом.

Она погладила шею лошади. Это было удивительно приятно, будто трогаешь шелк. Мул, которого ей подарил Гофрид, любил, когда ему почесывали шею, но его шерсть была гораздо грубее. Аспасия пригладила длинную гриву и машинально стала заплетать косичку.

— Мне казалось, что на таких лошадях ездят только коронованные особы, — сказала она. — В Константинополе даже в императорских конюшнях такие красавицы были редкостью. Их седлали только для императора и его любимцев.

— Я получил ее как вознаграждение за услугу, — проговорил он.

— Наверное, это была большая услуга.

— Я спас жизнь ребенка, — он опустил последнее копыто и стал расчесывать хвост.

— И ты вез ее так далеко?

— Я был наслышан, — ответил он, — о франкских лошадях.

Аспасии не надо было быть знатоком лошадей, чтобы оценить красоту и гордую стать этой лошади. По его пренебрежительной усмешке она догадалась, что все местные лошади, на его взгляд, неказисты.

Он собрался причесать гриву и увидел несколько заплетенных ею косичек. Она испугалась, что он сейчас нахмурится, но он только приподнял брони.

— Моя сестренка тоже так делала, — сказал он задумчиво, — она даже вплетала в них розы. Когда я выговаривал ей, она только смеялась. Зулейха понимает, говорила она, что это красиво, смотри, как она рада.

— У тебя есть сестра? — спросила Аспасия.

— Три. Эта была Мариам. Другие две уже вышли замуж, а она была младшая и еще жила дома. Она должна была выйти замуж за одного юношу, я знал его. Готовилась свадьба.

— И она вышла замуж?

Он погладил одну из косичек на гриве. В его глазах нельзя было прочесть ничего.

— Нет. У ее жениха оказались более важные дела. Потом нашелся другой, тоже подходящий, хотя и немолодой. Мне передавали, что она счастлива. У нее теперь два сына.

— Женщине для счастья нужно совсем немного, — сказала Аспасия. — Уважение мужа, мир в семье. Дети, которых она может любить.

Ее голос, кажется, не дрогнул. Но его рука, как будто сама собой, ласково коснулась ее щеки.

— Герберт рассказывал мне, — проговорил он.

— Черт бы побрал этого Герберта!

Улыбка мелькнула на его лице, и рука дернулась прочь. Но она перехватила эту красивую руку с длинными тонкими пальцами и сжала ее. Его рука ответила пожатием.

— Герберт сказал мне, — проговорила Аспасия, — что у тебя есть жена. А дети?

— Один сын, — ответил он. — И жена одна.

— Он сказал, что для тебя это не важно. Что ты можешь иметь четырех жен и сколько угодно наложниц.

— Он сказал, что это важно тебе. Что у византийцев считаются даже мертвые супруги.

— Запрещается больше трех браков, — сказала она. — И одновременно может быть только один супруг.

— Может быть, это хорошо, — сказал он. — Но как же разобраться с этим в день Страшного Суда?

— Не могу себе и представить. Большая путаница, — она смотрела на их сплетенные руки. — Я ужасная грешница. Я желаю неверного. Я хочу неверного, у которого есть жена и сын.

Его пальцы сжали ее руку крепче. Не смея поднять глаза и не в силах остановиться, она продолжала:

— Я не развратница. Я никогда не была развратницей. Я была примерной дочерью и примерной женой. Я была целомудренной, как подобает женщине моего происхождения. Я не поднимала глаз на чужих мужчин. Зачем? Я любила своего мужа. Его убили, ребенок умер, у меня ничего не осталось. То, что происходит со мной… Наверное, это происки дьявола. Он нашел опустевшее сердце и проник в него, чтобы себе на потеху раздувать в нем страсть к самому запретному для меня мужчине.

— Если это дьявол, — сказал он, — тогда у него есть жена, и она устроила свой дом в моем сердце. Хотя я предпочел бы назвать это любовью.

— Наши священники сказали бы, что такая любовь — коварный враг человека.

— Я знаю среди ваших священников прекрасных людей. Но некоторые, — ответил он, — просто отвратительны.

— Мой дьявол искушает меня согласиться с тобой. — Она чувствовала под своими пальцами нежную кожу его запястья. — Не иначе как он мешает мне видеть, что я совершаю смертный грех.

— То, что между нами, — не грех.

Его голос звучал уверенно. Она, наконец, решилась поднять на него глаза. Его взгляд был темней, чем обычно.

Она забыла обо всем. Она отпустила его руку, обхватила его шею и поцеловала.

Он не отшатнулся. Это она потом отступила, а он ее удержал.

Первый поцелуй был кратким, как вопрос. Второй длительным и страстным. Он не был неопытным мальчиком, он понимал вкус поцелуя.

Мальчик или поэт непременно напоследок перешли бы к каким-нибудь страстным признаниям. Исмаил только легко коснулся ее щеки, прочертив пальцем на ней завиток. Это было так просто и так нежно, что она чуть не расплакалась. А он опять вернулся к своей лошади.

13

Она стала любовницей Исмаила так же естественно, как прежде стала его помощницей. Раньше ей казалось, что ему совершенно безразлично, мужчина она, женщина или вообще беспола, как бревно; но вдруг ей открылось, что он о ней думает.

Он не говорил об этом. Исмаил не понимал, зачем объяснять очевидное. На следующий день после поцелуев в конюшне Аспасия утром явилась на площадь. Она, как всегда, помогала ему лечить ожоги, порезы и укусы, и он был совершенно таким, как всегда: резким, кратким и нетерпеливым. Она и не ожидала чего-то иного. Но все равно чувствовала себя ужасно глупо, и у нее не хватило мужества оказаться с ним лицом к лицу. Как только ее помощь была больше не нужна, она не задержалась ни на миг. Она ушла, а потом плакала в одиночестве и швыряла все, что подворачивалось под руку, пока и слезы, и смятение чувств не прошли.

На следующее утро был дождь; значит, на площади поставят навес, под которым он будет принимать больных, и помощь Аспасии не понадобится.

Она пошла к императрице. Феофано проснулась в неважном состоянии. Она твердила, что у нее пустячное недомогание, и не разрешила звать Исмаила, а Аспасия была слишком погружена в свои переживания, чтобы спорить. Ближе к полудню, после того как у Феофано побывал ее муж, который от нечего делать стал капризным и тем ее огорчил, Феофано послушалась уговоров и отправилась отдыхать в спальню. Феба, голосом нежным, как воркование голубки, читала ей, пока она не уснула.

Аспасия наконец пришла в себя, и в ней проснулось упрямство. Она решила никуда не ходить и навести порядок в своей маленькой комнатке, кстати, представлявшей собой большую роскошь в этом переполненном дворце. У нее хватило ума не отказаться, когда Феофано распорядилась поселить ее отдельно.

Нужно было перестелить простыни, проветрить постель. На ее лучшем платье было пятно от вина. Она не хотела поручать эти дела прислуге. Она решила все сделать сама. Она сняла простыни с постели и отдала их терпеливо ожидавшей служанке. Она с удовольствием взбила перину и сейчас перетряхивала ее.

Вдруг перина стала легкой, как перышко, — с другой стороны ее подхватили смуглые руки, над ней мелькнуло лицо с прищуренными темными глазами.

Аспасия так растерялась, что не сразу нашла, что сказать. Слава Богу, хоть служанка ушла, когда он вошел. Было бы о чем сплетничать слугам, узнай они, что он приходил в ее спальню: языки хлещут хуже кнутов.

— За это тебя и выслали? — спросила она. — За то, что ты проникал в женские спальни?

Его лицо сразу изменилось, он сжал губы. Сейчас он бросит перину и уйдет прочь.

Она сама бросила перину, быстро обошла его и встала в дверях, скрестив руки. Теперь ему придется убрать с дороги эту преграду, чтобы бежать.

Он тоже бросил перину, и она упала на кровать. Он повернулся к ней лицом.

— Меня выслали не за интриги, — сказал он, — а за то, что я принимал в них мало участия.

— Ты кого-то отверг? Может, жену Потифара?

Он знал, о чем идет речь. Конечно, чему удивляться?

— Что ж! Это похоже. Только я не отделался так легко, как Юсуф, и не случилось чуда, которое спасло бы меня. Я наговорил много такого, чего не следовало говорить. Это-то чуть не стоило мне жизни. Мой грех был в том, что я сказал принцу все, что я о нем думаю. А в тот момент я не думал о нем ничего хорошего.

— Ты был наказан за это?

— Неделя в тюрьме. Ничего особенного, это можно пережить. Брат принца просил за меня, и мне предоставили выбор. Я мог выбирать между смертью и изгнанием. Я выбрал удел труса.

Он стоял прямо, подняв голову. И вновь, как в латеранском саду, она увидела юношу: худого, напряженного, горбоносого, взъерошенного и ранимого. «Теперь ты все знаешь, — говорили его глаза. — Теперь ты можешь презирать меня».

Она решительно покачала головой:

— Это не трусость. Неизвестно, что легче — умереть или расстаться с родиной, с семьей и жить на чужбине, в этой варварской стране.

— Я мог поехать в Египет, — сказал он. — Я отправлюсь туда, когда здесь во мне перестанут нуждаться.

Боже, что он говорит! Разве это может случиться? Вся эта больная, дикая, невежественная, грязная Европа нуждалась в его искусстве. Здесь он был единственным, а в Кордове, он сам говорил, равных ему или еще более великих было множество. Как и в Египте, да и во всем исламском мире.

— Знаешь, если бы ты перешел в христианство, — сказала она, — церковь обязательно причислила бы тебя к лику святых. У тебя есть все, что положено святому.

— Но у меня есть и то, что святому не положено. Плотские искушения.

— Святые подвергаются искушениям чаще, чем простые смертные. Насколько я понимаю, ты еще не пал.

— Я пришел сюда, это ли не падение?

Она гневно на него посмотрела.

— Это я окончательно пала. Ведь ты пришел, чтобы тащить меня с собой в город. И сколько же воспаленных глаз ожидают меня сегодня?

— Шесть человек. И у меня кончился глазной бальзам. И никто вообще не готовит лекарств. — Он помолчал. Взгляд его тоже стал гневен. — Неужели ты думаешь, что станешь врачом, если будешь заниматься этим только для собственного удовольствия!

— Я не собираюсь становиться врачом, — возразила она запальчиво. — Разве я твоя ученица?

Его губы покривились презрительно.

— Конечно. Ты не ученица. Ты дама царского рода. И ты не делаешь ничего, кроме того, что доставляет тебе удовольствие.

Оба уже были близки к опасному пределу.

— Может быть, все и так, как ты говоришь, — сказала она напряженно и зло. — Но я не выношу, когда меня считают чем-то само собой разумеющимся. Может быть, я хочу, чтобы ты заметил, что я существую. Я, а не только пара умелых рук и вожделеющее тело.

Он уставился на нее, как будто видел впервые.

— Ты хочешь, — спросил он, — ты хочешь, чтобы я… Что? Пел под твоим окном серенады?

— Ты бы мог сказать мне, что знаешь, что я существую!

— Но как я могу этого не знать?

Как ему втолковать, чтобы он понял! Ударить его, потрясти? Она встала перед ним, она вцепилась в его одежду, она яростно стучала кулачками в его грудь, она притянула к себе его голову, она впилась в его глаза горящими глазами:

— Исмаил ибн-Сулейман, ты любишь меня?

— Госпожа моя Феофано Багрянородная, — ответил он, — да. Я люблю тебя. Ты хочешь услышать это в рифмованных куплетах?

Из всех людей этот был самый невозможный. Сказать, наконец, то, чего ей больше всего на свете хотелось услышать, вложить в эти слова всю душу и, как всегда, закончить насмешкой!

Она не поцеловала его. Это было бы слишком просто. Она оттолкнула его и прижала кулачки к губам.

— Я предпочла бы знать это по случайному взгляду или по доброму слову, если я что-нибудь сделаю удачно. Ведь бывает и такое?

— Гораздо чаще, чем неудачно, — ответил он. — Но ты никогда не станешь врачом, если твой учитель будет только баловать тебя.

— Но, может быть, я и не хочу… — начала она. Но это была неправда. Она хотела стать врачом, и не только потому, что он учил ее. Эта работа уже стала для нее радостью. Она покорно склонила голову: — Да, хочу. Но я хочу и другое.

— Но ведь не одновременно же?

У нее перехватило дыхание. Жгучее желание захлестнуло ее. Через силу она засмеялась, может быть, она уже негодовала.

— О, Пресвятая Дева! Я не знаю, что делать — любить его или убить!

— Лучше любить, — сказал он серьезно. — Хотя ваши священники точно посчитали бы меньшим грехом убить. Но это не очень красиво.

Она рассмеялась уже от души и, смеясь, упала в его объятия.

Кто-то из них, на миг опомнившись, задернул занавес на дверях. В полумраке, слабо освещенном маленьким зарешеченным окном, в бесстыдном самозабвении она сбросила все до единой одежды и бросилась раздевать его. Он лучше владел своими чувствами или, может быть, был более застенчив. Или стеснялся своей худобы? Это он-то, кто как никто знал обнаженное тело. Ей понравился разворот его плеч, курчавая поросль на груди и тонкая полоска волос, уходившая вниз. Он казался смущенным ее бурным натиском. Нежным пожатием он удержал ее руки, рвавшиеся развязать пояс его шаровар. С неистовым восторгом она видела, как под пышными их складками вздымается жезл его мужского достоинства.

Но он медлил, обхватив ее нежным объятием. У него была гладкая кожа с тонким запахом кардамона. Она гладила его, потом принялась щекотать. Оказалось, он страшно боится щекотки. Притворяясь сердитым, он краснел, как мальчишка.

— Разве у вас принято заниматься любовью в одежде? — шутливо спросила она. — Мусульманин не должен быть голым?

— Я же признался тебе, что я трус, — пробормотал он в ответ.

— Не похоже! — смеялась она.

Наконец под угрозой щекотки он разделся, и она прильнула к нему. Странно, она так мечтала об этом, но сейчас она чувствовала смутное разочарование: все было не так, как ей грезилось. Ее тело, не забывшее за прошедшие годы Деметрия, не отзывалось на призывы незнакомого тела. Она чуть не заплакала от досады: и согрешить-то толком не может!

Они безуспешно пытались приладиться друг к другу, но их ноги и руки невольно сопротивлялись и мешали тому, к чему оба стремились. И вдруг ей предстал весь комизм ситуации, и ее разобрал безудержный смех. Ее смех заразил и его, и вот они оба, глядя друг на друга, покатились со смеху, который делался все более неудержимым, потому что они оба пытались его сдержать и жестами остановить друг друга. Они хохотали до слез. И вдруг все самой собой получилось!

На миг ей показалось, что с нею Деметрий. Но накатила волна, и она унесла ее в рай с Исмаилом. Она смотрела в его глаза и видела, как исчезают в них искорки смеха и разгорается страсть. Это было блаженство.

Вспоминая потом, она думала, кто охранял их в тот день — Бог или дьявол? Но никто не пришел ее звать к королеве. Служанка не явилась помогать ей с уборкой. Никто не потревожил их. Они были вдвоем, будто на вершине неприступной горы.

Аспасия с радостью нежилась бы до темноты в постели, уютно устроившись в его объятиях. Но даже влюбленные — рабы времени. Она выскользнула из его рук. Он не пытался ее удержать. Он смотрел, как она плещется в тазу, и вспыхивал каждый раз, когда чувствовал ее взгляд на своем теле. Пока она одевалась, он тщательно вымылся с головы до ног.

Он не разрешил ей помочь ему одеться. Так не положено, заявил он, надменный, каким мог быть только он, Исмаил. Запахло ссорой. Но она прикусила язычок, позволив ему тешить свою гордость. Он облачился в свои многочисленные одежды, плотно намотал тюрбан и, наконец, предстал, словно в доспехах, настоящим шедевром величественного безразличия.

Но теперь-то она его знала. На прощанье она поцеловала его в ладонь, чтобы он взял ее поцелуй с собой: причуда, которую он принял серьезно. Он попрощался с ней торжественно. Он поцеловал ее в губы и сказал:

— Я никогда не считал тебя чем-то само собой разумеющимся. И никогда так не буду считать.

Аспасия прекрасно знала, что совершенный грех не отражается на лбу грешника клеймом, которое все видят. Но с ней явно что-то было не так: она ловила на себе взгляды, люди перешептывались, когда она шла мимо. Неужели все так проницательны? Ведь никто ничего не видел. Она ничего не понимала. А Феофано держалась с ней, как обычно.

Однако новые события скоро отвлекли ее. На следующее утро Феофано снова было дурно, на третье опять. На четвертый день Аспасия, сопоставив все признаки, была уже уверена, что к весне, если будет на то милость Божья, у западного трона появится новый наследник.

Феофано легко переносила беременность и за исключением самых первых недель чувствовала себя хорошо. Когда юный Оттон узнал, что станет отцом, он преисполнился невероятной гордости, завалил ее подарками, не находил слов, чтобы выразить свой восторг. Он охотно отказался бы от летней военной кампании, чтобы не расставаться с женой, но его отец имел на этот счет другое мнение: мужчины должны воевать, дело женщин — рожать. Оттон против воли отправлялся в поход, с трудом отрываясь от своей госпожи. Он прислал ей в услужение целый штат новых служанок — пухлых белокурых саксонских девиц. Обучать их искусству служить королеве пришлось, конечно, Аспасии: разве с такой задачей справились бы молчаливая Елена или деликатная Феба!

Молоденькие саксонки оказались толковыми девушками, и вскоре Аспасия смогла оставлять на них некоторые из своих утренних дел во дворце и постоянно помогать королевскому врачу. Она обучалась искусству целительства с истинным рвением: она уже мастерски научилась готовить сложные восточные бальзамы и микстуры. Ни у кого не вызывало удивления ее присутствие и помощь на приемах королевского врача: все привыкли к этому, к тому же она была чужестранкой — может, так принято в Византии.

Исмаил не изменил отношения к своей помощнице: он не стал терпеливее или вежливее, никогда не прикасался к ней при других и по-прежнему редко глядел на нее. «Но не одновременно же», — вспоминала она, улыбаясь про себя. Он сдержал слово, и она не стала для него чем-то само собой разумеющимся: она знала, что он чувствует ее присутствие и счастлив этим.

Встречи наедине требовали изобретательности. Но чего не придумает любовь! Наконец нашелся приют для тайных встреч: это была комната под самой крышей уединенного городского дома, прохладная и солнечная. Их никто не тревожил: хозяина не было дома весь день, а хозяйка, фрау Бертрада, казалось, особенно симпатизировала им. Бог знает чем это объяснялось: может быть, ей помогали лекарства Исмаила или она была благодарна ему за то, что он избавил ее толстого мужа от страданий, ловко вскрыв фурункул, который того допекал. Но так или иначе, симпатия была налицо: приходя в свою комнату под крышей, они всегда находили ее чисто прибранной и проветренной — если сразу открыть окно и дверь, ветер врывался в комнату и дул, как на палубе корабля. Больше того, их всегда ожидал кувшин вина (хоть Исмаил и не пил вина), хлеб, а иногда и кусок сыра, завернутый в чистое полотно. Сегодня, в этот жаркий день уходящего лета, их встретило чудесное благоухание яблок — их была целая куча, некрупных, но сладких.

Чем больше Аспасия узнавала его, тем сильнее влюблялась. Они будто были созданы друг для друга. Невероятно, но даже их бурные ссоры — любовь не укротила свойственных обоим нетерпеливости и вспыльчивости — вызывали в них только прилив сил и бодрость. Но бывали у них и тихие любовные встречи, когда они мирно лежали в постели, счастливые тем, что находятся вместе. Он нежно гладил ее волосы, а она забавлялась с его бородой.

— Ты заметил, что возвращается прежняя мода. Молодые мужчины стали брить бороды, оставляют только усы, — лениво сказала она.

— Ты хотела бы, чтобы я тоже побрился? — спросил он, немного подумав.

Она уже забыла, о чем говорила, и смотрела на него с недоумением, пока до нее не дошел смысл его слов.

— А ты бы сбрил бороду? — спросила она в свой черед.

— В ней так жарко, — признался он, недовольно поморщившись. — Я думаю, надо хоть укоротить ее.

— Нет! — Она даже подскочила, будто ее любимая борода тотчас должна была исчезнуть. — Не смей ее трогать!

— Но ведь жарко, — повторил он, немного забавляясь ее горячностью, и подергал предмет препирательств.

— Тогда я отрежу волосы, — угрожающе проговорила она. — И нам станет обоим прохладно.

— Нет! — И это «нет» прозвучало так похоже на ее «нет», что оба расхохотались.

— Давай сделаем так, — предложила она миролюбиво. — У тебя будет длинная борода, а у меня длинные волосы.

— Ну ведь совсем немного можно подстричь? — Его голос стал просительным.

— Только совсем немножко. Не больше, чем на один палец, — распорядилась она по-хозяйски, — и стричь я буду сама, чтобы точно без обмана — на палец.

И, взяв ножницы, она принялась за дело. Конечно, она никогда бы не остригла своих великолепных волос, которые украшали ее богаче, чем любая драгоценная ткань. Она гордилась их красотой, и это, возможно, тоже было греховно. Хотя это была такая малость по сравнению с ее главным грехом. Конечно, она тут же сказала ему, о чем думала.

— Разве грешно радоваться? — возразил он. — И то, что мы вместе, тоже не грех. По закону ислама мы в браке. Разве не так у христиан? Я вижу, как относятся к этому простые люди. Мужчина и женщина начинают жить вместе, живут в мире и согласии, делят пополам все, что выпадает им на долю. Случится поблизости священник, он благословит их брак. А не случится, то хорошо и так. Главное в браке — искренность намерения.

— Я понимаю правоту твоих слов всем сердцем. Я не чувствую угрызений совести. Я люблю тебя и не хочу никакого другого мужчину. Если бы я могла стать твоей законной женой, я бы стала. Но это невозможно. Поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. И я люблю тебя еще больше за то, что ты никогда не роптал на то, что наши встречи так редки и тайны.

— Зачем? Разве это изменишь?

— Да.

Он сидел, скрестив ноги на кровати, и подстриженная борода молодила его. Она видела в зеркале, как он смотрит на нее. Она уже расчесала волосы и сейчас заплетала косу. Их взгляды встретились в зеркале, она минуту вглядывалась в него и вдруг, внезапно бросив гребень и полузаплетенную косу, кинулась к нему и стала целовать с такой отчаянной страстью, что в нем вновь пробудилось желание. Она лежала в его объятиях и думала, что он никогда не узнает, что вызвало этот порыв. Среди остриженных прядок она увидела серебряные нити. Он молод, ему еще нет сорока, это самый расцвет для мужчины, он будет жить долго, они будут вместе, она будет заботиться о нем, думала она. И внезапно она поняла, что она соединилась с ним на радость и на горе, на все, что ни принесет ей и ему жизнь, пока смерть не разлучит их.

Она знала, чем она была для него: частью его самого, как и его жена, оставленная им в Кордове. Боже милосердный, пусть никогда она ее не увидит!

Он не знал ее мыслей и не понял, почему она бросилась к нему с такой отчаянной страстью. Он, как всегда, был рад ее ласке. Да, он не мальчик. Мальчик не мог бы так длить наслаждение и каждый раз делать ее такой счастливой. Разве можно плакать, если она так счастлива? Даже ее печаль, ее глупая ревность к далекой кордовской жене и ее опасения были так похожи на счастье, как само счастье.

14

Дочь Феофано родилась в самом конце зимы в том же магдебургском замке, где она впервые дала о себе знать. Она появилась на свет маленькой и хилой, но быстро стала крепнуть.

— Она знает, кто она такая, — сказала Аспасия, склонившись над колыбелью, чтобы коснуться маленькой головки.

Ее мать, свернувшаяся клубочком в постели и казавшаяся слишком юной даже для невесты, сонно улыбнулась.

— Конечно, знает. Это же в крови. И Оттон не слишком разочарован. Пусть пока и не сын, о котором он мечтал. Но и дочь — неплохое начало.

— Оттон гордится ею, — сказала Аспасия. — Он рассказывает о ней всему Магдебургу. За это народ и любит его. Королевские дела и все такое людям неинтересны и непонятны, а вот новоиспеченный отец понятен каждому.

Феофано зевнула, но глаза ее не казались сонными под длинными ресницами.

— Ты хорошо изучила людей за это время? Все знают, что ты учишься у мастера Исмаила. Он сказал мне вчера, что у него никогда не было ученика лучше тебя.

Аспасия почувствовала, как кровь прихлынула к ее лицу. Она надеялась только на то, что Феофано подумает, что она смущена похвалой.

— Он так сказал? На меня он только рычит.

— Да, у него это есть.

— Но ведь к тебе он всегда добр.

— Только когда я больна, — ответила Феофано. Она потянулась, поморщившись: тело еще не оправилось после родов. — Он сказал, чтобы я не смела и думать пытаться зачинать сына раньше Духова дня. Когда я скажу это Оттону, он с ума сойдет.

Аспасия, конечно, усомнилась. Она слишком хорошо знала, что король всегда найдет утешение, если королева вынуждена в нем отказать. Правда, надо признать, что Оттон очень достойный юноша, к тому же его родители — люди с сильной волей, и он должен бы унаследовать эту особенность. Пожалуй, он способен хранить верность.

Но если он и изменит жене, то уж только под руководством своей матери. Когда императоры отправились в военный поход, императрица Аделаида оставалась регентшей-правительницей Италии, но прежде, чем перевалы закрылись на зиму, она передала бразды правления другим и прибыла на север. Она говорила, что стремилась быть при рождении внука, но, как понимала Аспасия, с тайною целью вернуть себе былую власть над сыном, утраченную с женитьбой. Феофано, погруженная в заботы беременности, родов и первого материнства, еще не полностью поправившаяся, не могла управлять своим мужем так постоянно и незаметно, как делала это раньше. Этим и хотела воспользоваться императрица Аделаида. Ей было на руку, что Феофано родила не сына, а дочь. Это давало ей дополнительный шанс оторвать Оттона от жены, которой он был, по мнению Аделаиды, слишком предан.

Феофано не нужно было объяснять намерений матери ее мужа. Весь конец Великого поста она выжидала. В Вербное Воскресение император устроил большой прием в Магдебурге, и Феофано не покидала своих покоев. Зато в понедельник Страстной недели, когда императоры со всем двором собрались в Кведлинбург на пасхальные торжества, экипаж Феофано, приготовленный к дороге, уже стоял вместе со всеми. И когда все уже рассаживались, чтобы ехать, появилась Феофано, тепло закутанная от мартовских холодов, опираясь на руку Елены. Следом нянька несла нарядно завернутую малютку.

Феофано не желала слушать никаких возражений, даже от мужа.

— Нет, — говорила она, — я хочу быть на пасхальной службе. Я знаю, это будет великолепно. Я уверена, это пойдет мне на пользу.

— Но не будет ли тебе трудно, — начал ласково увещевать ее Оттон, — еще рано тебе так напрягаться.

Феофано улыбнулась слабо, но с очаровывающей нежностью.

— Пожалуйста, разреши, мой любимый. Мне так скучно без тебя. Неужели ты не разрешишь мне быть возле тебя?

Глаза его матери были ледяными, но Оттон этого даже не заметил. Он на руках внес Феофано в экипаж и сам проследил, чтобы ее удобно устроили, прежде чем потребовал себе коня, чтобы сопровождать экипаж жены верхом. Не заметил он и торжествующего блеска в глазах Феофано. Это была женская битва, и Феофано на сей раз одержала победу.

Просто мелкая стычка, говорил взгляд императрицы Аделаиды, война только начинается.

Аспасия ни за что не разрешила бы Феофано тронуться с места, будь она в действительности так больна, как казалось. Она гораздо больше беспокоилась за малютку Матильду, но Исмаил, а он как-никак был королевским врачом, немного успокоил ее волнение.

— В первый-второй месяцы все младенцы кажутся тщедушными и хилыми, — сказал он, — а за этой крошкой все-таки присматриваю я. Если уж ее мать не может оставаться, ей лучше отправиться в путешествие вместе с нею, чем остаться на попечении слуг.

Аспасия поняла, чего он не добавил: «И тех, кто в этой варварской стране считается врачами».

Она вздохнула и успокоилась.

Магдебург располагался на равнине у реки, его бастионы стояли на страже против угрозы со стороны восточных племен. Кведлинбург находился в горах. Конечно, это не были альпийские белые пики, но и у этих гор были крутые склоны, пещеры, пропасти. В горах высилось большое аббатство, настоятельницей которого была дочь императора. За мощными стенами замка — не то крепости, не то дворца — скрывалось подлинное великолепие: античный мрамор, восточные роскошные ткани, золото и серебро. Главный зал был некогда пиршественным залом древних германских вождей, и об этих временах, казалось, еще помнили каменные стены, хотя новые времена скрывали их суровость королевским блеском.

Здесь император чувствовал себя полностью в своей стихии — даже больше, чем в Магдебурге. Его не покидало на редкость хорошее расположение духа: жена сына, заполучить которую стоило ему таких усилий, родила дитя, пусть пока и не мальчика; его жена, которую он завоевал в Италии и вместе с ней королевскую власть над страной, была рядом с ним и в благодушном настроении; его собственная страна была ему предана; на востоке было спокойно; в империи царил мир. В светлый праздник Пасхи он был окружен всей родней, союзниками и друзьями. Множество стран прислали к нему своих послов.

Об этом думала Аспасия в час, когда торжественная пасхальная месса уже закончилась, а великий пир еще не начался. Она смотрела на возвышение, на котором стояло четыре императорских трона: император и по правую руку от него Оттон, рядом с императорами — императрицы, все в золотых коронах. На Оттоне-старшем была большая государственная корона, с крестом из жемчуга и бриллиантов и множеством резных камней. На его сыне корона была поменьше и без креста. Все были облачены в пурпур, но, как заметила Аспасия, высоких сандалий, которые в Византии считаются самым важным символом императорской власти, наряду с короной, на них не было. На старшем Оттоне были пурпурные туфли, вышитые жемчугами и золотом.

Он выглядел сурово, как всегда, но глаза его светились. Может быть, от зрелища, которое он видел перед собой: все вельможи его родного королевства с женами и детьми, все князья церкви, и среди них его дочь-аббатиса. Один за другим подходили с дарами и почтительными приветствиями послы отовсюду: Рим, Беневенто, Русь, мадьярские племена, булгары, Богемия, Польша, Датская марка, сарацины из Африки; и даже надменная Византия признала силу этого выскочки с Запада. То, что византийский посол высказывал свое почтение, будто бы невольно все время слегка поворачиваясь к Феофано и как бы обращаясь к ней, ничего не меняло. Оттон, которого в народе уже называли Великим, действительно стал великим. Признать этот факт и его самого было только справедливо.

Среди членов посольства Аспасия узнала нескольких родственников и их друзей. Когда все формальности будут закончены и останется время для менее важных предметов, она пошлет за ними. Ей внезапно страстно захотелось услышать новости о Городе, увидеть людей с византийскими лицами и услышать свой родной язык. Сила этого желания даже удивила ее. Она сделала усилие, чтобы стоять спокойно, без всякого выражения на лице, как подобает придворной даме.

Ее рассеянный взгляд случайно упал на какого-то германца. Она задержала на нем внимание. В ее памяти медленно всплывало имя этого человека, с копной светлых волос, с загорелым лицом, в богато украшенной германской тунике. Он был постарше Оттона-младшего: ему было года двадцать два, выше ростом и гораздо внушительней на вид, хотя, как и у многих светловолосых германцев, под нижней губой у него пробивался лишь прозрачный рыжеватый пушок. Аспасия была уверена, что именно поэтому большинство из них предпочитают брить бороду. Лучше уж совсем не иметь бороды, чем показывать всем, какая она ничтожная.

Этому не нужна была борода, чтобы выглядеть мужчиной. Он был мужчиной во всем: гордо поднятая голова, красивый разворот широких плеч, большая рука, небрежно лежащая на поясе, где висел бы меч, если бы он не был при императорском дворе. В линии подбородка, в раздувающихся ноздрях была видна не только смелость, но и готовность бросить вызов любому.

Братец Генрих, так называл его младший Оттон, отчасти с юношеской почтительностью, отчасти снисходительно. Генрих, герцог Баварский, который, если бы его отцу повезло, был бы королем Германии. Старший Генрих, брат старшего Оттона, умер давно и, что удивительно, без помощи брата. Они ненавидели друг друга с детства, говорили люди, потому что Оттон был королем, а Генрих нет.

Сын и тезка Генриха был, по всей видимости, вполне преданным слугой своего дяди императора. Оттон-старший относился к нему не более сурово, чем к собственному сыну. Оттон-младший откровенно восхищался им, завидовал его мужественной красоте, но никогда не забывал, кто будет носить корону. Генрих кланялся, улыбался, был в меру необходимости почтителен, но никогда не раболепствовал. Аспасия слышала, что у себя в герцогстве он правил как король. Ходил слух, что в его личной спальне в Мерсебурге есть шкаф, где хранятся одеяния главы государства, все из королевского пурпура; что он вынимает их, когда остается один, рассматривает и клянется, что в один прекрасный день наденет их, когда не будет ни дяди, ни двоюродного братца.

Стоя на краю освещенного пространства, он смотрелся как красивая картина в своей алой тунике, штанах цвета шафрана и в плаще чистого густо-зеленого цвета. Возле него стояла женщина, но не его юная жена Гизела, пухленькая, с пшеничными косами. Эта пожилая женщина, одетая строго, как монахиня, была его мать, Юдит, регентша Баварии. Они были удивительно похожи, даже выражение несправедливо попранной царственности было одинаковым. Она опиралась на руку Генриха и наблюдала за процессией послов холодным спокойным взглядом. Она тоже выжидала, и ее мало волновало, замечает ли кто-нибудь это.

Аспасия встретилась глазами с императором. Он явно был доволен. Империя покорна, и он знал это. Ему приятно видеть сына своего брата на подобающем ему месте и собственного сына, гордого, на высоком троне, равном его собственному. Все в мире так, как должно было быть. Об этом он молился, за это боролся, и он победил.

Несомненно, он уже знал, за что еще предстоит бороться. Он был безупречно любезен с византийцами. С явной гордостью он представил им жену сына; он сообщил, что она разрешилась дочерью. Он дал понять, что в следующий раз ожидает от нее рождения сына — римского императора.

— Сейчас Италия и Германия в безопасности, — сказал он, — мы можем считать их одним государством. За ними последует Галлия. А потом — кто знает? На запад в Испанию; на восток в новые обширные земли; племена будут покорены и приведены к вере в нашего Господа, ислам будет повержен, и западная часть мира возродится под властью одного правителя. Об этом мечтал Карл Великий. Мы претворим это в жизнь!

Двор отвечал восторженным ревом. Византийцы отнеслись более сдержанно. Они кланялись, что-то бормотали и уходили. Но все это их мало удивило. И так ясно, что делает этот варвар, даже если бы он и не хвастался.

Аспасия, морщась от шума, задумалась, не были ли его речи больше, чем простым хвастовством. Возможно ли это? Если бы он прожил достаточно долго, если бы у него хватило сил, если бы он оставил сына, способного продолжить начатое им дело, — тогда это возможно. Возрожденный Рим. Объединенный мир. Иисус Христос во главе его, а на престоле — почему бы и не наследник саксонских вождей? Другая его половина, материнская, будет истинно византийской. Он смог бы удержать мир в своих руках.

Аспасия была в приподнятом настроении. Вино, выпитое на пиру, только усилило ее игривость. Она покинула зал так скоро, как это только было допустимо приличиями. Она нашла Исмаила в его городской квартире, где он и обещал быть. В меньшей из своих двух комнат он толок порошки. От раскаленной жаровни в комнате было тепло, как летом. Она принесла ему угощение: изюм, сушеные яблоки, пышный белый хлеб. Он не пил вина и не ел вместе с неверными; он делал исключение только для одной неверной, которая была его возлюбленной.

Он приветствовал ее кивком, не отрываясь от своего занятия. В менее игривом настроении она бы села спокойно и ждала, пока он закончит работу. Но сегодня она не могла сидеть спокойно. Она подошла к нему сзади и обхватила, норовя руками залезть под одежду. Спина была узкая, теплая и такая знакомая, аромат пряностей смешивался с запахом лекарственных трав. Она не обратила внимания, когда он внезапно возмущенно выпрямился, и легонько куснула его в шею. Он бросил пестик и закричал:

— Женщина! У тебя совсем нет ко мне уважения?

— Ни малейшего, — отвечала она.

Он вырывался из ее рук, борода топорщилась от возмущения. Она засмеялась и поцеловала его.

— Опьянение, — сказал он, — отвратительно в глазах Господа.

— Я выпила лишь одну чашу, — ответила она, — и то пополам с водой. Жаль, что ты не пошел туда, Исмаил. Там были гости со всего мира. Даже сарацины, из Италии и из Африки. Им накрыли особый стол, и готовили для них особо, но они были вместе со всеми гостями. Это было с их стороны очень любезно.

— Я никогда не стремился быть любезным, — проворчал он. Голос его звучал резко, но борода уже не топорщилась так свирепо. Она бережно пригладила ее, проведя пальцем по тонкой линии его губ. Губы были твердо сжаты, но и она была настроена решительно.

— Я помогу тебе готовить лекарства, — сказала она, — если ты меня поцелуешь.

— Я знаю, чем это кончится, — прорычал он. Но все же поцеловал.

Они смешивали лекарства и готовили бальзамы, работая бок о бок, быстро, но без спешки. Спешат только дети, так говорил Исмаил.

— Я бы хотела, чтобы мне опять было восемнадцать, — сказала она, запечатав последний флакон и подписывая к нему ярлычок по-гречески и по-арабски.

— Восемнадцать? Почему восемнадцать?

Она пожала плечами. Он закончил работу; она тоже вытерла перо, закрыла чернильницу и отставила ее в сторону.

— У меня скоро день рождения. Осенью мне будет двадцать девять. Мне следовало бы оплакивать ушедшую молодость. И утраченную красоту, хотя я никогда красотой не блистала.

Он фыркнул. Совсем как его лошадь.

— В этом твое мнение мало интересно.

— Насчет возраста?

Он не выносил глупости, и она почти рассердила его.

— Красота — непрочная вещь, — сказал он, — ее ценят слишком высоко. Может быть, стоит сожалеть о юности. Но я рад, что уже пережил ее. Что хорошего? Все чувства в смятении. С волнением вглядываешься в каждое зеркало, ища признаков мужественности на лице, а находишь лишь пятна. Я предпочитаю спокойствие взрослого.

Она громко рассмеялась.

— Ох, какой же ты древний! — Она стащила с него тюрбан. В его волосах стало больше седины, чем год назад, они отступили чуть дальше надо лбом, но их было еще много. Летом он брился наголо. Зимой отпускал волосы, чтобы было теплее. — Ты, наверное, был очень красивым ребенком, — сказала она, — с такими черными локонами и огромными глазами.

Он сверкнул глазами.

— Я был похож на неоперившегося ястреба. Один клюв и кости.

— Красивый, — сказала она. — А я никогда не была красивой. Целый выводок золотоволосых царевен, а тут родилась я, серая мышка. Я думаю, поэтому мне и разрешили выйти замуж. Когда они разглядели, как хорош мой муж, дело было уже сделано, и ничего изменить было нельзя.

— Они были слепы, — сказал он.

— Удобно быть мышкой. Можно делать что хочешь, и никто не заметит.

— Но это же не мышка, — возразил он, — это маленькая серая кошка.

Она улыбалась.

— Да, — сказала она. — Это кошка, которая любит казаться мышкой. Но иногда она потягивается, выпускает свои когти, вот так, — говорила она, стаскивая с него одежду, — она машет длинным гибким хвостом и показывает свои белые острые зубки.

Она, ласкаясь, куснула его в шею. Он потянул ее к себе. Он не сердился, когда она так шалила. Она любила его смех; для нее было игрой рассмешить его, а к тому же у нее был игривый нрав. Он забывал с ней привычку держаться достойно.

Сцепив руки у него на шее, она повисла на нем. Он был сильнее, чем казался, и спокойно выдерживал ее вес. Но он еще не стал улыбаться.

— Если бы ты была моей женой, — сказал он, — ты бы не осмелилась так насмехаться надо мной.

— Да неужели? — Она закинула голову, глядя пристально ему в лицо. — Тебе пришлось бы бить меня каждый день. И дважды по воскресеньям. И то вряд ли бы я счала разумнее.

— Я никогда не бью мою лошадь. Как же я стану бить мою женщину? Я бы укротил тебя моим положением.

— Что ты говоришь о лошади? Ты позволяешь ей думать, что это она тебя укрощает; когда же она слушается тебя, то только потому, что сама этого хочет.

— Значит, ты думаешь, что ты укрощаешь меня?

— Даже если и так, разве я сознаюсь?

Наконец он улыбнулся. Она ответила ему счастливой улыбкой.

— С тобой можно сойти с ума, — сказал он.

Она радостно кивнула.

— Ты постоянно меняешься и все равно постоянно сводишь с ума.

— Очаровываю, — сказала она.

— Сводишь с ума.

Он поцеловал ее в подбородок и поднял ее на руки. Ему пришлось перевести дыхание. Он был силен, она была маленькая, но все же кое-что весила. Он покрепче подхватил ее и, не сгибаясь под тяжестью ноши, понес в постель.

После этого подвига и последовавших за ним ему потребовалось время, чтобы прийти в себя. Она уже встала, с огорчением услышав колокола, призывавшие горожан к вечерне. Он лежал в постели, по-прежнему немного стеснительный, несмотря на все их греховные забавы, а может быть, он просто мерз и поэтому натянул одеяло до подбородка. Она так ждала лета, чтобы со спокойной совестью не давать ему прятаться под одеялом.

Его поцелуй был горяч, и в нем оставалась неутоленность. Она поспешила уйти от искушения.

Может быть, ее делало смелой выпитое вино; может быть, они стали слишком уверены в своем везении — ведь до сих пор никто ничего не заметил. Она поспешно вышла из дома, где оставила Исмаила, и сразу же налетела на мужчину, проходившего мимо. Она чуть не упала, но он подхватил ее и удержал на ногах, бормоча слова извинения.

Слова ответных извинений, готовые сорваться у нее с языка, от удивления она проглотила. Генрих Баварский, один, даже без пажа, чтобы нести его плащ, на узенькой кривой улице всматривался в ее лицо, как будто припоминая. Она молилась в душе, чтобы он ее не узнал. Плащ на ней был темный, но под ним она, глупая, оставила придворное платье. Исмаил его даже не заметил.

А проклятый Генрих заметил. Выражение растерянности на его лице сменилось живейшей радостью.

— Госпожа Аспасия! Тысяча извинений. Я шел, ничего не замечая, как бык на своем пути, и не видел вас. Все в порядке? Вы не ушиблись?

Она покачала головой. Он, очень большой и очень германский, нависал над ней в вечернем свете. Ему нечего было сказать, но он, как истый варвар, не мог идти своей дорогой, оставив ее в покое. Он торжественно повел ее к началу улицы, усадил на край колодца и стал рядом. Ей показалось, что в его глазах блеснула холодная насмешка. Или нет, это было что-то другое, отнюдь не холодное?

Некоторым германцам вообще-то нравилась маленькая смуглянка в багряной одежде. Об этом можно спокойно размышлять в безопасности, во дворце. Но маленькая смуглянка в багряной одежде одна в городе, вечером, только что покинувшая объятия любовника, — может быть, по ней видно, что она грешница? Может, Генрих о чем-то догадывается?

Хоть бы он спросил ее, где она была, она бы сказала ему правду: она ходила за лекарством к врачу молодой императрицы; намек на тонкие и тайные женские дела. Никакой лжи. Пусть он спросит, и пусть поскорее уходит. Она должна поспешить.

Он не спрашивал. Она не могла уйти, не отодвинув его с пути. Он откровенно ее разглядывал, и ему нравилось то, что он видел.

— Ты красивая женщина, — сказал он. Пальцем приподнял ее подбородок. Она навострила зубы. Если ему вздумается ее поцеловать, она его укусит. — Очень красивая, — повторил он, улыбаясь самой своей очаровательной улыбкой. — Правда ли, что ты дочь старого Константина?

Она кивнула. Это позволило ей освободиться от его руки.

Он заулыбался еще шире, искренне, как ребенок.

— И тебя отправили сюда? О чем же они думали?

— О том, чтобы от меня избавиться, — сказала она.

Он засмеялся.

— Да, Иоанн не хотел, чтобы ты была там, где он может тебя видеть. Если вспомнить, как он заполучил свою корону.

— Он женился на моей сестре, — сказала она, — которая такого же происхождения, как я, но она гораздо привлекательнее для глаз.

— А, одна из этих светловолосых гречанок. Да, я слышал о ней. На мой вкус, темноволосые лучше.

Она уже поняла, к чему идет дело. Она встала, хотя оказалась неудобно близко к нему. От него пахло вином, потом и мужчиной. Она уперлась руками ему в грудь и толкнула. Он отступил назад больше от удивления, чем от силы ее движения.

Он хотел схватить ее за запястья. Она уклонилась.

— Моя императрица ждет меня, — произнесла она со всем достоинством, на какое ее хватило. — Всего доброго, господин герцог.

Она торопливо пошла прочь, чувствуя на себе его взгляд, и по спине у нее бегали мурашки.

15

После пасхального приема император двинулся в Мерсебург, и герцог Генрих был в его свите. Младший Оттон предпочел остаться в Кведлинбурге с Феофано, и каким-то чудом отец разрешил это. Императрица Аделаида, столкнувшись с такой дилеммой, предпочла последовать за мужем, или, возможно, муж ей приказал.

— Он единственный человек, который может с ней управляться, — говорил Оттон о родителях — отчасти с восхищением, отчасти с сочувствием. Но он отделался от обоих и чувствовал себя как школьник на каникулах. Даже причина, по которой ему разрешили остаться, не очень портила его настроение.

Малютка Матильда была не совсем здорова. Сперва у нее было что-то вроде обычных детских колик, но теперь она кричала так постоянно и настойчиво, что ее пришлось перевести вместе с няньками в дальние комнаты дворца, чтобы ее мать могла хоть немного отдохнуть. Казалось бы, ничего особенного с малышкой не происходило. Она ела и почти не срыгивала. Она похудела, но выросла, а с детьми так бывает часто: они, как мягкая глина, то становятся толще, то вытягиваются в длину, то опять становятся толще. Но она кричала беспрерывно и затихала только на руках у Исмаила, который говорил ей что-то по-арабски, пока она не засыпала.

Аспасия не могла понять, в чем таится его воздействие на ребенка: он не был слишком нежным и ласковым. Он был не из тех мужчин, что размякают при виде младенца. Он держал ее осторожно и бережно, мерно читая ей по-арабски из своих медицинских книг. Боже, подумать только, что он ей читал! К счастью, никто, кроме Аспасии, не понимал. Если бы она не была так обеспокоена, она бы смеялась, видя, как он сидит в маленькой комнатке с расписанными стенами, закутавшись от весеннего холода во что только можно, с ребенком на одной руке и с книгой в другой, перечисляя негромко все компоненты для снадобья от проказы.

— Я был бы рад понять, — говорил он Аспасии, — что она пытается мне сообщить.

— Может быть, она просто хочет, чтобы ты сидел с ней, — сказала Аспасия.

Он нетерпеливо покачал головой.

— Жизнь человека прискорбно хрупка. Жизнь ребенка, как свеча на ветру. — Он осторожно высвободил ручку ребенка из пеленок. Она тут же схватила его палец. Он не стал отнимать руку, повернулся к свету. — Вот, взгляни. Эта синева. Мне она не нравится. Может быть, она пройдет, а не дай Бог, и нет. А я не знаю.

В его голосе было отчаяние. Аспасии нечего было сказать. Нянька, не понимая по-арабски, молча глядела на них.

— Можно только ждать, — сказала Аспасия, — и надеяться.

Он сверкнул глазами.

— Это и так ясно.

Ребенок захныкал. Он снова принялся читать по-арабски.

Аспасии нужно было идти к императрице. Феофано не очень беспокоилась о болезни дочери: ведь здесь был Исмаил и Аспасия, которая могла сменить его, чтобы он отдохнул. С ней был ее муж, а его родителей, слава Богу, не было, и они не мешали ей. Матильда была под присмотром, так что Феофано могла спокойно спать, и она выглядела не хуже, чем обычно. «Ей придется узнать правду, — думала Аспасия. — Но не сейчас. А может быть, и не придется, если опасения Исмаила не подтвердятся».

Через некоторое время Матильде и правда стало лучше. Она почти перестала кричать. Она не стала пухленькой, но подрастала довольно хорошо. Исмаил позволил себе ослабить свое внимание и отдать часть времени другим делам.

Последний зимний снег растаял и быстрыми ручейками сбежал на равнины. Дороги, покрытые непролазной грязью, стали подсыхать. Оттон начал ездить на охоту и приносил дичь для стола: птиц, кроликов, оленей, отъевшихся на молодой траве, один раз даже кабана. Феофано считала дни до того момента, когда можно будет начать думать о сыне.

— Я хочу этого, — сказала она Аспасии. — Не только из-за наследника, который от этого будет. Из-за… остального.

Аспасия улыбнулась.

— Конечно, это ужасный грех, — сказала Феофано. — Но поскольку королева вряд ли может быть девственницей и целомудренный брак вряд ли обеспечит ее мужа наследниками, не думаешь ли ты, что вполне допустимо получать от этого удовольствие?

Аспасия рассмеялась.

Между бровями Феофано появилась морщинка, но она невольно тоже слегка улыбнулась.

— Ты всегда была настоящей язычницей. Тому виной твое имя или ты такой родилась?

— Я была чудовищем уже в колыбели, — ответила Аспасия.

— У тебя такой счастливый вид, — сказала Феофано, разглядывая ее. — Я это давно заметила. Я счастливая супруга и мать, а ты летаешь, веселая, как жаворонок. Даже в глухую зиму, когда все были синие от холода и злились на все на свете, ты не переставала улыбаться.

— Ох, ладно, — сказала Аспасия небрежно, хотя сердце ее похолодело, — я была такой же злющей, как и остальные.

Феофано упрямо покачала головой.

— Нет, Аспасия. В чем твой секрет? Может быть, ты запиралась с моим врачом и тайком пила эликсир жизни?

Аспасия уже не чувствовала холода. Она вся пылала. Она незаметно огляделась, ища, чем бы отвлечь Феофано. Елены не было. Феба дремала. Книг под рукой не было. Волосы Феофано были в порядке и не нуждались в гребне. Она была уже готова встретить мужа, когда он вернется с охоты, прекрасная, как икона, и почти такая же безмятежная.

— Ну, тетушка, — сказала Феофано, такая ласковая и такая безжалостная племянница, — ты прямо горишь. Значит, пила? А может быть, дело еще хуже? Ты знаешь, что братец Генрих интересовался тобой?

— Этот мальчишка, — сказала Аспасия, более зло, чем собиралась. — Ему так и мерещится Багрянородная в его постели. Неважно, что она стара, уродлива и бесплодна. Какая разница, если это может дать ему престол?

— Ты не стара и не уродлива, — возразила Феофано. — Что же до бесплодия, то кто знает. Ты спрашивала Исмаила?

Хотя бы щеки перестали гореть. Аспасия немного пришла в себя.

— Я уверена.

— Ты спрашивала его?

— Я спрашивала его!

Феофано помолчала, пока стихнет эхо.

— Прости, — сказала она. Она потянулась и взяла Аспасию за руку. — Я думала — признаюсь, я надеялась, — что, может быть, все дело в этом. Что врачи в Городе ошиблись.

— Нет, — ответила Аспасия. — Они не ошиблись. — Она помолчала. — Ты думала, что я беременна?

Теперь пришла очередь краснеть Феофано.

— Вряд ли я могла бы вынашивать незаконнорожденного ребенка, — сказала Аспасия, — и петь как жаворонок. Как ты думала, чей он? Братца Генриха?

— Нет, — сразу сказала Феофано. — Конечно, нет. Ох, Аспасия, наверное, ты сердишься на меня. Но в тебе столько света, вот я и решила, что ты встретила кого-то, кто любит тебя.

Аспасия не знала, что сказать.

— Пойми, для меня это был бы грех, — продолжала Феофано, — но для тебя это было бы спасением. Я знаю, как ты любила Деметрия — наверное, больше, чем я когда-либо смогу любить. Я видела, как ты оплакивала его. А теперь ты вдруг снова стала радостной. Неужели ты не простишь меня за то, что я подумала, что знаю почему?

Аспасия покосилась на Фебу, которая крепко спала. Больше никого рядом не было. Она собралась с духом. Было бы прекрасно разделить, наконец, свою тайну с Феофано, которая поймет, которая знает Исмаила и искренне им восхищается. Это надо было сделать уже давно.

— Я прощаю тебя, — начала она.

Шум перебил ее. Лай собак; стук копыт; голоса мужчин, хвастающихся своими успехами на охоте. Феофано приподнялась, нетерпеливое ожидание озарило ее лицо. Она быстро повернулась к Аспасии, пытаясь сосредоточить на ней внимание, но улыбка ее была уже рассеянной.

Аспасия молчала. Момент был упущен. Вошел Оттон, раскрасневшийся и гордый, рассказывая о матером олене, которого он убил. Потом наступила пора спускаться к обеду. Аспасия не разделила свою тайну. Она осталась тайной ее и Исмаила.

Миновало Вознесение Господне, и пришел цветущий май. Как здесь крепок языческий дух. Германцы украшали свои дома зелеными елями в древний праздник зимнего солнцестояния, который они, правда, называли Рождеством. А теперь, весной, они носились, как безумные, по зеленеющим лесам. Они распевали гимны в честь Святой Девы, как их предки распевали их в честь Фреи, богини цветения и плодородия.

Все цвело, когда Оттон и Феофано собрались из Кведлинбурга в Мемлебен. Если бы это зависело от Исмаила, он не пустил бы Феофано: она не могла ехать без дочки. Но она не хотела рисковать, оставив мужа во власти матери. У Оттона выбора не было: отец вызывал его, и он должен был ехать.

Было грустно видеть, как быстро Оттон снова впал в прежнее дурное настроение. Одной мысли, что он окажется скоро под надзором отца, было достаточно, чтобы радостный свет погас в его глазах.

— С этим надо что-то делать, — сказала Феофано перед отъездом, наблюдая за сборами. — Теперь мой муж семейный человек, и он должен получить самостоятельное управление хоть чем-то.

Аспасия кивнула. Она знала, что имеет в виду Феофано. Юному Оттону пора было стать правителем не только по названию; и его жена Феофано, царственная византийка, должна позаботиться об этом.

Они довольно легко добрались до Мемлебена, потому что по горам весной ездить легче. Как и Кведлинбург, Мемлебен был крепостью в горах — она высилась на утесе, надменная и неприступная, хмурая в пелене дождя.

Исмаил вздохнул. Даже Феофано, казалось, опечалило это зрелище. В этом замке некогда умер отец императора. Не похоже было, чтобы с тех пор здесь прибавилось удобств.

Помещения были не готовы. Император еще не прибыл. Зал был подметен, в очаге горел огонь, но в спальнях было сыро и холодно. Исмаил, который не переставал ворчать с тех пор, как они поднялись по тропе к воротам, сам проследил, чтобы хотя бы спальню королевы проветрили, насколько возможно, и обогрели его собственной драгоценной жаровней. Только после этого туда внесли колыбельку Матильды и саму малютку, закутанную в меха, и он смог передохнуть.

Феофано была недовольна, но делать было нечего. Возвращаться в Кведлинбург под дождем было невозможно.

— Если надо, ты можешь остаться здесь, — сказала она Исмаилу.

Он так смутился, что Аспасия прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Он одарил и ее гневным взглядом.

— Здесь присутствует твоя царственная родственница, — сказал он, — она знает достаточно, чтобы позаботиться об этом слабом ребенке. Если я понадоблюсь, я буду у управляющего.

Феофано не стала с ним спорить. Он откланялся со всей арабской церемонностью, чего не делал почти никогда, и торжественно вышел.

— О небо, — сказала Феофано, когда он ушел. — Он в ярости. — Ее разбирал смех. — У тебя ужасный учитель!

— Нет, — возразила Аспасия, — у него прекрасный характер. — Она растопырила застывшие от холода пальцы и грела их над жаровней. — Моя госпожа желает немного отдохнуть или спустится в зал?

Феофано нахмурилась. То, что Аспасия обратилась к ней так церемонно, красноречиво говорило о ее неодобрении, как и церемонный уход Исмаила. Она была бы вправе возмутиться против такой обиды, но только вздохнула и сказала:

— Конечно, пойду в зал. Надену платье на теплой подкладке и синие туфли.

Она ушла, и Аспасия осталась с ребенком и нянькой. Ребенок спал, нянька тоже клевала носом. Аспасия зажгла лампу, села рядом и погрузилась в чтение.

На следующий день прибыл император. Ветер к его приезду разогнал дождевые тучи. Солнце вышло, чтобы приветствовать его императорское величество. Мемлебен выглядел почти красивым при ясном дне. Мрачные и сырые комнаты теперь казались только прохладными, а солнечные пятна играли даже на верхних сводах зала.

Младший Оттон со своей королевой приветствовали старших с приличествующей любезностью, но Оттон не улыбался. Аспасия, наблюдая за ними, подумала, а любит ли он своего отца вообще. Конечно, ни один из них не испытывал нежности к другому. Когда бы она их ни видела вместе, они были сдержанно вежливы. Императрица Аделаида больше была склонна проявлять свои чувства: она обняла и расцеловала сына, восхищаясь его мягкой бородкой, как будто ее не было месяц назад, когда они расставались. С Феофано она была безукоризненно любезна; они обнялись по-родственному, обменялись поцелуями напоказ, улыбнулись, стиснув зубы.

Императрица была такой же, как всегда. Но император изменился. Аспасия не сразу поняла, в чем дело. Борода его не поседела, держался он прямо, взгляд его был острым, как и прежде. Но он уже не был бодрым пожилым мужчиной. Он сразу стал стариком.

Может быть, от горя. Перед самым Вознесением умер Герман Биллинг, один из давнишних и вернейших друзей императора, который правил Саксонией в отсутствие императора и железной рукой удерживал в повиновении восточные племена. Аспасия догадывалась, как может повлиять смерть такого друга. Император пережил всех своих врагов; теперь он переживал своих друзей. Он должен был осознать, что он тоже смертен. Может быть, он впервые вспомнил, что ему за шестьдесят, хотя он еще был настоящим воином. Воины редко доживали до этих лет, пределом считалось лет сорок.

Аспасия не испытывала жалости. Это был не тот человек, которого можно жалеть. Но она, ей казалось, его понимала. В Пасху он был полон уверенности и гордости. Теперь он, видимо, ощутил, что его жизнь пошла на закат и дальше останется только одинокая старость.

«Да, — подумала она, — одинокая старость». Императрица дала ему королевство и сына, но она не согреет его. Сын не стал его надеждой. Придворные служат постольку, поскольку он их император. Его молодые воины благоговеют перед ним, но как перед полководцем.

Прожив месяц без его власти, странно было снова подчиниться ей. Оттон был невесел и молчалив, Феофано равнодушна. Как и остальные, она подчинялась воле императора, но будто угождая почтенному гостю. В отличие от мужа ей не приходилось вставать до рассвета, потому что так делал император, сидеть с ним по утрам, отдыхая только тогда, когда отдыхал император. Она сопровождала своего Оттона на утреннюю мессу и стояла рядом с двумя императорами всю службу; она разделяла с ними завтрак, скромный, как у монахов, состоявший из хлеба грубого помола и сильно разбавленного водой вина.

Аспасия ожидала ее возвращения к обеду. При малышке, здоровье которой как будто не ухудшалось, был Исмаил. Зал был полон света — солнце светило в окна и горели лампы. В центре зала очаг распространял тепло. Пахло благовониями. Звучал смех и пение. В это утро компания бродячих актеров явилась показать свое искусство императору. Известно, что он, при своей суровости и набожности, любил здешние представления, в которых актеры высмеивали всех и вся и где было много непристойных жестов и акробатических трюков. Священникам не очень-то нравились эти зрелища, и некоторые выказывали неодобрение, но были и такие, что веселились вместе со всеми от души.

Император был искренне весел. «Наверное, — подумала Аспасия, — он вел себя так, когда был мальчишкой». Он осыпал актеров серебром, чтобы показать свой восторг, и даже подпевал их хриплому хору.

Она смеялась, сама себе удивляясь. Такой грубый юмор, но удержаться от смеха невозможно. Сарацин на палке с огромным крючковатым носом напомнил ей Исмаила с его бурным нравом. Его жена, укутанная в покрывала, которая лупила его по голове и устраивала сцену ревности из-за верблюдицы, заставила ее саму прикрыться покрывалом и веселиться от души.

Выглянув из-под покрывала, она увидела, что император смотрит на нее. Она вопросительно подняла бровь. Он смеялся и подзывал ее пальцем.

Все следили за зрелищем, и никто не заметил, как маленькая женщина в темной одежде проскользнула за спиной молодой императрицы и остановилась возле императора. Он улыбнулся ей.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.

Он всегда обращал внимание на придворных. Аспасию он замечал и раньше, и она не смутилась.

— Мой повелитель очень добр, — отвечала она.

Он фыркнул.

— Ладно. Я знаю, как остер бывает твой язычок, когда ты захочешь. Тебе нравится представление?

— Не должно бы, — ответила она, — но нравится.

Ее ответ рассмешил его. Но ей показалось, что в его веселости есть что-то нездоровое, лихорадочное. Она было потянулась к его запястью, но отдернула руку, прежде чем успела коснуться его. Не время сейчас разыгрывать из себя врача. Ему это наверняка не понравится.

Он откинулся на своем высоком кресле, глядя на ее лицо с нескрываемым удовольствием.

Она могла бы уйти, но сознание того, что он любуется ею, ее не смущало. У королей свои правила, но и у царевен — тоже.

Она нарочно изящно сложила ручки. Он снова расхохотался.

— Какая изысканная дама! Мы станем цивилизованными помимо нашей воли.

— Вот за этим я и приехала, — ответила она.

— В самом деле? — Он стал почти серьезен. — Ты думаешь, это возможно, моя госпожа? Создать новый Рим здесь, среди варваров?

— Можно попробовать.

— Мы и пробуем, — сказал он. — Все началось с твоей родственницы. Ваш император, сам не зная того, сделал прекрасный выбор. Прекрасный для нас — и даже для его собственного народа.

— Его священное величество знал, что делает, — сказала Аспасия. И подумала, что Иоанну только казалось, что он знает. Разве младший Оттон — пара Феофано? Вот император, тот был бы ей парой. Жаль, что сын не наследует гений отца.

Тем временем новые события на сцене привлекли внимание императора, и Аспасия незаметно вернулась на свое место. Он больше в ней, похоже, не нуждался. Представление скоро закончилось, а затем и обед. Император пошел отдохнуть перед вечерней мессой.

Аспасия частенько пропускала вечерню. Если у нее не было других дел, она старалась побыть с Исмаилом. Но сегодня из-за присутствия императора она решила проявить благоразумие. Свечи, мерное пение, латинские слова умиротворили ее. Она, как ни странно, не скучала по пышным греческим богослужениям с их величественными хоралами и торжественным крестным ходам с иконами и хоругвями.

Она не сразу поняла, что вызвало ее беспокойство. Как всегда, она стояла возле Феофано, наискосок от императоров. Она видела младшего Оттона, полностью ушедшего в молитву. Рядом с ним, тоже на коленях, очень прямо держа корпус, стоял император. Она взглянула на его лицо и рванулась вперед, видя только этот серый мертвенный цвет.

Она не успела. Его уже подхватили, раньше чем его сын очнулся от молитвы. Все кругом задвигалось, как потревоженный улей. Видимо, всем казалось, что император просто потерял на миг сознание.

Но Аспасия видела, что дело плохо. Лицо императора было похоже на серую маску, одна его рука судорожно сжимала грудь, он дышал тяжело и быстро.

Его положили прямо на полу, там, где он упал. Люди напирали сзади, норовя увидеть все своими глазами. Аспасия приказала какому-то крупному человеку освободить пространство вокруг лежавшего императора, и он оттеснил толпу. Другого она послала за Исмаилом. Она осмелилась опуститься возле императора на колени и проверила пульс. Никому не было до нее дела. Они были потрясены тем, что что-то могло случиться с их императором. Где им было понять, что и великий Оттон не вечен.

— Священника, — с трудом проговорил он. Он дышал тяжело, но голос его был спокоен. — Пусть подойдет священник.

По его лицу Аспасия увидела, что он все понимал. В нем не было страха. Он почти улыбался.

Подошел священник. Толпа расступилась, пропуская его. Этот старик много раз видел, как приходит смерть. Ему не надо было быть врачом, чтобы узнать ее приближение. Он был так же спокоен, как и император. Он приступил к соборованию.

Когда окружавшие поняли, что происходит, казалось, что огонь внезапно сошел с небес, так они были потрясены. Послышались рыдания, всхлипывания, горестные возгласы. Это прекратилось только тогда, когда кто-то догадался удалить всех посторонних. Остались родственники, ближайшие придворные и несколько священников.

Внимание Аспасии привлекло лицо Генриха Баварского. Даже не само лицо, а его пристальный, напряженный взгляд. Он не был прикован к умиравшему императору, он следил глазами за наследником. И он напомнил Аспасии кота, который выслеживает добычу.

Исмаил вошел в часовню, когда священник приобщил умиравшего святых тайн. Тюрбан в священном месте, неверный, который оскверняет своим присутствием священное место, вызвали ропот собравшихся. Исмаил прошел мимо них, не удостоив их вниманием. С первого взгляда, как и священник чуть раньше, он все понял. Однако он опустился на колени и проверил все, что должен был проверить. Казалось, его приход поставил последнюю точку.

Уходя, он сделал знак Аспасии, и она пошла вместе с ним. Ей не надо было объяснять: германский император должен был умереть среди германцев. Его сын был с ним рядом, он не плакал, он был бледен и потрясен. Императрица, которая не присутствовала на мессе и которой сообщили ужасную весть, поспешно пришла, протолкалась к нему и остановилась, качнувшись. Аспасии показалось, что она сейчас потеряет сознание. Но она была не из того теста. Она вывела всех из оцепенения:

— Неужели он должен лежать на полу, как собака! Ты, ты и ты — возьмите его, поднимите! Несите его в кровать.

Они подняли императора, как им было приказано, и понесли его в его комнаты. Он был еще жив, хотя это длилось недолго. Когда его проносили мимо Аспасии, она поразилась неземному спокойствию его лица. Он был похож на изваяние надгробия.

Оттон Саксонский, король германцев, император Италии и Германии, император Священной Римской Империи, умер в своей постели, когда закатилось солнце. Он умер с уверенностью, что Бог присмотрит за миром, который он покидал. Его жизнь прошла хорошо и кончилась хорошо.

Оттон-младший Саксонский, король германцев, наконец ставший настоящим императором Италии и Германии, вышел из тени своего великого отца. Ему предстояло осознать, что значит быть свободным.

Сначала он был совершенно потерян. Он был словно оглушен и мог только покорно подчиняться тому, что делала его мать. Она рассылала послания со скорбной вестью, отдавала распоряжения о траурной мессе, готовила траурный кортеж, который должен был сопровождать гроб с телом императора в Магдебург, где он желал быть похороненным. Младший Оттон должен был сопровождать гроб.

Но постепенно он приходил в себя, становился таким, каким был в Кведлинбурге. Наконец он стал осознавать, что он император. Один и единственный.

Впрочем, был некто, кто был с этим не согласен. Во время траурной мессы он не поднимал головы. Но Аспасии был слишком знаком блеск, который она видела в глазах Генриха Баварского. Она не могла его не узнать и не понять его смысл. Она видела этот блеск слишком часто в Византии в глазах знатных вельмож и лиц царской крови. Высоко вознесенные, они томились желанием стать еще выше. Это была жажда власти, и Аспасия знала, как она опасна.

Теперь, когда император Оттон Великий был мертв, Генрих Баварский будет претендовать на его трон. Он не особенно-то и скрывал свои намерения. Но Оттон пренебрег предостережениями Аспасии.

— Генрих всегда был завистлив, — сказал он ей. — Но он не безумец, он не станет тянуться за тем, чего ему никогда не достать.

Аспасия рада была бы поверить в это. Но она не могла обмануться, слишком много она знала о власти. Может быть, это знала не она, а кровь, которая текла в ее жилах, — кровь царей, кровь владык. Она видела, что Генрих Баварский одержим жаждой власти и трона.

День, когда великий Оттон упокоился в своей гробнице, а Оттон-младший был возведен на трон, Магдебург отметил большим торжеством. Прощание со старым императором сменилось чествованием нового. Мрачная траурная скорбь скоро уступила место пьяному веселью. По кругу пошло разливанное море вина. Новый император задавал тон, напиваясь основательно и долго в память отца и еще основательней и дольше в честь обретенной свободы.

Когда Феофано поднялась, чтобы покинуть зал, он поднялся вместе с ней, тяжело опираясь на нее. Если она и была недовольна, она этого не показывала.

— Рим, — сказал он ей, но достаточно громко, чтобы слышали все в зале. — Новый Рим. Мы создадим его, ты и я, и наш сын после нас.

Она залилась румянцем под краской, которую несколько часов назад так тщательно накладывала Аспасия.

Оттон засмеялся и звучно поцеловал ее.

— Пошли, начнем! — Он сгреб ее в охапку, покачнувшись, поскольку Феофано была женщина не из миниатюрных, и вынес из зала под восторженный рев пьяных гостей.

Аспасия явно не уследила. Она уже давно подумывала ускользнуть, но не могла этого сделать, пока ее госпожа оставалась в зале. Ее уход предполагалось сделать торжественным, оставив императора предаваться разгулу вместе с другими мужчинами.

Феофано в зале уже не было, когда Аспасия, наконец, пробралась к выходу. Исмаил разъярится. Он запретил им пытаться зачать сына так скоро после тяжелых родов. Но Оттон явно не расположен прислушиваться к доводам если не врача, то хотя бы здравого смысла. Матильда снова была больна. Великий император умер. Продолжение королевского рода юный Оттон ставит под угрозу.

Она вздохнула и смирилась с неизбежностью. За запертой дверью они делали то, что должна делать королевская чета, и так, как должна это делать королевская чета. Как ученица врача, Аспасия не могла это одобрить, но, как царственная византийка, она все прекрасно понимала.

Герцог Генрих уже ждал ее у поворота. Он оказался там не случайно и не пытался сделать вид, что это случайность. Он прислонился к стене в своей алой одежде, так неприятно дисгармонировавшей с ее любимым багрянцем, и уперся длинной ногой в противоположную стену, загораживая ей путь.

Она неохотно остановилась. Она не боялась его, она никогда его не боялась, хотя это было неразумно: он был гораздо сильнее и не смущался в средствах.

— Господин, — произнесла она четко и холодно, — позвольте мне пройти.

— Возможно, — отвечал он. Он скрестил руки и пристально ее разглядывал. Прямо над головой у него висел светильник. В его свете волосы Генриха приобрели оттенок чеканного золота. Аспасия подумала, что же он может видеть в ней сейчас, кроме рассерженной тени.

Но, что бы он ни видел, ему это явно нравилось.

— Ты очень хороша сегодня, — сказал он.

— Я устала сегодня, — бросила Аспасия резко. — Чего ты хочешь? Не подождет ли это до утра?

— Нет, — отвечал Генрих. — Что бы ты сделала, если бы я утащил тебя в одно укромное местечко, позвал бы священника и женился бы на тебе еще до восхода солнца?

— Я бы воткнула тебе твой собственный нож под ребро, — сказала Аспасия.

Она так бы и сделала. Она его не боялась, даже теперь. Коридор позади нее был свободен. Вряд ли ей удастся убежать от него, но, если она закричит, наверняка прибежит стража.

Он, должно быть, прочитал это на ее лице — ей стало стыдно, что ее мысли так легко читать! Он засмеялся и покачал головой.

— Там сзади нет стражи. Я им дал денег, чтобы они пошли выпить королевского вина.

Может быть, он лгал. Может быть, нет. Она была готова бежать, но удержалась.

— Ты не похож на человека, обезумевшего от страсти.

— Внешность обманчива, — ответил Генрих.

— Только не твоя. — Аспасия оглядела его прищурившись. — Мы не будем сейчас вспоминать о твоей жене. Допустим, что ты свободен, чтобы утащить меня и жениться на мне — силой, потому что иначе тебе меня не заполучить. И что же ты рассчитываешь получить от этого? Конечно, не трон. Ты можешь претендовать на него по праву крови, без всякой моей помощи.

— Но царственная дама, — сказал он, — византийская дама, дочь императора, Багрянородная — какая союзница для короля!

— Какой сильный враг!

Он продолжал улыбаться, как будто ожидал, что она скажет именно это.

— Не могу поверить, что у тебя нет честолюбия.

— Потому что все византийцы без конца плетут заговоры, чтобы стать царями?

— И царицами. — Он выпрямился. Он был гораздо выше и шире ее. — Подумай об этом. Собственный трон, империя, которой можно управлять так, как тебе заблагорассудится. Разве тебе никогда не хотелось этого?

— Нет, — ответила Аспасия, — и почему ты думаешь, что сможешь получить империю?

Он презрительно скривил губы.

— Ты знаешь этого щенка и еще спрашиваешь? Посмотри на него! Если он не цеплялся за материнские юбки, так плелся вслед за отцом. У него никогда не было ни одной собственной мысли.

— Он еще удивит тебя, — сказала Аспасия.

— Вряд ли, — возразил Генрих. — Он как кукла на нитках. Мать дергает его сюда, его жена дергает его туда. Он послушен тому, кто дернет сильнее. И, пока он так мотается взад и вперед, я потребую трона, который должен быть моим.

— Это мятеж, — сказала Аспасия.

— И ты будешь кричать караул?

Аспасия стояла в его тени, видя блеск его глаз. Он нависал над ней угрожающе, но она не желала бояться. Она обдумывала его вопрос, не обращая внимания на его нетерпение. Наконец она сказала:

— Нет, думаю, не стану. Он не захочет слушать, а моя госпожа не захочет услышать.

— Значит, ты все же хоть немного меня любишь, — заявил он, — и позволишь мне поступать, как я хочу.

— Позволю, чтобы тебя повесили без моей помощи.

Генрих слушал это так же невнимательно, как Оттон слушал ее предостережения насчет Генриха.

— Я все это припомню, — сказал он, — когда стану королем германцев.

— Этому не бывать, — ответила Аспасия.

Но он уже ушел. Удивительно было, что такой крупный мужчина может двигаться так быстро и бесшумно. Он оставил после себя запах вина и шерсти, а главное, резкий, как запах крови, дух честолюбия и тщеславия.

Король германцев, подумала она. Не римский император. Возможно, младший Оттон не обладал величием, но он, по крайней мере, метил высоко, в самый Рим. Генрих, как глупый мальчишка, хотел прельстить византийскую царевну жалким троном маленькой дикой страны.

А если бы он мечтал о новом Риме?.. И если бы не было Исмаила?..

Нет, подумала она. Хоть это и достойно осуждения, хоть это и странно для женщины ее происхождения, но она не хочет сидеть на троне, особенно рядом с Генрихом Баварским. Однако Генрих явно намеревается смутить покой Оттона своим мятежом.

Она, наконец, легла в постель, но сон долго не шел к ней. К своему удивлению, она даже немного поплакала: может быть, о себе и о том, что у нее уже нет надежды на будущее; может быть, о том, что великий Оттон умер, а его сыну предстоит бороться за свой трон. Может быть, даже о Генрихе, который при других обстоятельствах мог бы стать королем германцев, но никогда, по мелкости души, не стал бы императором Рима.

Младший Оттон был незначительным человеком по сравнению со своим отцом и слишком хорошо сознавал это. Но он хотя бы мог смотреть чуть дальше родных полей и лесов. Он, как и его отец до него, как царственная Византия, видел прежнее величие империи. Он видел Рим таким, каким он был, и таким, каким он будет, если захочет Бог.

— Вот почему, — сказала она себе в темноте задолго до рассвета, — вот для чего я приехала сюда. Не править, не быть королевой. Построить новый Рим.

Генрих никогда не поймет этого. Оттон, каким бы он ни был слабаком, игрушкой в руках женщин и тенью своего отца, не только понимал это. Он намеревался это осуществить.

Часть II

ИМПЕРАТРИЦА РИМА

Германия, 978–980 гг.

16

Оттон стал взрослым.

И в самом деле, думала Аспасия, глядя со своего места за спиной императрицы в зал, в Кведлинбурге, этот неопытный, обидчивый мальчик, который так отчаянно желал стать императором, теперь был мужчиной, пусть еще очень молодым: невысокий, худощавый, он восполнял этот недостаток исходившей от него силой. Он чувствовал себя уверенно под тяжестью короны, рожденный, чтобы носить ее.

Оттон стал взрослым и большим, а его долголетний соперник, напасть его королевства, как будто съежился и стал меньше. Он стоял на коленях у ног Оттона в позе кающегося грешника, но каждая линия его тела выражала непокорность.

Генрих, бывший герцог Баварский, пожелавший стать королем Германии, знал, что расплата достойна его прегрешений. Но его самомнение было несокрушимо.

— Да, — сказал он достаточно громко, чтобы все слышали. — Да, я восстал против моего императора, не скажу, моего законного императора. Потому, что если бы был какой-то закон, он был бы на моей стороне — на стороне внука правившего короля, а не этого сына выскочки.

Двор не взорвался возмущением. Оттон строго запретил выражать свои чувства, и его друзья следили, чтобы никто не нарушал тишины. Но поднялся гул. Пять лет Генрих боролся за трон, на который не имел права; два года он вел открытую войну, раздирая королевство на части, чтобы назвать себя королем.

Теперь он был схвачен, его союзники стояли в оковах позади него: трое Генрихов, Генрих-подстрекатель, Генрих Каринтийский, Генрих, епископ Аугсбургский, и Болеслав Богемский, отличающийся именем, хотя и варварским, но единственным в своем роде. Больше им ждать было нечего. Всем им еще очень повезет, если им удастся сохранить головы на плечах после всего, что они совершили против своего законного повелителя.

Аспасия не чувствовала к ним жалости. Варвары, и только. И Генрих самый худший из них. Византиец знал бы, как избавиться от неудобного императора, не прибегая к такой глупости, как война.

Генрих хотел было сделать ее частью своего мятежного плана, но она отвергла его. Теперь он, казалось, не видел ее и даже не знал, что она стоит в тени своей госпожи. Возможно, он забыл ее. Возможно, он слишком зол на себя за то, что он выбрал именно ту женщину, которая еще пять лет назад знала, что он придет к такому концу.

Феофано слегка пошевелилась на своих подушках. Лицо под сияющей диадемой было безмятежно. Шелковые одежды почти скрывали ее беременность.

Она не взглянула на Аспасию. И больше не двигалась. Аспасия перестала беспокоиться. Ни одна из беременностей Феофано не протекала особенно тяжело; а теперь, в четвертый раз, она чувствовала себя так хорошо, как только это возможно для женщины в положении. Но ведь всякое может случиться. Трижды она рожала дочерей: хрупкую Матильду, угасшую летом после смерти великого Оттона; Софию, настолько же крепкую, насколько сестра была хилой; маленькую Аделаиду с пшеничными волосами. На этот раз, если угодно Богу, будет сын.

Генрих, которого люди уже прозвали Сварливым, заговорил снова, ободренный молчанием:

— Я сдаюсь тебе, братец, вынужденно и никак иначе. Вернешь ты мне мое герцогство?

Среди вельмож, ближайших к королю, один стоял в напряженном ожидании. Это был тоже Оттон, другой двоюродный брат короля, ставший герцогом Баварским после изгнания Генриха. Он был немного похож на своего тезку, высокий, худощавый молодой человек со слабым подбородком, которого не могла скрыть его светлая борода. Стоявший рядом с ним человек что-то шептал ему; губы его напряженно сжались.

Император внимательно посмотрел на своего склочного брата. Выражение его лица было мрачно, почти угрюмо. Он был сейчас очень похож на своего отца.

Генрих замер. Краски покинули его лицо. Быстрым нервным движением он вздернул подбородок.

— Нет, — сказал Оттон спокойно, но достаточно громко, чтобы всем было слышно. — Я не верну тебе герцогство. Ты лишился прав на него, когда потянулся за моей короной.

— По какому праву твоей? — спросил Генрих.

Оттон слегка покачал головой.

— Ты, похоже, никогда не успокоишься? — Он не стал ждать ответа. — Мы объявляем тебя бунтовщиком и изменником. Мы обвиняем тебя в мятеже.

Генрих сжал челюсти. Его сообщники стояли неподвижно в своих оковах. Глаза епископа были закрыты, по лицу стекал пот. Только Болеслав казался спокойным. Может быть, он не понимал тщательного придворного выговора Оттона. Может быть, ему было все равно. Он уже успел договориться с Оттоном и получил, что мог: свободу после окончания этого суда, с условием, что он покинет Германию и никогда больше не восстанет против германского короля.

Ему нечего было бояться, кроме унижения от стояния здесь, побежденным и в цепях. У других дела были хуже. Оттон отказался разговаривать с кем-либо из них.

— Я не заключаю сделок с мятежниками, — сказал он. — Что сделаю, то и сделаю.

Он глядел на них с высоты своего трона, может быть, наслаждаясь своей властью над ними, а может быть, и нет. Его руки на подлокотниках высокого кресла побелели в суставах. Он заговорил:

— Мы судим вас. Мы призываем вас вспомнить, что мы руководствуемся милосердием и справедливостью, не забывая, что вы наши родственники, рожденные в благороднейших семьях Германии, и были прежде нашими друзьями. За ваши преступления против короны вы должны были бы умереть. Но, поскольку вы наши родственники, а убийство родственников — тяжкий грех, мы не прибегнем к высшей мере. Тебя, господин епископ, мы отдадим на суд твоих братьев, и они приговорят тебя по своей воле. А вас, чьи царства в этом мире, вас, кто захотел подняться выше, чем допускает Бог и право рождения, мы приговорим к тому, что подсказывает нам наше милосердие. Генрих, бывший герцог Каринтии, Генрих, бывший герцог Баварский, наш двоюродный брат, сам себя провозгласивший врагом нашего королевства, вы доказали, вне всяких сомнений, что не можете мирно жить в этом государстве. Государство не желает вас. Уходите: вы изгнаны. Пусть ваша нога никогда не ступает на нашу землю, иначе вас ожидает смерть.

Епископ открыл глаза. В них не было видно облегчения. Он видел лица прелатов, стоявших возле императора, и они не обещали ему ничего хорошего.

Его сообщники встретили приговор в оцепенении. Аспасия, взглянув на Сварливого, заметила искру холодного смеха в его глазах. Он склонил голову, но в этом движении не было покорности.

— Мы благодарим вас, — сказал он, — за ваше исключительное милосердие.

Мягкотелость, говорил его тон. Глупость.

Оттон чуть улыбнулся.

— Ты так считаешь, братец? Я рад. Но ты вряд ли будешь благодарить меня, когда я скажу до конца. Ты изгнан, но не куда тебе заблагорассудится. Мой господин епископ Утрехтский любезно согласился предоставить тебе пристанище под своим присмотром и под своей августейшей защитой до тех пор, пока я не сочту нужным избавить его от этого бремени.

Аспасия чуть не рассмеялась. Генрих стоял как громом пораженный. Двор, после мгновения недоверчивого молчания, разразился восторженными криками.

Конечно, было важно отделаться от него. Но Оттон разрешил проблему совсем по-византийски. Он избежал греха убийства родственника и угрозы кровавой междоусобицы, но и устранил опасность нового мятежа. Правда, Генрих прежде уже сбегал из заключения: он вырвался из Ингельхайма, чтобы поднять последнее и самое мощное из своих восстаний. Но Утрехт был очень надежен, а его епископ безупречно предан императору. На этот раз, Бог даст, Генрих останется там, куда его поместят.

— Останется, — сказала Феофано. Голос ее звучал спокойно, как верное обещание.

Аспасия перестала на мгновение расплетать ее тяжелые косы.

— Это ты уговорила его величество?

Феофано вздохнула, выгнула ноющую спину.

— Какая разница, чье это решение?

— Никакой, — согласилась Аспасия.

Феофано полуобернулась, слегка нахмурившись. Аспасия улыбалась. Через мгновение Феофано уже смеялась, не слишком долго, не слишком беззаботно, но достаточно искренне.

— На самом деле, — сказала Феофано, — я хотела, чтобы он казнил, по крайней мере, главаря. Но он отказался. «Мой отец никогда не убивал родственников, — сказал он, — и я не буду».

— Странно, — протянула Аспасия, — насколько он стал ценить своего отца после того, как старик умер.

— Разве так бывает не всегда? — Феофано рассматривала себя в зеркале. Аспасия видела, как оно отражает бледную красоту Феофано и ее саму тенью у самого края.

Феофано опустила зеркало. Слух у нее был тоньше, чем у Аспасии: через мгновение и Аспасия услышала голоса снаружи.

Они звучали сдержанно. Но разговор шел не дружеский.

Феофано сидела неподвижно, даже когда ссорящиеся влетели в комнату и оказались перед ней. Впереди был Оттон. Без короны, придворное платье заменила простая туника, которую он обычно носил дома; лицо его пылало. Он остановился посреди комнаты и резко обернулся.

— Нет, нет, нет! Ты понимаешь? Нет!

Императрица Аделаида вышла следом, совершенно не обращая внимания на то, что кто-то может слышать их спор. Она была выше и массивней своего сына. Она грозно нависала над ним.

— Ты не послушаешься своей матери?

Оттон покачнулся, словно от удара, но устоял.

— Ты моя мать. Но я император.

— По какому праву?

Она повторила слова Генриха прямо в лицо Оттону. Он побелел.

Феофано поднялась. Она делала это медленно, чтобы привлечь к себе все взгляды. Так обучают византийских цариц. Напрасно: эти двое не замечали никого, кроме себя. Но в ее арсенале было и другое оружие. Она сказала:

— Добрый вечер, мой господин и моя госпожа.

Оттон вздрогнул, как олень. Аделаида обратила всю силу своего гнева против Феофано.

— Конечно, это добрый для тебя день, лишивший моего сына последнего разума.

Феофано подняла бровь.

— И как же, по-вашему, это мне удалось?

— Она тут ни при чем! — У Оттона был такой вид, как будто он готов кого-нибудь прикончить. — Моя госпожа тут ни при чем! Это ты готова лишить меня трона и посадить на него двоюродного братца!

Аделаида внезапно остыла.

— Может быть, он и заслуживает этого. Разве ты совершил что-нибудь, достойное твоего отца?

Что бы там ни было, Оттон был ее сыном. Он тоже остыл, остыл и успокоился.

— Это изменнические слова.

— Это правдивые слова, — сказала она. — Здесь не твоя любимая Византия. У нас не бывает династий. Трон достается тому, кто больше всех достоин занять его.

Оттон засмеялся резким, почти истеричным смехом.

— Сколько же заплатил тебе братец, чтобы ты предала собственного сына? Или это просто ядовитая ревность, поскольку моя жена — моя императрица, и ее советы достойны внимания?

На щеках Аделаиды запылали безобразно яркие пятна.

— Значит, ты не сделаешь, как я прошу?

— Я не откажусь от моей императрицы, сколько бы дочерей она ни принесла мне. Я не буду твоей игрушкой, не буду плясать под твою дудку. Хотя ты мне и мать, — сказал Оттон.

Феофано слушала с завидным самообладанием. Она прекрасно знала, чего добивается Аделаида от сына: у нее везде были свои глаза и уши. Она также прекрасно знала, что мать-императрица просила за мятежников, уговаривая сына вернуть Сварливому его герцогство. Может быть, Аделаида действительно верила, что иначе мира в королевстве не добиться. Конечно, ее неприязнь к Феофано выросла уже почти до ненависти, ненависти, вскормленной острой ревностью, поскольку Феофано не нуждалась в чьих-либо советах и учила Оттона поступать так же.

Теперь заговорила Феофано, как могла мягко:

— Конечно, мать может соперничать с женой сына за власть над ним. Это естественно и, может быть, даже неизбежно. Но предавать сына ради его врагов — это скверно.

— Я не… — начала Аделаида.

Феофано оборвала ее:

— Мы знаем, что это было. Или это называется верностью императору, когда открыто идут к его врагам и обещают им всю возможную помощь?

— Я поступила так в память о моем покойном муже. Мой сын, который жив, — мой сын связался с сыном изменника, отдал ему Баварию, вместо того, кому она принадлежит…

— Вместо того, кто потерял ее, восстав против своего законного повелителя? — Феофано смотрела на нее широко раскрытыми темными глазами, вся воплощенное наивное недоверие. — Ты так ненавидела принца Людольфа? Он был твоим пасынком, английским львенком и, действительно, поднял восстание против своего отца. Но отец простил его. Если бы он не умер, он бы стал императором. Ты хотела свергнуть своего собственного сына, потому что он осмелился жить в дружбе с сыном Людольфа?

— Не из одной лишь дружбы он отдал этому щенку герцогство Баварское. — Голос Аделаиды был полон яда.

Глядя на нее, Аспасия думала об ее доброй славе, заслуженной набожностью и длинным списком благих дел. То была действительно одна из сторон ее личности. А здесь проявлялась другая. Такая злобная ревность и ни капли сочувствия к женщине, которая учила ее сына думать своей головой. На теперешнем этапе женской войны все сошлось вместе.

— Этот щенок, — сказал Оттон не так ядовито, но с не меньшей яростью, — предан короне. Он с полным правом мог бы быть императором, как старший сын старшего сына императора Оттона. Он согласился, что Бог не пожелал этого; он служит мне, как герцог, слуга и друг. А тот, кто так нравится тебе, сын младшего сына, наследник бесконечной и бесплодной ссоры, — неужели ты думаешь, что он может стать послушным? Он бы мог, я уверен. Но его мать, как ни посмотри, еще худшая ведьма, чем ты.

От неожиданности Аделаида прямо задохнулась.

— Как ты смеешь…

— Как ты смеешь, — повторил Оттон. Позади него был стул. Он сел на него. С прямой спиной, с гордо поднятой головой, как на трон. — Ты моя мать, и я долго терпел твои выходки. Заметь, я не называю их изменой. Ты видишь, что из этого получилось. Господь на моей стороне. Покоришься ли ты воле Бога?

— Бог никогда не хотел, чтобы ты отнял у своего родственника то, что принадлежало ему, и отдал сыну мятежника.

Оттон слегка улыбнулся.

— Мой родственник, как ты его называешь, не просто сын мятежника — он сам мятежник, причем неисправимый. — Он покачал головой. — Оставь это, мама. Ты примкнула не к той стороне; ты проиграла. Я не передумаю.

— Не ты думаешь, — сказала Аделаида, — пока здесь сидит эта чужестранка, улыбается притворно и плетет свои сети.

Феофано заговорила очень любезно:

— Ты никогда не одобряла того, что твой муж выбрал для сына невесту из Византии. Это было разумно: византийка слишком хорошо знает, что такое императрица, и никогда не поддастся твоей власти.

— И будет вливать яд в его уши. — Аделаида набросилась на нее почти с удовольствием, удовольствием, о котором давно уже мечтала, но не могла себе позволить. — Он был любящим сыном, пока ты не настроила его против меня.

— Может быть, его не нужно было настраивать. Может быть, он уже устал от того, что ты всегда лезешь не в свое дело.

— Лезу не в свое дело? — Аделаида взвилась от ярости. — Лезу не в свое дело? Я была императрицей и матерью, а он просто ребенком в короне!

— Не просто ребенком, — возразила Феофано, — даже тогда. Теперь он мужчина; и, поскольку он не хочет оставаться в пеленках, ты отвергаешь его и обращаешься к его врагам. Ты плохая мать, плохая королева и изменница, достойная позора.

Аделаида ударила ее по лицу с размаху, так сильно, что голова ее дернулась.

Аспасия рванулась вперед, исполненная гнева. Рука Феофано удержала ее. Она покачала головой. След удара горел на ее щеке ярко, как кровь. Лицо побелело, как кость.

— Нет, Аспасия. Если ее стоит убить, это сделаю я или мой господин.

Он сидел неподвижно, потрясенный. Она улыбнулась ему. Улыбнулась нежно, как ребенок.

— Я думаю, — сказала она, — что ее бывшее величество утомлена всей этой смутой. Войны, мятежи, бесконечные путешествия двора — конечно, мой господин, нужно освободить ее от этого, чтобы она могла обрести душевный мир. Посмотри, как она расстроена: говорит, не думая, действует, не взвешивая, бьет, не сдерживаясь. В одиночестве или в обществе христовых невест она, может быть, обретет покой.

Аделаида зашла слишком далеко, ударив Феофано. У нее хватало ума, чтобы понять это.

Она не пыталась оправдываться. Это было по-королевски. «Жаль, — подумала Аспасия, — что она не совладала с собой раньше».

— Да, — сказал Оттон, тем же тоном, что Феофано. — Она очень огорчена заботами и ссорами в нашем королевстве. Некоторое время отдыха, возможно, исцелит ее: в Божьем доме, если она не возражает, или в человеческом доме, если такова будет ее воля. Главное, за пределами этого королевства, если оно так досадило ей.

Как мало ни любила Аспасия старую императрицу, на миг она испытала сочувствие. Оттон всегда был мягок с матерью, можно даже сказать, податлив. Тем тверже он стал теперь.

Так нужно было поступить с ней давно. Аспасия изгнала сочувствие из своего сердца; это было нетрудно, коль дело зашло так далеко. Аделаида не из тех, кто будет плакать и жаловаться.

Аделаида выпрямилась.

— Хорошо, — согласилась она. — Поступай, как знаешь. Я уеду туда, где не буду тебе досаждать.

— Куда?

Это была ошибка, но Оттон еще не вполне освоился в своем новом качестве.

Мать его не воспользовалась преимуществом. Может быть, она надеялась, что он еще размякнет; но она знала, что сама уже никак не может на него влиять.

— Домой, — сказала она. — В Бургундию. Мой брат жалуется, что слишком редко видит меня. Он будет рад.

Оттон кивнул равнодушно.

— Я не стану, — сказала Аделаида, — поднимать новый мятеж против тебя. Даю тебе слово.

Щеки Оттона потемнели. Но он произнес достаточно спокойно:

— Я принимаю его. Скоро ли ты поедешь?

Она заморгала. «Ага, — подумала Аспасия, — она хотела сыграть слабостью против слабости». Но Оттон не поддался. Она попалась в свою ловушку, ее гордость затянулась на ее шее, как петля.

— Завтра, — сказала она. Голос ее звучал безжизненно.

— Так скоро? — Он прервал себя. — Да. Завтра.

Она склонила голову. Потом поклонилась, утопая в пышных юбках. Ни объятий, ни поцелуев. Оттон их и не желал. Он хотел быть императором; он и стал императором.

17

Феофано сказала с мрачным удовлетворением:

— Теперь у нас наступит настоящий мир.

Ей пришлось подождать, пока уйдет Оттон, чтобы высказать, что было у нее на уме. Он не задержался. Поскольку она носила ребенка, он не исполнял своих супружеских обязанностей, а у нее не было настроения его успокаивать. Тяжкое испытание — отрываться от матери, человек сам должен справиться с ним.

Феофано не могла — или не хотела — разделить его горе. Она представила себе королевство, освобожденное от императрицы-матери, и позволила себе улыбнуться: быстрой улыбкой, блеснувшей как клинок.

— Оттон будет лучше чувствовать себя теперь, когда он свободен думать сам за себя.

— А ты свободна думать за него.

Феофано подняла бровь.

— Ты осуждаешь нас?

— Нет, — сказала Аспасия. — Я думаю, хорошо, что ее величество уезжает. Она хочет слишком много из того, что по праву принадлежит тебе.

— Вот именно, — подтвердила Феофано. Она поместилась перед Аспасией, чтобы та могла закончить то, чему помешала ссора: расплетать последнюю косу и долго, медленно расчесывать ее, что доставляло Феофано почти животное удовольствие. Аспасия, захваченная этим медленным ритмом, чуть не подскочила, когда Феофано заговорила снова: — Что ты думаешь о герцоге Карле?

— А я должна о нем что-то думать? — спросила Аспасия.

— Ты же всегда думаешь, должна ты или нет.

Аспасия засмеялась.

— Ну, ладно. На него приятно смотреть. Говорят, он хорош в бою.

— А ты? Что бы ты сказала?

— Я не уверена, стоило ли ссориться из-за него с королем франков, принимая его после того, как он поднял мятеж, и, что еще хуже, давая ему герцогство. Как ни посмотри, этот Сварливый — дело короля Лотара.

— Верно, — сказала Феофано, — но он хорошо служит нам. Кажется, он из тех людей, которые помнят, кому обязаны.

— Хотела бы я знать, как он заплатит вам, — возразила Аспасия.

— Преданностью, я полагаю, — сказала Феофано, — если мы будем относиться к нему с уважением. Мне он, пожалуй, нравится. Он может быть очарователен, когда захочет.

— Все хотят быть очаровательными при тебе, — Аспасия поцеловала Феофано в пробор.

Феофано улыбнулась через плечо.

— Не только при мне. Когда тебя нет, он тебя разыскивает. Иногда он даже решается спросить.

Аспасия подавила вздох.

— Он здесь новичок. У него не было времени разобраться.

— Я думаю, он все знает, — сказала Феофано. — Он очень умный и неравнодушен к тебе, я полагаю, хотя и слишком робок, чтобы показать это. Сегодня, когда ты куда-то ходила, он спрашивал, каковы могут быть твои планы.

— Сплошное уныние, — сказала Аспасия. И в самом деле: не второй ли это герцог Генрих, мечтающий о царственной византийской невесте?

— Нет, — возразила Феофано. — Я так не думаю. Он не единственный, кто ухаживал за тобой, и не единственный, кто решился намекать на это. Ты же знаешь, тут нет ничего невозможного. Оттон и я дадим тебе великолепное приданое; а мужчина, у которого уже есть наследники, не будет требовать от тебя еще.

У Аспасии тяжко и медленно закружилась голова. Такие разговоры уже случались. Не очень давно, но достаточно, чтобы она стала надеяться, что слышит это в последний раз.

— Ты же знаешь, что я не хочу снова выходить замуж.

— В самом деле? — спросила Феофано. — У тебя нет призвания к монашеству, и я тебе никогда этого не предлагала. Но когда я вижу тебя все время одну, и некому стать рядом с тобой…

Аспасия стиснула зубы. Она никогда не рассказывала Феофано о посягательствах Генриха, поскольку они были бесполезны; более того, она не призналась и в своем долгом грехе с Исмаилом. Сначала она трусила, потом никак не случалось подходящего момента. Теперь тоже было не то время. «Скоро, — сказала она себе. — Когда в королевстве настанет покой. Когда у Феофано будет время понять».

— Я и так довольна, — сказала Аспасия как можно спокойней.

— Как знать? — возразила Феофано. — Может быть, ты не хочешь быть герцогиней. Но неужели ты хочешь провести все свои дни как служанка?

— Я гораздо больше, чем служанка, — ответила Аспасия. — Оставим это. Я счастлива тем, что имею. Счастливее — да, счастливее, чем была в Городе. — Прежде она не говорила этого вслух, не думала об этом, но всегда знала, что это было правдой. — Я и хотела быть здесь, с тобой, создавая империю из этой дикости.

Феофано покачала головой.

— Тобой нельзя не восхищаться. Такой выбор сделала я, но ты превратила его в свой собственный. Поэтому я и думала, что ты можешь захотеть выйти здесь замуж. Чтобы окончательно скрепить все это.

— Мне не нужно, — ответила Аспасия, — у меня есть ты.

Феофано порывисто обернулась, что теперь бывало слишком редко, и обняла ее.

— Конечно, ты всегда будешь рядом со мной. Даже если ты передумаешь и захочешь стать герцогиней.

— Я буду помнить об этом, — сказала Аспасия.

Она помнила об этом, когда спешила по улицам к дому Исмаила. Хотя было темно, и ее путь освещали только звезды, и ее не сопровождал слуга, она не боялась. Безрассудство, может быть. Исмаил так и скажет, когда она придет к нему. Но, даже если кому-то и приходило в голову обратить на нее внимание, ей не угрожало ничего страшного, разве кто-нибудь попытается ее облапать спьяна. Сегодня ее вообще едва ли кто-то видел. Она шла быстро и бесшумно, помня каждый камень на этом пути.

Вверху лестницы был виден свет, пробивавшийся из-под двери. Аспасия привычно отодвинула защелку и проскользнула в комнату.

Исмаил сидел за столом, как часто бывало, возле лампы, где горело ароматное масло с его родины. Видно, он недавно читал: перед ним лежала книга. Он подпирал голову рукой и казался спящим.

Но плечи его были напряжены, как не бывает во сне. Аспасия опустила руку на узел твердых мышц.

Под ее рукой напряжение проходило. Он глубоко вздохнул. Она молча гладила его по плечу.

Иногда он впадал в тоску. Особенно часто это бывало зимой. Он тосковал по своей солнечной Аль-Андалусии, откуда его изгнали, чаще всего, когда бывал болен или превозмогал болезнь. Так было почти всю эту зиму. Он тосковал и от этого раздражался.

Сейчас у него не было жара. Он дышал легко. Уже давно не кашлял, и Аспасия была готова перестать волноваться за него.

Он выпрямился, опустив руку.

— Прежде чем ты спросишь, — сказал он, — я уже пообедал. Съел все. И принял лекарство.

— Но ты не лег в постель, — сказала она. И, когда он вытаращил на нее удивленные глаза, добавила: — Да я просто шучу.

Он нахмурился.

— Кто здесь врач?

— Я. — Она уселась ему на колени, с печалью заметив, какие они костлявые, но тепло и его близость были приятны. Она обвила руками его шею. Он не рассердился. Она улыбнулась.

— Я думаю, мы можем считать, что ты выздоровел.

— Насколько это вообще возможно в этой отвратительной стране.

— Это Италия, — сказала она. Она пригладила его растрепанную бороду. — Плохая была зима. Но она прошла. Теперь у нас мир, и погода стала теплее. Может быть, будет достаточно тепло даже для тебя.

— Для меня здесь не бывает достаточно тепло.

Он явно был в дурном настроении. Она напомнила себе, как волновалась, когда он целую неделю был так болен, что даже не мог быть язвительным, как обычно; так болен, что мог только лежать и позволять ухаживать за собой. Недавно утром, когда жар спал, он прикрикнул на нее, она чуть не завопила от радости, поняв по этому признаку, что он пошел на поправку.

С тех пор он постоянно ворчал, испытывая ее терпение.

— Жаль, что я не твоя мать, — сказала она, — а то я задала бы тебе хорошую порку.

Он надулся.

— Ты долго жалел себя, — продолжала она. — Может быть, пора заняться чем-нибудь другим?

Поднимаясь, он поставил ее на ноги, что с его стороны было большой любезностью. Он мог бы просто столкнуть ее с колен.

— Если я тебе надоел, почему ты не оставишь меня в покое?

— По привычке, — сказала она. Она села на кровать, поджав ноги. — Ее величество хочет выдать меня замуж. Разрешить ей?

— И кто же захотел взять тебя замуж?

Он не имел в виду ничего обидного. Она это прекрасно знала. Но она устала. Она нянчилась с ним всю зиму и не услышала ни слова благодарности.

— Ты удивишься, — сказала она, растягивая слова. — Герцога Генриха изгнали, но есть еще герцог Карл. И маркграф Хедбальд. И господин Шенберг, и еще…

— Ну так выходи, — буркнул он. — Выходи за них за всех.

— Я не могу. Я же не мусульманка.

Он злобно блеснул глазами. Она ответила ему таким же злым взглядом.

— Ты и в самом деле невыносим, — сказала она. — Может быть, тебе лучше отправиться в постель и полечить свое дурное настроение?

Покаяние — не мусульманская добродетель. Он раздевался со свирепым видом, яростно стаскивая одежду. Он был худ до ужаса.

Наконец он улегся, предоставив ей укрывать его одеялами и медвежьей шкурой, которую подарил Оттон, когда родилась София. Аспасия сбросила платье и скользнула в постель. Теперь она все уладит: уговорит его, успокоит, развеселит. Она умеет обмануть. Она обманывала всех годами, и ни одна сплетня о них даже не родилась.

Она сама не знала, насколько устала. Только теперь она почувствовала, что ее силы и терпение на пределе. Она вытянулась в постели, мысленно уговаривая себя успокоиться.

Когда речь шла о женских капризах и настроениях, он не был строгим последователем ислама. Ведь он мог отвернуться от нее, выгнать из своей постели, что казалось вполне обязательным при его нетерпеливом характере, но он был с нею всегда добр.

Она положила голову ему на грудь. Немного погодя и он обнял ее.

— Ты опять вспоминал о Кордове, — сказала она.

Он ничего не ответил. Она знала — он тосковал по Кордове; годы не стерли память о родине, где он был молод и счастлив. Он тосковал о безвозвратно уходящем времени, жалуясь на судьбу, забросившую его в этот дикий холодный край. Она чувствовала безысходную тоску в его дыхании, в отчаянии, с каким он обнимал ее как единственную ценность, обретенную им на чужбине.

— Когда-нибудь ты вернешься, — сказала она.

— Когда-нибудь я стану слишком стар для такого путешествия.

— Сорок пять еще не старость.

— Мне было тридцать пять, когда я покинул Кордову. Сколько же мне будет, когда мне разрешат вернуться?

Ее сердце сжалось при этих словах. Она тоже утратила родину, но память о ней была омрачена таким горем и таким одиночеством, что здешние края стали для нее родными. А для него нет. И она не могла этого изменить. Дом его был в Кордове, где всегда светило солнце, где говорили по-арабски, где крик муэдзина несся в горячем сухом воздухе. Где она никогда не бывала.

— Я был молод, — сказал он, — а теперь молодость прошла.

— Ты не был мальчиком, когда я познакомилась с тобой. Отчасти поэтому я и полюбила тебя.

Он покачал головой.

— Даже средний возраст уже ускользает от меня. Мои старые кости болят. Каждый день появляются новые седые волосы.

— Просто ты был болен. К лету все будет в порядке.

— И мои волосы снова станут черными?

Она взглянула на него. На голове она увидела ровно шесть седых волос и с дюжину в бороде. Она сказала ему об этом.

— Может быть, их повыдергать? — спросила она.

Он нахмурился. Но свирепых взглядов не метал.

— Женщина, неужели у тебя нет ко мне ни капли уважения?

— И не припомню, чтобы когда-нибудь было!

— И никогда ты этому не научишься. — Он закрыл глаза. — Что же я такое совершил, чтобы заслужить тебя?

— Множество грехов, — ответила она. И снова опустила голову ему на грудь. Не слишком ли он горячий?

Нет, это просто из-за одеял и медвежьей шкуры; к тому же вспыльчивое настроение. Он гладил ее волосы. Вопреки всему, он постепенно успокаивался. Наверное, он тоже устал. Последний раз, когда он докричался до приступа кашля, она решила целую неделю не приходить к нему, но побоялась, что он сам не сумеет о себе позаботиться. Она ограничилась тем, что два дня с ним не разговаривала. Потом он сказал, что это молчание и позволило ему, наконец, отдохнуть.

Она решила уже, что он заснул, но он вдруг заговорил. Тихо, как будто про себя.

— Я получил письмо, — сказал он, — сегодня утром. Один из священников привез его вместе с почтой из Рима. Они считают, что я там, у папы. Но никто не осуждает.

Она слушала молча.

Его пальцы заплетали и расплетали прядь ее волос.

— Меня не зовут назад. Пишут, старая ненависть не слабеет, и мой враг рад был бы оправить в серебро мои кости. Вот что написал мне мой родственник, похоже, он все правильно понимает.

— Конечно, — сказала Аспасия, — но ведь он мог всего лишиться за помощь тебе.

— Мне говорили. Но с моей семьей и с домом все в порядке. Друзья позаботились об этом; и моя жена… — Аспасия уже почти привыкла слышать это слово, не вздрагивая. — У нее влиятельная родня, и она сама умеет уговорить. Если мне когда-нибудь позволят вернуться, я вернусь в свой дом.

— Тебе повезло.

— Повезло изгнаннику, — отвечал он. — Когда я был болен, я спал, и мне снилось, что я дома. Потом я проснулся и заплакал, потому что это был только сон.

— Мне тоже иногда снится Город, — сказала Аспасия.

— И твой муж?

— Нет, — ответила она.

Он немного помолчал. Пальцы его замерли, обмотанные ее волосами. Потом он сказал:

— Моя сестра Лайла умерла.

Так просто и так неожиданно. Так же просто она сказала:

— Жаль.

— Она умерла при родах. Ребенок родился мертвым. Ее муж горюет по ней. Он устроил ей роскошные похороны. Он сделал в ее память пожертвование в мечеть возле ее любимого сада. От моего имени тоже читались молитвы и были принесены дары, хотя это вряд ли одобрят.

— Это сделано правильно.

— Я любил ее, — сказал он. — Она была совсем юной, когда я уезжал. Она сдерживала свои слезы, стараясь быть мужественной. «Я буду ждать твоего возвращения», — сказала она. Теперь только ее кости ждут меня.

Он плакал. Год за годом тоска его делалась все сильнее. Аспасия молча обнимала его. Пусть он сердится на нее сколько хочет — такой уж у него характер. Но она его не покинет.

Ее глаза наполнились слезами. Это от усталости; это тень его горя. Она позволила им пролиться. Это была почти роскошь, почти наслаждение — разрешить себе плакать.

Он не ворчал на нее за то, что ее слезы капают на него. Их лица были совсем мокрые от слез. У него даже потекло из носу. Она вытерла и свое, и его лицо краем простыни. Он не пытался скрыть от нее свою слабость. Он заглянул снизу ей в лицо и сказал:

— Я никогда не вернусь в Кордову.

— Они еще позовут тебя обратно.

— Я умру к тому времени. Я умру здесь. Вот что предназначил мне Бог.

Она покачала головой, но у нее не было желания с ним спорить. Она снова обняла его. Вскоре он заснул. Она всю ночь пролежала без сна, как будто хотела подкараулить смерть, если она придет за ним, и прогнать ее.

18

Свершив суд, император, во главе каравана двора и свиты, устремился в город, который он любил больше всех, город Карла Великого в герцогстве Лотарингском — красивый, полуримский, полуварварский Аахен. Римляне, любившие воду, пришли сюда к горячим источникам и построили возле них город. Карл Великий, тоже любивший воду, сделал его столицей своего государства. На крыше собора имперский орел простирал крылья к востоку, отдавая империю саксонским королям.

По милости Оттона эта страна была отдана герцогу Карлу. Его светлость герцог принял эту милость близко к сердцу: он бывал повсюду, показывая себя всему народу, и прислуживал императору, когда того требовали политические интересы. Если его и задевало, что наследник саксонских вождей занимал трон, который мог бы принадлежать ему, то он этого никак не показывал. Аспасия слышала однажды, как он отвечал подвыпившему спорщику:

— Да, я Карл, и он был Карл, и он был императором там, где я герцог и вассал; и люди, которых завоевал он, воевали за него. Все меняется. Мир меняется. Мне хорошо и на моем месте.

Он говорил умно. Может быть, он заметил, что Аспасия слушает. Он усмехнулся; при дворе Оттона привыкли соображать быстро.

— И вот ты, — говорил его собеседник ему, — господин Нижней Лотарингии. Жаль, что мой повелитель Лотар не может властвовать над своим тезкой.

Карл блеснул зубами.

— Конечно, жаль. Мой бедный братец: хоть у него есть и трон, и корона, но герцогом Лотарингским ему не бывать.

— Он еще попытается, — возразил его собеседник. — Ты слышал, что он вывел в поле войска? Он угрожает перейти границу.

— Пусть угрожает, — отвечал Карл. — Мы его выгоним.

«Бравада», — подумала Аспасия, торопясь по своим делам. Все они насмехались над королем западных франков, которому не нравилось, что король восточных франков принял его непутевого брата. Это все шло еще от Карла Великого. Хоть он и был великим, что признавала даже Византия, он поступил неразумно со своими сыновьями. Он мог бы научиться на примере империи Александра или Рима, что разделенная империя быстро перестает быть империей.

Лотар хотел бы видеть империю восстановленной и себя во главе ее. Саксонцы не только хотели, но и действовали; а теперь была Феофано, которая учила своего мужа быть настоящим императором.

При дворе стало дышать свободнее, с тех пор как его покинула императрица-мать. Она находилась далеко на пути в Бургундию с почетным эскортом, который должен был убедиться, что она там осталась. Если она и надеялась, что ее сын, в конце концов, проявит слабость и позовет ее обратно, то ей пришлось разочароваться. Феофано позаботилась об этом.

Оттон, освободившись от матери, казалось, стал даже ходить легче. Нелады с франками только взбодрили его.

— Война — это отрава, — сказала Феофано. — Все мужчины поддаются ей. Даже в Городе — ты помнишь, что творилось, когда начинался охотничий сезон? Особенно при Никифоре. Все мальчишки горели желанием пойти и убить кого-нибудь.

— Они перерастают это, — ответила Аспасия, — по крайней мере, некоторые.

Феофано без улыбки покачала головой. Они были в королевской бане, они двое и толпа придворных женщин императрицы, чьи голоса и смех раздавались в больших залах, наполненных паром. Феофано проводила здесь по часу и больше. Она говорила, что при беременности это лучший способ ощутить легкость в теле.

Аспасия, одетая и под покрывалом, с сожалением глядя на заманчивый бассейн, нагнулась, чтобы поцеловать гладкий лоб. На лице Феофано мелькнула тень улыбки.

— Передай привет мастеру Исмаилу, — сказала она.

— Как всегда, — отвечала Аспасия.

Частью повседневной жизни, не вызывавшей вопросов, было теперь то, что около полудня, если не было срочных дел, Аспасия отправлялась помогать врачу. К тому же с недавних пор у нее появились собственные пациенты, предпочитавшие иметь дело с женщиной, а не с язычником; в основном это были придворные, но были и городские жители, обращавшиеся к ней по мере того, как ее имя становилось все более известным.

Сегодня пациентов было много. В любое время года бывают свои болезни, а этой весной распространилась лихорадка. Пришел и стареющий красавец за средством для ращения волос, две хихикающие девчонки за приворотным зельем, множество народу с воспалением глаз, насморком, ожогами и переломами и два идиота, подравшиеся на ножах. Аспасия зашила им раны и отослала, присев ненадолго, чтобы отдохнуть.

В каждом городе, куда они прибывали, Исмаил сразу же подыскивал себе помещение с комнатой для приема больных и спальней. Феофано никак не могла убедить его пользоваться ее гостеприимством. В Аахене его комнаты находились недалеко от дворца, одна над другой, в доме, который, как утверждала хозяйка, принадлежал великому Роланду, умершему в Ронсевале.

— Я совершенно ничего не имею против мавров, и это прекрасно известно вашей милости, — добавляла она всякий раз.

Его милость волновало только то, чтобы комнаты были чистые, хорошо проветренные и освещенные и чтобы людям легко было туда попасть. Его слуги помещались в кухне вместе со слугами хозяйки, а его конюх жил, ел и спал в императорской конюшне при лошадях. Все было устроено как нельзя лучше, хотя Аспасия предпочла бы, чтобы между комнатами была дверь, а хозяйка не появлялась так неожиданно с новостями или угощениями. В первой комнате дверь была, но запиралась она плохо. Чтобы сохранить свой запас лекарств, Исмаил запирал его в сундуке, который повсюду возил с собой, и на нем устроил постель.

Для тайных свиданий условия мало подходили. От любовных утех следовало бы воздержаться. Хуже бывало только в переполненных замках или в пути. Лучше бывало очень редко.

Она отваживалась только на ласковые прикосновения или поцелуи, а он был слишком занят, чтобы отвечать. Выглядел он теперь вполне здоровым. Путешествие не вызвало возврата лихорадки. Казалось, он излечился в седле, на свежем воздухе, но уставал быстрее, чем ему хотелось, а сегодня утомил даже Аспасию.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — спросила она внезапно.

Он не отвечал, но она знала, что он слушает; он на мгновение перестал толочь травы для бальзама.

— Я бы хотела выбраться на прогулку, — сказала она. — Неважно куда. Просто погулять, подышать свежим воздухом.

— Так иди, — сказал он.

— Одна?

— Ты же всегда ходишь одна.

— Когда ты в последний раз выводил свою Зулейху?

Он поднял голову.

— Подожди, пока я закончу это, — сказал он.

Они ехали верхом, мул Аспасии трусил, опустив голову, горячая лошадь Исмаила пританцовывала на ходу, а старший из слуг молча сопровождал их. Этот Вильгельм, конечно, все знал. Все его слуги знали. Но они скромно молчали, иначе бы Исмаил их не держал. Они исполняли свои обязанности и были безупречно почтительны с Аспасией.

Верховая прогулка с Исмаилом была не слишком подходяща для флирта. Сидя верхом на лошади, он был только всадником. В каждый момент он был только кем-то одним: врачом, всадником, придворным, любовником. Несомненно, это его свойство, даже больше, чем хитроумие Аспасии, помогало так долго сохранять их тайну.

— Ты все время любишь меня? — спросила она неожиданно, когда они, вернувшись, уже шли из конюшни. Слуга незаметно ушел. Вокруг не было никого, и она говорила по-арабски.

Он продолжал идти своим быстрым легким шагом.

— Когда же я не люблю тебя?

— Когда ты занят чем-то другим.

Он остановился и оглянулся. Она шла на несколько шагов сзади, наблюдая за ним.

— Разве это логично? — пожелал он узнать.

— Ты со всей полнотой отдаешься каждому делу. Когда ты врач, ты врач всецело. Когда ты едешь верхом, это единственное, что существует для тебя в мире. Я так не умею. Я всегда думаю о нескольких вещах одновременно.

— Женская логика, — заметил он. — Легкомыслие.

— Так как же, — спросила Аспасия, — любишь?

Он задумался, хмурясь. Но видно, он был, скорее, доволен. Она подумала, что ему с ней интересно. Хотя он никогда этого не говорил. Но он никогда и не скучал с ней.

— Значит, я должен думать о тебе непрерывно весь день?

— Да нет. Просто любить меня.

Он покачал головой.

— И ты все время сомневаешься в этом?

— Люблю, чтобы мне напоминали.

Он внезапно тепло улыбнулся.

— Ум женщины непостижим.

Она засмеялась и протянула руку. Через мгновение он взял ее. Увидеть было некому. Он поцеловал кончики ее пальцев. Теплые губы, шелковистое прикосновение бороды. Она вздрогнула, хотя по пути от конюшни до дворца было тепло, сквозь колоннаду светило солнце, где-то напевал ребенок.

У нее закружилась голова. Может быть, это начинается лихорадка?

— Я знаю одно местечко, — сказала она, задыхаясь. Одно из многих ее «я» заметило, что в это время дня там вряд ли безопасно, люди все время входят и выходят, но остальным «я» было все равно. Они и прежде бывали неосмотрительны. Но впервые это было настоящее безумие, безумней всего, о чем она могла даже подумать до сих пор.

Да, это явно начинается лихорадка. Надо будет потом выпить лекарство. Торопливо, стараясь не смеяться, она объяснила ему, куда идти. Ее отчаянное настроение передалось ему. В глазах его зажегся озорной огонек. Он кивнул, легонько поцеловал ее, снова принял солидный вид и направился туда, куда она указала.

Она пошла другой дорогой, более длинной, чтобы не вызвать подозрений. Люди здоровались с ней. Некоторые останавливались побеседовать. Она ссылалась на срочные дела. Бог был к ней милостив, никто ее не задерживал.

Купальни, как она и надеялась, были пусты. Императрица и ее женщины ушли. Для франка Карл Великий, должно быть, был сумасшедшим: он любил быть чистым. Его потомки гораздо меньше верили в пользу купания. Аспасии случалось слышать, что источники Аахена называли дьявольским котлом, порожденным адским огнем, а не матерью-землей.

Исмаил, умница, уже отослал, снабдив деньгами, служителя, который был известен своей любовью к одной винной лавочке и к одной служившей там девице. Исмаил уже был в воде, когда пришла Аспасия, он сидел там, где обычно любила сидеть Феофано, в благодатном тепле, и вода плескалась у его груди. Он был совсем раздет. Аспасия усмехнулась, глядя на это, сбросила небрежно одежду, помедлила, давая ему возможность разглядеть себя. Он уже не был так стеснителен, как прежде. Она тем более.

— Мне приятно, — сказала она, — когда ты смотришь на меня. Я чувствую, что на меня стоит смотреть.

— Стоит, — согласился Исмаил. Он откинул голову на край бассейна. Белые зубы блеснули в его бороде. Зимой он сломал один, сбоку. Она сожалела, но улыбка осталась такой же красивой, как и прежде.

Вода унесла всю его напряженность, но не желание. Как всегда, он хотел ее.

Она опустилась рядом с ним. Он обнял ее и притянул к себе. Был только один способ устроиться в воде, и он его знал.

Время шло. Ему нужно было преодолеть слабость, оставшуюся после зимы, и она чувствовала себя не такой сильной, как хотелось бы. Да, скорее всего, лихорадка. Она надеялась, что быстрая. На медленную у нее не было времени.

Это было так странно — в воде. Как во сне: замедленные движения, тепло и довольно шумно. Прислужник уже давно бы понял, что к чему, если бы не сидел в это время в винной лавочке. Может быть, он тискает свою девчонку. Аспасия засмеялась над плечом Исмаила, слизнула капельки воды, провела мокрую линию до его уха. Его рука нежно поглаживала ее спину.

— Я люблю тебя, — шепнула она ему в ухо по-арабски.

Он ответил ей тем же самым по-гречески. Она на саксонском, а он на латыни.

Такая у них была игра. Она называла это их паролем. Сказать правду на всех языках, какие они знали.

Было восхитительно чувствовать себя одновременно чистым и удовлетворенным. Аспасия даже отыскала снадобье, которое обожала Феофано, с нежным запахом апельсина и мелиссы, и втирала в его кожу, а он — в ее. Было невыразимо приятно, когда тебя гладят как кошку, дремлющую в блаженстве перед огнем. Он почти засыпал. «Бедняга, — подумала она, — он еще не окреп после болезни, а она его совсем замучила».

От ее поцелуев он быстро очнулся. Он оделся скорее, чем она, снова на глазах становящийся другим. Но когда она направилась к двери, он молча удержал ее за руку. «Еще не сейчас, — говорил его жест. — Побудь со мной еще немного».

До дверей; немного дальше. Их руки не хотели расставаться. Она остановилась, загораживая ему путь. Его одежда немного смялась, она расправила складки. Он улыбнулся одними глазами. Она на мгновение коснулась ладонью его щеки и отступила.

Он стоял неподвижно. У нее снова закружилась голова. Было совершенным безумием провести с лихорадкой столько времени в бане. Но было так приятно!

Она повернулась, осторожно, чтобы голова опять не закружилась.

Холод пробежал по ее спине.

За ними наблюдали. Смутное очертание, частью на солнце, частью в тени, далеко, между колонн.

Если вести себя уверенно, никто ничего не заподозрит. Аспасия сделала шаг, другой, еще один. Что может рассказать наблюдатель, кто бы он ни был: что он видел врача императрицы и ее служанку возле бань? Им часто приходилось бывать в обществе друг друга, и в этом не было ничего скандального.

Колени Аспасии задрожали, прежде чем голова успела что-то сообразить. Фигура была женская, под покрывалом и невероятно знакомая.

— Госпожа, — сказала она, — я не узнала тебя.

Феофано не подняла покрывала. Голос ее прозвучал тихо и спокойно:

— Вот я и здесь.

Аспасия кинула торопливый взгляд через плечо. Исмаил стоял на том же месте у дверей, прямой и неподвижный, как колонна.

Феофано была как бы его отражением, только в темном, а не в белом. Аспасия засмеялась, потому что ничего другого ей не оставалось. Это был слабый, быстро умерший смех.

— Думаю, у меня лихорадка.

— Очень необычная лихорадка, — сказала Феофано тем же спокойным голосом.

— Да, — отвечала Аспасия. — Может быть, и так.

Наступило молчание. Голова ее, наконец, перестала кружиться. От потрясения. Они не должны были попадаться самой Феофано. Это должен был быть кто-то другой, кто бы рассказал ей, рассердил ее, а она стала бы выспрашивать правду у Аспасии — и Аспасия рассказала бы то, что хотела. Правду, или ложь, или что-то среднее. «Лучше правду», — думала Аспасия.

Может быть, Феофано ничего и не видела. Может быть, что-то другое остановило ее и сделало такой молчаливой. Она была на сносях и не имела привычки покидать свои комнаты, особенно без сопровождающих.

— Ты искала меня? — спросила Аспасия. — Что-нибудь случилось?

Феофано пожала плечами, быстро, но достаточно красноречиво.

— Я искала тебя. А что случилось… Тебе, наверное, лучше знать.

Аспасия снова бросила взгляд на Исмаила. Он стоял прямо позади нее. Она не слышала, как он подошел. Он поклонился низко, на арабский манер. В этом не было ни тени приниженности.

— Приветствую ваше величество, — сказал он.

Феофано медленно подняла покрывало, как будто оно замутняло ей вид. Лицо ее было бледным и напряженным.

— Ты думаешь, — сказала она, — что у тебя есть права на то, что принадлежит мне?

— Нет, — сказал он, — ваше величество. Это не ваше и вашим никогда не было; это лишь ее свободный выбор. У нее есть все те же права, что и у меня.

Это заставило ее замолчать. Но привести Феофано в смущение было нелегко.

— Я разрешаю тебе идти, — сказала она.

Он готов был возразить. Но Аспасия положила руку ему на плечо.

— Иди. Ничего плохого со мной не случится.

Он не верил. Но он не в силах был противиться, когда ее воля соединилась с волей Феофано. Он повернулся и ушел.

Они остались вдвоем.

— Я не знала, что он может быть таким послушным, — заметила Феофано.

— Я называю это мудростью, — отвечала Аспасия.

— В самом деле? — Феофано повернулась так же, как Исмаил, только с меньшей грацией. Она ожидала, что Аспасия последует за ней. Аспасия решила последовать.

Они долго просидели за обедом, за одним из этих бесконечных придворных пиров. Там был Оттон, герцог Карл, несколько епископов, потом появился еще кто-то с известием, взбудоражившим остальных. Голова у Аспасии была очень легкой, словно для того, чтобы возместить тяжесть на сердце. Говорили, что на них идет король Лотар, с огнем и мечом. Оттон, казалось, был бы рад повоевать, но другие считали это известие пустым слухом. Лотар не перейдет границ чужого королевства, даже чтобы заполучить в руки своего братца. Карл сам, нахмурясь, сказал это.

Феофано удалилась рано. В ее положении это было понятно. Понятно, что Аспасия удалилась вместе с ней.

Потянулся длинный ритуал укладывания королевы в постель. Феофано всегда держалась с достоинством, но и с теплотой, за которую женщины любили ее. Она ничем не выделяла Аспасию, но и не была с ней особо холодна. Аспасия должна была быть ей благодарна. Но это не было добротой, это было выдержкой и стремлением избежать скандала.

Феофано была в ярости. Аспасия знала ее достаточно хорошо, чтобы понять это. Она была разгневана до глубины души.

Трусость, пробудившаяся в Аспасии, подсказывала ей уйти вместе с остальными женщинами. Феофано едва ли позовет ее назад. К утру буря минует или утихнет настолько, что с ней можно будет справиться.

Аспасия могла бы так поступить с посторонним. Даже с другом. Но не с Феофано.

Они взглянули друг на друга. Феофано сидела в постели, опираясь на подушки. Волосы были заплетены в длинные косы, одеяла скрывали полноту, и она казалась девочкой.

Она и спросила как девочка:

— Почему?

— Потому что я люблю его.

— Этого сварливого человечка?

Аспасия сдержалась. Почти.

— Для меня он достаточно велик.

Феофано сложила руки на выступающем животе.

— И давно?

Вот он. Самый больной вопрос. Аспасия проглотила комок в горле.

— С тех пор, как мы встретились в Италии.

Темные глаза расширились. Аспасия удивила ее.

— Ты вела себя очень умно. И очень, очень скрытно.

— Повезло, — ответила Аспасия. — Вот и все.

— Возможно, — сказала Феофано. — Кто-нибудь знает?

— Пара слуг. Кто-то из горожан, я думаю. Герберт из Реймса: он догадался раньше, чем мы сами поняли. — Аспасия помолчала. — Прошу тебя не наказывать никого, кроме меня.

— Ты ожидаешь наказания?

— Я грешила. Не могу сказать, что жалею об этом. Возможно, когда-нибудь пожалею. Тогда буду каяться.

— Не могу понять, — сказала Феофано, — почему. Не почему ты сделала это — это понятно любой женщине, у которой есть глаза. Но почему именно он? Неверный. Некрещеный.

Ей действительно было страшно думать об этом. Аспасия должна была этого ожидать. Она-то уже давно привыкла к тому, что думает иначе, чем другие люди, и видит не то, что видят они. Для доброй христианки, какой следовало бы быть Аспасии, некрещеный человек был ужасным, достойным жалости существом, рожденным и выросшим без надежды на спасение, обреченным умереть без отпущения грехов. Небеса были закрыты для него.

Для Исмаила Аллах был гораздо более важной частью его существа, чем Бог для Аспасии. Исмаил соблюдал обряды своей религии так добросовестно, как только мог, не только по форме, но и по сути, с усердием, достойным святого. В мусульманском раю любовь приветствовалась так, как никогда на небесах христиан.

Аспасия удержалась и не сказала вслух ничего. Все это ересь, и возмутительная; она достойна проклятия. Но она так в ней погрязла, что ничто ее не волнует.

Она заговорила очень осторожно, взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его.

— Кто знает, почему один человек любит другого? Он таков, каким его желал видеть Бог, таков, каким Бог его создал. Но при этом любящий не желает лучшего.

— Рост, — сказала Феофано. — Красота. Мягкость характера.

— Таких качеств у меня тоже нет.

Феофано покачала головой.

— Он невозможен. Откажись от него. Герцог Карл возьмет тебя; ему не нужно знать, как ты проводила свои вдовьи годы. Слава Богу, у тебя нет детей. Было бы трудно объяснить, откуда взялся выводок маленьких мавров.

Аспасия глядела на нее в изумлении. Какая холодность и какая твердость. Это необходимо, чтобы быть императрицей. Но быть такой холодной и такой твердой! Разве она забыла, кто какая Аспасия? Разве она не может или не желает ничего понять?

В темных глазах не было понимания, не было снисхождения:

— Я его уволю. Так будет лучше. Он может вернуться к папе или куда пожелает. Он хорошо служил мне. Я признательна ему за это. Он получит самые лучшие отзывы и любую помощь, какую я смогу оказать.

— Нет, — сказала Аспасия, — ты не можешь отослать его.

Брови Феофано изогнулись.

— Разве ты можешь указывать мне, что я могу делать, а что нет?

— Если ты его уволишь, я уйду с ним. Я обещаю это, ваше величество.

— Я запрещаю тебе.

— Можешь запретить. Можешь даже запереть меня в тюрьму. Я жена этого человека перед Богом. Я буду там, где будет он. Я пойду туда, куда пойдет он. Мы останемся здесь оба, или ни один из нас. Вот такой у тебя выбор.

Наступило молчание. Аспасия почувствовала, что дрожит. Она не могла унять дрожь. И не могла взять назад сказанное.

Что-то разбилось. Сначала она подумала, что это ее сердце. Оно разбилось; но не только оно.

Они выросли раздельно, она и Феофано. Она знала это давно; и знала также, что ее тайна тут совершенно ни при чем. Феофано, став взрослой, отдалилась от женщины, которая была ей матерью больше, чем та, которая ее родила. Такова была жизнь, и это было естественно. Это нужно было признать, об этом можно было немного сожалеть, можно было позволить себе радоваться, что твое дитя стало императрицей, достойной супругой императора.

Она все еще оставалась ребенком Аспасии, почти дочерью. И Аспасия сказала ей прямо в лицо, что, прежде чем стать ей матерью, она была женщиной, и она выбрала для себя быть женщиной. Хуже того: она выбрала неверного.

Может быть, если бы она рассказала Феофано все в самом начале, когда еще ничто не устоялось, она могла бы надеяться на прощение. Теперь оставался только холодный выбор и холодная правда.

— Я не выйду замуж, — сказала Аспасия, — если я не могу выйти за Исмаила. Я не останусь, если не останется он.

Феофано была так же неподвижна, как тогда в колоннаде, когда она увидела и поняла, что видит. Укоряла ли она себя за слепоту?

— Иди, — сказала она. Голос ее был совершенно спокоен. — Я позову тебя, когда буду готова судить.

Судить. Да, она это сделает. Она делает это сейчас, брошенное дитя и христианская королева: один суд для обоих и один приговор.

Аспасия медлила. Феофано закрыла глаза, отпуская ее.

— Пусть так и будет, — сказала Аспасия. Может быть, не так холодно, как ей хотелось бы, но достаточно непреклонно.

19

— Не знаю, чему я удивляюсь, — говорила Аспасия. — Она так же безжалостна, как я, и так же ни с чем не считается. И она лучшая христианка, чем я когда-либо могла мечтать быть.

— Неужели ты думаешь, что она простит тебя?

Аспасия резко обернулась к Исмаилу.

— Только Бог может прощать такие грехи, как мои.

Он приподнялся, опершись на локоть. Он был в постели, потому что она заставила его лечь; но сама она не могла сидеть спокойно. Она мерила шагами тесную комнатку, поворачивалась, шла обратно. Он смотрел на нее снизу — холодно, как могло бы показаться.

— Вот, значит, до чего дошло.

— Нет, — сказала Аспасия. — Я куплю себе епископа. Или папу, как знать? И получу отпущение грехов.

Исмаила этим было не удивить. Он знал нравы папской курии. Но брови его сошлись.

— Я не должен был позволить тебе отстранить меня от этого дела.

— Это было лучшее, что я могла сделать. Она злится на меня. Ты здесь ни при чем.

— Разве? — Он покачал головой. — Она права. Это невозможно. Это заставило нас лгать и изворачиваться. Теперь это поссорило тебя с твоей императрицей.

— Самое худшее, что она может сделать, это отослать меня с глаз долой.

— Изгнание, — сказал Исмаил. — Ты не можешь хотеть этого.

— Это не изгнание, пока я с тобой.

Он снова покачал головой.

— Я не то, что тебе нужно. Ты увидишь это, когда придешь в себя. — Он сел. — Я уеду. Так будет лучше всего. Ты достаточно изучила мое искусство, чтобы позаботиться о ее величестве. Может быть, она не сразу простит тебя, но ты будешь ей нужна. Нужда заставит ее полюбить тебя снова. Ты будешь жить хорошо и без меня.

— Нет, — сказала Аспасия яростно. — Нет! Я выбрала тебя перед лицом моей императрицы. И я не изменю своего выбора.

— Изменишь. — Он был так же упрям, как она. — Пока я здесь, она будет помнить, кто я и что я сделал, и она не смирится с этим.

— Она научится, — сказала Аспасия.

— Только не она, — возразил Исмаил. — Некоторые вещи, да, она принимает с истинно христианским милосердием. Но не это. Не меня. Когда я прикасаюсь к ней, лечу ее — это она еще выдержит, поскольку никто другой не может помочь ей. Но то, что я прикасаюсь к тебе… Она никогда не простит и не забудет.

— Я научу ее, — сказала Аспасия.

Его губы сжались в тонкую линию. Ему было неважно, что Аспасия вырастила Феофано с детских лет, что она знала свою императрицу как никто другой. Он знал то, что знал, и этого было довольно.

Ей хотелось ударить его. Его глаза вызывали ее на это. Она стиснула кулачки за спиной и заставила себя успокоиться, чтобы сказать без всякого выражения:

— Может быть, я слишком оттолкнула ее. Возможно. Не стану отрицать. Тем более я не приползу к ней, потому что мой невыносимый любовник покинул меня. Как я смогу после этого уважать себя? Как я смогу держать голову высоко?

— Ты всегда сможешь держать голову высоко. — Под ее свирепым взглядом он плотнее завернулся в одеяла. — Мне лучше уехать. Ты поймешь это, когда твой гнев перестанет слепить тебя. Твое место здесь, возле твоей госпожи, которая нуждается в тебе. Мое — в любом другом месте, где есть больные, которых нужно лечить.

— Я не дам тебе уехать, — сказала Аспасия. — Не дам.

— Так значит, это называется любовь? Ошейник и на цепь?

— Разве я не это для тебя?

Ее боль задела его, она видела. Но он давно научился терпеть боль.

— Ты знаешь, что ты для меня, — отвечал он. — Если бы я мог открыто жениться на тебе, дать тебе богатство и честь, взять тебя домой в Кордову — тогда бы я с радостью согласился с тобой. Но я не могу сделать ничего этого. Я могу беречь твою честь, и это все, и защитить твое доброе имя. И я могу сделать это, только оставив тебя.

— Я запру тебя, — отвечала Аспасия, — и буду держать под замком, пока ты не образумишься.

Она несла что-то несообразное. В глубине души она смутно сознавала это. Во всех этих потрясениях она забыла о своей лихорадке. Но болезнь, к сожалению, не забыла о ней.

Она действовала совершенно сознательно и в полном согласии с желаниями своего тела. Покачнуться; выпрямиться, прежде, чем он заметил. Но у ее колен появились свои намерения. Они подогнулись без предупреждения.

Падая, она ободрала локоть. Проклятье, почему он не успел подхватить ее? Проклятье, почему она позволила ему подумать, что она притворяется — она, которая никогда в жизни не пыталась изобразить ничего похожего на обморок? Ей случалось изображать много разного, но никогда — женскую слабость. Она этим гордилась; даже хвасталась раз или два. Трижды. Когда она бывала пресыщена вином, любовью или болезнью. Но не такой, как эта стремительная, огненная лихорадка, сжигающая до костей.

Болела она тяжко, но недолго. И недолго Исмаил боялся за нее. Он вообще был не тот человек, чтобы испытывать трепет перед нападением лихорадки.

Но, пока она была больна, он был с ней. Большего ей было не нужно. Он ухаживал за ней с той же заботой, что за любым больным существом, может быть, немного нежнее, поскольку это все-таки была она.

Феофано не приходила и не присылала никого. Это было разумно; ей надо было думать о ребенке. Но Аспасия время от времени плакала, потому что была слаба и потому что нельзя было ничего изменить. Может быть, время и хлопоты все восстановят, но того, что было прежде, не будет.

Может быть, теперь Феофано поняла, каково было ее мужу отправить мать в изгнание. Может быть, и нет. Аспасия не знала ее, никогда не знала ее до конца.

Разве можно знать о ком-то все? Вот хоть Исмаил. Он, как обычно, выполнял свои обязанности. Он ухаживал за Аспасией. Он спал на полу во внешней комнате, завернувшись в одеяла: так почтительно и так далеко, будто никогда не был ее любовником. Кто бы усомнился в этом? Кто сомневался, когда он лежал больной, а Аспасия ухаживала за ним? Он был чужестранец, неверный, неприкасаемый и неприкосновенный.

У людей не было полной уверенности, что он человек. Человек — это христианин, избранный для спасения.

На третий день болезни Аспасия решила, что с нее довольно. Она была еще слаба, и ее трясло; когда она села, перед глазами у нее все поплыло. Она не стала обращать на это внимания. Слабость питается сама собой. Она уморит ее голодом.

Исмаила не было, его вызвали к сынку одного вельможи, который выколол себе глаз собственной шпагой. Исмаил был безупречно вежлив с посланцем вельможи и ворчал на Аспасию. Ее это не смущало. Это означало, что он считает ее здоровой или близко к тому, хотя и велел ей оставаться в постели, пока он не вернется. Уходя, он что-то едко бормотал по-арабски касательно глупцов, глупости и острых предметов.

Она медленно одевалась, преодолевая головокружение. Это была та же одежда, в которой она пришла сюда, но чистая и пахнущая солнцем. Она знала, где найти гребень и маленькое бронзовое зеркало. Она выглядела так, что ею можно было пугать детей. Можно было бы подкраситься, если бы были силы толочь и смешивать краски. Она подумала об этом, вздохнула. Нет. Ей понадобятся все силы, чтобы идти туда, куда она собиралась.

Наверное, было бы разумней подождать еще день, пока уйдут последние признаки лихорадки. Но она уже начала собираться. Ей понадобилось немало времени. Часто приходилось останавливаться и отдыхать. Люди здоровались с ней, некоторые удивленно, как будто заметили ее отсутствие. Некоторые пытались спрашивать, где она была. Она только улыбалась в ответ.

В городе было беспокойно, нервозно. Сквозь звон в ушах она едва разбирала, о чем спорят люди.

— Говорю тебе, идет король франков. Я слышал от торговца на улице. Он пересек границу и направляется к Аахену.

— Слухи, — возражал другой. — Ерунда. Если идут франки, почему же наш король не готовится остановить их?

Большинство замолкло озадаченно, но некоторые были упорны:

— Я знаю, что слышал. Мой двоюродный брат, он живет в Льеже, он должен был приехать на свадьбу нашей Хедды, и где он? Скажите-ка мне.

— Мало ли куда может забрести двоюродный братец. Все это глупости, говорю я вам. Здесь нет никаких франков, кроме его милости герцога.

Его милость герцог сам по себе был достаточной приманкой для его величества короля западных франков. Аспасия не покачала головой, чтобы она не закружилась. Она прошла в дворцовые ворота, где часовой приветствовал ее улыбкой и почтительным поклоном, и, как обычно, повернула к покоям императрицы.

Феофано там не было. Это было время аудиенции, на что и рассчитывала Аспасия. Она сменила платье на более подходящее для появления при дворе и тщательно подкрасилась. Одна из служанок с удовольствием помогла ей причесаться; одна из самых молчаливых, говорившая только тогда, когда к ней обращались. Ее флегматичность успокаивала.

В женском всеоружии, держась только на гордости, Аспасия заняла свое место среди придворных. Некоторые покосились на нее, но внимание большинства присутствующих было занято другим. Люди, стоявшие перед императором, имели хорошо известный облик горожан, участников диспута, но все внимание было захвачено оборванным, запыленным, тяжело дышащим человеком, от которого пахло потом и лошадьми.

— Они приближаются, — говорил он. — Господа мои, ваше величество, поверьте тому, что я вам говорю: франки идут на Аахен. Они почти догнали меня. Они чуть не убили коня подо мной.

— Конь издох на конюшне, — подтвердил охранник, стоявший позади гонца. — Ранен стрелой. Бог знает, как он смог ускакать так далеко.

— Но как же… — Оттон был не столько удивлен, сколько смущен. — Ты говоришь, франки? Не новая кучка мятежников?

— Я видел их флаг, ваше величество. Как они его называют, такой красный, словно огонь?

— Орифламма, — произнес Оттон медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. — Знамя Сен-Дени. Тогда это сам король. Они грабят?

— Почти нет, — ответил гонец. — Они просто идут упрямо вперед. Они хотят захватить Аахен. «Это тебе за благородного герцога Карла, — кричали они, стреляя в меня, — и за его, так сказать, благородного господина».

Оттон встал. Аспасия не увидела в нем страха. Он как будто смеялся.

— Ох, каким же дураком я был! — Он бережно снял корону, передал ее управляющему. Мантия сковывала его движения, волочась по полу. Он нетерпеливо сбросил ее. — На нас напали. Вперед, господа! К оружию! К оружию!

Ему ответил вдохновенный рев. Голос Оттона утонул в нем. Он спустился с помоста, смешался с придворными, направляя их в двери. Женщины бросились прочь, пронзительно крича. Священники побежали.

Феофано неподвижно сидела на своем троне. Большинство ее прислужниц тоже разбежались. Остались немногие, оцепеневшие от страха или сраженные необходимостью поверить в то, над чем так долго смеялись. Франки в королевстве Оттона! Король идет войной на короля!

Аспасия нагнулась к уху императрицы.

— Еще рано и не мне говорить о поражении, моя госпожа, но все так неожиданно и неудачно. Ты рискнешь остаться в осаде? Или ты отправишься туда, где твой ребенок будет в безопасности?

Феофано не шевельнулась, не взглянула на нее.

— Если они идут, — сказала она, — я уеду. Позаботься об этом.

Это не говорило о прощении. Императрица пользовалась тем, что было под рукой. Даже если это запачкает ее руки.

Аспасия поклонилась. Она не стала говорить, что едва держится на ногах и что Исмаил сдерет с нее шкуру, если узнает. Нет, она вообще не будет говорить об Исмаиле.

Женщины метались, как куры, испуганные вторжением лисы: сплошное хлопанье крыльев, паника и никакого толку. Аспасия остановила одну, тряхнула другую, прикрикнула на третью. Увидев, что она здесь, они прекратили свои глупости. Она дала им всем поручения. Пусть им это не по вкусу, сейчас это неважно.

— Вы нужны императрице, — сказала она, — так идите же.

Можно было лишь молиться о чуде. У Оттона были войска в городе, его собственная гвардия и отряды тех вельмож, которые были с ним. Но его армия, настоящая сила королевства, была рассеяна по стране, возделывая поля, приходя в себя после подавления мятежа, защищая восток от мадьяров и славян. Запад, даже это злосчастное герцогство Лотарингское, никогда не нуждался в армии для обороны.

На исходе дня примчались новые гонцы: Лотар ускорил свой марш, к утру он будет у городских ворот с армией в несколько тысяч. Оттон с его несколькими сотнями человек не может даже надеяться противостоять ему.

Молодые глупцы были бы рады попробовать. Оттон, хотя тоже был молод, давно уже лишился самонадеянности. Так и должно быть с императорами. Епископы и старшие вельможи советовали ему быть осторожным. Герцог Карл дал совет еще более ценный.

— Я знаю Лотара, — сказал брат Л отара. — Его силы намного превосходят твои, и, стоит ему захотеть, он тебя сокрушит. Но его можно отвлечь. Брось ему кость; он остановится, чтобы грызть ее, а потом уйдет прочь.

Оттон поглядел на стены дворца Карла Великого. Последние лучи заката испятнали их, будто кровью.

— Да, кость, — сказал он, — и достаточно большая для этого мастифа. Будем молиться святому Витту, чтобы он ею подавился.

Смятение царило неописуемое. Половина Аахена в страхе перед врагом хотела присоединиться к отступлению. Каждый господинчик или горожанин во всю мощь легких отдавал свои собственные приказания. Улицы были запружены людьми и животными, повозками и вьюками. В сгущающихся сумерках метались факелы. Каждый, у кого было что-нибудь ценное, был исполнен решимости унести это с собой, невзирая на вес и размеры.

Аспасия привела женщин в какое-то подобие здравомыслия, решительно и безжалостно отказавшись слушать любые слова, кроме слов повиновения. Тех, кто умел ездить верхом, она посадила на мулов и лошадей. С собой разрешила брать только то, что могли унести. Не было времени на пустяки; место было только для самого необходимого: еда, лекарства, оружие.

Больше всего сложностей возникло с Феофано. Она не хотела ехать в носилках.

— Слишком медленно, — заявила она. — Могут догнать. У твоего мула такая мягкая походка, и достаточно быстрая, если надо. Я поеду на твоем муле.

— Ты же на восьмом месяце, — проворчала Аспасия.

— Но я здорова, — возразила Феофано, — а надо спешить. Если мы попадем в заложники к Лотару… Если наследник моего господина Оттона родится заложником…

— Лучше живой наследник, чем мертвый.

— Я поеду верхом, — настаивала Феофано.

Если бы между ними не было барьера, не было этой холодной отчужденности, Аспасия, возможно, переубедила бы ее. Но что сделано, то сделано. Императрица поедет верхом.

— И помоги нам Бог, — сказала Аспасия.

Они отправлялись в путь шумной, суетливой толпой. Кто-то уронил факел; он упал на солому и поджег ее. У всех хватило ума только на то, чтобы поднять крик, пока стражник не загасил пламя древнейшим и надежным способом. Крик поутих. Он ухмыльнулся и пошел назад к своему коню.

Аспасия сжала зубы и сосредоточилась на том, чтобы устроить поудобнее Феофано. Никто из охранников не представлял себе, как обращаться с беременной женщиной. От Феофано было толку мало: ехать она могла, но равновесие держала с трудом, неуклюже. Мул, слава Богу, был невозмутим. Он терпеливо нес свое неудобное бремя, а Аспасия держалась за стремя. Она предпочла не задумываться, чего ей будет стоить это путешествие. Лошадей не хватало. Значит, придется идти пешком. Все очень просто.

Наконец они двинулись. Ужасно медленно, правда, но все-таки двинулись. Аспасия решила выходить через маленькие ворота, они были чуть больше задней двери и редко использовались. Носилки бы там не прошли. Хотя бы за это надо благодарить Феофано: упрямство императрицы дало им возможность более быстро бежать. Оттон, довольный их решением, прислал сказать, что поедет той же дорогой, когда уладит что надо.

По словам гонца, он был сердит: лицо было красным, как знамя франков. Но он владел собой. Он присоединится к императрице, как только сможет. Он послал ей свое благословение.

В ответ она послала ему свое благословение и сделала это так величаво, будто и не громоздилась на спине мула. Потом приказала трогаться в путь.

Дорога была забита людьми, но охранники прокладывали им проход. У ворот было безлюдно. Все устремлялись к одним из больших ворот, а эти, как и надеялась Аспасия, были свободны.

Они проходили чем-то вроде упорядоченной колонны. Сначала стражники, потом императрица, за нею ее женщины. Ворота были узкие, и Аспасия остановилась, ожидая, пока проедут всадники. Она рада была передохнуть, хотя знала, что лучше бы ей не останавливаться. Ноги не держали ее.

Перед ней возникла огромная тень. Она изгибалась и танцевала в свете факелов. Казалось, от нее отделилась рука и протянулась к ее лицу.

— Вставай, — произнес знакомый голос.

Она заморгала. Исмаил блеснул глазами. Его лошадь фыркала и мотала головой. Он протянул ей руку.

— Влезай, — приказал он.

Она как-то вскарабкалась и оказалась за его спиной. Лошадь была ненамного выше мула, к которому она привыкла, но гораздо резвее; и не особенно рада удвоившемуся грузу. Аспасия крепко обхватила Исмаила за талию. Лошадь пронеслась через ворота.

Наверное, она отключилась на некоторое время. Когда она огляделась, Аахен был далеко позади, словно тень. Светила луна, и это было кстати, потому что все погасили факелы по приказу Феофано, чтобы двигаться более незаметно. Дорога под ногами была видна достаточно хорошо. Все было спокойно.

Лошадь Исмаила дала себе волю. Она двигалась, словно танцовщица. У нее был удивительно плавный шаг. Она, словно тень, обгоняла слуг, идущих пешком, женщин на мулах, вьючных лошадей. Исмаил придержал ее возле императрицы.

Аспасия вовсе не хотела выглядеть вызывающе. Но это было именно так, и с этим ничего нельзя было поделать: верхом за спиной своего любовника, слишком слабая духом и телом, чтобы сойти и двигаться пешком. Он занял место, которое всегда занимал, путешествуя с императрицей: по правую сторону, пристально внимательный к каждой мелочи.

Он не скрывал своего неудовольствия: беременность и ее настойчивое желание сесть в седло.

— Можно было найти более подходящий момент для изучения искусства верховой езды, — сказал он.

Феофано бросила на него взгляд, сверкнувший в лунном свете:

— Но разве когда-нибудь это было мне нужнее, чем сейчас?

— Качества нужды как учителя слишком переоцениваются. — Он нагнулся и со своей обычной бесцеремонностью потрогал ее лоб. — Ты еще пожалеешь о своем упрямстве.

— Об этом всегда приходится жалеть, разве нет?

В этом был явный намек, но Исмаил его не заметил.

— У меня с собой лекарства. У тебя есть твои молитвы. Общими усилиями мы сможем провести тебя через эти трудности благополучно.

— Я тоже на это надеюсь, — отвечала Феофано.

20

Они отчаянно спешили, стремясь уйти как можно дальше. Но при первом проблеске рассвета им еще оставалась добрая треть пути до Кельна.

Феофано потребовала остановиться. Всадники, большинству из которых нечасто доводилось садиться в седло, чувствовали себя совсем разбитыми. Те, кто шел пешком, едва волочили ноги. Некоторые, видя, что погони за ними нет, отстали, чтобы догнать отряд позже или вернуться в Аахен.

Палаток у них не было: некогда было искать. Еды было достаточно, об этом позаботилась Аспасия, и воды тоже, даже если бы в лесу, где они остановились, и не было ручейка. Они осмелились развести костер: необходимо было хотя бы согреться и приготовить еду.

— К тому же, — пошутила Феофано, — все разбойники спрятались под землю от страха перед франками.

Она сохраняла бодрость духа. Без посторонней помощи она не смогла бы сойти с мула, но она объяснила это простой усталостью. Ей устроили постель из веток, накрыв их сверху плащами и одеялами, но никто не смог уговорить ее лечь и отдохнуть. Она отказалась: люди должны были видеть, что она не потеряла присутствия духа и вполне владеет собой. Это прибавит им мужества.

Аспасия покосилась на Исмаила. Он пожал плечами. Что делать! Феофано все равно не разрешит ему осмотреть себя. «Слишком много народу», — сказала она. Не может же он повалить ее и насильно подвергнуть осмотру. Он ограничился тем, что внимательно наблюдал за ней, готовый уловить малейший тревожный признак. Аспасии пришлось успокоиться хотя бы этим.

Она сама была почти без сил. Она чуть не уснула во время завтрака, который искусные повара создали словно по волшебству. Когда пришла ее очередь поесть, она с трудом проглотила ложку или две. Она подошла к Феофано, опустилась на плащ, расстеленный на земле, и тут же уснула, накрывшись свободной полою.

Когда она открыла глаза, то не сразу сообразила, где находится. Солнце стояло уже высоко и слепило глаза. Слышны были крики, лязг металла.

Она вскочила. Франки! О Господи, франки пришли!

Но тут же услышала чей-то возглас:

— Опомнитесь, дурни! Это же император!

Это был он. Еле живой, он был забрызган кровью.

— Это не моя, — успокоил он нетерпеливо. Он был на редкость возбужден. Лицо в лучах солнца казалось багровым.

— Герцог был прав, — сказал он, когда его, наконец, усадили и подали чашу вина. Рядом с ним по-волчьи скалил зубы Карл, жадно припадая время от времени к бурдюку. — Лотар схватил кость, которую мы ему бросили. — Оттон возвысил голос: — Он грабит мой город!

— Тише, — сказала Феофано. — Тише, мой господин.

— Он опозорил меня! — неистовствовал Оттон. — Он смеялся, когда ломали ворота. Он издевается над нами.

— Пусть издевается, — сказал Карл. — Он сейчас не так уже торжествует, когда увидел, что ловушка пуста и дичь улизнула. Ты еще посчитаешься с ним!

— Мы еще посчитаемся с ним, — голос Феофано прозвучал ровно и невозмутимо. — Нам повезло, что у него не хватило ума преследовать нас. Он еще пожалеет об этом.

Оттон кивнул. Глаза его сверкали. Гнев еще не угас, но он уже успокаивался. Он жадно набросился на еду и едва дождался, пока священники закончили молитву, через минуту он уже спал как убитый.

Лотар и впрямь схватил брошенную ему кость — он вцепился в Аахен. Он не кинулся за императором в Кельн. Когда они все уже находились за городскими стенами, а за спиной у них был Рейн, пришло известие, что франки уходят. Разграбленный город Карла Великого был богатой добычей в любой войне. Как заявил Лотар, преподав урок Оттону, он может теперь удалиться в свою страну.

— Урок, — сказал Оттон, — конечно. Урок войны. — И он объявил набор войск.

Никто даже не пытался отговорить его. Император не может снести такого оскорбления ни от одного короля, даже если этот король не его вассал. Лотар вторгся на земли Оттона, ограбил его город, выставил его имя на посмешище. Оттон отплатит ему мерой за меру.

Феофано и не думала останавливать его. Слава Богу, бегство не имело особых последствий для ее беременности, но Лотара благодарить все равно было не за что. Через две недели по прибытии в Кельн она произвела на свет еще одну дочь, немного недоношенную, но живую и, похоже, такую же крепкую, как ее благополучно здравствующие сестры.

Оттон нимало не огорчился. Как только ему разрешили, он пришел повидать свою госпожу. Он принес подарок, как делал это всегда по случаю рождения ребенка.

— Это скромный подарок, — сказал он, — но из Франконии я привезу тебе подарок получше.

Феофано улыбнулась. Сами роды прошли у нее не очень тяжело, но она медленно и с трудом приходила в себя. Однако для Оттона она приняла самый цветущий вид. Если бы он узнал, скольких ухищрений, румян и белил стоил Аспасии этот вид, он бы был потрясен. Он нежно поцеловал Феофано и нагнулся взглянуть на мяучащее у нее на коленях существо.

— Красавица, — с искренней убежденностью сказал он, как говорил каждый раз.

— Следующим будет сын, — сказала Феофано, как говорила не раз.

— На все воля Господа, — отвечал он. С привычной ловкостью он поднял малютку, завернутую в одеяльце, и улыбнулся, глядя на маленькое сморщенное личико.

— Ее зовут Матильда, — сказала Феофано.

Он взглянул удивленно, но не стал возражать.

— Хорошее имя.

— Королевское имя, — уточнила Феофано.

Матильда высвободила ручку и хватала воздух. Отец предложил ей палец. Она обхватила его своей лапкой.

— Матильда, — сказал он нежно и повторил с гордостью: — Матильда.

Комната стала сразу намного просторнее, когда он вышел, потому что с ним вышла вся его свита и женщины Феофано. Феофано вздохнула с облегчением. Лицо ее опять осунулось и стало как будто меньше.

Аспасия помогла ей улечься. Она не могла даже подумать сейчас, чтобы покинуть Феофано. На сей раз Аспасия сама принимала у нее роды, а Исмаил находился вблизи, но не вмешивался. Он сказал, что ей пора приступать к самостоятельной работе врача и что она знает, что делать, не хуже, чем он. Феофано была в таком состоянии, что ей было все равно, кто оказывает ей помощь. Какими бы грешниками они ни были, они вдвоем отбили ее у наступавшей тьмы.

— Не ожидала, что ты ее так назовешь, — сказала Аспасия, когда Феофано, казалось, лежала удобно.

Феофано повернула к ней голову:

— Он хотел германское имя. Это было лучшим из тех, что пришли мне в голову.

Аспасия заботливо поправила одеяло:

— Пусть оно принесет ей удачу.

— Это должен был быть сын, — сказала Феофано раздраженно. Она опять не могла найти удобное положение. Аспасия поспешила ей на помощь, но та нетерпеливо передернула плечами, отказываясь.

— У моей матери нас было шестеро, прежде чем появился твой отец, — спокойно проговорила Аспасия. — Но он родился. Будь уверена, Бог пошлет тебе сына.

— Мне надоело рожать дочерей. Я хочу сына. Я хочу его каждой частицей своего существа.

Она утратила присущую ей рассудительность. Аспасия решила, что это все же лучше, чем холодная замкнутость.

— Значит, придется начинать все сначала, — сказала она. — Как только это станет возможно и мы тебе разрешим, вы можете начинать.

— Если муж мой вернется из Франции живым. — Феофано закрыла глаза. — Не слушай меня. Я устала, у меня все болит, я забываюсь.

— Иногда это просто необходимо, — ответила Аспасия.

Феофано открыла глаза. Они пристально смотрели на Аспасию. Эти глаза все помнили. Они не простили.

— Если бы не вы, ты и мастер Исмаил, я могла бы умереть.

— Кто знает, — сказала Аспасия.

Удивительно темные под светлыми волосами брови императрицы сдвинулись, образуя легкую морщинку на гладком лбу.

— Я хотела бы понять, — начала она, но покачала головой, — нет, не надо… Иди, я хочу заснуть.

Аспасия поклонилась и вышла. А что еще она могла сделать? Может быть, Феофано действительно лучше побыть одной, подумать о том, что такое грех и можно ли прощать чужие грехи, и еще о том, как научиться принимать то, чего не в силах изменить.

Она нашла Исмаила в конюшне. Кельнская конюшня напоминала Пещеру своим гигантским каменным сводом, под которым гулко отдавались все звуки. Цокот копыт, лошадиное ржание, людские голоса сливались в оглушительной какофонии. Все готовились в поход. Оттон решил собрать свои армии в Аахене и оттуда двинуться на войну. Люди должны увидеть, во что превратили процветавший город подлые франки. Они должны испытывать праведный гнев, чтобы лучше сражаться.

Тюрбан Исмаила колыхался в самой гуще непокрытых голов, шляп и шлемов. Исмаил наблюдал, как конюх седлает его лошадь. Он совсем не обрадовался, увидев Аспасию.

Она тоже не обрадовалась, когда увидела, что к седлу приторочен его ящик с инструментами. У нее был теперь свой, точно такой же ящик, подаренный им.

— Куда ты собрался? — спросила она.

— В Аахен. — Он закреплял понадежнее седельные сумки. Она поняла: в них лекарства.

— Ты не можешь уехать, — сказала она.

Он взял поводья у конюха, и тот поспешил на помощь кому-то другому. Лошадь, как ни странно, вела себя так спокойно, будто попала в родную стихию. Исмаил погладил ее по шее и шепнул что-то на ухо. Будто соглашаясь, она подула ему в ладонь. Держа ее в поводу, он двинулся к выходу.

Аспасия поспешила следом. После приезда в Кельн Исмаил вел себя странно: он только что не шарахался от нее. Похоже, он опять пытался повторить то, что собирался сделать перед тем, как ее свалила лихорадка. Она не могла придумать никакой другой причины.

— А как же императрица? — она почти кричала, стараясь не отстать от него.

— Императрица рада отделаться от меня.

Аспасия схватила его за рукав и дернула, заставив остановиться.

— Нет, вовсе нет! А если у нее начнется родильная горячка? Кто ей поможет?

— Ты. — Он легко освободился и пошел дальше, ловко увертываясь от лошадей и людей, стоявших на его пути. — Ты теперь знаешь все, что и я.

Аспасии удалось опять задержать его, когда они вышли наружу. Здесь суетились не меньше, но под открытым небом все казалось спокойнее, и на сей раз она удержала не его, а лошадь, схватив ее за уздечку.

— Ты не можешь ехать!

— Я должен.

— До Парижа?

— Если понадобится, то и до Парижа. — Он сказал, словно отрезал. — Армии нужны врачи. В случае необходимости я могу сражаться.

— Ты не можешь, — она была рада, что голос не изменил ей и в нем не было отчаяния. — Ты не можешь вот так просто взять и уехать.

— Я поступлю так, как считаю нужным. — Он оторвал ее пальцы с уздечки, не ласково и не грубо. — Ты должна от меня освободиться.

— Ты хочешь освободиться от меня?

Он чуть заметно покачал головой, сам того не желая:

— Пусть Аллах сохранит тебя.

Прежде чем она сумела остановить его, он оказался уже в седле.

О, если бы у нее была лошадь!

Запела труба. Император выступил в поход. Взамен суеты наступил сущий ад: все пришло в движение, кругом поднялся воинственный рев. Она едва успела отскочить в сторону, иначе ее бы затоптали. Она растерянно оглядывалась: в поднявшейся сутолоке Исмаил незаметно исчез.

Она даже не успела послать ему проклятье. Он бы все равно его не услышал.

21

Аспасия могла бы сказать Исмаилу, что его самопожертвование совершенно бесполезно. Жертвы не интересовали Феофано. Она видела только грех, видела грязное пятно и нежелание Аспасии отмыться. Отсутствие Исмаила ничего не значило. Разве только доказывало, что Аспасия упорствует.

Аспасия внезапно сделала и другое открытие. Она спала не одна, в замке слишком тесно, но постель с ней делила Феофано. Холодная, отчужденная, постепенно выздоравливающая Феофано, у которой было множество обязанностей регентши в отсутствие Оттона. Чем лучше становилось ее самочувствие, тем больше обязанностей она брала на себя и тем больше отдалялась от Аспасии.

Аспасии всегда казалось, что ей достаточно себя самой. У нее был философский склад ума и призвание к врачебному делу. Она всегда думала, что ей не свойственна особая чувствительность. Но она еще никогда не была совершенно одинокой. Когда она была ребенком, ее отец, несмотря на свои обязанности управлять страной, всегда находил время для нее. Потом у нее был Деметрий и почти одновременно с ним появилась Феофано. Когда она потеряла Деметрия, у нее осталась Феофано. Потом был Исмаил.

Теперь у нее не было никого. Вторая Матильда, мать которой была так недовольна ее полом, была слишком мала и интересовалась только грудью кормилицы. София и Аделаида были в Кведлинбурге, подальше от всех войн и тревог. Аспасия была совсем одинока, и это ее тяготило.

Дел у нее, впрочем, хватало. К ней шли больные, и добровольная помощница врача стала выполнять обязанности врача. В этом мире женщин, детей и стариков она вызывала большое уважение, и если бы захотела, могла стать весьма почитаемой. У нее были знания и сила убеждения, и она пользовалась ими. Скучать было просто некогда. Время ее было заполнено.

Но в душе была пустота. Что толку во всех твоих достижениях и завоеваниях, если их не с кем разделить?

Она попыталась обрести равновесие, обратившись к Богу. Она пошла в собор. Она слушала мессу и осталась в храме, когда наступила тишина, гасли свечи и сгущались тени, заполняя огромное пустое пространство. Бог был здесь. Сам епископ говорил об этом с алтаря.

Аспасия не чувствовала Его присутствия. Наверное, пятно на ее душе было слишком черным, чтобы ощутить Его. Может быть, если бы она исповедалась…

Каноник согласился исповедать ее. Может быть, он знал, кто она. Может быть, нет. Он надел епитрахиль и ждал, лицо его приобрело выражение, которое набожный человек назвал бы святым. Ей оно показалось пустым. Что она могла сказать? «Отец, я грешила пять лет, я совершала блудный грех сознательно и с наслаждением. Мой любовник — неверный. Я буду совершать с ним этот грех, если только он вернется ко мне. Я не могу и не хочу отказаться от этого».

Она перечисляла что-то: мелкие нарушения, ложь, недоброе слово. Маленькие грехи, в которых она каялась вполне честно. Он пробормотал в ответ слова отпущения. Может быть, ее душа была теперь уже не столь черна, но она все же не чувствовала Бога. Где-то в глубине ее души кто-то призывал ее остаться верной словам, которые она сказала Феофано: где будет он, там буду и я. Нет, это не голос Бога. Скорее, голос того, кто противится Ему.

Она лежала в постели, без сна. Феофано ровно дышала рядом. Одна из служанок храпела. Матильда завозилась на руках у кормилицы и затихла, когда ей дали грудь.

Аспасия тихонько выскользнула из постели. Никто не пошевельнулся. Ночник горел тускло, но давал достаточно света, чтобы она смогла найти в изножье кровати свою одежду и туфли, стоявшие на полу в ряд с другими.

Она и сама толком не знала, что собирается делать, пока не стала действовать. Если бы все, в том числе и Матильда, не спали так крепко, ей бы ничего не удалось. Держа в руках сумку с самым необходимым, она прокралась вон из комнаты.

До рассвета оставалось совсем немного. Повара уже встали, на кухне пекли хлеб. Сонный поваренок дал ей булку. Она добавила к ней головку сыра и две колбасы, завернув все в скатерть. Никто не спросил у нее, зачем ей эти припасы. Кому бы пришло в голову спросить, куда и с каким поручением отправляется в дорогу родственница императрицы?

В караульне пришлось использовать свое положение напрямую; но она получила в сопровождающие именно того человека, которого назвала: седого, в шрамах ветерана, которого не очень-то стремился отпускать его командир. Сам солдат, однако, охотно согласился охранять ее в дороге. Он проследил, чтобы приготовили к предстоящему путешествию ее мула и его лошадь, запасся провизией и водой.

— На всякий случай, — пояснил он, увидев ее удивленно поднятую бровь.

Аспасия кивнула. Вот поэтому-то она его и выбрала.

Он посадил ее в седло. Сел сам. И так тихо, как это только было возможно, они выехали с конюшенного двора.

Аспасия хорошо знала задние ворота. Они оказались совсем рядом с помойкой, и вонь была основательная. Мул неодобрительно фыркал. Аспасия заставила его идти рысью. Со стены раздался крик петуха.

Наступали первые проблески тусклого рассвета. Небо казалось тяжелым от туч, набухших дождем.

Скоро Аспасия была готова пожалеть о своем поступке. Это было безумие. Женщина с единственным охранником направляется трусцой по дороге в Аахен. Исмаила там уже нет. Императорская армия ушла, грозя огнем и мечом северу Франции.

Но вдруг…

В середине дня пошел дождь. Сначала он был мелкий, как мокрый туман. На исходе дня он усилился. Тяжелый шерстяной плащ Аспасии промок и потяжелел. Дорогу развезло.

Она не повернула назад. В Кельне у нее не было дел, которые не могли бы сделать другие. Никто в ней не нуждался. Может быть, бедный разграбленный Аахен будет к ней добрее.

Что-то у нее творилось с головой. Это не лихорадка, она давно прошла, дело было в другом. Она вновь чувствовала себя так же, как после смерти Деметрия. Не то чтобы ей хотелось умереть, ей просто не хотелось жить. Если бы она могла оказаться где-то в другом месте и стать кем-то совсем другим. О, если бы она могла убежать от себя самой…

Дорожные тяготы были расплатой за ее бегство — за ее отречение, как назвал бы это разум. Она оставила у начальника караула письмо, наказав передать его не раньше полудня. Теперь Феофано уже знает, где она. Но посылать в погоню уже поздно.

Благословен дождь. Он задержит всякого, кто последует за ней; и он разогнал всех придорожных хищников, четвероногих и двуногих, по их норам. Они не встретили никого, кроме насквозь промокшего и дрожащего богомольца, медленно ползшего на коленях, видимо, исполняя обет, в королевский город, и повозки с труппой бродячих актеров, интересовавшихся, в Кельне ли еще императрица. Они ехали из Аахена и сказали, что после того, как франки основательно разграбили его, императорская армия забрала для своих нужд то немногое, что еще оставалось.

— Когда он вернется, ему придется заняться восстановлением города, — сказала женщина, бывшая, по-видимому, главной, и хлестнула облезлую лошаденку. Та прижала уши и затрусила в сторону Кельна.

После этой встречи Аспасия прибавила ходу, к неудовольствию ее мула. Аспасия пообещала ему сухую подстилку, сладкий ячмень и сена сколько влезет, когда они, наконец, прибудут. Он недоверчиво покачал длинным ухом. Аспасия, извиняясь, похлопала его по шее и плотнее закуталась в мокрый плащ.

Они добрались до Аахена, когда день уже угасал. Мул поспешал, опустив голову, уши его повисли от усталости, но, наверное, он помнил об обещаниях Аспасии. Конь едва поспевал за ним. Всадники вымокли до нитки и тряслись от холода. Аспасия знала, что у нее такие же синие губы, как у Хайнриха.

У ворот стояла стража. Сломанные ворота были подлатаны. Наверно, это сделали люди Оттона, прежде чем ушли на войну. В городе пахло холодным дымом. Двери в домах были высажены, ограды поломаны. Там и сям на фоне неба торчали скелеты сгоревших домов.

Хайнрих тронул Аспасию за руку.

— Смотри, госпожа, — сказал он. — Взгляни сюда. — Голос его звучал хрипло не только от сырости.

Аспасия посмотрела, куда он указывал. Купол часовни был нетронут, и орел на нем, простирая крылья, гневно глядел вдаль, поверх своего разрушенного города.

Глядел на запад, на королевство франков.

Это сделали для издевки люди Лотара, прежде чем вернуться во Францию.

— Его величество обещал повернуть его обратно, когда вернется, — объяснил ей служитель во дворце, приветствуя Аспасию с некоторым удивлением. — Так обещал его величество. А ее величество собирается приехать, если она послала тебя, госпожа, вперед?

— Пока еще нет, — ответила Аспасия.

Франки побывали во дворце — она была уверена, что они бросились туда прежде всего, — но похоже, что им помешали, и они не успели полностью разграбить покои королевы. Драпировки были оборваны, многие вообще исчезли, ковры изгажены кровью, грязью и кое-чем похуже, прекрасные шелка Феофано похищены. Но свой сундук Аспасия нашла нетронутым, только на крышке появился след от удара топором. Все ее наряды были целы, сухие, неповрежденные и благоухающие травами.

Она выбрала самый красивый свой наряд для пира с защитниками города, который был на другой день после ее приезда: любимое багряное платье, покрывало с каймой из золотых орлов, тяжелое золотое ожерелье, которое было спрятано на самом дне сундука, под старыми платьями. Она выглядела, пожалуй, слишком роскошно для не слишком роскошного пира, в котором участвовала. По приказу императора в город подвозили продовольствие, но было не до лакомств, хватило бы необходимого. Вино было скверное. Аспасия решила проверить, не осталось ли чего в дворцовых погребах.

Она вовсе не собиралась принимать на себя управление городом, но ее высокое положение было всем здесь известно, и просто невозможно было объяснить, что она прибыла сюда не как посланница императрицы, а как трусливая беглянка. Все посчитали, что она приехала одна и так запросто лишь от избытка скромности.

Она вздыхала про себя. Ну не насмешка ли судьбы? Исмаила в Аахене, конечно, не было. Он ушел с войском. Вокруг было все то же, от чего она бежала. А если бежать и отсюда, то куда? Она не была еще настолько безумна, чтобы последовать за императором.

Она изобразила любезную улыбку.

— Мы, конечно, сообщим ее величеству о том, что вы сумели сделать здесь, — сказала она, — и она приедет, как только сможет.

Это всех удовлетворило. Все испытали облегчение, потому что королевская власть не забыла о них, хотя им уже казалось, что их все покинули.

Первое, что распорядилась сделать Аспасия, раз уж ей пришлось заниматься делами города, было вернуть орла в правильное положение. Она не считала, что вторгается в дела Оттона. Ее задела за живое издевка франков; гордость византийки не желала мириться с этим оскорблением. Она послала наверх бесстрашных верхолазов, которые, то ругаясь, то призывая Бога, повернули огромную золоченую птицу, чтобы она вновь смотрела на восток. Ее надежно закрепили железными скобами, чтобы никакому коронованному шутнику было не под силу повернуть ее, если такое и придет ему в голову.

Аспасия вела себя очень осмотрительно. Она послала в Кельн точное и подробное сообщение обо всех отданных ею приказах и обо всех предпринятых шагах. «Я вынуждена платить за все лишь обещаниями, что ваше величество возместит затраты, поскольку городская казна похищена врагами», — писала она.

Конечно, это была дерзость. Если подумать, то Феофано могла послать за ней и приказать заковать ее в цепи за самоволие.

Но в ответ на послание Аспасии прибыло не письмо и не приказ, а сама императрица.

Императорский кортеж показался бы великолепным тем, кто не знал, каков он был до того, как им пришлось бежать в Кельн. Феофано ехала в носилках, присланных из Аахена, с раздвинутыми занавесками, прикрывшись вуалью. Люди, стоявшие на улицах, приветствовали ее, а она склоняла свою царственную голову и благословляла их, пока ее носилки, покачиваясь, плыли из одной улицы в другую.

Аспасия прислушивалась к нарастающему шуму, стоя в ожидании у ворот дворца. Все остальные встречали императрицу у городских ворот. Она тоже должна была бы пойти туда, но не смогла себя заставить. Известие о том, что императрица со двором скоро прибудет, пришло несколько часов назад, и в нем не было ни единого слова для нее. У них было время подготовить дворец для императрицы, проветрить комнаты, приказать поварам готовить угощение. Теперь продуктов было достаточно, и вино лучше. Аспасия позаботилась об этом.

Кортеж приближался. Люди пели, кто на германском, кто на латыни, приветственные песни. Все искренне радовались, что императрица снова с ними.

Аспасия вовсе не желала встречаться с ней. Она может предъявить счет, платить по которому Аспасии совсем не хотелось.

Процессия шла к дворцу тройным потоком, свита в середине, а по обеим сторонам народ с песнями и криками. Аспасия, стоя одна у ворот, смотрела, как они приближаются. Феофано заметила ее: лицо под вуалью повернулось к ней и не отворачивалось, пока носилки снова не исчезли в толпе.

Перед воротами процессия остановилась. Феофано сошла на землю, грациозная, как всегда. Постояла немного, чтобы ее народ мог посмотреть на нее. И, опираясь на руку управляющего, вошла во дворец.

Феофано предпочла придать дерзости Аспасии законный вид. Она оплатила все, что обещала людям Аспасия. Она одобрила все, что надо было одобрить. Она изменила очень немногое, что и так должно было измениться с ее прибытием. Она признала перед придворными и горожанами:

— Ты все сделала прекрасно. Лучше было невозможно.

Аспасия теперь не прислуживала ей по вечерам. Комнаты, которые занимал Исмаил, когда был в Аахене, сохранились в целости, и хозяйка была рада предоставить их Аспасии. Аспасия поселилась здесь, куда уводили ее воспоминания, и спала на его кровати. Она думала, что стала более смелой: она так и не решилась войти в дом, где жила с Деметрием и где он умер.

Здесь смерти не было. Может быть, в этом была разница. Лекарства, оставленные им, были целы. Ими можно было лечить. Аспасия достала то, чего не хватало, и толкла порошки и варила снадобья, в которых нуждались люди. Она не спрашивала с них платы, но у людей были свои представления о благодарности, и некоторые платили ей за лечение самой курьезной натурой.

Как раз такое курьезное вознаграждение она созерцала в растерянности в прекрасный золотистый вечер, когда к ней явился посланец от императрицы. Маленький поросенок, оставленный ей благодарным пациентом, освободился от привязи и прекрасно себя чувствовал, разлегшись в ее постели. Он был чистенький и розовый, как все поросята. Но в постели он был совсем не на месте.

Посланец императрицы был ошеломлен, когда родственница императрицы сунула ему в руки визжащего поросенка.

— Это тебе за труды, — сказала она важно. Иди и скажи, что я скоро буду. Мне еще надо кое-что уладить.

С поросенком все было улажено, но привести в порядок свои чувства было труднее. Она тщательно оделась, подкрасилась, сделала прическу, как сумела, без помощи служанки.

Ее величество была в комнате, предназначенной для частных приемов. Аспасия ожидала этого, как и вина, и сладостей, и любезностей, полагающихся знатной гостье. Точно так же сделала бы она сама.

Но она не ожидала, что будет чувствовать себя так спокойно. В конце концов, к чему-то она притерпелась. Она начала привыкать к одиночеству. Что ж! Правда, потребовалось немало сил и времени.

Феофано отставила чашу в сторону, едва пригубив. Сложив руки на коленях, она смотрела на Аспасию. Ее пристальный взгляд показался бы вызывающим, не будь он так мечтательно мягок.

— Я говорила правду, — сказала она, — когда приехала сюда. Ты прекрасно со всем справилась.

— Хотя все было без твоего ведома и согласия?

— Ты всегда делала то, что тебе хотелось. Тебе захотелось исцелить этот город. Едва ли я могу быть этим недовольна.

Голос Феофано был спокоен, лицо безоблачно. Аспасия поставила свою полупустую чашу и откинулась на спинку высокого резного стула:

— Я не знала, что буду делать, пока не начала делать.

— Твое сердце знало.

— Наверное, так, — проговорила Аспасия. Она помолчала. Феофано тоже молчала. — Я приехала сюда, потому что сюда уехал Исмаил. Я осталась здесь, потому что не видела смысла следовать за ним дальше. Он считал, что мы должны уважать твои желания. Он всегда был лучшим слугой, чем я.

Феофано не нахмурилась и не вздрогнула, услышав имя Исмаила. Она сказала:

— Ты рождена не для того, чтобы быть слугой.

— Бог знает, для чего я рождена. Но знаю, что не для мирной жизни. И не для святости.

— И не для царствования, — сказала Феофано, — хотя ты можешь, когда захочешь.

— Нет, — подтвердила Аспасия, — не для царствования. Я вижу, что нужно сделать, и умею заставить людей это делать. Но мне это не доставляет удовольствия.

— Что же доставляет тебе удовольствие?

Аспасия не ожидала такого вопроса. Она взглянула на Феофано. Феофано смотрела внимательно, темными ласковыми глазами. Взвешивая каждое слово, Аспасия заговорила:

— Я люблю заниматься врачеванием. Я люблю чинить сломанное, лечить больных. Я люблю читать, когда есть время, люблю думать и полагаю, что я философ.

— И больше ты ничего не любишь?

— Ничего, — отвечала Аспасия.

Феофано опустила глаза. Лицо ее было неподвижно, словно лицо мраморной статуи.

— Он оставил тебя.

— Он сильнее меня, — сказала Аспасия.

— Он мудрее, — заметила Феофано.

— Ты же понимаешь, — сказала Аспасия, — что это мало что меняет. Я не выйду замуж ни за кого, кроме него. Я не буду близка ни с кем, кроме него. В этом я могу поклясться.

— Я никогда не считала тебя развратной.

— Я не развратна, — сказала Аспасия.

Щеки Феофано залились краской.

— И даже с ним. Если бы он был христианином, если бы вообще можно было как-нибудь…

— Это неважно, — сказала Аспасия. Она устала; устала от всего этого. — Он уехал. Я жалею, что огорчила тебя. Больше этого не будет. Чего бы ты ни захотела от меня, скажи, и я сделаю.

— А чего бы попросила ты?

Исмаила, сказала бы Аспасия, если бы была глупой. Она покачала головой.

— Ничего, кроме твоего прощения. Я никогда не переставала любить тебя.

Феофано не была готова к этому разговору. Возможно, она никогда не будет к нему готова. Она чуть заметно покачала головой:

— Что прошло, то прошло. Нас ждет весь мир, и впереди много времени. Я была бы рада, чтобы ты всегда оставалась его частью.

У Аспасии не было слов. Ей было нужно не это, не эта холодная любезность.

Она внезапно поднялась, не думая, помимо воли. Она опустилась у ног Феофано и положила руки на колени императрицы. Феофано смотрела на нее с непонятным выражением.

— Госпожа моя, — сказала она, — Феофано. Можем ли мы начать все снова? Я плохая слуга, но, какова бы я ни была, я отдаюсь твоей воле.

— Я принимаю тебя, — сказала Феофано. Она взяла Аспасию за руки. Руки ее были холодны, но они постепенно теплели в руках Аспасии. Она подняла Аспасию и поцеловала. Это не был поцелуй мира, но перемирия и начала примирения.

Аспасия хотела уйти, но Феофано еще не закончила.

— Я подумала, — сказала императрица. — Тебе не подобает быть просто моей прислужницей. У тебя должно быть что-то собственное: положение в этом королевстве, уважение и, если говорить о более земных материях, доход. — Она опередила протесты Аспасии. — Я знаю, что ты зарабатываешь врачеванием. Это почти то же, что торговля, если бы ты не получала от этого удовольствия, я бы сказала, что это недостойное тебя дело. Нет, Аспасия. Ты должна занять приличествующее положение. Прежде чем покинуть Кельн, я определила на твое имя одно поместье. Оно не очень велико, но процветает и всего в трех часах езды от Магдебурга.

— Но… — начала Аспасия.

— Ты сказала, все что угодно, — напомнила ей Феофано. — Ты сделаешь все, что бы я ни просила. Я прошу тебя принять этот подарок. Ты всегда мало заботилась о своем достоинстве. Пора кому-то другому позаботиться о тебе.

— Но что я буду делать с этим поместьем?

— Управлять им, конечно. Заботиться о людях. Делать, что нужно.

— Ты отсылаешь меня прочь? — Аспасия сказала это очень тихо, почти шепотом.

Феофано услышала.

— Я делаю то, что я делала бы для любого другого знатного человека в королевстве. Я даю тебе земли, чтобы управлять ими от имени императора и передо мной. Ты все еще — если желаешь — моя слуга.

Аспасия склонила голову. Она была не умнее ребенка, опасаясь, что ее отсылают, когда Феофано хотела оказать ей честь. Неважно, что она не желала этой чести. Феофано это прекрасно знала. Это было так похоже на нее — смешать награду и наказание и все это преподнести в подарок.

— Если я могу по-прежнему служить тебе, — сказала Аспасия, я приму твой подарок, не скажу, что с радостью. Но я научусь получать от него удовольствие.

Феофано слабо улыбнулась.

— Иногда ты говоришь, как Лиутпранд.

— Так я сохраняю память о нем, — отвечала Аспасия. Она не хотела улыбаться, но сдержать улыбки не могла. Она поклонилась императрице и погасила улыбку, предназначенную Феофано. Как свеча в темноте: слабый, дрожащий, но достаточно яркий огонек.

22

Поместье называлось Фрауенвальд. От Магдебурга на муле до него можно было добраться за три с небольшим часа. Оно лежало в глубокой зеленой долине среди высоких гор, где протекала небольшая речка. В одном конце долины был дубовый лес, где свиньи отъедались желудями. Остальная земля была расчищена под поля, на которых сеяли овес, ячмень, рожь и немного пшеницы, под пастбища для скота и лошадей. Был и сад, обнесенный ивовым плетнем, чтобы защитить его от оленей.

В самом сердце долины, где река изгибалась широкой плавной дугой, стоял усадебный дом. Его окружал частокол, с воротами с южной стороны и другими на западе, против реки, видной за деревьями сада. Дом был больше обычного деревенского, но не такой огромный, как замок. Он был деревянный, с крутой остроконечной крышей, крытой ячменной соломой. Были еще два сарая, почти таких же больших, как дом, и множество мелких построек: амбары, дома для рабов и слуг, ткацкая мастерская, молочная, кузница и около самой ограды — навесы, под которыми хранили сено и снопы.

Аспасия осваивалась медленно, день за днем познавая здешнюю жизнь. Все здесь было непривычно, люди говорили на местном диалекте, который она понимала с трудом, так он был не похож на придворный саксонский. Дом с первого взгляда показался ей темным и мрачным. Ей было неуютно в большом зале с мощными деревянными балками, с очагом в центре, дым из которого валил куда угодно, но только не в дымовое отверстие в крыше. Окна были лишь в угловых комнатах. Но чуднее всего была спальня — высокое чердачное помещение с косым потолком, где деревянная кровать, комод, балки и даже оконные ставни были покрыты самой искусной резьбой, какую она когда-либо видела. И все было раскрашено белым, синим, красным, зеленым и даже золотым, словно страница из ирландского Евангелия.

— Прежний хозяин, — объяснила Герда, жена управляющего, — был чудак, очень любил все яркое. Он обучил мальчишек резьбе и пригласил своего двоюродного брата, монаха из Фульды, раскрашивать. Он разрешил им делать, что пожелают. Вот они и наделали.

— Я… пожалуй, мне это нравится, — сказала Аспасия, ослепленная яркостью красок.

Герда не улыбнулась, но ее чопорность явно растаяла. Она имела право на собственное мнение: муж ее, конечно, занимал должность, но все знали, кто тут главный.

Там, где распоряжалась Герда, остальным оставалось только подчиняться. Свободные люди здесь были крупными, светловолосыми, краснолицыми саксонцами. Рабы — славяне и мадьяры — были поменьше, потемнее и погрязнее, правда, последний признак исчез, когда Аспасия построила баню и приказала всем до одного ходить в нее. Это не всем понравилось. «Чужестранка» — говорили некоторые таким тоном, что получалось «ведьма» или «сумасшедшая». Но она была хозяйкой и не стеснялась собственноручно затащить упирающегося грязнулю в баню и окунуть в воду. У нее были свои методы, хотя, возможно, и непривычные.

Аспасия приехала во Фрауенвальд в самый разгар лета. К осени она уехала служить Феофано в Кведлинбурге. Вернулась же она не одна.

Принцессе Софии этой осенью исполнялось пять лет, и она была не по годам сообразительной и бойкой. У Аспасии вовсе не было намерения забирать ее из безопасного Кведлинбурга. Но София имела на этот счет собственное мнение. Когда Аспасия собралась возвращаться в усадьбу, которую она, к собственному удивлению, уже стала называть своим домом, София заявила, что поедет с ней.

— Я хочу увидеть твой дом, — сказала она, — и немытых мальчишек. И твою разрисованную комнату.

Аспасия мысленно обругала себя за рассказы, которые так хорошо запомнил этот смышленый ребенок.

— Ты увидишь все это, — ответила она, — когда-нибудь. Но не теперь.

— Нет, теперь, — настаивала София. Она была похожа на деда, и воля у нее была, как у деда. — Я принцесса. Ты должна делать, что я скажу.

— Нет, не должна, — сказала Аспасия. — Я тоже принцесса, и я говорю, что ты останешься здесь. Когда ты подрастешь, и если твоя мама разрешит, ты сможешь приехать навестить меня.

— Я ее сейчас спрошу, — решила София.

Так она и сделала. Феофано, вся в хлопотах по устройству двора в Аахене, остановилась выслушать дочку.

— Я хочу поехать, — просила София. — Тетя Аспасия присмотрит за мной и будет учить меня всему, чему надо. Я обещаю хорошо себя вести.

Феофано перевела взгляд с дочки на тетушку.

— А хочет ли тетя Аспасия брать тебя с собой?

— Тетя Аспасия, — сказала Аспасия, — не знает, достойна ли она присматривать за королевской дочкой.

— Разве ты так говорила, когда тебе поручили меня?

Аспасия осторожно вздохнула:

— Я тогда была совсем другой женщиной, чем теперь.

Феофано поняла. Она чуть заметно кивнула.

— Все меняются, — сказала она. — Так уж устроен мир. Ты возьмешь ее, если я ее отпущу?

— Как я взяла тебя? — спросила Аспасия, негромко и без выражения.

— Ненадолго. Пока я не приеду в Магдебург. Аспасия опустила голову. Значит, она еще не прощена. Не совсем.

— Ненадолго, — повторила она.

Вот так она и приехала назад с Софией и с целой толпой личных телохранителей императрицы и служанок, необходимых принцессе, поскольку у Аспасии таковых не было. Они впорхнули в Фрауенвальд стайкой пестрых птиц. София в своем шелковом платье была нарядна, как павлин, более нарядна, чем когда-либо бывала Аспасия, и величественна, как истинная дочь императора.

Герда обожала ее. Простой народ чуть не целовал землю, по которой она ступала. Мальчишки ходили за ней шумной толпой, готовые исполнить любой ее каприз. Она была ужасно избалована.

Аспасия решила не слишком придираться. Девочка была принцессой, и к тому же саксонской принцессой. Пока ее мать не родила сына, все надежды отца возлагались на нее. Она была очень сообразительным ребенком. Она знала себе цену.

Аспасия не была ей ни нянькой, ни воспитательницей. Этим должны были заниматься лучшие, чем она, христиане. София была ее гостьей, только и всего. А гостям не задают трепки, как бы они ее ни заслуживали.

— Мне нравится твой дом, — сказала София однажды, в разгар сбора урожая, когда даже Аспасия вышла помогать вязать снопы, хотя в этом деле у нее было так мало сноровки, что даже дети делали это быстрее. София, конечно, не делала ничего. Она была выше этого. Она сидела под навесом и наблюдала, хмурясь, потому что ее преданные поклонники должны были работать, вместо того чтобы ублажать ее.

Аспасия забежала на минутку передохнуть под навес, вся потная, с соломой в волосах. Мальчик принес ей холодной воды из речки. Она поблагодарила его улыбкой. Он улыбнулся в ответ, но его больше привлекала София.

— Мне нравится твой дом, — продолжала София, — и твоя разрисованная комната. И мальчишки не такие грязнули, как ты рассказывала. Вот только сегодня… — Она критически оглядела юного Рольфа. Сморщила нос. — От него воняет, — сказала она. — Вели ему уйти.

Но ему не нужно было ничего говорить. Плечи его сгорбились. Он ушел обиженный.

— Нехорошо, — сказала Аспасия.

— И от тебя тоже воняет, — сказала София. — Ты похожа на простолюдинку, а вовсе не на принцессу.

Аспасия встала. София смотрела на нее, не понимая. Она не испугалась.

Она просто не понимала, что говорит.

Ее счастье. Если бы она чуть-чуть понимала, не миновать бы ей знатной порки.

Аспасия вернулась в поле. Немного погодя служанка увела Софию. Аспасии было все равно куда.

Он и успели убрать урожай прежде, чем хляби небесные разверзлись и все вымокло; чудо, достойное праздника. Зажарили быка, подавали свежий сыр и лук с огорода, ячменные лепешки и целый бочонок пива, яблоки, запеченные с корицей, которой здесь никто никогда не пробовал. Даже рабы наелись досыта; кости достались собакам, а остатки пиршества — свиньям.

Одна в своей спальне, поскольку комната Софии находилась внизу, не такая роскошная сама по себе, но богато украшенная коврами и византийскими тканями, Аспасия размышляла о воспитании принцесс. Ей не поручали воспитывать эту. И все же, отдавая ей ребенка хотя бы на месяц, неужели Феофано могла предполагать, что Аспасия не предпримет ничего по ее воспитанию?

Видит Бог, это необходимо. Аспасия не сказала бы, что София уж очень скверно воспитана. Может быть, неразумно. Не полностью. При таком сильном характере и такой сообразительности нужно прилагать очень много усилий, чтобы сформировать ее личность.

Она вытянулась на постели, разглядывая затейливую резьбу на балке над своей головой. Недавно она рассмотрела в сложном орнаменте изображения дракона и морской змеи. Дракон был пурпурный, змея чистого и яркого синего цвета, с золотым глазом. Под ними вились волны; над ними вились облака, полные птиц и крылатых животных, незаметно переходящие в ветви дерева, причудливыми изгибами обвивавшие балку до самого откоса потолка. Ей показалось вдруг, что морская змея смеется над ней. Змея явно наслаждалась, сплетаясь в невозможный узел с драконом, сверкающим белыми клыками и зелеными крыльями.

Зеленый — священный цвет ислама. Аспасия, повинуясь минутному порыву, о котором почти сразу пожалела, приказала выкрасить двери в зеленый цвет. Рольф, которого так безжалостно обидела София, украшал резьбой притолоку над южной дверью. Он сказал, что там должен быть пахарь с быками, женщина на муле и еще что-то, он еще не решил что.

Аспасия уткнулась лицом в подушку. Она все еще просыпалась, ища ощупью тело, которое должно было быть рядом с ней, худое, жилистое, ненамного крупнее ее собственного. От Исмаила не было известий. Как она полагала, он вовсе не пошел с армией, а устремился в Рим или дальше: в Египет, куда он так давно мечтал попасть.

— Все кончено. — Она сказала это вслух, чтобы придать словам убедительность. — Он уехал. Все прошло. Закончилось. Все кончено. Мне и так досталось на пять лет больше, чем полагалось.

Пять лет — это много. Она не сможет забыть его сразу или даже через несколько месяцев. Ее честь осталась при ней, и Феофано постепенно простит ее. София была доказательством этого. Императрица никогда бы не доверила свою старшую дочь такой бессовестной грешнице, какой была Аспасия.

— Ну почему он был прав? — пробормотала Аспасия. — Ну почему он вообще был? Если бы он не… если бы я не…

Она повернулась на бок. Окно было открыто. Опасно впускать в дом лунный свет и демонов, которые бродят по ночам. Здесь они слабее, чем в Риме. Но более дикие. Легкий ветерок, прокравшись в комнату, овевал ее лицо ароматом сена и осенних цветов. Надо посадить розовый куст. В Аахене прекрасные розы; франки их не попортили. Надо достать черенки.

Разве Исмаил был всем в ее жизни? Нет, это было далеко не так. Украденные ночи. Дни обучения целительству. Большая часть ее жизни не имела с ним ничего общего.

Но какую часть ее естества составляет сердце?

Она поднялась. Она была нагая, но воздух был теплый, в нем едва чувствовалось дыхание осени. Она перегнулась через подоконник. Свет луны как будто смыл с нее все краски. Если бы он мог так же смыть и мысли, и горе, она была бы только рада.

— Вот что есть у меня, — сказала она, глядя на очертания дома, на стену, на залитые лунным серебром поля. — Вот что такое я. И этим я всегда и буду.

Хозяйка этой усадьбы. Слуга императрицы и ее императора. Может быть, воспитательница, если этого не избежать. Для этого она была рождена и воспитана. Этого должно быть достаточно.

Она повернулась спиной к луне. Завтра она установит для Софии порядок. Ее высочеству это не понравится, но и воспитатель, и мать должны думать о будущем.

София задержалась у нее дольше, чем предполагала Аспасия. Приезд императрицы откладывался: возвращалось войско. Слухи ходили разные насчет того, возвращается ли оно с победой или с поражением. Оттон пронесся по Северной Франции, захватывая земли и замки, подчинявшиеся королю, но, будучи набожным, он не тронул священных Реймса и Суассона. Он дошел до королевского города, Парижа, древней Лютеции римлян, но, поскольку армии и обозы оказались слишком растянуты, решил вернуться назад. Лотар, осмелевший, когда Оттон повернул обратно, гнался за ним по пятам и даже настиг при пересечении одной из рек. Но потери были совсем незначительны, и Лотара отогнали, прежде чем он успел что-нибудь предпринять.

— Лотару не нужна Германия, а Оттону не нужна Франция, — говорил посланник императрицы, удобно расположившись за столом Аспасии и попивая темное фрауенвальдское пиво. — Теперь, когда гордость более или менее удовлетворена, можно подумать о том, чтобы договориться. — Он осушил чашу, вытер рот рукавом и одобрительно кивнул, когда Аспасия наполнила чашу снова. — Хорошее у вас пиво. Вы никогда не думали выставить бочку-другую на продажу, посмотреть, чего оно стоит?

— У нас его слишком мало, — отвечала Аспасия. — Может быть, через год-два, когда расчистим еще одно поле.

— Сделайте это, — сказал посланник. Он чувствовал себя вполне непринужденно. Аспасия носила теперь домотканую шерстяную одежду, в которой было удобно работать, и не соблюдала особых церемоний.

Ей не удалось пока приучить Софию к шерстяной одежде, но сидела она смирно и только сейчас начала вертеться. Аспасия покосилась на нее. Та замерла, чтобы показать свое послушание, и удивилась, когда Аспасия кивнула.

— Да, София? Ты что-то хотела спросить?

София заморгала. Аспасия подавила улыбку. Сохранять равновесие было ее непреложным правилом. На этого ребенка оно оказывало воздействие. София подумала, прежде чем разразиться вопросами; в ее тоне почти исчезло высокомерие:

— Ты приехал, чтобы отвезти меня обратно?

— Ну, — сказал посланник императрицы, выпрямляясь, потому что только сейчас вспомнил, что это принцесса. — Ну, ваше высочество, ее величество говорит…

— Я не хочу, — перебила София, — я хочу остаться здесь.

Аспасия готова была поспорить на серебряную монету, что София ждет не дождется вернуться к своим нянькам. София бросила на нее быстрый взгляд. Чертенок: она знает, о чем думает Аспасия.

— Я хочу остаться, — повторила она. — Я хочу увидеть, что еще Рольф вырежет на своей картине.

— Ты это увидишь, когда приедешь опять, — сказала Аспасия.

— Я не хочу приезжать опять. Я хочу остаться.

Она возвысила голос. Аспасия встала. Софии не пришлось долго ждать. Аспасия вздохнула, подхватила ее вместе со всеми ее шелками и хныканьями и вынесла вон.

Хныканье прекратилось так же быстро, как и началось. Аспасия продолжала идти. Люди уступали дорогу. Это стало привычным зрелищем.

Аспасия бросила Софию на постель, которую она делила со своей служанкой. Она барахталась там, стараясь сесть. Лицо ее пылало, но взгляду не хватало уже совсем немного, чтобы стать убийственным. Она научалась, она определенно научалась.

Аспасия уперла руки в бока.

— Ну как?

— Я хочу остаться, — сказала София, уже не так решительно, как раньше. Она попробовала изобразить дрожащие губы и слезы на глазах. Аспасия была непреклонна.

— Правда, — сказала София, — я не хочу ехать в Магдебург.

— Мы не всегда можем иметь то, чего хотим, — заметила Аспасия.

— Почему?

— Так уж Бог устроил мир.

— Скажи Богу, чтобы Он его переделал.

Аспасия не знала, засмеяться или рассердиться. Это была не Феофано и даже не великий Оттон. Это была она сама, с ее жизнью, фантазиями и всем остальным.

— Бог создал мир, как хотел, и нас, чтобы мы в нем жили. Даже тебя, — сказала она, опережая вопрос Софии, — принцессу.

— Я не хочу быть принцессой. Я хочу остаться здесь.

Аспасия присела на кровать.

— Я понимаю, — сказала она. — Но ты принцесса, и ты нужна своему народу. И разве ты не хочешь повидать отца, когда он вернется с войны?

— Он может приехать сюда, — сказала София.

Аспасия нахмурилась.

— Что я говорила тебе насчет споров?

— Я не… — София умолкла. Опустила глаза. И закончила тоненьким голоском: — Я бы хотела, чтобы мне не нужно было уезжать.

— Это уже лучше, — заметила Аспасия. — Твой отец может гордиться тобой. Ты выросла с тех пор, как он видел тебя последний раз. И ты учишься быть настоящей принцессой.

— Только учусь?

— Да, — отвечала Аспасия, — на это нужно время.

София придвинулась к ней. Не прикоснулась, к этому она еще не была готова, но сказала:

— Я бы хотела, чтобы ты учила меня всегда.

— Может быть, так и будет, — сказала Аспасия, — если ты будешь хорошо вести себя с няньками, которых выберет тебе твоя мама, и учиться всему, что нужно.

— Это трудно, — сказала София.

Аспасия кивнула.

— Если бы это было просто, не стоило бы и стараться.

София как будто хотела возразить, но решила этого не делать. Немного погодя, осторожно и вежливо, она спросила:

— Пожалуйста, разреши мне теперь выйти.

— Пожалуйста, — ответила Аспасия так же вежливо.

23

Аспасия не поехала с Софией в Магдебург. Никаких приглашений, где бы прямо называлось ее имя, не приходило, и она предпочла считать, что ее не ждут. Она не хотела видеть, как возвращается армия. Если Исмаил не вернется, ей будет больно. Если вернется — еще хуже.

Она осталась во Фрауенвальде, присматривая за домом и хозяйством, наблюдая за осенней пахотой, готовясь к зиме. Это были мирные, замечательно успокаивающие занятия. Она знала, что так будет не всегда, но сейчас это ее не волновало. Она была словно зимний лес, погруженный в оцепенение в ожидании весны.

Чего она ожидала? София, уехав, оставила пустоту, требовавшую заполнения. Собственного ребенка не будет. Может быть, стоит поехать в Магдебург, заняться врачеванием, дождаться императрицу и снова стать частью империи?

Но здесь было так спокойно, и у нее не было сил стронуться с места. Спокойствие заполняло ее. Оно исцеляло, и раны становились шрамами, которые со временем побледнеют и исчезнут вовсе.

Армия вернулась в Германию после праздника святого Голла. Об этом рассказал Аспасии проезжий всадник. Императрица встретила своего императора в Аахене, где отслужили благодарственную мессу в честь победы, хотя, по слухам, Лотар тоже благодарил Бога за поражение врага. Теперь императорский двор отправился на восток, в Саксонию.

В День Поминовения все обитатели Фрауенвальда, кто только мог оставить свои дела, двинулись по тропинке через дубовый лес в соседнюю долину, где в деревне располагалось маленькое аббатство. Аббат Герберт читал молитвы приятным старческим голосом, а дюжина монахов и послушников заполняли пением всю деревянную часовню. Каменную часовню еще только строили. Аббат рассказал им, какая она будет — с мраморными полами, с витражами в окнах, и в ней будет храниться святыня — частица креста Господня, которую прислал архиепископ Магдебургский вместе со своим благословением.

— Чувствуете, — сказал аббат Гериберт, — здесь весна; весна в наших сердцах, хотя в мире сейчас зима. Старый Рим мертв, но мы воскресим его, еще более прекрасным, чем прежде.

Он, конечно, имел в виду свое аббатство, отстраивающееся в долговечном камне, и Церковь, вспомнившую о своем достоинстве после долгих лет упадка веры и целой череды распутных пап. Он и не помышлял о возрождении величия Рима. Но для Аспасии, совершенно мирской женщины, эти слова прозвучали как предвещающий утро крик петуха. Она еще не была готова к пробуждению, но сон ее стал не таким беспробудным, и сновидения стали иными. Она вспомнила, как мечтали об этом они с Феофано, давным-давно, еще в Городе: об императорах и империях, о возрождении Рима.

Но это были лишь воспоминания. Она возвращалась во Фрауенвальд пешком, со своими людьми — она считала их своими и полагала, что и они считают ее своей. Нужно было доить коров, кормить животных, накрывать к обеду длинный стол в зале. Все это было реально и осязаемо. Для снов оставалась только ночь и время перед рассветом.

После праздника солнце все реже выглядывало из-за туч. Дождей почти не было, но серый непроницаемый туман заполнял долину. В одну сырую ночь Аспасии случилось приютить помещика со всей его шумной свитой, двигавшихся в Магдебург и заблудившихся в тумане. Они выпили почти месячный запас пива, съели быка и пару баранов. Она порадовалась, что год был урожайный, иначе к весне в усадьбе пришлось бы голодать.

Случайный гость был знаком Аспасии по жизни при дворе. Он участвовал в войне и рассказывал об этом охотно, особенно после того, как приложился к винным запасам Аспасии.

— И тогда мы вошли в Париж, — рассказывал он в конце ужина, когда от быка остались обглоданные кости, а остатки баранины отнесли на ужин прислуге. — Мы ограбили любимый дворец его франкского величества, но дворец архиепископа не тронули: наш король — человек набожный даже на войне. И потом мы поднялись на холм, который называют Холм Марса, или как-то вроде этого…

— Монмартр, — подсказала Аспасия.

Он кивнул.

— Вот именно. Мы проголодались: добычи было много, но с провизией становилось туго, и невозможно было везти ее через всю Францию. Мы были готовы вернуться домой. Понимаешь, это неправильно, когда короли воюют с королями. Воевать можно только варварам или господам, которые хотят иметь больше, чем имеют.

Он умолк, чтобы отхлебнуть из чаши. Аспасия вежливо ждала, не прикасаясь к своей. Его понимание смысла войны не вызвало возражений — достаточно просвещенное, почти цивилизованное.

— Не то чтобы я не любил подраться, — продолжал он, как будто оправдываясь. — Хорошая простая драка придает жизни вкус. Но не когда король идет против короля.

Она кивнула.

— Итак, вы расположились на Монмартре.

— Мы встали лагерем, — рассказывал он. — Стены были прямо черны от франков. Ворота заперты и заложены. Они кипятили масло и раскаляли песок. Они готовились к осаде. Но император кое-что приказал нам. Мы сразу поняли, что это хороший приказ. — Он ухмыльнулся, вспоминая. — Мы поднялись на холм, — продолжал он, — выстроились, будто для битвы, и по сигналу все хором пропели «Аллилуйя!». Клянусь, земля затряслась, и весь Париж тоже. Мы пропели им все до конца, со всеми повторениями, все громче, громче и громче, а потом мы замолчали. Мы спустились с холма и ушли прочь.

— Прямо вот так? — удивилась Аспасия.

— Прямо вот так. — Он покачал головой. — Я никогда не слыхал ничего подобного, и думаю, не услышу. Посмотрела бы ты на франков. Все они поразевали рты и тряслись, как осиновые листики. Наверное, они решили, что мы призвали сонм ангелов и с его помощью прикончим их всех.

— Вы сделали еще лучше, — сказала Аспасия.

— Я думаю, — ответил он. — Они очухались довольно быстро. Нам пришлось уходить с боем. Если бы меня спросили, я сказал бы, что это ничья. Лотар в Аахене, мы на Монмартре: мы разошлись на равных.

— Да, — сказала Аспасия, — но он только повернул орла. А вы над ним посмеялись так, что он этого в жизни не забудет.

— Еще бы, — довольно сказал гость, снова ухмыляясь и глядя, не нальют ли еще вина.

Он уехал утром, не слишком охотно. Аспасия догадывалась почему: одна из дочерей Герды казалась смущенной и довольной. Не Аспасии было судить, и она только понадеялась, что девушке не осталось на память ничего, кроме воспоминаний о ночных утехах.

Туман, ненадолго поредевший и позволивший господину Бруно уехать, снова сгустился к полудню непроницаемой серой стеной. Крыши безнадежно сырели. Женщины попробовали было прясть и ткать, но в мастерской было слишком темно; нитка не шла ровно, и ткань трудно было рассмотреть. Они пришли в зал, где уже собрались мужчины, занятые мелкими починками и разговорами.

Женщины занялись у огня шитьем. Шили из домотканой материи и той, которую достала из своих запасов Аспасия. Все восхищались тонким полотном, а при виде шелка просто онемели. Всем хотелось потрогать его. Даже несколько мужчин соизволили подойти не спеша и посмотрели задумчиво, потом поплелись обратно. Прибежали детишки, поглядеть, что это всех так заинтересовало.

— Можете потрогать, — сказала Аспасия, — но сперва вымойте руки.

Большинство детей сразу потеряли интерес. Они вернулись к возне и играм под присмотром нескольких ребят постарше, следивших, чтобы малыши не свалились в огонь. Аспасия, Герда и еще одна решительная женщина раскроили шелк на платье. Аспасия шила его к Рождеству, готовясь к участию в королевском пире. Шелк был цвета спелой сливы, с узором. Она отделает его вышивкой. Можно вышить орлов, а можно и что-нибудь еще.

Одна из девочек не ушла с другими. Она присела на корточки и наблюдала за их работой, не решаясь прикоснуться. Спустя некоторое время она, наконец, отважилась задать вопрос.

— Да, — ответила Аспасия, — это называется шелк. Он из Византии.

— Из чего его делают? — спросила дочь Герды, пухленькая розовощекая блондинка Мехтильда, так очаровавшая господина Бруно. — Как можно спрясть так тонко?

— Это великая тайна, — отвечала Аспасия. — Но, поскольку вы мои люди и сохраните ее, я расскажу. Это прядут не люди. Это работа червей.

— Не может быть, — поразилась Мехтильда.

— Правда, — сказала Аспасия. — Маленький червячок, детеныш бабочки, прядет для себя колыбель. Это и есть шелк.

Ей не поверили. Мехтильда хотела еще расспросить ее, но Герда взглядом запретила ей это. Мехтильда склонила голову над шитьем, щеки ее горели. Она надолго погрузилась в молчание.

Аспасия подивилась про себя. Она никогда не забывала, кто она такая. Другие забывали, пока что-нибудь необычное не заставляло их вспомнить об этом. Стоило ли тут особенно огорчаться? Она продолжала прокладывать крошечные аккуратные стежки по шелку, поглядывая то на сидящих рядом женщин, то на мужчин, собравшихся в свой кружок, то на бегающих по залу детей. Не сказать, чтобы было тихо, но картина была вполне мирная. Даже очаг почти не дымил, и свежая солома на полу распространяла аромат лета. Деревянные сваи, дым, люди, Собаки, кошки — все это создавало приятную картину. Аспасия глубоко вздохнула. Пора уже подумать об обеде.

Люди выходили и входили. Зал — не уборная, в этом Аспасия была непреклонна; и даже собаки приучились уважать ее требования.

А вот и неожиданное подтверждение, что уроки ее усваиваются. Рольф схватил щенка за шиворот и тащил его, упирающегося, к дверям. Он взглянул на Аспасию еще более виновато, чем щенок. Она прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Ясно донесся увещевающий голос Рольфа:

— Не в зале. Только не в зале.

Что ответил щенок, она не разобрала.

Она закончила шов, закрепила его. Управляющий Иоганн пошевелился на своем стуле, прокашлялся. Люди начали подниматься с мест, пора было доить коров и кормить свиней. Некоторые дети убежали. Это были те, у кого были обязанности на кухне или на скотном дворе, и они надеялись улизнуть от дел.

Дверь распахнулась. Влетел Рольф. Глаза у него были испуганные. Язык не повиновался ему:

— Т-т-там ч-ч-черти…

Аспасия первая подскочила к нему. Она была мельче саксонцев и быстрее. Она схватила его за плечи и потрясла.

— Что там такое? Волки? Нападение? Черти?

— Черти! — закричал Рольф. — У ворот… ломятся… требуют, чтобы их впустили…

«А куда же, интересно, — подумала Аспасия, — подевался Стефан, который должен сторожить ворота?» Она схватила накидку с одной из скамеек и факел со стены. Он почти догорел, но и этого будет довольно.

Люди двинулись за ней. Герда, Мехтильда, Рольф, хотя еще трясущийся от ужаса: она заставила его вспомнить о достоинстве. Иоганн не тронулся с места. Потом он, конечно, скажет, что кто-то должен был охранять дом. Если это «потом» наступит. Двое мужчин и Герда сообразили прихватить оружие: дубину, кочергу, секач для подрезки деревьев.

Исполненные мрачной решимости, они приблизились к воротам. Ворота были основательно заперты. Стефан влез на стену, как будто собираясь оборонять ее от любого пришельца, и с изумлением смотрел вниз.

— Нет! — вопил он, когда Аспасия подходила к нему. — Без позволения… Ох, — сказал он гораздо тише. — Госпожа, я говорил этим языческим дьяволам…

«Дьяволы, — подумала Аспасия. — Конечно». Стефан был славянин, военнопленный; он бывал в ее Городе. Он знал, что имеет в виду, тогда как Рольф, бедная деревенщина, не имел о таком никакого понятия.

Она взглянула вниз. Темное лицо виднелось под темным капюшоном: темные глаза, темный нос с горбинкой, темная борода, взъерошенная от гнева. Таких людей в Саксонии не водилось.

Она как будто услышала свой собственный голос издалека.

— Впусти их, — сказала она.

— Но… — начал Стефан.

— Но, — сказал Рольф, — это же дьяволы!

— Только один, — сказала Аспасия, — и как раз его-то я знаю. — Она заговорила громче. Может быть, слишком громко. — Впустите их, говорю вам.

Их было с полдюжины. Слуги. Двое солдат. Но Аспасия видела только одного.

Им оказали гостеприимство в полном объеме: ванна, сухое платье, обильное угощение. Аспасия плохо помнила, что она делала и говорила, запомнилось только сильнейшее волнение. Что же он будет пить? Он не пьет ни вина, ни пива. Есть вода из колодца, есть коровье молоко. Может быть, сидр, если он еще не слишком крепкий…

Сидр был еще сладкий, в нем лишь чуть-чуть начала проявляться горечь. Он пил его. И снова позволил наполнить свою чашу.

Она не могла говорить с ним. Ей надо было присматривать за домом. Неважно, что Герда могла прекрасно все сделать сама. Аспасия была повсюду, следила за всем.

Кроме Исмаила.

Никто не посчитал это странным. Все боялись его.

— Ты действительно знаешь его? — спросила Мехтильда, слегка дрожа. — Кто он такой?

— Врач императрицы, — ответила Аспасия.

Девушка совсем оробела. Аспасия сурово глянула на нее, даже сама не желая этого. Мехтильда тут же справилась с собой.

— Он выглядит сущим дьяволом, — сказала она.

— Он мавр, — почти прорычала Аспасия. Она высыпала свежие булочки на блюдо и сунула его в руки Мехтильды. — Он приехал из Испании. Он спасал жизнь императрицы столько раз, что мне даже не сосчитать, и мою тоже.

Глаза Мехтильды стали совсем круглыми. Немного погодя Аспасия увидела, как она что-то рассказывает Рольфу, и оба косятся на Исмаила.

Он привык, что на него пялятся. Никто не мог удержаться от этого, где бы он ни появился. Он сидел один на конце стола, ему прислуживал его собственный слуга, не подпуская услужить других. В этом месте, среди этих людей, в чистом белоснежном одеянии и в тюрбане он выглядел неправдоподобно.

Ее место пустовало. С точки зрения местных людей, она уклонилась от своих обязанностей хозяйки. Если бы это было в Кордове или в Константинополе, где женщины и мужчины не садятся за общий стол…

Он ничего не сказал. Он ел аккуратно, со своими изящными арабскими манерами. Когда с ним заговаривали, он отвечал по-саксонски с арабским акцентом. Он ни разу не повернулся, чтобы взглянуть на нее, когда она проходила по залу, суетливо и взволнованно.

Делать было нечего. Ей пришлось сесть за стол. У нее исчез аппетит, она только выпила вина. Конечно, оно сразу ударило ей в голову. А может быть, тому виной было его присутствие. Его не должно было быть здесь. Он не мог быть здесь. Сейчас она откроет глаза, и будет утро, и все окажется сном.

Все закончили есть. Аспасия должна была остаться в зале и побеседовать с гостем, пока женщины уберут со стола и расставят все по местам. Со спутниками Исмаила все было просто: они уже нашли общие темы для разговора с мужчинами, а девушки заинтересовались солдатами, один из которых был весьма недурен собой, а другого украшали многочисленные шрамы. Он им говорил, что получил их на войне. Не на этой, последней, а на предыдущей.

Ее голос нарушил молчание. Поскольку стол убрали, Исмаил устроился так близко к огню, как только мог.

— В такую погоду, — сказал он, — и сам морской дьявол взвоет.

— Германская погода, — отвечала Аспасия, — говорят, в Англии еще хуже.

— Хуже некуда. — Он протянул свои тонкие руки к пламени, поворачивал их, согревая.

— Это императрица послала тебя?

Он не вздрогнул, не запнулся, даже не взглянул на нее.

— Она не запретила мне ехать.

— Ты ее видел?

Он кивнул:

— Она здорова. Она не нуждается во мне. Иначе бы я остался. — Он помолчал. — Ей нужно было бы только прислать за мной, и я бы сразу пришел. Я ее не оставлю.

Аспасия вся кипела. Она стиснула руки на коленях и сжала губы.

Он снова уселся на свой стул. Он выглядел великолепно невозмутимым. Блеск в его глазах был просто отсветом огня.

— Зачем ты приехал? — спросила Аспасия. Требовательно. Почти ненавидя себя за это.

— Куда еще мне было деваться?

— В Египет.

Он резко покачал головой.

— Тогда Рим. Аахен. Магдебург.

— Ни в одном из этих мест не было тебя.

Он сказал это по-арабски. Его родной язык, который они сделали языком своей любви в стране, где никто другой не знал на нем ни слова.

Она отвечала по-саксонски:

— А как же моя честь?

— Тебе хранить ее, — сказал он опять по-арабски. — Если ты отошлешь меня, я уеду.

— Если… Это ты оставил меня, — сказала она по-арабски. — Не я.

— Я думал, что смогу быть сильным. Я был глупцом.

— Да.

Он взглянул на нее. Первый раз с тех пор, как вошел в ворота. Ее бросило в жар, в холод и снова в жар.

— Если ты скажешь, чтобы я уехал, — сказал он, — я уеду.

— А если скажу, чтобы остался?

Его щеки стали темнее, чем это предусмотрела природа.

— Ее величество сказала… что бы ты ни сделала, кроме разве измены короне, это место принадлежит тебе. Она никогда не отберет его у тебя.

У Аспасии перехватило дыхание.

— Ты думаешь, мне это так важно?

— Не для твоего решения, — сказал он, — нет. Может быть, для твоего душевного равновесия.

— Там, где ты, не бывает равновесия и спокойствия.

— Тогда я уеду, — сказал Исмаил.

Она поднялась. Неожиданно она почувствовала себя совершенно разъяренной.

— Не говори этого. Этого не говори. Никогда. Ты слышишь меня?

— Я слышу, — отвечал он. — Я не оставлю тебя снова. Если только ты сама этого не захочешь.

— Значит, ты никогда не покинешь меня.

— Иншалла, — отвечал Исмаил.

24

В эту осень и зиму в душе Аспасии царила весна. Они с Исмаилом жили сначала во Фрауенвальде, а на Рождество при дворе. Феофано ничего не сказала, когда Аспасия приехала в Магдебург вместе с Исмаилом; серый мул и арабская лошадь шли рядом в привычном согласии. Аспасия сама тоже не касалась этого предмета. Молчание было достаточно красноречивым; и присутствие Исмаила в свите императрицы не вызывало вопросов.

Феофано была снова беременна. Аспасии казалось, что это ее не особенно радует. Но она надеялась и осаждала небо молитвами о ниспослании ей сына. Ее муж тоже часто молился вместе с ней. Он возвратился из Франции с массой новых идей, главной из которых было отправиться в Италию.

— Настало время, — говорил он, — поглядеть, что делается в другой части моей империи. Франки больше не придут. Мятежники сидят за крепкими решетками. На востоке защитников достаточно. Когда наступит лето, я перейду Альпы и напомню итальянцам, что у них есть император.

Германцам не нравились такие речи. Они хотели, чтобы император оставался с ними.

— Как будто, — сказала Феофано, — можно иметь всегда и императора, и империю.

Империи был нужен наследник. Наследник мог бы иметь титул одного из королевств, пока его отец правил бы другим. Оттон не стал бы поступать со своим сыном так, как поступил его отец с ним, удерживая всю власть в своих руках и не давая ничего сыну.

— А почему, — желала знать София, — я не могу быть наследником?

Во время рождественских праздников она все время была рядом с Аспасией, решив, что тетка должна всецело принадлежать ей. Ее мать смирилась с этим. Только так можно было сохранить мир, который был большой редкостью там, где находилась София.

София задала вопрос на уроке латыни, который Аспасия, как и другие уроки, по ходу дела дополняла обучением тому, как должна вести себя принцесса.

— Так почему, — настаивала София, не получив немедленного ответа, — я не могу?

— Потому, что ты принцесса, — ответила Аспасия, — а не принц.

— Какая разница? Я больше, чем некоторые мальчики, и сильнее. И красивее. Я могла бы быть королем. Я бы хорошо справилась.

Несомненно, она бы справилась. Она во всей полноте унаследовала характер своего великого деда Оттона и многое — от своей матери-византийки. Аспасия понимала, что безнадежно пытаться убедить эту царственную умницу, что тело женщины неизбежно определяет и место женщины.

— Женщина не может быть королем, — сказала она. — Так Бог устроил мир.

— Почему?

— Женщина слаба, — ответила Аспасия. — Она не может биться в сражениях, как мужчина. Она не может править, как мужчина, силой своего присутствия.

— Это все не так, — возразила София. — Мама все время правит. Она не сражается, но ей и не нужно. У нее есть солдаты для этого.

— Король должен сражаться сам.

София нахмурилась.

— Значит, король — это тот, кто просто сражается на войне?

Если этот ребенок когда-нибудь освоит искусство диалектики, с ней вообще не совладать.

— Мужчины правят, — сказала Аспасия. — Женщины им помогают. Так их создал Бог.

— Это тебе Бог сказал? — спросила София.

— Бог сказал епископам, епископы говорят нам. Мы должны поступать так, как они говорят.

— Почему?

— Потому, что иначе нас накажут.

— Боже мой, — говорила Аспасия, оказавшись, наконец, в теплой гавани постели Исмаила. — Эта девчонка ангела доведет до убийства.

— Она на редкость хорошо управляется с логикой, — заметил он.

Аспасия тяжело вздохнула.

— Да, это логика. И весьма неприятного свойства. Она не признает авторитетов, кроме себя. И все получается ужасающе правильно. Если король — это только солдат, а у женщины мозги не хуже мужских, то почему женщина не может быть королем? Женщина может, и она прекрасно это знает: они бывают правительницами в отсутствие мужа, регентшами при малолетних сыновьях и даже самовластными царицами, как было несколько раз у нас в Византии.

— Значит, ты согласна с ней?

— Не то чтобы я согласна, — ответила Аспасия. — Мне просто нечего возразить. В более совершенном мире, в более совершенном государстве она, наверное, могла бы стать правящей королевой. Но здесь народ никогда не допустит этого. Они хотят, им нужен король-мужчина.

— Вот какой у тебя довод, — сказал Исмаил. — Не логика, а необходимость.

Аспасия оперлась на локоть, сердито глядя на него.

— Надеюсь, ты не станешь отрицать, что женщины — разумные существа?

— Некоторые, — сказал он. Для сына Пророка это было самоотверженное признание.

Аспасия вовсе не склонна была проявить снисхождение:

— У большинства мужчин мозгов не больше, чем у мухи. Они просто большие. Быки.

Он поднял брови:

— В самом деле?

— Ну, не все. Большинство. А большинство женщин — идиотки. И София, окаянный ребенок, это знает. И что только мы будем с ней делать?

— Я думал, что она отправится в Гандерсхайм и станет там настоятельницей. Там ей будет где приложить свои силы. Она будет по положению равна епископу и сможет хозяйничать в собственном доме.

— Помоги Господь этому дому! — воскликнула Аспасия. Она помолчала. — Да, этого хочет ее мать. Не скажу, что я против. В Гандерсхайме не живут затворницами. Она сможет жить так, как захочет. Не знаю, правда, хорошо ли это…

— Время покажет, — сказал Исмаил.

— Думаю, надо помолиться за это, — произнесла Аспасия.

После Рождества Аспасия вернулась во Фрауенвальд. Исмаил задержался ненадолго, убедился, что с Феофано все в порядке, и тоже приехал в дом Аспасии. Во Фрауенвальде к нему уже привыкли и перестали называть дьяволом.

Когда прошла зима и весна принесла новую зелень, Рольф принялся за работу, заканчивая резьбу над дверью, Уже были вырезаны женщина на муле и пахарь с быками, и дуб, осенявший их своей тенью, и ячмень, росший у них под ногами. Теперь к их компании добавились еще двое: лошадь и всадник. Стройная, похожая на оленя, лошадь изящно изгибала шею, а всадник был горбонос и носил тюрбан. Он был вылитый Исмаил.

В преддверии лета Аспасия покинула свой дом и своих людей и отправилась служить своей императрице. Снова собирался высший совет, был заключен и скреплен печатями еще один договор: на сей раз с Лотаром, королем франков, который размышлял всю зиму и решил, что король не должен скрещивать меча с королем. Он прибыл к Оттону собственной персоной, пожертвовав своей гордостью, и предложил решение. Оттон получил Лотарингию без всяких споров. Лотар заручился поддержкой Оттона против всех и всяческих врагов Франции.

Оттона такой договор вполне устраивал. Он получал лучшую часть и знал это.

Он повел себя очень разумно. Он не стал требовать большего и был безукоризненно вежлив с королем франков. Аспасия так гордилась им, как будто сама его воспитала.

Лотар отправился восвояси, может быть, без ликования, но и без неудовольствия. Его брат Карл, из-за которого и началась война, остался у Оттона.

— Хороший конец скверной ссоры, — говорил Оттон на досуге, расположившись с императрицей и с друзьями в возрожденном городе Аахен. Феофано приехала сюда принимать ванны, как и год назад, потому что так ей было легче переносить беременность. Он был рад побыть с ней, когда наконец не было никакой угрозы вторжения.

Аспасия подумала, что они хорошо подошли друг другу. Оттон всегда был более пылким, более откровенным в проявлении своих чувств. Он испытывал к Феофано любовь или что-то очень близкое к тому.

Но Феофано не разделяла его чувства. Аспасия видела, что он ей нравится. Она получала удовольствие на супружеском ложе. Но на долю Феофано не выпало того, что было у Аспасии с Деметрием, что она снова обрела с Исмаилом. Она была императрицей для императора. Она никогда не была любимой для любимого.

Это был удачный брак. Они разделяли то, что имели. Они правили вместе. Они были согласны в большинстве случаев.

Но, к сожалению, не всегда. Это случилось, когда Аспасия была при дворе, в преддверии летней жары, в конце изнуряюще жаркого мая. Феофано избежала бы стычки, если бы не чувствовала себя так плохо. От жары портится характер. Было слишком жарко кататься верхом, слишком жарко охотиться, отвратительно жарко сидеть в душном зале, обливаясь потом в парадных одеждах, решая дела империи.

Аспасия, при поддержке Исмаила, запретила Феофано делать все это. Но Оттону деваться было некуда. Он пришел из зала еще в парадном платье и застал Феофано лежащей на кушетке. Исмаил предложил устроиться по арабскому обычаю: над кушеткой висел огромный веер, смоченный в воде и приводимый в движение слугами. Но даже так Феофано чувствовала себя нехорошо. Ее тонкая рубашка прилипала к располневшему телу. Она раздраженно оттягивала ее, вздрагивая, когда начинал шевелиться ребенок.

— Уже скоро, — успокаивала ее Аспасия.

Феофано хмурилась. Приход мужа помешал ей ответить, если она вообще собиралась это сделать.

Она была с ним приветлива. Она даже слегка улыбнулась, когда он поцеловал ее в лоб.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Все в порядке, — отвечала она нетерпеливо.

Любого другого Аспасия быстро выставила бы. Но этого гостя приходилось терпеть и надеяться, что он задержится ненадолго.

Ему хотелось поговорить о государственных делах. Он, казалось, не замечал, что Феофано отвечает односложно. Он снова был полон планами своей итальянской экспедиции.

— Осенью, — говорил он, — когда ребенок будет уже достаточно большой, чтобы путешествовать, мы поедем на юг. Я послал гонцов в Павию, Равенну и Рим. Они будут готовы встретить нас.

— Булыжниками? — спросила Феофано.

Он заморгал, потом засмеялся:

— Надеюсь, что нет. Даже в Риме. Тебе придется помочь мне окультуривать их.

— По-моему, это невозможно.

— Все возможно, когда есть ты. Германия влюблена в тебя. Италия падет к твоим ногам.

— Не знаю.

— Не сомневайся. — Он взглянул на веер, потом на свои одежды. Слуга поспешил помочь ему раздеться.

Оставшись в одной рубашке, насквозь мокрой и прилипающей к телу, он вздохнул и потянулся.

— Какая благодать. Где вы раздобыли такое чудо?

— Мастер Исмаил научил нас, — сказала Феофано. Она заворочалась, ей было неудобно лежать. Служанка подскочила с подушками. Она махнула рукой, чтобы та ушла.

Оттон запустил руку в волосы. Они уже начинали редеть; борода же, словно в возмещение, стада гуще, рыжая, почти огненного цвета. Он пригладил ее заботливо, с явной гордостью.

— Я подумал, сказал он, — что, когда мы поедем в Италию, надо бы задержаться в Бургундии. Это же по дороге. Было бы любезно навестить тамошнего короля.

Феофано сощурилась.

— Только короля?

Может быть, только казалось, что он не замечает ее настроения. Аспасия чуть не забыла, что он не глупее своей императрицы. Конечно, он был не так хитроумен, но вовсе не наивен.

Он продолжал гладить свою бороду.

— Может быть, и мою мать.

— Она предала тебя.

— Она совершила ошибку. Не думаю, что она ее повторит.

— Как ты можешь быть уверен в этом?

— Как я могу быть уверен, если сам не проверю?

Феофано закрыла глаза. Может быть, от слабости. Может быть, она хотела скрыть гневный блеск.

— Ты император. Поступай как хочешь.

— Конечно, — сказал Оттон. — Может быть, она будет нам полезна. В конце концов, она же королева Ломбардии.

— Королева, — согласилась Феофано. — Да, это прежде всего. Только потом она мать.

— Разве с тобой не так?

Дыхание ее стало свистящим, но лицо оставалось спокойным.

— Я твоя королева. Она принадлежит только себе.

— Тогда придется научить ее принадлежать мне. — Оттон взял руки Феофано. Вялые, они не вырывались, но и не отвечали на его прикосновение. — Моя дорогая, я знаю, что ты никогда не любила ее. Трудно испытывать к ней симпатию, не то что любить. Но она располагает властью, которой мы могли бы воспользоваться.

— Если она не воспользуется твоей.

— Ты в силах помешать этому.

Феофано открыла глаза.

— Ты слишком много хочешь от меня.

— Потому что я знаю, что ты это можешь.

Наступила пауза. Феофано сжала губы, потом лицо ее смягчилось.

— Если ты ошибаешься, ты можешь потерять все, за что боролся.

— Но если я прав, — сказал он, — я смогу получить больше, чем имел до сих пор. Она хранит ключ от Италии, как она хранила его для моего отца. Мы поступили неосмотрительно, изгнав ее.

— Или позволив ей давать этот ключ каждому, кто пожелает им воспользоваться. — Феофано вздохнула. — Нужда — страшный тиран.

— Только если позволить ей управлять тобой.

— Мудрый принц, — сказала Феофано, почти без насмешки.

Он поцеловал ее руки и осторожно отпустил их.

— Не мудрее, чем ты, моя госпожа. Со временем ты сама согласишься со мной. Стоило мне заговорить об этом, ты уже все поняла.

— Разве у меня есть выбор? — спросила она.

— Ты будешь довольна, — сказал он. — Когда-нибудь.

Она решила не спорить с ним.

25

Летняя жара продолжалась. Оттон, в безуспешных поисках прохлады, отправился со всем двором в долгое путешествие по северу Германии. Но там было едва ли не жарче, чем в Аахене.

Аспасия даже не могла сбежать во Фрауенвальд. У Феофано приближался срок родов, она располнела больше, чем когда-либо, чувствовала себя совершенно несчастной при такой жаре и совсем не желала подчиняться здравому смыслу. Она не желала подождать в каком-либо аббатстве или замке, пока родится ребенок. Она была императрицей. Она хотела путешествовать вместе со своим императором.

С Оттоном разговаривать тоже было без толку. Он хотел, чтобы она была рядом: он в ней нуждался. Он слушал Аспасию, слушал Исмаила, слушал все доводы, которые они приводили. Потом смотрел на Феофано и не помнил уже ни слова.

— Еще немного, — говорил он. — Ей до родов еще почти месяц. Через две недели мы остановимся. Мы тогда будем в Утрехте. Там и останемся, пока не родится ребенок.

— Эссен ближе, — заметила Аспасия.

— Эссен — прибежище на крайний случай. Утрехт — большой город, с хорошим дворцом. Когда мы прибудем туда, — сказал император, — мы задержимся так долго, сколько понадобится.

Аспасия удержала готовые сорваться с губ сердитые слова. Оттон улыбался, но за его улыбкой чувствовалась стальная непреклонность. Он слегка поклонился в седле, отпуская ее.

Когда двор находился в пути, Феофано ехала в самой середине. На сей раз у нее хотя бы хватило здравого смысла оставаться в носилках. Занавески были подняты, но не было ни малейшего ветерка, даже на этом открытом пространстве с редкими деревьями, болотистыми лугами и частыми речками.

Она полулежала, полусидела среди подушек и, по-видимому, чувствовала себя не хуже, чем обычно. У служанок был наготове бурдюк с водой и салфетки, которыми они ее обтирали. К ней все время обращались люди с различными мелкими просьбами. Она всегда была терпеливей и внимательней императора, особенно в мелочах.

Исмаил ехал за носилками, и вид у него был еще свирепей обычного. Он едва взглянул на Аспасию, когда она поравнялась с ним.

— Напрасные усилия, — сказал он.

— Я должна была хотя бы попытаться. — Аспасия взглянула на затылок Феофано. Он клонился и покачивался в такт движению носилок. — Он говорит, что остановится в Утрехте.

— Она не протянет так долго, — заметил Исмаил.

— Ты думаешь, я не знаю? — Аспасия чуть не кричала. Она поспешно закрыла рот. Потом добавила гораздо тише: — Может быть, она родит в Эссене.

Она не родила. И вид ее Аспасии совсем не нравился. Но она отказалась оставаться у монахов.

— Ты хочешь потерять ребенка? — спросила Аспасия.

Она покачала головой.

— Ничего. Это просто жара. Если бы не было так жарко, я бы чувствовала себя прекрасно.

И жара, и отеки, и горячечный румянец были лишь следствием кипения в крови от всех испытаний, которым она себя подвергала.

— Ты глупая, — сказала Аспасия. — Ты пытаешься убить себя, чтобы избавиться от еще одной дочки? А если это сын? А если он умрет?

Феофано перекрестилась, но лицо ее оставалось каменным.

— Я не потеряю этого ребенка. Я рожу его в Утрехте.

Больше она ничего не сказала. Немного погодя пришел Оттон, и она стала очаровательной, бросая Аспасии вызов каждым своим движением и взглядом. Он был просто околдован и восхищен ею, и, как бы она ни располнела, ему она казалась величественно-прекрасной.

Когда он ушел слушать пение монахов, Феофано тяжело поднялась с кресла и направилась в маленький садик. Ей было велено ходить как можно больше: это полезно для ребенка.

Монахи не ходили в гостевой дом, когда там были женщины. Слуги были частью на молитве, частью разошлись по делам. Прислушиваясь, Аспасия могла различить пение монахов, певших то поодиночке, то хором.

Феофано усердно ходила взад-вперед. Аспасия сидела на скамье, глядя на нее. Дул легкий ветерок. Погода явно обещала перемену: на горизонте собирались тучи, на западе, в стороне Утрехта, ворчал гром.

Может быть, сегодня ночью, подумала она. Может быть, завтра.

Феофано остановилась. Аспасия привстала. Феофано продолжала ходить. Аспасия медленно села. Она была настороже.

В таком состоянии она не поможет ни себе, ни, тем более, Феофано. Она глубоко вздохнула. Сдаться она не может, но надо объявить перемирие. На сегодня.

Она уже успокоилась, когда Феофано подошла к ней. Императрица с облегчением села на скамью и позволила Аспасии обтереть ей лоб и грудь давно приготовленным влажным полотенцем.

— Знаешь, что мне больше всего не нравится? — спросила она.

Она говорила как обычно. Стало быть, перемирие с обеих сторон. Аспасия окунула полотенце в таз с душистой водой и выжала.

— Нет, а что?

— Мое тщеславие. Я смотрю на себя и вижу эту бесформенную глыбу.

— Ты не тщеславна, — возразила Аспасия, — и не уродлива. Это просто другой вид красоты.

— Если это красота, то коровы — образец изящества.

— Но у них и правда красивые глаза.

Феофано неожиданно сказала:

— Говорят, что у меня коровьи глаза. — Она вздохнула. — Я буду рада, когда это кончится. Совсем кончится. Все это.

Она имела в виду супружеское ложе. Аспасия промолчала. Она никогда не считала, что ей уж очень повезло. Но быть бесплодной, не иметь надежды обрести детей — это значит еще и не бояться этого. Удовольствие одной ночи было слишком кратким для того, что могло последовать за ним: около девяти месяцев болезни, а в конце мучения, почти смерть.

Мужчина храбр, когда идет в бой. Когда женщина рожает дитя, храбрость — слишком слабое слово.

Феофано взяла Аспасию за руку.

— Я знаю, — сказала она. — Ты боишься за меня. Не надо. Со мной все в порядке; и с ребенком все будет в порядке. Вот увидишь.

Вот только поэтому, подумала Аспасия, женщины и могут это делать. Вдохновенная ложь, намеренная слепота и несокрушимое упорство.

Они покинули Эссен утром, под небом, которое даже в такую рань казалось медным. Они двигались так скоро, как только могли, пока не началась дневная жара. Феофано была исполнена решимости чувствовать себя хорошо. Аспасия только сумела отговорить ее садиться на лошадь. Некоторое время она шла пешком. Аспасия, которая сама говорила ей, что ходить пешком полезно, теперь не имела возможности спорить. К счастью, через час Феофано, наконец, позволила усадить себя в носилки.

Казалось, она даже стала выглядеть получше. Во всяком случае, не хуже.

К середине дня деревьев стало больше. Впереди был лес. Если повезет, их пристанищем на эту ночь станет небольшой замок на берегу реки, впадающей в Рейн. Аспасия не помнила названия замка и имени хозяина. Люди здесь говорили на еще более непонятном германском, чем в Саксонии. Попадалось много незнакомых слов. Говорили, что это слова из языка викингов, хотя уже лет пять нападений не было. Об этом позаботился Оттон.

Феофано сидела спокойно. Казалось, она задремала. Аспасия наблюдала за ней с возрастающим беспокойством. Она горела от жары, но казалась бледнее, чем обычно. Намного бледнее. Пальцы ее сжимались и разжимались на коленях.

Исмаил придержал лошадь возле носилок. Нагнулся, положил ладонь на выступающий живот. Ее глаза широко раскрылись. В них вовсе не было сна.

Он поднял легкое покрывало, которое она набросила на колени, — в эту жару, когда даже священники настолько оставили скромность, что ехали верхом или шли в одних рубашках или, уж совсем бесстыдно, в подштанниках, Феофано пыталась сопротивляться. Он не обратил на это внимания. Он увидел расплывающееся пятно и понял, что оно означает. Отходили воды. Ребенок вот-вот родится.

— Когда? — свирепо спросил он.

Она подняла голову, голос был еле слышен:

— Только что. В течение этого часа.

— Дура. — Он нашел взглядом Аспасию. — Иди скажи его величеству, что надо остановиться.

— Не надо, — начала Феофано.

— Тихо, — оборвал ее Исмаил.

Это ее шокировало. Она повиновалась.

Место для стоянки было совсем неподходящим, но те, кто знал дорогу, говорили, что немного дальше можно будет расположиться достаточно удобно. Оттон приказал ускорить движение. Исмаил подчинил и его.

Наконец, добрались до прогалины, достаточно просторной, чтобы установить палатку императрицы. По приказанию Исмаила большая часть свиты отправилась дальше, чтобы добраться до замка у реки и получить у его хозяина возможную помощь. Остались Оттон, стража, пара священников и несколько женщин, которые могли быть полезны.

Исмаил, как всегда в критические моменты, был спокоен. Он стал бы отрицать, что этот момент — критический. Женщины рожают каждый день.

Но не императрицы, хотела напомнить ему Аспасия. И не в палатке среди леса, когда над головой гремит гром, а вокруг мечется взволнованный император.

— Если бы я мог хоть что-то сделать, — твердил он.

— Иди отсюда, — сказал ему Исмаил с грубоватой снисходительностью. — Молись. Поспи, если сможешь. Понадобишься — позовем.

Оттону пришлось удалиться. Исмаил вошел в палатку, вполне довольный собой. Там было только несколько женщин, все толковые и умелые. Их выбрала Аспасия.

Он даже улыбнулся.

— Мне пришло в голову, — сказал он, — что могло быть много хуже. Здесь нет никаких толп суетящихся придворных. Никакой тесноты и духоты. Есть чем дышать.

Феофано засмеялась, изумив остальных.

— Так ты простишь мне мое упрямство?

— Ну нет, — ответил Исмаил. Но он не сердился на нее. Он внимательно осмотрел ее, кивнул. — Ты справишься. Слава Богу, ты не из хрупких цветочков.

— Македонская порода, — отвечала она. — Она крепкая. Приспособлена для этого.

Это было ужасно и великолепно. Каждая женщина, рожая дитя, смотрит прямо в лицо смерти.

Аспасии, которой не суждено было самой родить живого ребенка, довелось вести со смертью долгую борьбу. Солнце медленно клонилось к западу. Наступала ночь. Пришел император, он беспокоился, но его опять прогнали.

— Можно подумать, — пробормотала Аспасия, — что это его первый, а не пятый ребенок.

— Мужчины, — сказала Феофано, прежде чем очередная схватка скрутила ее, так что ей уже на хватало дыхания для разговора.

— Должен же быть какой-то способ попроще, — сказала она много позже.

Исмаил поднял голову.

— Если найдешь, не поленись рассказать нам.

Она засмеялась, у нее перехватило дыхание. Она устала и была вся мокрая. Аспасия обтерла ее. Смелая девочка. У нее всегда было легкое сердце и острый язычок, как раз тогда, когда другая бы кричала и плакала. Она не кричала. Только иногда охала, чтобы отвлечься от боли.

— Думаю, мне бы надо походить, — сказала она.

Ей помогли подняться. Ее сразу же скрутило чуть ли не вдвое, но она не захотела ни лечь, ни сесть.

— Пошли, — задыхалась она, — пошли!

Они все ходили и ходили вокруг палатки.

Время от времени гремел гром. В минуту передышки Аспасия заметила это. Порывы ветра шевелили полы палатки и иногда залетали внутрь. Служанка, которая должна была двигать веер, заснула. Аспасия растолкала ее. Она подскочила виновато и замахала с удвоенной силой.

Феофано прилегла немного отдохнуть.

— Надеюсь, — сказала она, — что я в последний раз попадаю в такое положение.

— Вот все кончится, тогда посмотрим, — сказала Аспасия.

Исмаил молчал. Он не беспокоился. Насколько видела Аспасия, все шло нормально. Но может случиться всякое. Ребенок появлялся на свет раньше времени: Бог даст, не настолько рано, чтобы не выжить.

Гром прогремел громче и ближе.

Что-то зашипело. Внезапно полил дождь: сильный, частый, теплый дождь. Он барабанил по крыше палатки. Запах дождя проникал внутрь, густой и влажный; но не сам дождь. Промасленная кожа не пропускала его.

Феофано задышала глубже. Казалось, у нее прибавилось сил. Она поднялась и снова хотела ходить.

Лил дождь. Она ходила. Над головами гремел гром. Молния слепила.

Все решат, что это знамение. Бедный Оттон, он замучен волнениями и знамениями, а наследника все нет.

Схватки стали сильнее и чаще. Аспасия подняла голову, встретив взгляд Исмаила. Уже скоро. Лицо его было сосредоточенно и бледно, насколько оно могло быть бледным. Борода растрепалась. Не думая, она потянулась пригладить ее.

Феофано вцепилась в ее руку. Удерживая. Пригибая книзу. Она стонала от напряжения.

Тонкий голосок вторил ей: детеныш отчаянно стремился появиться в мир без малейшего промедления.

Аспасия крепко схватила его, мокрого и извивающегося. И он оказался у нее в руках.

— Ну? Кто это?

Аспасия едва узнала голос, такой он был хриплый, еле вернувшийся с той стороны агонии. Она подняла извивающееся тельце, такое крошечное и стоившее так дорого.

Она засмеялась.

Исмаил тоже сверкнул белыми зубами на темном лице.

Феофано вмешалась, задыхаясь, начиная сердиться.

— Еще дочка? О Боже, еще одна благословенная дочка! Еще одна проклятая…

— Ваше величество, — сказала Аспасия, подавая ребенка ей в руки. — Бог послал вам огромное сокровище. Это сын.

Его назвали Оттоном. Может быть, это и было несколько чересчур, но у этого имени была славная история. Его отец был вне себя от радости. Королевство — в один прекрасный день это будет его королевство, если так пожелает Бог, — от края до края гремело приветственными криками. Рождение дочерей отмечалось торжественной мессой. Рождение сына было достойно всеобщего праздника.

Феофано была искренне счастлива и довольна. Благодарение Богу, ее долг был исполнен. Сын, рожденный в безумную, грозовую ночь, был крепким, хотя и небольшим. Тщедушным, как сказала его старшая сестра. София была вовсе не рада брату, который отнимал ее последние надежды на трон.

С ней надо было что-то делать. Феофано заговорила об этом после крестин Оттона, когда волна празднеств наконец начала спадать. Для безопасности его первый раз окрестили сразу же, еще в лесу Кетил, дождевой водой, среди радостно ухмыляющихся стражников. Он получил имя и официальное крещение в источнике Майнца, когда в соборе и в городе собралась чуть ли не вся Германия.

Теперь он должен был расти королем.

— А его сестра, — сказала Феофано, — будет учиться мириться с этим.

— Смириться всегда нелегко, — заметила Аспасия.

Феофано подняла бровь.

Аспасия взяла на руки маленького Оттона, который, насытившись молоком кормилицы, тут же заснул у нее на коленях. Кормилица говорила, что он любит Аспасию. Как только она брала его, он сразу переставал плакать, хотя, может быть, это было просто совпадением.

Она пригладила пушок на его голове. Он родился черненьким, но те волосы почти все уже выпали, и он был теперь лысым. Когда он подрастет, волосы у него станут светлые или рыжие. Она подумала, что глаза у него должны быть темные. Сейчас они были голубые, ясные и любопытные. Он вообще был очень живой, даже когда спал.

— Ты его обожаешь, — сказала Феофано.

Аспасия взглянула на нее.

— Я обожаю всех твоих детей.

— Этого особенно.

— Он мальчик.

— Он лучше?

— Конечно, нет, — ответила Аспасия так же резко, как это сделала бы София, будь она здесь.

— И все же, — продолжала Феофано, — ты никогда не держала других так, как держишь его.

— Никто из них не был Оттоном. — Аспасия покачала его. Она заметила, что улыбается. Она часто теперь улыбалась. Как блаженная.

— Он должен был бы быть твоим, — сказала Феофано.

— Тогда он не был бы принцем Германии. — Аспасия покачала головой. — Нет. Он принадлежит тебе. Я буду рада иногда заниматься им, если это доставит тебе удовольствие.

— Может быть, ты сделаешь больше?

Аспасия замерла.

— Что ты имеешь в виду?

— Воспитай его для меня. Научи его всему, что он должен знать.

Она говорила искренне. Или же она была гораздо более искусной лгуньей, чем могла подумать Аспасия. Аспасия встретилась с ней взглядом.

— Гожусь ли я для этого?

— Никто другой не сделает этого лучше.

Это не ответ.

— Это вопрос, — сказала Аспасия, — о грехе и раскаянии. Или об отсутствии раскаяния.

Феофано медленно вздохнула.

— Исмаил — твоя часть. — Ей было нелегко сказать это, и это ее вовсе не радовало, но это была истина, которую приходилось признать. — Твой грех — он только твой грех. Если бы он был, если бы он мог стать христианином…

— Но он не христианин.

— Нет. — Феофано сжала руки на коленях. Она медленно разгибала палец за пальцем. — Может быть, когда-нибудь… — Аспасия промолчала, не соглашаясь и не возражая.

Феофано взглянула ей в лицо.

— Учи моего сына, — сказала она.

Это был самый дорогой подарок, какой только бывает; и это было страшно. Аспасия посмотрела на младенца, спящего у нее на коленях. Его мать во младенчестве была почти такой же.

И почему только императрицы доверяли ей своих детей?

Старшая Феофано не располагала к тому, чтобы задавать ей вопросы. Младшая скажет ей, что не нужно обсуждать то, что и так понятно. Разве недостаточно, что они доверяют ей?

Аспасия сидела, покачивала младенца и улыбалась. Вот и ответ; как раз тот, который был ей так нужен.

Часть III

ИМПЕРАТРИЦА-МАТЬ

Германия, Италия, 983–984 гг.

26

Было Рождество. Всю ночь в Аахене шел снег, утром празднично засверкавший под солнцем. Казалось, сама природа радуется вместе с людьми торжественному событию: уже третий Оттон — трехлетний ребенок — восходил на престол Германии. Это был знак доверия императора, его отца, к германскому народу, свидетельство, что он любит Германию, даже если его самого дела всей империи и заставляют находиться в Риме. Там вершились сейчас судьбы мира, там возрождалась из праха забвения и запустения некогда гордая Римская империя, не забывшая былого величия.

Но в тот самый миг, когда головку ребенка увенчала корона, из Рима пришла скорбная весть: император скончался. Его унесла злая римская лихорадка. Виновница многих смертей. Ребенок, только что ставший германским королем, стал сразу же и императором, владыкою Италии и Германии.

Смерть человека — всегда горе для близких, она приносит пустоту и смятение. Но смерть монарха — это удар, от которого, кажется, содрогается земля и рушится то, что представлялось незыблемым. Честолюбивые замыслы, страх, подозрительность, недоверие выползают на свет. Их ядовитые испарения отравляют даже родство. Особенно родство. Сейчас надо было опасаться тех, в ком течет королевская кровь и кто затаил в глубине души жажду власти.

Такое уже было в Мемлебене, когда умер Оттон Великий и когда Оттон-младший, ныне скончавшийся в Риме, казался столь незначительным по сравнению со своим могущественным отцом. Сегодня смерть уравняла их, передав их души Богу, а деяния — истории. Но как не похож заснеженный Аахен на тот весенний Мемлебен, когда в часовне упал наземь, умирая, великий Оттон! Там, в Мемлебене, корону принял пусть молодой, пусть неопытный, но взрослый мужчина; здесь, в Аахене, груз императорской власти должен лечь на ребенка, которого совсем недавно отняли от материнской груди.

«Ни один трон не слаб так, как тот, который занимает дитя», — Аспасия слышала, как люди на разные лады повторяли это, пока она пробивалась через бурлящий людской хаос, воцарившийся в часовне Карла Великого. На сей раз ее миниатюрность оказалась полезной. Она проскальзывала под мышками, протискивалась в узкие просветы между телами. Несколько раз ей наступали на ноги, но не слишком больно. Хуже всего было то, что она не могла видеть за стеной голов, там ли еще Оттон, где его оставили епископы: в верхней часовне на высоком троне Карла Великого. Как бы ему не пришло в голову спускаться! Если он споткнется…

Она с трудом пробиралась вперед, как всегда упрямая, бесцеремонно толкая мешавших ей на пути. К счастью, лестница, ведущая в верхнюю часовню, была пуста. Она подобрала тяжелые, негнущиеся юбки и бросилась наверх.

Оттон был там. Ему хватило на сегодня почестей: он стоял на коленях на подушке сиденья, опершись на подлокотник, и смотрел, раскрыв рот, на шумную толпу, суетящуюся внизу. Корона, единственная из всех королевских регалий, сделанная по его мерке, съехала на лоб. Мантия перекосилась.

Аспасия с трудом перевела дыхание. Теперь, когда она убедилась, что он в безопасности, сердце, казалось, было готово выскочить у нее из груди. Собрав все силы, она сделала спокойное лицо. Она встряхнула помятыми юбками, расправила плечи, медленно взошла по последним шести ступенькам. Она не смотрела вниз. У нее закружилась бы голова, и не только от высоты.

Оттон обернулся к ней, когда она добралась до самой верхней ступеньки. Он смотрел на нее, как будто спрашивая, смеяться ему или нахмуриться.

— Посмотри, — сказал он. — Посмотри вниз. Почему они так шумят?

— Из-за тебя, — ответила Аспасия.

Он смотрел с недоумением. Она протянула к нему руки. Он мгновение колебался, потом просиял и прыгнул.

Она приготовилась к этому, иначе бы он сшиб ее с ног, и они бы вместе покатились по ступенькам. Он был некрупный ребенок, но достаточно увесистый и очень живой. Он унаследовал от матери неутомимое любопытство и большие темные глаза, но хрупкое сложение, золотисто-рыжие волосы и узкое удлиненное лицо были отцовскими. Хотя он искренне обрадовался Аспасии, он потребовал, чтобы она опустила его на пол. Она взяла его за руку, это он позволил, хотя все еще тянулся к трону и занимательному зрелищу внизу.

— Пошли, — сказала она, — пора домой.

Его лицо напряглось. Он сжал губы, чтобы удержать слово, которое, как он отлично знал, вызовет ее неудовольствие.

— Домой, — повторила она спокойно, но твердо.

Он неохотно повиновался. Она повела его вниз. Никого не было видно в часовне. Шум слегка поутих. Кто-то воспользовался этим: раздался сильный голос, приказывающий сохранять спокойствие, замолчать и выслушать ее величество.

Аспасия, как и Оттон, хотела бы задержаться и увидеть самой, как это будет, но она знала свои обязанности. Маленький Оттон, которому принадлежала теперь империя, был на ее попечении. Пока Аспасия вела его вниз по коридору, тускло освещенному факелами, шум толпы утих. Голос Феофано был слишком слаб и нежен, чтобы разноситься далеко, но глашатай сделал его хорошо слышным. Ее слушали, и слушали в почти полной тишине.

Оттон потянул Аспасию за руку. Она обнаружила, что остановилась, прислушиваясь. Глупо: отсюда она все равно не разберет слов, как бы ни старалась. Она взглянула в широко раскрытые темные глаза.

— Мой отец умер? — спросил мальчик.

Она никогда не говорила детям неправды, даже для их спокойствия. Неожиданно она почувствовала, как на глаза ее навернулись слезы. Она кивнула.

— Тогда я король, — сказал он.

Она заморгала. Иногда он просто ставил ее в тупик своим недетским пониманием.

— Да, — отвечала она. — Ты король.

Он задумался, наморщив лоб:

— Он умер, потому что я король?

У Аспасии перехватило горло.

— Нет, мой хороший. Он умер не потому, что ты сегодня стал королем. Он заболел лихорадкой там, в Италии.

— Я тоже поеду в Италию? И тоже заболею лихорадкой?

По спине ее пробежали мурашки. Она перекрестилась.

— Сейчас ты пойдешь в свою комнату, съешь пряник и расскажешь Гудрун, каково быть королем.

На мгновение ей показалось, что ей не удалось его отвлечь. Он начал было что-то говорить, но остановился и кивнул, соглашаясь. Он вел себя, как обычно, и она отвела его к няньке и пряникам.

Кроме бурно рыдавшей няньки, там был еще некто, кто пытался ее успокоить. Исмаил обернулся с плохо скрытым раздражением. Лицо его прояснилось, когда он увидел, что это она.

— Слава Богу, — сказал он, — теперь хоть прибавится немного здравого смысла.

— Ну, уж конечно, — ответила Аспасия.

Ей хотелось так же кинуться в его объятия, как это сделал Оттон. Но, даже если бы это было возможно, вряд ли такая вольность понравилась бы ему. Она остановила на няньке строгий взгляд:

— Гудрун, это что еще такое?

Гудрун сделала усилие, чтобы овладеть собой.

— Ничего, госпожа, — ответила она, стараясь говорить спокойно, хотя в конце фразы ей пришлось высморкаться. Император не был ни вождем, ни полководцем, как некогда его отец, но у него были свои достоинства. Простые люди любили его. Гудрун оплакивала его вполне искренне, чего нельзя было сказать о вельможах в часовне. Сейчас она подавила слезы и взяла Оттона на руки.

Аспасия, убедившись, что можно не беспокоиться за ребенка, послала за охранником. Он явился не сразу, не менее потрясенный горем, чем Гудрун.

— Охраняй эту дверь, — сказала ему Аспасия. — Позже я пришлю сменить тебя. Пока Смена не явится, не отходи от дверей. Ты понял?

Он кивнул. Она оставила его несколько озадаченным, но гордым непонятным поручением.

Исмаил вышел вместе с Аспасией; не спрашивая ее позволения, он принял роль ее охранника. По правде говоря, ей и не пришло бы в голову возражать. За десять лет, проведенных вместе, они стали понимать друг друга с полуслова. Он не стал тратить драгоценное время на разговоры.

Она искоса смотрела на него, когда они шли через волнующийся, полный людьми дворец. Это был совсем не тот человек, которого она когда-то увидела в Риме, в папском саду. Теперь борода его серебрилась, и в волосах под тюрбаном прибавилось седины. Складки на лице стали глубже: две длинные резкие по углам рта и одна, покороче, между бровей. Однако он все еще оставался стройным и стремительным, нервным, как его арабские кони.

— Ты думаешь, он попытается что-то предпринять? — спросил он, когда они пересекали пустынный двор.

Несколько скворцов переругивались и дрались из-за чего-то лежавшего на снегу. Аспасия присмотрелась и увидела среди мелькания крыльев и желтых клювов кусок хлеба. Как они были похожи на вельмож во дворце.

— Братец Генрих попробует, — сказала Аспасия. — Сейчас как раз тот случай, которого он ждал, как до него ждал еще его отец.

— Но он же в тюрьме, — заметил Исмаил. — Пять лет он в тюрьме, и это бессрочно. Неужели ты думаешь, что сейчас его выпустят?

Иногда она не могла понять, спорит ли Исмаил просто ради спора или действительно верит в то, что говорит. Аспасия повернулась к нему:

— Кто знает, что сделают его тюремщики? Император умер. Наследник — трехлетний ребенок. Его мать все любят, и каждый, у кого есть глаза, видит, что она, как никто, способна править страной, но можем ли мы быть уверены, что эти германцы назначат регентшей ее?

— На все Божья воля, — сказал Исмаил. — Или ты думаешь, что смерть императора наступила не только по воле Бога?

— Я не думаю, что его отравил братец Генрих, — ответила Аспасия. — Германская ненависть для этого слишком прямолинейна и неуправляема. Нет, это Рим убил моего господина Оттона.

Исмаил, нахмурясь, смотрел на скворцов:

— Если бы я был там, может быть, этого не случилось.

Она удержала готовые сорваться с языка слова.

— Ты врач моей госпожи, — сказала она.

— Да. — Его лицо не смягчилось. — Бог знает лучше. Нашей госпоже придется сейчас быть сильнее, чем когда-либо.

Аспасия кивнула. В горле опять стоял комок. Голос звучал сдавленно:

— Германцы были недовольны, что он тратит все свои силы на Италию, где в прошлом году потерпел такое ужасное поражение.

Исмаил промолчал. Эту победу одержали сарацины, мусульмане из Сицилии и Северной Африки, изгнавшие императора с юга Италии.

— Он старался для Германии, — сказала она. — Он дал им в короли своего сына. Но Италия слишком сильно его занимала. Жаль, что он не мог иметь передышку. Хотя бы на год или полгода. Сейчас это…

— Что есть, то есть. — Он плотнее завернулся в плащ, нахохлившись, как рассерженный орел. — Так мы пойдем туда, куда ты собиралась? Или ты хочешь, чтобы мы совсем замерзли?

— Я собиралась усилить охрану у комнат моего короля, — сказала она, с достоинством трогаясь с места. — И идти служить моей госпоже императрице.

— Императрице-матери, — поправил он.

— Императрице-матери, — повторила она. Заставила себя сказать это во имя истины.

Императрица-мать вышла из часовни так торжественно, как могла в этой стране только она. Ее лицо, мраморно-бледное, было похоже на маску своей неподвижностью. Срочные дела были улажены. Гонцы разосланы, заупокойная месса заказана, люди успокоены. Так это делалось в Византии: быстро, твердо и с достоинством. Империя должна чувствовать, что император у нее есть, даже если маленький и только что вступивший на престол.

Зал был приготовлен для пира, которым собирались отметить возведение на трон нового короля. Слуги начали было все убирать. Феофано остановила их.

— Мы соберемся, — сказала она, — чтобы почтить память нашего покойного господина.

Эти слова, сказанные на германском, прозвучали как приказ в зале, украшенном знаменами и хвойными ветками. Аспасия подумала, заметил ли кто-нибудь, чего стоило Феофано произнести их. Но она должна была их сказать.

— Он умер, — продолжала она. — Подтверждение придет с легатом Святого Отца, но гонец, прибежавший первым, ручался за правдивость вести. И мое сердце знает, что это правда. Давайте сядем за стол, — продолжала она, — и помянем Оттона Германского, императора Рима.

27

Император Оттон покоился вечным сном в гробнице у ворот собора Святого Петра, в далеком Риме. Император-наследник ждал в Аахене, пока государственные мужи назначат ему регента. Они никак не могли договориться. Иногда их споры доносились до детской. Исмаилу пришлось лечить пару разбитых голов, но, к счастью, до настоящего кровопролития дело не дошло.

Половина вельмож стояла за Феофано. Другая половина хотела Генриха, который давно уже не был Баварским, а был заключенным тюрьмы Утрехта за мятеж против короны. Конечно, он был мятежником и изменником, конечно, он заслуживал прозвища Сварливый, но он был отпрыском ближайшего родственника короля.

— Пять лет взаперти в одних и тех же стенах могли бы научить его не делать ошибок, — заметил Исмаил.

Их самих годы кое-чему научили: у них теперь был дом, где они могли быть вместе, если хотели, и где никто не шептался у них за спиной. Он сидел у огня так близко, как только можно, и на его коленях лежала раскрытая книга. Книгу он получил из Багдада, и в ней говорилось о последних достижениях медицины. Аспасия заглядывала через его плечо и находила на каждой новой странице что-то, чего не знала или с чем не могла согласиться.

Она поудобней обхватила его и положила подбородок на его плечо. Он рассеянно провел пальцем по ее щеке.

— Я не верю, — сказала она неожиданно, — что у кого-то хватит глупости отдать Оттона братцу Генриху. Разве только они хотят его самого в короли; так и будет, если он схватит нашего принца своими когтями.

— У германцев есть закон, — сказал он, — согласно которому регентом назначается ближайший взрослый родственник мужского пола и королевской крови. И он может поступать по своему усмотрению. Регентство императрицы — это византийский обычай, чужестранный, которому не следует особенно доверять. Это про нашу госпожу Феофано.

Аспасия куснула его за ухо.

— Кто бы толковал об иноземцах! Может, ты перестанешь рассматривать этот вопрос со всех возможных сторон?

— Не перестану.

Она уселась ему на колени, прямо на книгу. Он принял ее в свои уютные объятия, и в глазах его появился озорной блеск. Она обрадовалась этому, но все равно сказала:

— Феофано — это единственный разумный выбор. Со времени смерти великого Оттона она была императрицей не только по титулу; она знает, что и как нужно делать в его империи. Что может противопоставить этому Генрих? Происхождение, мужской пол и славу изменника.

— Для многих происхождения и пола будет достаточно, а об измене совет может и не вспоминать. Его величество выбрал неудачное время, чтобы умереть: восток, словно сухое дерево, только и дожидается искры, чтобы вспыхнуть, и юг наступает, и Италия беспокойна больше обычного. Империи нужен регент, который поведет армии на войну.

— Есть много военачальников, — возразила Аспасия, — а Феофано знает, как управлять ими.

— Ее величество, к сожалению, женщина, — сказал Исмаил.

Аспасия резко выпрямилась. Он охнул. Она больно ткнула его локтем. Она смотрела на него хмуро:

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, что все эти разговоры о женской слабости ничего не стоят. Так, сотрясение воздуха. Мужчины лгут, чтобы потешить свое тщеславие.

— Может быть, ты возьмешь меч и пойдешь воевать?

— Священники тоже не воюют, — отвечала она. — Что в том, что она женщина? Она стоит десятерых таких, как братец Генрих вместе со всем советом.

— Это верно, — согласился он. — Но мужчины тщеславны, как ты говоришь, а у христианских мужчин здравого смысла еще меньше, чем у других. Если бы они просто подчинялись природе, как и задумал Бог, без всех этих нелепых девственниц и мучеников…

Она прервала его поцелуем. Когда она отодвинулась, он скривил гримасу. Она покачала головой, сдерживая улыбку:

— Горе моей душе: я почти поверила тебе.

— Твоя душа была бы в безопасности, если бы ты приняла ислам.

Он говорил без фанатизма, но с полной уверенностью. Она смотрела на его лицо и думала, какое оно темное, с какими резкими и чуждыми чертами, и какое любимое.

— Прошло столько времени, — сказала она, — а ты мне еще не надоел. Ты только подумай, как это странно.

— Очень странно, — согласился он, — и просто невероятно. Говорят, страсть слабеет. Я говорю это молодым женщинам, которые приходят ко мне со своими большими животами и плачут, что мужчины, которые эти животы наполнили, давно безвозвратно исчезли.

— Может быть, ее именно это и убивает, — сказала Аспасия, — дети.

Она сказала это почти небрежно. Эта ее боль была теперь такой далекой, совсем забытой. У нее теперь были дети Феофано, которые требовали любви и заботы. Феофано часто говорила, что этих детей им вполне хватит на двоих.

Аспасия притянула к себе Исмаила с неожиданной силой:

— Я никогда не разлюблю тебя, — сказала она. — Даже когда доживу до ста лет, и у меня выпадут все зубы, и я стану настоящим пугалом. Ты будешь меня любить тогда? Такую старую уродину, какой я стану?

— Едва ли я буду выглядеть лучше, — заметил он, — в свои сто одиннадцать лет. — Он улыбнулся своей редкой белозубой улыбкой. — Я буду любить тебя всю жизнь. А когда мы умрем, если Бог будет милостив, мы проснемся в раю и будем радоваться вместе целую вечность.

— Радостно скандаля, — сказала она, — и изредка мирясь для разнообразия.

— И для любви, — добавил он, — мы будем ей предаваться так часто и долго, как нам захочется, и так будет всегда и без конца.

И он подтвердил свои слова опытным путем. И как всегда, она была счастлива. Когда она была способна оценивать свое счастье, она думала, что это примерно то, что обещает мусульманский рай. Попасть в него было не очень трудно, и там явно не будет скучно. Такие мысли, грешные и еретические, частенько посещали ее. Может быть, она и заслуживала вечного проклятия, но это ее не волновало.

Мусульманкой она не станет, но, несомненно, она была язычницей, и это ее мало печалило.

Государственные мужи Германии наконец завершили свой совет и назначили императрицу Феофано регентшей при малолетнем короле. Они сделали то, что должны были сделать. Феофано, не допускавшая и тени сомнения, что будет именно так, пригласила Аспасию прийти к ней вечером, после церковной службы.

Снова шел снег, дул холодный ветер, проникая во дворец через малейшие щелочки, выдувая тепло очагов и жаровен. Комната императрицы была защищена от холода драпировками на стенах, коврами на полу, грудами мехов на креслах. Сама она сидела, закутанная в меха, на лице ее не было краски, волосы были заплетены в две простые косы, и смотрела, как Аспасия входит в круг света от очага.

Аспасия почтительно поклонилась. Феофано подняла ее, поцеловала и усадила в кресло, лишь чуть ниже ее собственного. Там лежали меха, пушистые и теплые. Аспасия завернулась в них.

— Ты похожа на птицу с блестящими глазами, — сказала Феофано. Она одержала величайшую победу; сияние этой победы озаряло ее лицо даже сквозь глубокое и непреходящее горе. Она сделала знак, и маленькая служанка с льняными волосами принесла подогретое вино, дымившееся в серебряном кувшине, и чеканные серебряные стаканы.

На стакане Аспасии были изображены орлы. Она провела пальцем по контуру, осторожно, потому что стакан был горячий.

— Мне никогда не нравились германские зимы, — сказала она, — они годятся только для раскаяния.

— Годятся, — согласилась Феофано. Она медленно потягивала вино, наслаждаясь его вкусом. — Но подумай, как они проясняют голову; как приятно даже небольшое тепло, как мы радуемся, когда приходит весна. После зимних морозов жизнь кажется еще прекраснее.

Аспасия кивнула. Она все еще немного краснела от смущения, вспомнив о том тепле, которое не было весенним теплом.

Феофано смотрела на нее поверх своего стакана томным взглядом, говорившим, что она что-то задумала. Аспасия молча выдерживала ее взгляд. То, что некогда было открытой раной, превратилось в старый шрам. По-видимому, Феофано смирилась с тем, чего изменить не могла, или, по крайней мере, терпела это молча.

Теперь, когда она стала регентшей императора, ее власть была почти абсолютной, какой только может достигнуть женщина. Она может захотеть наконец расправиться со старой ревностью. Она может приказать Аспасии и даже заставить ее отдать все свое время только ее сыну.

В ней была беспощадность. Иначе она не могла бы стать императрицей. Но Аспасия все же надеялась, что в ней живет ясноглазая неугомонная девочка, которая обожала свою тетку больше всех женщин на свете.

Феофано отставила стакан и плотнее завернулась в меха. Время и рождение детей сделали ее волосы более темными; они уже не были пшенично-золотыми, но приобрели цвет дубового дерева под солнцем, не такие блестящие, но не менее красивые.

— Я решила, — сказала она, — отослать тебя.

Аспасия замерла. Сердце ее похолодело.

— Конечно. Через столько лет я должна все-таки расплатиться за мои грехи.

— Грехи тут ни при чем, — сказала Феофано. — Я говорю не об изгнании. Ты знаешь, что меня сделали регентшей при моем малолетнем сыне. Мне посоветовали, что было бы хорошо препоручить его попечению более надежного защитника, чем я сама, поскольку я вынуждена постоянно путешествовать по своим королевствам и у меня много забот по управлению ими. Я подумала, что служитель церкви может заботиться о нем, защищать его и воспитывать в христианском духе.

Ни в голосе, ни в лице Феофано не было видно ни малейшего признака того, что ей жаль отдавать свое дитя таким маленьким в руки посторонних людей. Она была императрицей: она знала, что дети, рожденные ею, не являются только ее собственностью, и она должна их растить на благо империи. Аспасия, у которой не было необходимости в такой железной воле, вся внутренне сжалась. Но ее ум был ясен, как всегда:

— Ты отправляешь меня вместе с ним?

— Тебя, — отвечала Феофано, — и мастера Исмаила.

Едва ли она не заметила, как просияло лицо Аспасии. Но она предпочла не обратить на это внимания.

Аспасия смолчать не могла:

— Разумно ли это, моя госпожа? Если мы оба уедем, кто окажет тебе помощь при болезни?

— Я буду просить Господа сохранить меня в добром здравии, — ответила Феофано.

Аспасия хотела было возразить, но не решилась. Немного погодя она спросила:

— Кого же ты выбрала попечителем его величества?

— Архиепископ Виллигий охотно взял бы это на себя, — ответила Феофано, — но он мне нужен здесь. Совет предлагает Варена Кельнского.

Аспасия подумала, что ей известно об этом человеке. Что ж! Выбор был приемлемый. Он был моложе многих; неплохо, по здешним меркам, образован; с его именем не связывалось никаких скандалов. Кельн находился на западе Германии, подальше от восточных смут.

— Я уверена, — сказала Феофано, — что его преосвященство будет исполнять свой долг с необходимым усердием. Но я хочу, чтобы мое дитя знало о мире больше, чем знают здесь, на западе. Кто лучше, чем ты, научит его? Мастер Исмаил будет заботиться о его теле, а ты позаботишься о воспитании его ума и сердца.

Душа, таким образом, доставалась архиепископу Варену; это немало. Аспасия не стала размышлять:

— Ты не хочешь оставить Исмаила у себя?

Феофано решительно покачала головой.

— Оттон должен вырасти мужчиной. Я должна сделать все, что в моих силах, чтобы быть уверенной в этом.

Аспасия едва ли могла спорить с такой логикой. Она склонила голову:

— Я сделаю все, что прикажет моя императрица.

— Только для императрицы?

Аспасия взглянула на нее. На мгновение перед ней предстала та, прежняя Феофано, еще не женщина, уже не ребенок.

— И для тебя, — сказала Аспасия, — ты же прекрасно знаешь это. И для нашего Оттона. Я буду беречь его для тебя.

— С Богом, — сказала Феофано.

28

Сам дьявол помог ему вырваться на свободу!

Генрих Сварливый сбежал из тюрьмы. Он собрал армию и двигался на Аахен. Большинство членов совета, выступавших против Феофано, отправились ему навстречу.

Брожение в Аахене было теперь еще сильнее, чем когда пришло известие о смерти императора. У Феофано не было времени на размышления, она едва успевала есть и спать. И то лишь потому, что ее заставляла Аспасия.

— Кельн, — говорила она. — Больше, чем когда-либо, нам нужен Кельн, его стены и его войско. Мы отправимся туда вместе. Затем, когда Оттон будет в безопасности, я оставлю его на тебя и архиепископа Варена и отправлюсь на юг. — Она вздернула подбородок. — Нам нужна императрица Аделаида. У нее в руках Италия и все силы, которые она должна дать.

И вся ненависть, которую она питала к жене своего сына. Благодаря усилиям второго Оттона они примирились. Затем он дал матери регентство над Италией, то есть положение и власть, обеспечившие ее верность престолу.

Теперь Феофано придется подвергнуть эту верность проверке на прочность во имя своего сына, как бы ни обидно было просить. Она понимала, что положение обязывает; спорить бесполезно.

Аспасия кивнула.

— И все же, — сказала она, — разумно ли это? Если ты сейчас покинешь Германию, ты оставишь свое место свободным для любого, кто пожелает его занять.

— Неужели разумнее посылать гонца? — неожиданно резко ответила Феофано. — Есть вещи, которые могу сказать только я, сделки, которые могу заключить только я. И я должна быть уверена, что Италия на нашей стороне.

Их взгляды встретились. Обе они помнили, как некогда Аделаида выступала в пользу Генриха.

— Но теперь, — сказала Феофано. — Бог не допустит этого. Это было до того, как у ее сына появился наследник. До того, как мы предложили ей долю в управлении империей.

— Ты это сделаешь?

— Я сделаю все, что должна.

— Тогда возьми с собой Оттона, — сказала Аспасия.

— И потерять Германию? — Феофано закрыла глаза. Ее лицо было усталым и без выражения. Она постарела, подумала Аспасия. Смерть мужа унесла остатки ее юности. Она была еще красива, но это не была красота молодости, мягкая и плавная. Горе, заботы, власть иссушили ее.

Она ненадолго прикрыла лицо руками. Открыла глаза.

— Оттон должен быть в Германии, — сказала она, — он ее законный король. Ты будешь оберегать его. И я, пока мы не доберемся до Кельна.

Если Феофано принимала решение, ничто не могло заставить ее изменить его. Аспасия теряла свое влияние, или Феофано выросла слишком умной, чтобы поддаваться на византийские хитрости. Они ехали в Кельн среди войска, под охраной днем и ночью, и Феофано все еще склонялась к тому, чтобы оставить своего сына и ехать в Павию. Неважно, что он в опасности. Неважно, что альпийские перевалы в глубоком снегу. Она должна ехать. И больше говорить не о чем.

Аспасия успела привыкнуть к германской дикости: густые леса. Древнеримские дороги, реки, города, окруженные участками расчищенной земли. Германия не была темной страной, особенно зимой, когда даже ночью было светло от снега. Кельн с его высокими стенами, построенный на отмели широкой сонной реки, показался ей темным и зловонным, как собачья конура; или как тюрьма.

Впервые она поняла людей, которые ужасались при одной мысли жить в городе… Она завидовала Феофано, которая задержалась всего на несколько дней, потом села на коня, в мужских штанах под юбками, — передвигаться в носилках было бы слишком медленно — и отправилась в Павию. Над теми, кто остался, город сомкнул свои зимние, убийственно холодные объятия, лишенные благодатного снега.

Оттон, слава Богу, был здоров, хотя он не всегда был таким бодрым, как хотелось бы Аспасии. Он не слишком скучал по матери. Ему больше не хватало сестер. Они были в Кведлинбурге под присмотром аббатисы Матильды.

Аделаида и младшая Матильда были еще слишком малы, чтобы возражать, но София часто высказывала свое недовольство. Ее отец частенько говорил, смеясь, что она должна была бы родиться мальчиком. Она тоже так думала, но ей еще предстояло понять, в своем восьмилетнем возрасте, почему ее малолетний брат стал королем, а не она, которая была старше, сильнее и умнее.

Феофано уже давно решила, что отправит Софию в монастырь. На западе не все обитательницы монастыря становились монахинями. Некоторые становились канонисами, что обязывало к целомудрию и послушанию, но не к бедности; канониса могла жить в стенах монастыря, но была вольна отправиться в путешествие с собственными слугами, иметь собственное хозяйство и все, что необходимо для жизни в миру. Едва ли это святая жизнь, но для принцессы вполне подходящая. Аспасия иногда думала, что это подошло бы и ей, если бы у нее не было Исмаила.

Она скоро привыкла совершать прогулки по городской стене. Здесь она могла подышать свежим воздухом и не боялась выпустить из рук Оттона. Архиепископ Варен был с ней безукоризненно вежлив, но она чувствовала, что он считает ее дурочкой.

— Наседкой, — уточнил Исмаил, что привело ее в бешенство.

— Но кто-то здесь находится только потому, что здесь его величество, разве не так? — ощетинилась она.

Его величество, закутанный в меха так, что походил на медвежонка, сидел на руках у няньки, уговаривая ее идти быстрее. Один из охранников, засмеявшись, посадил его на свои широкие плечи, чем привел его в полный восторг.

Аспасия почувствовала, как ее гримаса превратилась в улыбку. Исмаил, пожалуй, так бы уже не смог. Она видела лишь кончик его носа, покрасневшего от ветра, и немного бороды. Остальное скрывалось в широком черном шерстяном плаще на медвежьем меху.

— Тебе бы лучше пойти домой, — сказала она, — он здесь в безопасности. И мы не будем гулять долго.

Медвежья шкура прорычала что-то, как живая. Она рассмеялась, сама себе удивляясь. Как давно она не смеялась…

Оттон ехал на охраннике, как на коне, подражая всадникам, которых он видел.

— Когда все это кончится, — сказала Аспасия, — надо будет собрать группу его ровесников. Дети лучше развиваются, когда у них есть компания; а королю нужно иметь друзей детства, которым он мог бы доверять.

— Ты надеешься, что это когда-нибудь кончится? — Исмаил остановился на углу стены, где башня прикрывала от ветра и солнце пригревало хоть немного. Отсюда была видна река, широкая, черная, окаймленная льдом, поля, выметенные ветром, и опушка леса.

Аспасия встала рядом с ним. Она не могла сделать того, что ей хотелось: проскользнуть под плащ и прижаться к нему, грея его всем своим телом. Это будет потом, когда-нибудь. Здесь не было ни одного укромного места, на каждом углу стояли солдаты, и, куда ни глянь, всюду были люди епископа.

— Все кончается, — сказала она. — Даже германская зима.

— Конечно, но что же мы тогда увидим?

Наверное, такое мрачное настроение было у него от холода. А может быть, он хотел ее. Как всякая женщина, она была склонна преувеличивать свою роль в его настроении.

Оттон подъехал к ней на своем ухмыляющемся «коне». Он спрыгнул ей на руки, но не потребовал, чтобы его немедленно опустили на землю. Щеки его горели, глаза блестели.

— Смотри! — сказал он. — Вон там всадники. И у меня будет конь. Отрик так сказал.

Аспасия улыбнулась и сказала что-то незначащее, прежде чем ее словно ударило. Она обернулась, держа его на руках. Действительно, всадники выезжали из леса и растекались по открытому пространству. Солнце, вдруг ставшее ярким, сверкало на шлемах и копьях. Ветер раздувал пестрые флаги. Выше всех реяли дракон франков и имперский орел.

На какое-то безумное мгновение она подумала, что Феофано, уехавшая лишь две недели назад, уже вернулась и привела с собой всю Италию. Но под знаменами не было женщины. Даже в латах и шлеме она узнала этого человека. Это был Генрих Сварливый.

Аспасия не понимала, почему все так потрясены. Конечно, Генрих должен был явиться сюда. У Генриха было немало свойств, не имевших ничего общего с доблестью, но глупым он не был. Он понимал то, что было совершенно очевидно. Это была Германия, власти над которой он так хотел. Оттон был в Кельне, а его мать бежала в Италию. Оттон был законным королем германцев, символом Германии. У кого Оттон, у того и империя.

Аспасия слышала истории про осады городов, читала о них. Но никогда не думала, что ей придется самой оказаться в осажденном городе. До голода было еще далеко, и со времени приезда они ни разу не выходили за городские стены, но глядеть с крепостной стены и видеть армию, расположившуюся кругом и подготавливающую метательные машины и тараны, — это было совсем другое дело.

Осаждающие начали с того, что герольд громким голосом прочитал требования Генриха. Они были достаточно просты. В городе находились имперские регалии и ребенок, которому они принадлежали. Генрих — они называли его герцогом Генрихом, как будто Бавария все еще находилась в его власти — желает получить их. Если их передадут ему немедленно, он оставит город в покое. Если нет, он разгромит его.

Кельн не ответил. Архиепископ Варен служил мессу в соборе. Император в детской засыпал в своей теплой постельке под мерное чтение Исмаила. Как и его давно умершая сестра, он любил звучание арабского языка; он успокаивал его, когда не помогало ничто другое.

Войско Генриха начало осаду. Наладили метательные машины, и утром камни полетели в городскую стену. На стенах стояли лучники, но стрелять им было не во что: лагерь был далеко, а осадные машины закрыты щитами. Аспасия порадовалась, что у осаждающих не было греческого огня.

Жизнь в городе шла почти так же, как и всегда. Через день-два все привыкли к грохоту камней. Оттон не гулял больше по городской стене, он был слишком ценной мишенью, но и в городе было достаточно мест для игр, а его присутствие, казалось, ободряло людей.

Он был в хорошем настроении. Аспасия понимала, что им остается только ждать и молить Бога, чтобы поскорее вернулась Феофано.

Ей опять стала сниться та страшная ночь и Деметрий: снова она лежала, не в силах пошевелиться, снова в ее комнату врывались враги и она слышала ужасное пение топора. Она просыпалась в холодном поту и думала, почему вернулись эти сны, казалось, давно изгнанные из ее памяти.

И сегодня она проснулась от ужаса. Оттон вертелся во сне с тем же избытком энергии, какой он обнаруживал, бодрствуя. Гудрун тихонько посапывала. Исмаил был совсем рядом, только пройти коридор. Их присутствие возвращало ей спокойствие, насколько это было возможно.

Уже пять ночей. Она лежала, прижав кулачки к груди и пытаясь успокоить дыхание. В глазах у нее мутилось: перед сном она выпила вина в надежде отогнать кошмарные видения.

Она тихонько поднялась. Гудрун не пошевелилась. Оттон раскинулся на оставленном ею теплом местечке. Она надела платье, зажгла от лампы тонкую свечку и выскользнула в коридор.

Никто не шевельнулся. У дверей не было стражи, ни один сонный монах не брел на ночную службу.

У Исмаила была отдельная комнатушка. В христианском городе никто не пожелал разделять кров с неверным, а у прислуги было отдельное помещение внизу.

Его случайный товарищ, пестрый кот, вроде бы принадлежавший архиепископу, свернулся возле его груди. Когда она вошла, он приоткрыл сонный глаз и замурлыкал.

На постели как раз оставалось место для Аспасии. Она пристроилась за его спиной, вдыхая его запах. Кот поднялся, прошел по краешку кровати и улегся в изголовье. Его мурлыканье отдавалось у нее в голове.

Исмаил не пошевелился, не насторожился, но она знала, что он проснулся. Она скользнула туда, где было теплее всего. От ее прикосновения он окончательно пришел в себя.

Его голос был не громче кошачьего мурлыканья.

— Не надо тебе приходить сюда.

— Я знаю. — Она почувствовала, что щеки у нее холодные. Мокрые, Когда же потекли слезы?

Он повернулся в кольце ее рук. Он по-прежнему хмурился, но голос его прозвучал мягче:

— Опять сны? — спросил он.

Она кивнула.

Он вытер ее щеки краем простыни и нежно поцеловал ее.

— Я думала, у меня больше смелости, — пожаловалась она, — или здравого смысла. Нам ведь не угрожает опасность. Кельн — сильная крепость, и провизии хватит на год осады. Поэтому императрица и выбрала его. Она вернется сюда задолго до конца года, приведет с собой армию империи и загонит этого пса назад в его конуру.

— Сердце редко бывает разумным, — сказал Исмаил. Он откинул волосы с ее лица. — Мой господин архиепископ вряд ли будет рад обнаружить тебя здесь.

Даже теперь Аспасия улыбнулась, услышав это.

— В самом деле? — Она придвинулась ближе, прижалась к нему. Тело у него было худое, жилистое и горячее, как печка. Она положила ладони на его плечи, где кожа была гладкой, как у ребенка, и нежно укусила его за шею.

Они предавались любви сначала словно во сне, но постепенно все более пылко. Сознание Аспасии было захвачено этим лишь наполовину. Другая его половина пыталась отринуть от себя всякие мысли, но металась от Оттона к Деметрию, к архиепископу, к лагерю за городскими стенами, потом снова в город, во дворец, в крошечную холодную комнатушку, где в изголовье постели спал кот.

Дыхание Исмаила прервалось, тело напряглось. Она удерживала его в себе, обхватив ногами его талию, так долго, как могла. Как будто он был ее талисманом; как будто он мог охранить ее от тьмы, страха и свистящего звука топора.

После этого они часто проводили ночи вместе. Аспасия приходила к нему, когда все успокаивалось, и уходила раньше, чем колокол звонил к заутрене. Страшные сны оставили ее.

На десятую ночь осады у нее было почти легко на сердце. Она спала так крепко, как не спала уже давно, без всяких сновидений.

Ее разбудил кот, замурлыкав возле самой щеки. Тусклый сероватый свет проникал в комнату. От неожиданности она села.

— Доброе утро, моя госпожа, — сказал Генрих Баварский.

Он был в доспехах, шлем держал под мышкой. За годы заключения он исхудал, волосы его поредели; словно d возмещение, он отрастил внушительную бороду. Она была рыжая, как и у его двоюродного брата императора, а волосы были все еще цвета соломы. Он широко улыбался. Вне всякого сомнения, он чувствовал себя победителем.

Аспасия, сохраняя достоинство, прикрыла одеялом обнаженную грудь. Исмаил казался крепко спящим. Она не двинулась, чтобы не разбудить его.

— Доброе утро, — отвечала она, — мой господин. Как ты взял город?

— Без кровопролития. — Он шагнул в комнату. Архиепископ Варен выглядывал из-за его плеча. Сзади были и другие.

Аспасия приветливо улыбнулась всем.

— Ах, — сказала она, — я понимаю. Измена.

— Или преданность. — Генрих протянул ей руку.

Она не заметила ее, поднялась сама, закутавшись в одеяло. Конечно, она выглядела ужасно, с растрепанными волосами и заспанным лицом — стареющая развратница, у которой не хватало здравого смысла, чтобы чувствовать опасность. Она перебросила край одеяла через плечо и гордо подняла голову:

— Я полагаю, вы пришли за его величеством.

— Мудрая женщина, — сказал Генрих. Но за насмешкой чувствовалось искреннее восхищение.

На сей раз она позволила взять себя за руку. Она наблюдала, как он пытается притянуть ее к себе.

— На твоем месте, — сказал Исмаил мягко, — я не стал бы делать этого.

Она быстро обернулась. Он лежал на боку, опираясь на локоть. В глазах его не было и следа сна.

Аспасия зажмурилась. Он был вполовину меньше саксонца, без одежды и без оружия. Боже милосердный, взмолилась она, пусть не будет драки.

Генрих засмеялся, но руку Аспасии выпустил.

— Не соизволит ли ваше высочество проводить нас к его величеству?

Она могла бы отказаться. Очень просто. Пусть сам ищет дорогу через коридор, пусть сам уговаривает испуганного и упрямого юного императора.

Но у нее была своя гордость, и она любила своего принца. Он будет в ужасе, если проснется среди незнакомых лиц, громких голосов, вооруженных мужчин.

Она проскользнула между мятежником и епископом в коридор, полный вооруженных людей. Они вытаращили на нее глаза. Епископ пробормотал вслед что-то, похожее на проклятие.

К счастью, они не ворвались в комнату Оттона. Гудрун все еще спала. Оттон в одной рубашке играл на полу со своей армией деревянных рыцарей. Он серьезно приветствовал Аспасию.

— Там в коридоре люди, — сказал он, — они собираются сражаться?

— Не сейчас, — ответила она.

Она потратила некоторое время на то, чтобы одеться, привести в порядок волосы и сделать то же самое с Оттоном.

— Там твой дядя Генрих. Он хочет видеть тебя.

Оттон нахмурился. Он знал все о братце Генрихе.

— Он увезет меня отсюда?

Только ребенок может высказаться так ясно. Аспасия проглотила комок в горле.

— Не знаю. Думаю, что да.

— Я не хочу ехать, — сказал он.

— Не всегда удается делать только то, что хочется.

Аспасия взяла его за руку. Он не пытался вырваться. Если понадобится, он будет скандалить, ясно говорило его лицо, но сначала он поглядит, что делается.

Ему всегда нравились мужчины в доспехах. Генрих слегка пугал его, но он только выпрямился, встретившись своими темными глазами с его голубыми, и поднял голову, как подобает королю. Генрих был несколько обескуражен. Он попытался быть сердечным, потрепать кудри, которые так тщательно причесала Аспасия. Оттон не шарахнулся и не нахмурился, но глядел неприветливо.

Рука Генриха опустилась.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Значит, это и есть его королевское величество. Достойный маленький мужчина.

Аспасия засмеялась бы, если бы осмелилась. Людям Генриха было так же неловко, как и их господину. Все переминались с ноги на ногу, звеня оружием.

Генрих присел на корточки и улыбнулся ребенку самой обаятельной из своих улыбок.

— Ты бы не хотел прокатиться со мной?

— На коне? — спросил Оттон.

— На боевом коне.

Оттон задумался.

— Мне можно будет держать повод?

Кто-то засмеялся. Генрих ухмыльнулся:

— Ты, значит, всадник?

— Я ездил здесь верхом, — сказал Оттон, — на лошади мастера Исмаила. Он разрешал мне держать повод. Его лошадь лучше твоей. Она вообще лучше всех.

— Несомненно, — усмехнулся Генрих. Он поднялся, хрустя кожей и кольчугой. Мотнул головой в сторону одного из солдат: — Марбод. Пригляди за ним.

Аспасия встала между ребенком и солдатом:

— Я присмотрю за ним. Идите, занимайтесь своими делами. Мы будем готовы через час.

— Через полчаса, — сказал Генрих.

— Через час.

Она повела Оттона перед собой. Люди Генриха расступились, давая им пройти. Один из них пошел следом. Она не обратила на него внимания.

Она собиралась целый час, хотя легко могла бы уложиться и в пятнадцать минут. Она приказала потрясенной, дрожащей Гудрун укладывать вещи, послала приготовить завтрак. Оттон не хотел есть, она заставила его проглотить несколько кусков. Его обуревало волнение.

— Я поеду на коне, — твердил он. — Сам.

— Не сам, — сказала она, но он не слушал. Она сжала губы; горло у нее перехватило. Она думала об измене. Только чудо помешает ей плюнуть в лицо его преосвященству архиепископу.

Исмаил пришел вслед за слугой, который принес завтрак, одетый, в тюрбане и чересчур спокойный. Он сел за стол, но не ел, слушая со всем возможным терпением болтовню Оттона.

Аспасия внимательно приглядывалась к нему. Бог знает, что могли наговорить ему эти головорезы. Похоже, что его никто пальцем не тронул. Она полагала, что никто и не попытался бы.

Странно. Случилось самое худшее, что она могла себе вообразить. Оттон предан, Генрих в городе, чуть не вся армия знает, кто любовник Аспасии. А она чувствовала облегчение. Свободу.

Солнце уже поднялось и светило в узкое окно, когда Аспасия послала за захватчиком. Он пришел, и это ее позабавило. Византиец никогда бы не дал ей такого преимущества.

— Мы готовы ехать, — сказала она, — куда ты пожелаешь.

— Значит, готовы, — ухмыльнулся Генрих. Он явно забавлялся еще больше, чем она. Он подозвал Гудрун. — Иди сюда, бери мальчика. Это все его вещи?

— Не все, господин, — отвечала Гудрун. — Только эти и эти. Остальное госпожи Аспасии.

— Возьми это, — приказал Генрих солдату, пришедшему вместе с ним.

Он взял то, на что указала Гудрун. Аспасия подавила вздох. Значит, ей самой придется нести свои вещи.

Гудрун вывела Оттона впереди Генриха и солдат с вещами. Аспасия взяла самый легкий из своих тюков.

— Не надо беспокоиться, моя госпожа, — сказал Генрих. Теперь он уже откровенно смеялся.

Аспасия повернулась к нему:

— Тогда пришли человека помочь мне.

— Не надо, — повторил Генрих. — Его величество согласился покинуть тебя на некоторое время. — Он перевел взгляд с нее на Исмаила, покачал головой. — Признаюсь, нелегко было уговорить его. Мне пришлось пообещать, что ты будешь хорошо себя вести.

Аспасия выкинула его слова из головы:

— Оставь эти разговоры. Я еду с его величеством.

— Не едешь, — сказал Генрих со стальной непреклонностью.

— Конечно, еду. Я нужна ему.

— У него есть нянька. У меня есть учителя, которые ждут его, родственницы, с которыми он будет рад познакомиться. Хорошие женщины, — подчеркнул Генрих. — Достойные женщины. Которые могут учить не только словами, но и собственным примером.

Аспасия оставалась холодна. Это лучше, подумала она отстраненно, чем жар безумного гнева.

— Ты должна признать, — продолжал Генрих, — что я милосерден. Я не брошу тебя в тюрьму. И я не поступлю с твоим любовником так, как велит закон поступать с неверными, осмелившимися вступить в связь с христианкой, да еще с царевной. Когда мы уедем достаточно далеко, вы тоже сможете ехать куда захотите. Даже к своей императрице, если угодно. Я не сделал здесь Ничего такого, что я хотел бы скрыть.

Он проявил просто пугающий здравый смысл. У него был Оттон, а вместе с ним — регентство. Феофано придется смириться с этим; он был уверен в победе. И ее родственница будет у него в долгу. Он мог бы опозорить Аспасию, кастрировать или убить ее любовника, или бросить их в тюрьму так же надолго и так же без надежды на освобождение, как бросили самого Генриха за измену, что едва ли больший грех, чем грех Аспасии.

Можно попытаться убить его, подумала она, но это вряд ли удастся, а Исмаил наверняка будет убит.

Глядя в бледное, изможденное заключением лицо Генриха, она вдруг поняла, что он боится ее. Яд в кубке, кинжал в спину — он прекрасно знал, чего можно ждать от царственной византийки. Но он не решился покончить с ней. Она занимала слишком высокое положение.

Оттон уехал, его увезли. Она даже не попрощалась с ним. Если бы она не была так безумно разъярена, она не смогла бы удержать слезы.

Она встретилась взглядом с человеком, который его отнял. Она выдержала этот взгляд. Она заставила его опустить глаза. Она наклонила голову самым царственным движением.

— Ты можешь идти, — сказала она.

29

Архиепископ Варен был так же рад отделаться от Аспасии, как она — освободиться от него. Он мог бы оказаться достаточно мстителен, чтобы выбросить ее на снег обнаженной, как он обнаружил ее, а заодно и ее любовника; но приказ Генриха и его собственная осторожность заставили его дать ей приличествующее сопровождение. Ей позволили взять с собой все, что ей принадлежало. Вместе с имуществом Исмаила, с мулами и лошадьми, со слугами, они составили внушительный караван.

Сопровождающие получили указание проводить ее по дороге в Италию. Она не должна была отклоняться с нее ни на восток, куда уехал Генрих с украденным императором, ни на запад, где франкские вельможи могли задумать сами разыграть императорскую карту. Она везла послание Генриха к Феофано и была полна решимости доставить его по назначению.

Архиепископ не был столь любезен, чтобы проститься с ней. Он только раз разговаривал с ней после того, как Генрих увез Оттона; он пригласил ее в свой кабинет после утренней мессы, на которой она присутствовала без всяких препятствий. Молодой священник дал ей отпущение грехов, не зная, по-видимому, кто она и что натворила. Она надеялась, что он не слишком дорого заплатит за свое незнание.

Его преосвященство явно был намерен сыграть роль исповедника. То, что у нее был свой духовник, по крайней мере, до тех пор, пока он не уехал с Оттоном, не имело значения для духовного лица столь высокого ранга. Он приветствовал ее весьма самоуверенно и предложил ей стул, стоявший перед его рабочим столом. Он не предложил вина, такая любезность, видимо, была выше его сил.

Он сложил руки на столе. На них были красивые перчатки из кожи козленка, белые, расшитые золотом и аметистами; аметист в его кольце сиял глубоким чистым пурпуром.

— Я надеюсь, — сказал он, — что ты осознаешь свой грех и должным образом раскаиваешься.

— У меня есть свои грехи, — согласилась она.

— Тело — непростой слуга. Часто оно порывается стать хозяином духа. Каждый добрый христианин должен стремиться управлять им; и освободить его от плотских искушений.

— Следует восхищаться святыми, — ответила она, — и особенно девственными мученицами.

Он пристально взглянул на нее, словно почувствовав ее иронию. У нее было десять лет, чтобы приготовиться к этому, чтобы устоять перед реальностью своей вины. Она старалась сохранить спокойствие на лице, не поднимала глаз, как истинно кающаяся.

Он подвинулся на своем кресле. Оно заскрипело. Он был не очень высок ростом, но весьма дороден: большой, цветущий, рыжеволосый германец. Как большинство князей этой варварской церкви, он был не только духовным, но и светским владыкой. Он участвовал в заседаниях королевского совета, имел в своем правлении земли и людей, даже ходил на войну.

Но ею он управлять не будет, это пустые попытки. Она взглянула на свои сплетенные пальцы. Суставы побелели. Она осторожно разжала их.

— Ты, несомненно, понимаешь, — продолжал он, — какая опасность угрожает твоей душе. Достаточно и обычного плотского греха. А уж грех с низким магометанином…

— Мусульманином, — поправила она негромко, но ясно.

Он помолчал.

— Почитателем фальшивого пророка Махунда…

— Они не почитают никого, кроме Бога, — сказала она.

Она услышала его свистящее дыхание. Бросив беглый взгляд, увидела, что его красное лицо стало еще краснее. Но он еще владел собой:

— Христианке не подобает вступать в связь с слугой ложного бога.

— Не так ли говорил святой Елене ее исповедник, когда она стала женой языческого императора?

— Святая Елена, — возразил он, — жила со своим мужем в целомудрии, как брат и сестра.

— И от этого у нее родился сын.

Архиепископ Варен прямо взвился:

— Ты добьешься обвинения в ереси, кроме обвинения в прелюбодеянии?

Ее глаза вспыхнули. Она знала, что должна бы испугаться. Она испугается позже. А сейчас она была в ярости:

— Я не ищу оправдания тому, что совершила. С самого начала я была ему женой, и он был мне верен, так же, как я ему. Наш грех только в том, что наш союз не получил благословения священника. Во всех других отношениях он так же священен, как узы любого христианского брака.

— С неверным это невозможно.

— А почему я не могу надеяться, что в один прекрасный день он откроется для истины? — Когда-то она правда так думала. Но этому человеку не нужно знать, как давно она перестала надеяться, а потом и желать, чтобы Исмаил стал чем-то другим, чем он был. — Разве не на это надеялись Елена, и Радегунда, и другие женщины, вступавшие в брак с неверными?

На это ему было нечего возразить. Он предпочел угрожающе нависнуть над ней и прогреметь:

— Ты раскаиваешься? Ты оставишь его?

— Нет, — отвечала она.

Его словно отбросило.

Она поднялась. Она была много меньше его ростом, но она знала, как стоять и как держать голову. Она надеялась, что он помнит, как она так же встала лицом к лицу с его драгоценным герцогом и заставила его уходить и приходить по ее велению.

— Таким образом, — сказала она, — возражение только в том, что он мусульманин.

— Ты грешила с ним в нарушение священных обетов.

— Да, — сказала она, — я грешила. — Она помолчала. Она изогнула бровь. — Я с печалью узнала о кончине фрау Гедвиги и о прискорбной потере ребенка. Но Господь милостив. Хотя это большая утрата для любого мужчины, Бог, если захочет, может послать ему другую подругу. Так и я обрела себе друга, после того как потеряла мужа, которого любила всем сердцем.

Лицо архиепископа из алого стало малиновым, а потом приобрело оттенок царственного пурпура.

Аспасия любезно улыбнулась и удалилась.

Язвительная улыбка блуждала на ее губах, когда она выезжала из Кельна. Архиепископ Варен получил урок — не суди там, где можно осудить тебя самого.

Исмаил был потрясен, когда она рассказала ему.

— Он мог приказать убить тебя, — сказал он.

Кто угодно, но не архиепископ Варен. Он слишком заботился о своей шкуре. Если он решил снова изображать преданного слугу императрицы, он, конечно, не хотел, чтобы его привлекли к ответственности за смерть ее родственницы. Как бы она его ни дразнила.

Она добилась своей цели: он отпустил ее гораздо раньше, чем приказывал Генрих. Уже на другой день после отъезда мятежника она покинула Кельн.

Они сразу попали в безжалостные объятия германской зимы. О переходе через горы было страшно и помыслить. Но придется их преодолеть. Феофано должна узнать, что ее предали и что Аспасия обманула ее надежды. Аспасия беспрекословно примет любое наказание, хотя, видит Бог, она не могла предотвратить похищения.

Ей недоставало Оттона. Она так привыкла к его присутствию, к потоку вопросов, даже к шуму и капризам. Освобождение от обязанностей угнетало ее. Сердце ныло: он даже не оглянулся, он так хотел проехаться на боевом коне.

Она вернет его. Она поклялась себе, быстрее ветра покидая Германию и собираясь с духом, чтобы предстать перед его матерью.

Перевалы только что открылись. Ей повезло, сказали проводники. Она знала, это Господь смилостивился. Снег, одеялом укутавший Германию, выпадал здесь гораздо реже, а сильные ветры сносили его прочь. Можно было рискнуть осторожно двинуться по узким крутым проходам.

Необходимость гнала их вперед. Когда показались горы, люди архиепископа вернулись назад, в Кельн. Теперь с ними ехали наемные проводники, и она надеялась, что им можно доверять. Но полной уверенности не было. По ночам они с Исмаилом спали вместе для тепла и для безопасности. У обоих были ножи, а у Исмаила еще красивая изогнутая сабля, которой он хорошо владел. Поэтому ли или потому, что было хорошо заплачено, на них никто не покусился.

Она была уверена, что это опять рука Бога. Казалось, они от Него совсем близко, на самой крыше мира. Пригревшись в объятиях спящего Исмаила, когда ветер норовил сорвать с кольев их палатку, она чувствовала себя умиротворенной, как никогда прежде. Не это ли и есть святость? Такое спокойствие; такая абсолютная простота. Уверенность в себе и в своем долге.

Она даже не чувствовала ненависти к Генриху. Он не причинил вреда ее принцу. Только бежал из тюрьмы, подкупил архиепископа, захватил королевство, которое ему не принадлежало. Хотя, возможно, он верил, что имеет право на королевский титул. Должно быть, это с детства внушил ему отец, который нашел удобным использовать византийский закон, заявив свои права на трон, как первый сын короля, уже восшедшего на престол, против великого Оттона, первенца, родившегося, когда король был еще только герцогом Саксонским. Сын же теперь полагался на германский закон, а с ним и его сторонники: целая толпа епископов, дюжины вельмож и народец помельче, примкнувший в надежде получить выгоды.

Как ограничен человек, вожделеющий власти. Не потому ли она так любила Деметрия, а теперь Исмаила, что они были свободны? Они не стремились править. Они были благородны. Только познавать то, что достойно познания, только создавать и исцелять, только быть полезными людям. Такими их создал Бог, и она любила обоих.

Для чего была создана она сама, было так же очевидно, как город, который предстал ее глазам в утреннем свете перед последним трудным спуском.

Лежавшая внизу Павия скоро получит ужасное известие, которое везла Аспасия. Она не сумела выполнить свой долг, но все равно она принадлежала империи, своей императрице и юному императору. Иметь и любовь, и предназначение — вот что ей подарила судьба.

Холодный свет дня немного остудил ее горячую голову, но в глубине ее души клокотала целая буря чувств. При спуске они потеряли одного мула, но только один человек пострадал, да и тот отделался ушибами и ссадинами, большая часть груза тоже была цела. Вскоре склон стал более пологим, воздух потеплел, снега становилось все меньше. Равнины Лобмардии были дочиста выметены сильным ветром, хотя и не таким свирепым, как зимние ветры Германии.

Наконец они увидели Павию. Измученные животные, почуяв жилье, немного ускорили шаг. Лошадь Исмаила фыркала и мотала головой.

Аспасия выпрямила ноющую спину: это от долгой и быстрой езды, хотя постепенно к ней привыкаешь. К тому же месячные не улучшали ее самочувствия. Только и радости, что вскоре они прекратятся совсем. В этом было одно из немногих преимуществ возраста, который наступит так скоро.

Она погнала своего мула из середины отряда вперед. Лошадь Исмаила уступила ей дорогу. Он приветствовал ее взглядом.

На мгновение она ощутила острую тоску. Им снова предстоит играть в старую игру, скрываться, изображать безразличие. Она потянулась было к его руке, но удержалась. Видит Бог, им незачем скрываться, когда чуть ли не любой солдат Генриха может свидетельствовать о ее развратности.

Но сейчас она должна стать скромной, спокойной, безупречной посланницей. Весть, которую она несла, была ужасная. Зачем ухудшать положение еще и собственной глупостью.

Павия встретила их не так спокойно, как ей хотелось бы. Закутанная в дорожный плащ, она смогла бы остаться неузнанной, но Исмаила, на прекрасной арабской лошади, в непривычных одеждах и в тюрбане, не узнать было невозможно. Пока они добрались до дворца, за ними уже следовала довольно большая толпа.

— Какие новости? — интересовались люди. — Какие вести из Германии?

Начальник стражи у ворот, выполнявший роль проводника, прикрикнул:

— Императрицы должны узнать первыми!

Императрицы уже были в зале. Было время аудиенции, и они обе присутствовали и сидели рядом. Аспасия быстро оценила значение этого.

Императрица Аделаида поднялась, когда Аспасия подходила. Феофано не встала. Это могло бы показаться проявлением императорского величия. Но Аспасия почувствовала, что отчасти это объяснялось страхом. Выглядела она неплохо. Усталой, конечно, но достаточно сильной, чтобы встретить посланников, которые могли привезти только одну весть.

Она оставалась неподвижной, пока Аспасия и остальные позади нее выражали императрицам свое почтение. Аделаиде совсем не обязательно знать, сколь малая его часть адресовалась ей. Она не так быстро, как Феофано, поняла, что означает приезд Аспасии, или не захотела понять. Она приказала им подняться и быстро задала короткие вопросы.

— Что это значит? — спросила она. — Почему вы приехали? Император с вами?

— Нет, ваше величество, — отвечала Аспасия.

В зале царила тишина. Неужели так было с самого начала? Казалось, можно было услышать биение ее сердца, гулко отдающееся от стен.

— Вы оставили его? Или вас отослали?

— Нас отослали, — произнесла Аспасия с трудом, — ваше величество.

Она, не отрываясь, смотрела на Феофано. Младшая императрица, казалось, перестала дышать. Она все прочитала на лице Аспасии. Это невозможно было сказать словами. Аспасия почти ненавидела ее за то, что она вынуждает ее довести этот ужасный спектакль до конца.

— Нас послали, — сказала она, — как гонцов. От архиепископа Кельнского. И, — добавила она, — от того, кто называет себя герцогом Баварским. А теперь еще и регентом Германии.

Одно за другим падали в тишине ее слова.

— Генрих Баварский, — продолжала она, — бежал из тюрьмы и захватил императора и регентство. Он желает сообщить тебе, что, если ты останешься в Италии, он не предпримет никаких шагов против тебя. Он сообщает, что Германия принадлежит ему по праву, и всегда принадлежала. Италию ты можешь оставить себе, пока он не пожелает потребовать и ее.

Аделаида медленно опустилась на свой трон. Лицо ее было серым. Однако Аспасия понимала, что это была не слабость. Это было потрясение и холодная ярость.

— Вот как, — сказала Феофано, спокойно и негромко. — Что ж! Ты имеешь право укорять меня за мою ошибку.

На мгновение Аспасия растерялась, не понимая:

— Укорять тебя? Госпожа моя, ведь ты оставила его на мое попечение, и я не уберегла его.

— Нет, — вдруг вмешался Исмаил, удивив ее. — Два архиепископа оказались предателями: Утрехтский, выпустивший мятежника на свободу, и Кельнский, впустивший его в город.

Аделаида поджала губы. Ее задел такой нелицеприятный отзыв о церковниках, хотя он был вполне ими заслужен. Тем более что он исходил от неверного.

Феофано медленно кивнула.

— Конечно. Церкви больше по вкусу господин Генрих: он мужчина и саксонец, и они считают, что им легче управлять, чем женщиной из Византии. Тем большую глупость я совершила, полагаясь на преданность архиепископа.

Аделаида быстро осеняла себя крестным знамением. Это движение напомнило Аспасии, как меч выхватывают из ножен.

— Господь свершит свой суд, — сказала Аделаида. — Мы обратимся к наместнику Бога на земле.

— К папе, — согласилась Феофано. — Да. — Она, наконец, поднялась с присущей ей грацией. — Он был человеком Оттона. Он услышит просьбы матери Оттона и королевы Оттона.

— И, — добавила Аспасия, — Бог даст, он услышит нас прежде, чем господин Генрих подумает о своей безопасности.

Феофано помолчала:

— Не подумал ли уже?

Аспасия покачала головой, сначала нерешительно, потом более уверенно.

— Думаю, что нет. Когда мы видели его, он был опьянен своим успехом. Он посчитает, что ему достаточно поддержки епископов Германии. Это его главный недостаток, — сказала она задумчиво, — и его отца тоже: он никогда не думает об империи. Только о Германии.

Впервые Аделаида взглянула на нее с чем-то похожим на уважение.

— Да, он такой. И отец его был такой. Его епископы не так уж будут стремиться следовать за ним, если Святой Престол запретит им. А это так и будет, можете быть уверены. — Она сказала это с мрачным удовлетворением.

Дальнейшее обсуждение они продолжили во внутренних покоях, подальше от любопытных глаз и болтливых языков. У Аспасии было время сменить дорожное платье, поесть, попить и даже отдохнуть. Но ей не спалось. Она нашла императриц в маленьком, неприбранном рабочем кабинете, совещавшихся с удивительным единодушием. Война за корону маленького Оттона сделала то, чего так и не смог добиться его отец: они наконец забыли старую вражду. Теперь между ними была дружба, хотя и не без шипов.

Ее тоже приняли в совет. Присутствовали и другие: казначей Аделаиды, несколько епископов и вельмож.

Среди них Аспасия увидела знакомое лицо. Он очень постарел и осунулся с тех пор, как она видела его в последний раз. Кажется, два года прошло с того времени, как второй Оттон сделал его аббатом в Боббио? Поверх черной бенедиктинской рясы на нем была риза аббата.

Он буквально просиял, узнав ее. Спросив взглядом разрешения у императрицы, он поднялся и протянул ей руки. Она обняла его, почувствовав под одеждой его худобу:

— Герберт, — сказала она. — Герберт, старина, что привело тебя сюда?

— Смерть, — ответил он прямо. Но все же заставил себя улыбнуться. — Нет, не думай, все не так ужасно. Его величество сделал меня аббатом; его величество умер. Я рассудил, что лучше оставить своих монахов мирно созерцать уже совершенные ими грехи, не искушая их на новые.

Он говорил с горечью. Аспасия с жалостью поняла: такой способный, с ясным взглядом на мир, острый на язык, Герберт изгнан из аббатства. К тому же он переживал смерть своего короля, которого так любил.

— Дела очень плохи? — спросила она.

Он пожал плечами. Он не хотел говорить об этом. Во всяком случае не здесь, где так много ушей. Она отошла.

Тем временем совет продолжался.

— Италия, — говорила Аделаида, сосредоточенно хмурясь, — на нашей стороне. Но нельзя рассчитывать, что она обеспечит нас войсками, здесь свои раздоры и ссоры, а на юге сарацины. За Альпами… что у нас там?

— Саксония, — ответила Феофано, — без всяких сомнений. Герцог Бернхард искренне предан, я могла бы поставить на него золото. И я дам ему это золото, чтобы помочь вооружить войска. Архиепископ Виллигий всегда был решительно на нашей стороне. Теперь он узнает, что произошло, и постарается, где возможно, обеспечить поддержку со стороны церкви. За пределами Германии… как в Бургундии?

— Бургундия, — сказала Аделаида, помечая в списке. — Швабия, несомненно: господин герцог надежный человек. Лотарингия… скорее, скорее, нет. Франки… — Она помолчала, взглянула на Герберта. — Господин аббат, — (неужели никто, кроме Аспасии, не заметил, как он поморщился?), — как вы полагаете, франки будут на нашей стороне? Или поддержат Генриха?

Герберт покачал головой:

— Я не берусь судить, ваше величество. Но, насколько я их знаю, надежда есть. Если их король останется в стороне — если он помнит о мире, заключенном с Оттоном, а не о войне, которая была до этого; если ваше величество соизволит ходатайствовать перед ее величеством королевой, его вельможи могут встать за нас. Если мы пошлем гонцов к сильнейшим из них…

— Ко всем, к кому сможем, — Феофано, увлеченная планами, встала и ходила взад-вперед. У нее еще сохранились эта стремительность молодой лошадки, когда она не умеряла ее царственным величием. И вдруг она остановилась, с побелевшим лицом, со сжатыми кулаками: — Бог покарает этого человека!

Все замолчали, потрясенные взрывом ее чувств. Феофано судорожно перевела дыхание, вернулась на свое место и села, спокойная и величественная, как всегда. Все зашевелились, вставая. Надо было разослать письма, разработать планы действий, собрать необходимые силы. Аспасия с удивлением отметила, как быстро все было решено этими двумя женщинами.

Забавное воспоминание всплыло в ее памяти, и она чуть не засмеялась. Однажды по дороге в Павию она объясняла Исмаилу, почему она так удивилась, увидев в империи много вдовствующих королев и регентш.

— Есть замечательная древнегреческая комедия, — говорила она, — одного великого мастера. Его имя Аристофан. О том, как женщины управляли Афинами.

На лице его отразилось глубочайшее сомнение.

— И что же из этого вышло?

— Мир, — ответила она, — и здравый смысл. Хотя я не думаю, — она не могла сдержать смех, — что мы смогли бы поступить, как героини Аристофана. У нас не вышло бы.

Она было решила, что он не задаст вопроса. Но он спросил:

— Что же они сделали?

— Отказали мужчинам в своих ласках, — отвечала она. — И этим чуть не свели их с ума.

— Не сомневаюсь, — сказал он сухо.

Откуда он мог об этом знать? Она-то не скупилась на ласки. Она целовала его долго и пылко, потом склонилась над ним так, что ее волосы завесили их обоих. Свет лампы серебрил их.

— Понимаешь, почему я вспомнила Аристофана? — сказала она. — Обе императрицы так решительны. Знаешь, как это потом назовут? Война императриц.

— Но соотношение сил будет скоро вполне мусульманским, — заметил он, — две императрицы против одного, так сказать, императора.

— Ничего. Пока они на равных. Хотя, — Аспасия насмешливо смотрела на него сверху вниз, — если бы спросили меня, я бы сказала, что бедный братец Генрих в безнадежном меньшинстве.

— Мир перевернется, — сказал он. — Королевствами будут править женщины. Что же будет дальше? У рыб вырастут крылья? Олени будут плавать в море?

— Мужчины подчинятся здравому смыслу.

— А вот это, — сказал он, — совершенно неправдоподобно.

30

Наконец совещание кончилось, и Аспасия была свободна. Герберт покинул их еще раньше. Она нашла его сразу, как только заглянула в комнату, которую занимал Исмаил в Павии. Эта одна из лучших в замке комнат находилась высоко в башне, она хорошо отапливалась, и стены ее были расписаны листьями и цветами. Исмаил говорил, что их причудливые узоры напоминают ему о родине.

Герберт сидел на широкой кровати, и ей показалось, что это тот прежний молодой монах с широко раскрытыми глазами. Но он выглядел не лучше, чем на совете у императриц. В руках у него была полупустая чаша; вино он, наверное, принес с собой, потому что Исмаил вина не пил.

Аспасия взяла предложенную ей чашу, но пить не стала. После взаимных приветствий все замолчали. Молчание не было напряженным: они были слишком близкими друзьями. Но оно не было и спокойным. Герберт все крутил и крутил свою чашу в руках.

Аспасия была уже готова схватить его за руку, чтобы остановить это беспокойное движение, как он сам поставил чашу на пол и уселся по-новому, скрестив ноги на восточный манер. Он взглянул на них обоих. В глазах его была смертельная усталость.

— Я думаю, вы хотите знать все. Аспасия покачала головой.

Исмаил сказал:

— Только то, что ты захочешь нам рассказать.

Герберт вздохнул.

— Вы не понимаете, — сказал он, — как замечательно сидеть так и знать, что вы мои друзья, и быть уверенным, что вам можно доверять. Знаете, однажды я получил удар кинжалом в спину?

— Я знала, что аббатство было против тебя, — ответила Аспасия, — но не думала, что до такой степени.

— До такой, — сказал он. Голос его стал едва слышен. Он покачал головой. — Было не то чтобы плохо. Но тяжело. Я был посторонний. Они хотели одного из своих, и, конечно, по правилам, монахи вправе сами выбирать аббата. Когда же император им навязал меня, галла, а самого императора многие вообще никогда не видели и знали только, что он саксонец до мозга костей… это было слишком большим испытанием для их обета послушания.

— Но все же, — заметила Аспасия, — они давали обет.

Он невесело засмеялся.

— Именно это я им и говорил! Они ненавидели меня. Все шло наперекосяк, и вот я здесь, потому что меня сделали аббатом вопреки монастырским правилам, я говорил, что они должны подчиняться правилам или терпеть наказание за неповиновение. Требовательность — вот мой лозунг. А все окрестные господа помещики и все разбойники в округе клали глаз на аббатство и его земли, тащили все, что попадалось под руку, пока мы ссорились с братией. Меня осаждали изнутри и извне.

Исмаил обнял его за плечи. Аспасия сказала:

— Ты правильно сделал, что оставил их.

— Как только мы узнали, что Оттон умер, у меня просто не оставалось выбора. — Он потер лицо руками, будто стирая что-то. — Ничего. Я вернусь, если выйдет. Если не выйдет, значит, на то воля Божья. Императрица Аделаида была добра ко мне: она приняла меня, не задавая вопросов, и определила к делу.

— Слишком трудному, судя по твоему виду, — заметил Исмаил.

— Не труднее твоего, — возразил Герберт.

Исмаил не обиделся на резкий тон:

— Наверное, нет. Ну, теперь, когда мы поогрызались, не выпьешь ли еще вина?

— Конечно, в строго лечебных целях, — ответил Герберт. Он наполнил чашу, сделал большой глоток. — Я вовсе не хочу быть пьяным. Только спокойным. Безмятежным. Познавшим благодать.

— Глупым. — Аспасия отхлебнула из своей чаши. Вино было хорошее, чуть разбавленное, крепкое и сладкое: достойное господина аббата. — Смех — превосходное лекарство.

— Даже от смерти? — спросил Герберт.

— Смерть излечивает от всего, кроме блаженства.

— Или ада, — сказал Герберт. — Не забудь и про ад.

— Я не только забуду о нем. Я приговорю его к вечному забвению. — Она выпила еще. Вино кружило голову, но ум оставался ясным. — Царская кровь дает это право. Горе правит королевствами.

— Память учит, — сказал Исмаил. — А жалость к самому себе лишает здравого смысла.

— В самом деле? — спросил Герберт. Он попробовал улыбнуться. Для начала улыбка была даже не слишком кривой. — Ты знаешь, у меня новый мул? Его зовут Альба. Почти такой же упрямый, как я сам.

— Это невозможно, — сказал Исмаил.

— Возможно, — возразил Герберт, — но только для мула. Он отлично увез меня из Боббио, а вместе со мной — целый ящик книг. Тамошняя библиотека… за такую можно убить. Сотни книг. Ряды и ряды.

— Сотни? — усомнилась Аспасия. Будь это на Востоке, она бы поверила. Но здесь и несколько десятков были настоящим сокровищем.

— Сотни, — подтвердил Герберт. — И еще больше в работе. Какими бы неукротимыми, дерзкими, неисправимыми грешниками ни были мои монахи, они превращаются в ангелов, когда начинают переписывать книги. — Он увлекся совсем по-прежнему, но тут же пришел в себя: — Библиотека — радость и сокровище, но там нет достойной школы, а я всего лишь писарь, который во все лезет. Я еще гожусь писать письма для их королевских величеств, но делать копии с Цицерона или Боэция… только если больше некому. Знаете, чего мне больше всего не хватало?

Они смотрели вопросительно.

— Учить кого-нибудь, — сказал он. — Брать темные свинцовые башки и просвещать их, пока они не просветлеют. Я думаю, что, если аббатство не примет меня назад, я поеду в Реймс. Меня не раз просили вернуться и снова заведовать школой. Как вы полагаете, гожусь ли я для этого?

— Разумеется, — сказала Аспасия. Она была искренна: все знали, как великолепен он бывал в классе. Он вообще был умен и, несмотря на неудачу в Боббио, мог быть хорошим руководителем, но главное, он был талантливым преподавателем, это было его дело, и он делал его с радостью.

Герберт вздохнул:

— Человеку надо знать пределы своих возможностей. Я обнаружил свой потолок в Боббио. Я могу руководить школой, но не могу руководить аббатством. Особенно если оно не желает меня.

— Оно еще может захотеть, — заметила Аспасия, — если подумает некоторое время.

— Возможно, — согласился он без энтузиазма. И сразу перешел к другому: — Но я точно знаю, что умею хорошо делать одну вещь: я умею писать письма для императриц. Я думаю, что они захотят написать архиепископу Реймскому Адальберону, к тому же он королевский родственник. Я думаю, он захочет помочь, если к нему обратятся.

Герберт выпил уже порядком, но говорил вполне трезво. Осушив чашу, он больше не стал ее наполнять. Он наклонился вперед, опершись локтями о колени, снова став собой, тем, прежним:

— Я хочу узнать, не смогу ли я быть послом к франкам. В конце концов, в Галлии я никто. А Адальберон — один из самых влиятельных церковников Галлии; ему принадлежит право короновать короля. Он выслушает меня. Он сделает что угодно, чтобы держать в руках короля.

Аспасия припомнила, что они друзья: господин архиепископ и крестьянский сын из Ориньяка. Герберт никогда не хвастался этой дружбой, ему и в голову это не приходило. Он был рад встретить архиепископа в городе, куда недавно прибыл, и знал, что они понравятся друг другу. Его тогдашнее письмо к Аспасии было полно этой радости.

Теперь воспоминание об этом слегка смягчило напряженное выражение его лица. С возрастом его лицо с крупными чертами и ясными глазами приобрело значительность и стало запоминающимся. Она могла понять, почему монахи в Боббио так сильно невзлюбили его. Он был слишком честен. Он говорил, что думал; он не мог промолчать из соображений осторожности. И никогда не был способен понять бесчестности. Аббатство, распустившееся под снисходительным управлением его предшественника, не могло принять его.

Он руководствовался не просто монастырским уставом. Это было гораздо глубже: здравый смысл, позволявший ему принять отношения Аспасии и Исмаила, потому что они были верны друг другу и соблюдали клятвы, не ставшие менее священными оттого, что Церковь никогда не признает их.

Довольный, он отдыхал в их обществе.

— Я так и сделаю, — сказал он. — Я поеду в Реймс или в какое-нибудь другое место, куда пошлют императрицы. То, как поступил с нашим императором Сварливый, бессовестно. Я не могу допустить такого! — Внезапно он рассмеялся. — Вы только послушайте меня! Можно подумать, что я сам папа.

— Когда-нибудь ты им станешь, — сказала Аспасия.

Он покачал головой, продолжая улыбаться.

— У вас, византийцев, нет должного почтения к Святому Престолу.

— Есть, — возразила она, — но к нашему собственному патриарху. Римский епископ, даже если он занимает престол святого Петра… кто он такой?

— Наместник Бога на земле. — Герберт легонько икнул. — Но, однако, у вас и войско! Две хрупкие византийки, ломбардская королева и собака-мавр в придачу. А иные из преданных вам господ, я уверен, всерьез подумывают, не поменять ли им преданность. Это может насмешить даже дьявола.

— Пока он смеется, — сказала Аспасия, — и считает нас слабее, чем мы есть, все хорошо. Что мы можем, если не молиться и не просить помощи у Бога?

— Надо устроить хорошую драку. — Герберт обнял сразу обоих. — Мы же победим?

— С Божьей помощью, — сказал Исмаил.

— Да, конечно, с ней. И с нашим собственным несокрушимым упорством. — Он ухмыльнулся. — Гордое стадо мулов за правое дело. Мы никогда не потерпим поражения.

— Пьяное стадо мулов, — сказал Исмаил. Он уложил Герберта на кровать, не обращая внимания на его сопротивление. — Теперь ложись. Спи. Ты можешь спокойно заснуть: здесь твои друзья.

— Друзья. — Глаза Герберта увлажнились пьяными слезами, но он смог сдержать их. Он еще улыбался, когда заснул.

31

— Я не могу вам приказывать, — сказала Феофано.

Она приняла их троих вечером у себя в спальне. Она была в платье из лазурного шелка, подбитом соболем, волосы ее были распущены и еще не заплетены на ночь. Они струились по ее плечам и спине; когда она поднялась, чтобы приветствовать их, волосы упали до колен.

Казалось, она не сознает своей красоты. Наедине с ними, отослав даже служанок в другую комнату, она была самой собой, сидя на широкой кровати и напряженно наклонившись в их сторону. Она обращалась преимущественно к Аспасии и Исмаилу, но не раз бросила взгляд на Герберта, скромно сидевшего в углу.

— Я знаю, какое тяжелое путешествие вы только что проделали; я не могу заставлять вас так скоро отправляться в новое. Но если вы не возражаете… если вы можете…

— Конечно, не возражаем, — отвечала Аспасия, хотя одно воспоминание об альпийских перевалах вызывало у нее дрожь.

Посольство к папе было уже назначено: отправятся несколько священников во главе с архиепископом, умным и тонким политиком. Аспасия со своим высоким положением и сведениями, полученными на совещаниях у императриц, нужна была на севере.

Феофано с минуту смотрела в ее глаза. Аспасия не отвела взгляда.

— Ты понимаешь, что я никому так не доверяю, как тебе. Ты можешь сказать то, что нужно, и сделать то, что нужно. Люди подчиняются тебе, я знаю. Даже когда им этого не хочется.

Брови Аспасии поднялись:

— Неужели?

Феофано рассмеялась с неожиданной нежностью:

— Ты и вправду не замечала этого? Поверь мне, Аспасия, нет никого, кто лучше тебя выполнит то, что я прошу. Конечно можно найти и других, если ты не в силах снова преодолеть перевалы до весны.

Герберт слегка пошевелился.

— Моя госпожа…

Феофано повернулась к нему.

— Да, я думала о тебе. Но мне нужно, чтобы ты поехал во Францию, если, конечно, ты сможешь решиться на такое путешествие.

— Конечно, я смогу, — отвечал он. Слова его прозвучали почти сердито. — Об этом-то я и пришел просить. Чтобы ты меня послала в Галлию. Я должен был бы догадаться, что ты опередишь мою просьбу.

— Вот что значит быть императрицей, — сказала Феофано. — Та, которая всегда должна быть впереди всех. Очень удобно наступать мне на пятки или вообще покинуть меня.

— Я тебя не покину, — сказал Герберт.

— И я, — сказала Аспасия, поворачивая их обоих лицом к себе. Она покосилась на Исмаила, который сидел молча и слушал. — Теперь, когда твой врач снова при тебе…

— Он отправится с тобой, — сказала Феофано. — Я хочу… мне необходимо, чтобы он убедился, что с моим сыном все в порядке. Если мятежник разрешит ему остаться, он может остаться, или он может вернуться с тобой назад в Павию. Я оставляю выбор за ним.

К лицу Аспасии прихлынула кровь. Она надеялась, что ее смущение не заметят. Феофано не знала, как Генрих застал их с поличным. Она не могла рассказать об этом при служанках, а тем более в присутствии императрицы Аделаиды.

Исмаил ответил за них обоих:

— Я думаю, что господин герцог предпочел бы мое отсутствие моему присутствию. Но я поеду, если ты мне обещаешь, что останешься здесь, пока дело не будет улажено.

Феофано казалась слегка смущенной. Аспасия подумала, что она могла забыть, как бесстрашен Исмаил, когда дело касается его врачебного дела.

— Разумно, — сказала Аспасия, — оставаться в известном охраняемом месте, чтобы армии и посольства знали, куда прийти в случае необходимости. Генрих не станет переходить Альпы. У него забот полон рот и в Германии.

— Да, — сказала Феофано. — Я хотела в Павии сыграть роль приманки в ловушке. Разрешит ли мне мой врач мне приехать в Германию при необходимости?

— При крайней необходимости, — отвечал он, — и летом. Да. До тех пор ты можешь полагаться на верных людей. И среди них на нас.

Она улыбнулась, возможно, помимо воли:

— Нет никого вернее вас, мастер Исмаил. У вас должны бы брать уроки чести христианнейший мятежный герцог и все его приспешники. — Она встала и снова превратилась в императрицу, какой она была в глазах всего мира. — Можете выезжать, когда пожелаете. Послания вам передадут и предоставят все необходимое для путешествия.

Аспасия низко поклонилась. Феофано смотрела на нее ясными глубокими глазами. В них Аспасия прочла все, о чем не было сказано и что она должна была понять. Горе, гнев, несгибаемая воля. Генрих похитил Оттона, но не похитил права на империю.

Аспасия почти пожалела мятежника. Он еще не знал, какого врага нажил. Императрицу, у которой он попытался украсть ее империю; мать, у которой он украл ребенка.

Феофано протянула к ней руки. Аспасия бросилась в ее объятия. Они замерли надолго. Феофано крепилась, Аспасия с трудом сдержала непрошеные слезы.

Императрица на прощанье обняла и Исмаила, и Герберта. Они вели себя по-разному: Исмаил с обычным достоинством, Герберт с искренней сердечностью. На все лица легла печать какого-то озарения, словно у юных воинов, идущих на первую битву. Аспасия улыбнулась бы, если бы не чувствовала сама того же озарения. Может быть, в Византии это показалось бы глупым, но испытанное ощущение увеличило ее силы.

— С Богом, — сказала Феофано.

Императрица Аделаида послала за Аспасией ни свет ни заря и пригласила ее прийти перед утренней мессой. Вполне в ее духе было считать, что все поднимаются чуть свет, до ранней службы, как это делали она сама и монахини в монастыре. Аспасия, тело которой все чаще напоминало ей, что она уже не так молода, торопилась привести себя в порядок, пока присланный за нею паж ждал ее, волнуясь, в коридоре.

Она не особо удивилась, когда оказалось, что она должна еще ожидать в ледяной прихожей. Она слышала, как молится императрица. Аделаида была известна своей набожностью, которую разделяла с мужем и передала сыну. Аспасия, безнадежно далекая от религиозных увлечений, почти позавидовала ей. Истинная религиозность находит наслаждение в молитвах. Аспасии оставалось сидеть, дрожа от холода и тоскуя по покинутой теплой постели. И оставленному в ней Исмаилу.

Наконец паж пришел за нею. Спальня императрицы Аделаиды была сурова, как монашеская келья. Никаких признаков уюта, так любимого Феофано. Узкая кровать без полога, накрытая грубым покрывалом, над ней распятие, сундук для одежды, ниша с образом Пресвятой Девы, жесткое кресло и низенькая табуретка. Все.

Императрица была похожа на монахиню-бенедиктинку в своей простой и грубой черной одежде, в черном покрывале на голове. На лице ее не было краски, ни единого украшения не смягчало простоту ее траурного платья. Пояс был из простой кожи, железная пряжка — без рисунка. На груди — простой серебряный крест.

Характер ее не стал мягче, дух ее не стал слабее. Она не предложила Аспасии сесть. Вокруг были ее придворные, ее священники с довольными, сытыми лицами.

— Ты возвращаешься в Германию, — сказала императрица.

Аспасия наклонила голову.

— Ты — не самый худший выбор. Хотя почему ее величество предпочла послать тебя, когда есть столько достойных священников, готовых и жаждущих служить ей…

— Возможно, ваше величество, — сказала Аспасия, — она считает, что я смогу передать ее послания так, как она хочет, чтобы они были переданы.

Ноздри Аделаиды раздулись:

— Наверное.

— Ваше величество хочет подвергнуть сомнению этот выбор? — спросила Аспасия.

— Ее величество, — отвечала Аделаида, — поступает, как считает нужным.

— Она, ваше величество, считает нужным разделять с вами регентство, доверенное ей. Она нуждается в вашей мудрости и приветствует ее. Вы посоветуете ей послать другого вместо меня?

— Ты послушаешься?

— Я повинуюсь моей госпоже.

Аделаида тонко улыбнулась.

— Но ты не давала мне никаких клятв.

— Ваше величество желает этого?

Аделаида молчала. Аспасия и надеялась, что она будет молчать. Она никогда никому не давала клятв, не клялась в верности. Феофано никогда не требовала этого. Аспасия служила ей по своей доброй воле, только из любви и преданности.

— Я знаю, — сказала Аспасия, — что я плохо выполнила возложенную на меня обязанность печься о безопасности императора. То, что я должна сделать сейчас, будет искуплением.

И в самом деле: чистилище едва ли хуже, чем Альпы зимой.

— Смотри, не забудь об этом, — сказала Аделаида. — И нелишне было бы тебе время от времени обращаться к Господу с просьбой наставить на путь истинный.

— Я так и делаю постоянно с тех пор, как у меня отняли моего императора.

— Это было скверное дело, — сказала Аделаида. На мгновение она показалась усталой, даже печальной. Но быстро собралась, глаза ее сузились, подбородок отвердел: — Если епископы против нас, если они даже предают нас — Господь их осудит.

— Я искренне надеюсь на это, — сказала Аспасия.

Императрица никогда бы не выразила ей своего одобрения, но в ее взгляде появилось что-то похожее на уважение:

— Кроме всего прочего, твои византийские хитрости могут оказаться полезными. Генрих не поддастся: он был упрямцем еще в колыбели. Но те, кто окружает его, франки за границами его страны — их ты можешь победить. Как ты это сделаешь, я и знать не желаю.

Возможно, она хочет избежать участия в грехе, если Аспасии придется совершить его? Аспасия даже не пыталась скрыть насмешку:

— Значит, я свободна поступать как угодно, ваше величество?

— Я призываю тебя сделать все, что возможно, чтобы вернуть ребенка и империю.

Аспасия помолчала. Эта женщина тоже думала не только о своем маленьком королевстве, но и об империи, которая стояла за ним.

— Ты знаешь, что такое Рим, — сказала она.

— Я знаю, что у нас не будет империи, если мятежник не вернет нашего императора.

— Ты могла бы, — сказала Аспасия медленно, — позволить ему поступать так, как ему хочется. Италия твоя; ты можешь сохранить ее, управлять ею. Тебе ведь не обязательно связываться с германскими проблемами.

— Без Германии нет империи. — Аделаида пригвоздила ее холодным взглядом. — Неужели ты думаешь, что я вышла замуж за императора из простого каприза? Я была королевой по праву. Я была в тюрьме, когда он освободил меня; за мое королевство шла борьба, моя корона была в опасности. Он бы мог ограничиться тем, что восстановил мою власть и дал мне возможность править как его вассалу. Но я увидела, что способна на большее: Бог хотел, чтобы я была не просто королевой, но императрицей.

— И ты хочешь оставаться императрицей. — Аспасия кивнула. — Я сама из великой династии; мой отец был императором. Я тебя понимаю.

— Разве? Разве ты не знаешь, что Генрих женился бы на тебе, если бы ты согласилась?

Аспасия не успела сдержать улыбку. Улыбка вышла едва заметной и невеселой. Да, он женился бы на ней, даже теперь. Как бы ни были черны ее грехи, она все равно оставалась дочерью императора.

— Он предлагал мне, — сказала она, — но я отказалась.

— Почему?

Потому что она любит Исмаила. Потому что ценит свою свободу. Потому что не желает быть императрицей.

— Потому, — отвечала она, — что я верна моей госпоже Феофано.

— Что значит верность по сравнению с троном?

— Все, — сказала Аспасия.

Аделаида не поверила ей. Ей не верил никто из тех, кто считал трон достойным борьбы за него. Императрица пренебрежительно фыркнула, не скрываясь, и отпустила ее движением руки.

— Иди, начинай свое дело. Если ты покинешь нас, чтобы стать супругой Генриха, нам едва ли станет хуже, чем теперь.

— Я этого не сделаю, — сказала Аспасия спокойно. Она поклонилась, не ниже необходимого. — Да хранит вас Господь, ваше величество.

32

В лето Господне 984-е Пасха была ранняя. Может быть, в Италии уже настала весна. Но в Германии зима еще не сдавалась.

Аспасия рыскала в поисках Генриха снежным дорогам Саксонии. Вербное Воскресенье он провел в Магдебурге. На Пасху он будет в Кведлиндбурге, как вошло в обычай у германских королей.

Она испытывала искушение скоротать время до Пасхи в обожаемом Фрауенвальде. Но поборола себя: только когда все кончится, она вернется домой. А сейчас она должна выполнять то, для чего приехала.

Она дожидалась Генриха в Кведлинбурге. Тамошние обитатели знали ее; они приняли ее вежливо, но с некоторым беспокойством. Ей понадобилось проявить свой царственный нрав, чтобы в замке нашлось место для нее и ее спутников. Спутников разместили в большом сарае у наружной стены, а ей предоставили комнатку над залом; правда, никто не догадался убрать человека, который спал у порога поперек двери. К ее вящему сожалению, это был не Исмаил. Он отлично управлялся со своим прекрасным толедским клинком, но он совсем не был воином. После первой ночи в сарае он предпочел ночевать в зале со слугами, захватив местечко поближе к огню.

Новости из Магдебурга намного опередили появление мятежника и его свиты. Аспасия первой узнала эти новости от торговца реликвиями и шарлатанскими снадобьями, который пришел в Великий понедельник страстной недели вечером. Она знала его с давних пор. Пока она рассматривала его товары и перебирала пакетики с лекарственными травами, он сказал ей доверительно:

— Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, моя госпожа. Только не говори, что ты приехала служить новому королю.

— Я всегда служила Оттону, — ответила она. Она растерла между пальцами рыжеватый пестик шафрана, посмотрела, какого цвета осталось пятно, вдохнула острый, вяжущий аромат. — Как давно его собирали?

— Это первый весенний сбор, — ответил он. Он нагнулся к ней и понизил голос: — Я говорю не об Оттоне, госпожа. Не о тех двоих, что умерли, и не о том, который жив.

Она сохранила спокойствие.

— О Генрихе?

Он кивнул.

— Я слышал собственными ушами в зале во время пира. Один из его епископов подошел, благословил его и назвал королем. Германским королем по крови и по праву.

— Случайно, не итальянским?

Торговец ухмыльнулся, показав зубы, которым не повредил бы один из порошков Исмаила.

— Он говорит, что хочет вернуться к старому. Германия для германцев; а остальной мир может хоть провалиться.

— А мой император?

— Его там не было, — ответил торговец.

Она обнаружила, что в волнении изорвала в мелкие клочки наверняка драгоценный кусочек от покрывала Марии Магдалины. Она смотрела с ужасом на торговца: Генрих не терял времени. А теперь, о Боже, он уже не нуждался в Оттоне. Ребенок, который сейчас не может обойтись без няньки, но который вырастет и будет представлять опасность. Греки еще в Трое знали, как избежать такого неудобства. А уж на что были способны германцы…

Разносчик неправильно истолковал выражение ее лица. Он подмигнул ей.

— Ничего страшного, госпожа. Для добрых христиан это покрывало Магдалины. Для нас с вами это просто кусочек от старой сорочки моей жены.

Она его не слушала. Она поспешно выбрала несколько пакетиков, заплатила, не торгуясь, сколько он запросил, и отпустила его.

Генрих будет здесь завтра или послезавтра. Ей не терпелось ехать навстречу, но это было бы неразумно. Она лишится всех преимуществ, которые приобрела, расположившись в украденном им замке, поедая его продовольственные запасы и командуя его слугами.

Подожди, говорила она себе. Наберись терпения. Если Оттон уже мертв, что бы она ни делала, этого не изменить. Если он в заключении, она не поможет его освобождению, показав свое отчаяние.

Она должна быть безупречно царственной и безупречно византийской. Генрих не должен увидеть в ней и тени слабости.

Служанка, которую она себе присвоила, молодая, но смышленая, была в восторге от того, что ей выпала честь прислуживать римской принцессе. Хильда с благоговением подавала ей пурпурные шелка, а укладывая косы Аспасии в сложную византийскую прическу, она проявила настоящий талант.

Заботой о своей внешности и наряде Аспасия отвлекала себя от бесполезных переживаний. В замке царила суматоха. Передовой отряд Генриха уже прибыл; через час или два появится и он сам. Когда он войдет в зал, она должна уже быть там, воплощая собой царственную невозмутимость.

— Ты выглядишь, — сказала ей Хильда, — точь-в-точь как красавица на картине в Равенне.

Аспасия взглянула на нее с изумлением:

— Откуда ты знаешь про Равенну?

— Я была там, — ответила Хильда с гордостью. — Моя бабушка была служанкой императрицы Аделаиды. Когда я была маленькой, она брала меня с собой, чтобы я училась, как служить настоящей знатной госпоже. Мы побывали во многих местах, и многое я забыла, но я навсегда запомнила Равенну и красавицу на картине в церкви. Бабушка говорила, она была императрицей.

— Феодора, — сказала Аспасия. — Ее звали Феодора, и она была одной из первых красавиц своего времени.

— Ты похожа на нее. Такие же большие глаза, нос такой же.

Аспасия немножко огорчилась, ей всегда казалось, что у Феодоры нос слишком длинный.

— В те дни было другое представление о красоте, — сказала она.

Хильда вдруг замолчала, озаренная догадкой:

— Наверное, ты того же рода, что и она!

— Не по прямой линии, — объяснила ей Аспасия. — Мы ведем свой род от Василия Македонянина. Но родственные связи в Византии так же запутанны, как и в Германии. Если проследить все ветви я, конечно, окажусь в родстве с Феодорой.

— Ты только подумай, — сказала Хильда, пальцы которой ни на минуту не прекращали работать над прической Аспасии. — Как давно все это было в Византии. А у нас только недавно началась история. Двести лет назад мы еще были язычниками, а теперь посмотри. Мы собираемся создать новый Рим, как об этом мечтал Карл Франкский, но он умер, а сыновья его ссорились из-за наследства до тех пор, пока не осталось ничего.

Аспасия удивлялась все больше:

— Да ты ученая женщина.

— Ну, это вряд ли, — сказала Хильда. — Я умею слушать, вот и все. Сестра научила меня читать. Она монахиня в здешнем аббатстве, я год проучилась в школе. Она считает, что я тоже должна постричься в монахини, но мне так хотелось бы сперва посмотреть мир.

— А твой отец не возражает против твоего пострига?

— Отец погиб в битве с сарацинами. Брат служит императрице и слишком занят, чтобы обращать внимание на меня. Я думаю, что когда все это кончится, он вспомнит обо мне и найдет мне мужа.

— А ты хочешь замуж?

Хильда пожала плечами:

— Смотря за кого. Если жених мне не понравится, я уйду в монастырь.

Какая практичность и какое легкое отношение ко всему. Аспасия рассматривала ее лицо, сосредоточенное над последними замысловатыми прядками. Пухлые щечки, пухлые губки, простенькое миловидное личико под короной золотистых волос. Она сумеет сделать все, что захочет, и сделает хорошо.

— Ты бы не хотела попутешествовать со мной, — спросила Аспасия, — пока это не кончится?

Когда Хильда улыбалась, она выглядела почти красавицей:

— Везде? По всей Германии? И даже во Францию?

— Во Францию отправился другой посол, — ответила Аспасия. — Но всюду, куда бы я ни направилась, ты можешь сопровождать меня. Даже если мы отправимся не дальше зала в этом замке.

— Мы отправимся гораздо дальше, — сказала Хильда. — Я уверена.

Аспасия с улыбкой покачала головой:

— Ты ведь не думаешь, что Генрих сдастся нам?

— Только не он, — отвечала Хильда доверительно. — Он теперь получил корону. Он вовсе не хочет лишиться ее. — Она закончила свою работу и отошла полюбоваться. — Я бы хотела поехать во Францию. Я никогда там не была.

— И я тоже, — сказала Аспасия, вставая. — Может быть, потом, когда кончится война, мы сможем поехать туда.

Хильда расправила складки платья Аспасии, потуже затянула ворот, украшенный драгоценными камнями. Аспасия вздернула подбородок. Хильда поднесла ей драгоценное бронзовое зеркало, которое явно у кого-то похитила, чтобы угодить царственной даме.

Аспасия и в самом деле сейчас напоминала императрицу Феодору. Оставалось надеяться, что и в интригах она окажется так же сильна. Она кивнула, заставив раскачиваться жемчужные подвески в ушах, и изгнала последние следы морщинок со своего лица.

— Пошли, — сказала она.

Аспасия уже находилась в зале, когда состоялся торжественный выход претендента на титул короля Германии. Аспасия не стала занимать трон. Она сидела на возвышении рядом с местом, предназначенным для императрицы, а за спиной у нее стояли Исмаил и двое самых представительных из ее свиты. В зале было много людей, целый штат придворных, которые не возражали против претензий Генриха, но никто не решился взойти на возвышение и заставить ее покинуть занятое ею место. Ее неподвижность была совершенной, почти священной неподвижностью византийских императриц.

Генрих был слишком увлечен своей новообретенной властью, чтобы испугаться, но он явно был обескуражен. Когда все придворные встали как один и приветствовали его как короля, она не шевельнулась, даже не повела глазами. Она еще в юности научилась смотреть прямо вперед и при этом видеть все, что происходит по сторонам. Не все приняли новый порядок. Некоторые только беззвучно шевелили губами. Другие явно чувствовали себя неловко. Тут есть над кем поработать.

Генрих двинулся через зал. Он останавливался время от времени, чтобы выслушать чьи-то приветствия, поощрительно хлопнуть кого-то по спине, склониться перед дамой. У Аспасии было достаточно времени, чтобы рассмотреть, сколько и каких людей сопровождали его. Множество епископов, черная туча священников. Высокородные вельможи в богато украшенных одеждах. А дальше, словно белое сияние, славяне: впереди, видимо, вождь — в витом ожерелье, а на голове сверкающий шлем персидской работы и персидской моды.

Так вот оно что! Генрих заключил договор с врагами. Она была поражена, но дальнейшее сразило ее окончательно.

Франки. Их отличали расшитые одеяния. На одном была пурпурная мантия поверх алой с золотом одежды. Аспасия знала его; он показал взглядом, что тоже ее узнает. Это был один из ближайших советников короля Лотара.

Ей понадобилось собрать все силы, чтобы сидеть не шелохнувшись и не покачнуться на своем месте. Слишком поздно. Слишком поздно что-либо предпринимать. Оттона не было среди сопровождающих Генриха, Франция стала на сторону Генриха, и Генрих носил корону так, как будто имел на нее право. Она злобно пожелала, чтобы корона стала для него слишком тяжела.

Наконец он добрался до возвышения и поднялся на него. Он легко уселся, откинув плащ, радостно улыбаясь в ответ на приветственные крики.

— Как тебе, должно быть, приятно, — сказала Аспасия, — наконец носить корону.

Он отвесил ей поклон, продолжая улыбаться:

— Приветствую тебя, моя госпожа Феофано Багрянородная.

Она оскалила зубы в улыбке.

— Моя госпожа Феофано, римская императрица, шлет тебе привет, но, как ты понимаешь, не поздравления.

— Нет, — отвечал он, — едва ли она их пришлет. — Сидя на императорском месте, он перегнулся через соседнее кресло, легонько постучав по нему кулаком. — Ты же знаешь, стоит тебе сказать лишь слово, и ты могла бы сидеть рядом со мной.

— А как же твоя уважаемая супруга? — спросила она.

Он покраснел от злости, но рассмеялся.

— Ты непреклонна, как всегда. Это ломбардцы позади тебя?

— Императрица Аделаида была так любезна, что дала мне в сопровождающие несколько верных людей.

— Она не стала задерживать тебя надолго. У тебя едва хватило времени съездить туда и обратно.

— Мне доверили поручение, — сказала Аспасия. — Я приняла его с радостью.

— Значит, мне надо нанять человека, чтобы он пробовал еду, перед тем как ее подадут мне? И охрану надо усилить?

— Вряд ли твоя жизнь в опасности, — ответила она. Она снова устремила взгляд в зал. Как принято при дворе, присутствующие вели собственные беседы, не обращая внимания на короля. От такой власти может закружиться голова.

Генрих откинулся на троне.

— Так чего же хотят женщины?

Он явно пытался ее обидеть. Она предпочла не заметить этого.

— Они хотят своего, — ответила она. — Империю. Императора.

Голос ее был спокоен. Он не дрогнул, не выдал того, как она боится его ответа.

— Нет никакого императора, — сказал он. — Только ребенок, названный королем без всякого на то права.

— Как это так? — поинтересовалась она. Никакого напряжения, никакой злости. Она спокойно наблюдала за игрой света на нарядах придворных в зале.

— Право мое, — сказал он, — а прежде было у моего отца. Он был побежден силой. А мне повезло больше.

— Ага, — удивилась она, — значит, право — это сила.

— И происхождение.

— Значит, ты сын правившего короля?

Генрих молчал. Она чувствовала дух его злобы, похожий на запах раскаленного железа.

— Ты приехала, чтобы ругать меня, как нашкодившего мальчишку?

— Нет, — сказала Аспасия. — Я приехала, чтобы сообщить тебе, что твой мятеж едва ли получит поддержку. К его святейшеству папе направлено посольство. Последуют ли за тобой твои епископы, если им будет угрожать анафема?

Его передернуло:

— Может быть, он не поддержит вас.

— Мне помнится, ты сам назвал его человеком Оттона. Он поможет императрице Оттона и его матери.

— Мои епископы верны мне. Они будут стоять за меня.

— Ну, надейся, — сказала Аспасия. Она с минуту помолчала. Затем осторожно спросила:

— А мой император? Как ты избавился от него теперь, когда ты в нем больше не нуждаешься?

— А как это делают в Византии? Ослепляют? Или удар кинжалом в темноте?

Ее пальцы сжали подлокотники кресла. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, овладеть своим голосом:

— Здесь не Византия.

— Нет, — сказал он, оставив насмешки. — Конечно, нет. Я не детоубийца. Он вел себя вполне разумно до тех пор, пока я не попытался оставить его в Магдебурге. Он захотел ехать с нами.

— Он здесь?

— Здесь и в полном здравии. И так будет всегда. Кто знает, может быть, он будет моим наследником, если у меня не будет собственных детей. А может быть, он пожелает надеть сутану, как сделал мой дядя Бруно, и станет святым или даже папой. Видишь, какую свободу выбора я ему предоставил.

— Вижу, что ты отнял у него то, что по праву принадлежит ему. — Она встала. Поклонилась так, как должна кланяться дочь императора, рожденная в Пурпурной комнате, человеку королевской крови. Ни на волосок ниже. Ни на волосок меньше.

Он не разбирался в тонкостях Византии. Он не подумал приказывать ей; он не пытался выговаривать ей. Он просто позволил ей уйти.

33

Оттон играл в огороде, где снег почти стаял, а солнце слегка пригревало. Он подрос. В остальном он, к счастью, не изменился.

Аспасия немного постояла незамеченной, наблюдая за ним. Его нянька сидела к ней спиной под кривыми ветвями яблони. Оттон был поглощен игрой с большим пятнистым щенком. Судя по виду его одежды, эта игра иногда требовала и поваляться в грязи.

Щенок прыгал, лаял, лез целоваться, Оттон смеялся. Внезапно щенок заметил Аспасию. Он бочком поскакал к ней, уши его болтались, он принялся яростно ее облаивать.

Она порадовалась, что плащ защищает ее юбки. Однако щенок был не слишком усердным охранником: он резко остановился перед ней, обнюхал ее ботинки, вопросительно вильнул хвостиком. Она протянула ему ладонь. Хвост задвигался быстрее; он стремился запрыгнуть ей на руки.

Но Оттон опередил его. Он чуть не свалил Аспасию с ног. Он ничего не говорил. Он крепко обнимал ее за шею, он дрожал всем телом.

От радости, не от рыданий. Слезы текли у нее самой. Она понесла его, довольно увесистого, на скамейку под деревом и села возле удивленной и обрадованной Гудрун.

Оттон вырвался из ее объятий. На щеках его не было следов слез, они не пылали и не были бледны: здоровый румянец. Он улыбался до ушей. Потом улыбка исчезла, он нахмурился.

— Ты не сказала до свиданья, — проговорил он.

Она не стала напоминать, что он ушел, не оглянувшись, кататься на лошади.

— Но я вернулась, — сказала она, — ненадолго.

Он нахмурился еще сильнее:

— Ты не останешься?

— Я не могу. Я должна помогать твоей маме.

— Мама в Италии, — сказал Оттон.

— Да, — подтвердила Аспасия.

Оттон соскользнул с ее колен и вскарабкался на скамейку рядом с ней. Он обнял ее за талию.

— Это Волк, — сказал он, мотнув головой в сторону щенка. Продолжая играть, тот нашел палку и улегся на солнышке погрызть ее. — Он мой. Дядя Генрих подарил его мне.

Аспасия сглотнула, чтобы избавиться от кома в горле.

— Дядя Генрих хорошо обращается с тобой?

— Он подарил мне Волка, — ответил Оттон. — Он разрешает мне ездить на своем коне.

Что еще нужно мальчику? Аспасия не прониклась за это к Генриху большей симпатией. Он отнял у Оттона то, что принадлежало ему по праву рождения. То, что он дал взамен, как бы ни был счастлив Оттон, было слишком малой платой за украденное.

Оттон встретил ее радостно, но в нем была какая-то напряженность.

— Дядя Генрих говорит, что я вернусь в Кельн. Я не хочу ехать туда. Мне не нравится архиепископ Варен. Он говорит, что ты плохая.

Аспасия могла себе это представить.

— Может быть, если ты будешь вести себя хорошо, учить все, что тебе нужно знать, и слушаться, он разрешит тебе остаться. Архиепископы занятые люди. Они не могут все время изображать из себя охранников. — Тем более что ребенок, которого нужно было охранять, больше не был королем.

— Он говорит, что ты плохая, — повторил Оттон с наивной настойчивостью. — Он назвал тебя Иер… Иен… Иезавель. Это что?

Гудрун побагровела. Аспасия взглядом приказала ей не вмешиваться.

— Иезавель плохая женщина, — сказала Аспасия. — Этот человек, этот ехидный лицемер, как он посмел? Она еще покажет ему, как настраивать ее Оттона против нее.

Она не позволила своей ярости проявиться. Она улыбнулась, притянула к себе Оттона, приглаживая его спутанные волосы.

— Наверное, я плохая, если архиепископ так считает, — сказала она. — Но я все равно люблю тебя и очень рада тебя видеть.

— И я тебя люблю, — сказал Оттон. — Почему ты плохая?

— Мне не нравится архиепископ Варен, — ответила Аспасия, — и Генрих тоже. Мне нравится, — добавила она, — мастер Исмаил. Очень нравится.

— И мне, — сказал Оттон. — Он здесь? Он приехал с тобой?

— Ты хотел бы увидеть его?

Он нетерпеливо кивнул.

Исмаил приветствовал мальчика и его пса со сдержанностью, которая так ему шла. Но Аспасия знала, как сильно он взволнован: голос его звучал так ласково, как он говорил только с тяжелобольными, и он даже не смутился, когда Оттон, вихрем налетев на него, чуть не сшиб его с ног. Он только заметил мягко:

— Есть более миролюбивые способы выразить свою радость.

Оттон вспыхнул и опустил голову.

— Я так обрадовался, — сказал он.

— Конечно. — Исмаил не стал продолжать. С первого взгляда он согласился с Аспасией насчет состояния здоровья мальчика, и осмотр, замаскированный под игру, подтвердил это: ребенок был совершенно здоров и рос как сорняк.

Гудрун заверила их, что его достаточно хорошо кормят. Она добавила, что он должен отправиться в школу при Кельнском соборе, где будет учиться грамоте и хорошим манерам.

С этим едва ли можно было спорить. Именно с этого хотела начать и Феофано. Но архиепископ Варен…

— Что говорит на это его преосвященство?

— Его преосвященство, — отвечала Гудрун, слегка скривив губы, — готов ублажать его величество так долго, как того пожелает его так называемое величество.

Обычно Гудрун не бывала так остра на язык. Ясно было, что она думает обо всем этом. Она еще больше все прояснила, спросив:

— Ты приехала, чтобы украсть его величество обратно?

На мгновение Аспасия была почти готова сказать «да». Но осторожность возобладала над порывом. Она не без сожаления покачала головой:

— Я не могу подвергнуть его опасности. Он будет в полной безопасности под твоим присмотром; в Кельне он будет достаточно далеко от войны.

— Будет война? — спросила Гудрун с надеждой и с опасением.

— Надеюсь, что нет, — ответила Аспасия. — Императрицы послали к папе; его просят вмешаться. Они хотят решить дело без кровопролития, если удастся.

Гудрун перекрестилась:

— Дай Бог.

Наступило молчание. Оттон показывал Исмаилу своего щенка. Исмаил разглядывал животное с восхитительной самоуверенностью. Как истинный мусульманин, он никогда не любил собак.

Аспасия медленно вздохнула.

— Я… вижу, что братец Генрих приобрел себе сторонников.

— Славяне, — сказала Гудрун, — и франки.

— Значит, франки пришли к нему?

— Сам король Лотар, — сказала Гудрун, — обещал ему войска.

— За какую цену?

— Лотарингия, — сказала Гудрун. — И, насколько я знаю, старая империя Карла Великого. Лотар иногда воображает себя строителем империи.

Примерно этого Аспасия и ожидала. Представительный вельможа в пурпурном одеянии, шедший почти рядом с Генрихом, был достаточным свидетельством этого. Остается только надеяться, что решающие обязательства еще не даны, что посла удастся переубедить.

— Они заключили договор в Вербное Воскресенье, — продолжала Гудрун, — перед всем двором. Меня не пустили, но я кое-что видела и все слышала.

Положение складывалось безнадежное. Мать Лотара была сестрой первого Оттона. Его отец происходил по прямой линии от самого Карла Великого. А его жена была дочерью императрицы Аделаиды и короля Ломбардии. Он будет считать себя вполне вознагражденным, получив титул защитника германской короны. Только кто знает, чего он пожелает после?

— Генриху надо бы получше присматривать за своим троном, — заметила Аспасия, — чтобы Лотар не выдернул трон прямо из-под него.

— Видит Бог, — сказала Гудрун, — у них у обоих права одинаковые. — Она внезапно улыбнулась мрачной, воинственной улыбкой. — Возможно, надежда еще есть. Я все слушаю и иногда кое-что слышу. Положение Генриха не так прочно, как ему хотелось бы. Епископы следуют за ним как овцы, но мелкие помещики, свободные люди, имеющие понемногу земли, расчищенной от леса, простой добрый саксонский народ — они не приветствуют его, когда он проезжает мимо. Они помнят великого Оттона. Они хотели бы, чтобы его сын прожил подольше. Они пойдут за сыном его сына.

Аспасия внимательно посмотрела на нее. Гудрун не улетала на крыльях фантазии, она знала, что говорила, и она предвкушала какое-то злорадное удовольствие. Какими такими делами, кроме похищения Оттона и его короны, Генрих и его приспешники вызвали ее ненависть? Всего можно ожидать от этих мужланов.

Аспасия неслышно вздохнула. После охватившего ее отчаяния в ней пробуждалась надежда.

— Архиепископ Виллигий поведет их, — продолжала Гудрун, — если они наберутся мужества драться. Им не надо напоминать, что у них был должным образом избранный король, сын и внук королей, а господин Сварливый захватил его и его королевство без лишних церемоний.

— Если это правда, — проговорила Аспасия, — если это не пустые мечты, моя императрица будет от души рада.

— Это правда. — Гудрун, казалось, обиделась, что Аспасия могла усомниться в ее словах.

Но Аспасия не стала извиняться.

— Ведь есть еще франки, — сказала она, — и славяне. Императрицы отправили посла к франкам, так же, как меня послали в Германию. А теперь… вряд ли я могу вернуться домой. Если бы можно было убедить короля Лотара отказаться от обещания… если он промедлит…

— Король Лотар еще не вся Франция, — заметил Исмаил.

Оттон, которому наскучили разговоры о королях и войнах, играл на полу со своим щенком. Если он и знал, что потерял свою корону, это его мало волновало. Это лучше, подумала Аспасия, чем если бы он знал, гневался и был беспомощен. В невинности есть своя сила.

— Едва ли франки более едины, чем германцы, — продолжал Исмаил. — Хотел бы я знать, многие ли из их вельмож захотят сражаться на стороне императриц?

Аспасия поднялась со стула. В комнате находилась ее кровать и вещи, стулья для трех взрослых и Оттон со своим щенком; места, чтобы ходить взад-вперед, почти не оставалось. Она подошла к двери, выглянула. Караульная была почти пуста. Она смутно припомнила, что командир говорил что-то об учениях. На страже стояли лишь двое. Но они были достаточно бдительны, держали оружие под рукой.

Она вернулась в тесную комнатку.

— Я не знаю, скольких франков можно убедить обратить оружие против их короля. Но я знаю, кто может ответить на этот вопрос.

Они ждали. Исмаил ее понял: глаза его загорелись.

— Да, — сказала она, как будто отвечая. — Герберт.

Исмаил кивнул.

— Герберт знает все, что надо знать. Ты отправишь ему письмо?

— Я сделаю лучше, — сказала Аспасия. — Я отправлюсь сама.

Как и ожидала Аспасия, сердце у нее чуть не разорвалось, когда она уезжала, оставляя Оттона в руках Генриха. Сам Оттон только добавил ей страданий. Он старался не показать горя, как подобает королю, но губы его дрожали. Если бы у него была хоть малейшая надежда, что это поможет, он бы упал и разрыдался.

Она устремила на него свой самый суровый взгляд.

— Помни, — сказала она. — Кто бы ни носил корону, ты король. Я собираюсь вернуть тебе твое королевство. Ты можешь быть сильным, учить все, что необходимо, и ждать меня?

— Ты обещаешь вернуться?

— Я обещаю, — сказала она.

Он стиснул зубы. Он наклонил голову. Глаза его были полны слез, но эти слезы не пролились.

— Возвращайся скорее, — сказал он.

34

Страна франков (галлами их назвали римляне) не была такой дикой, как Германия. В древние времена Галлия была провинцией великого Рима, и следы пребывания римлян сохранились здесь до сих пор: прямые, как стрелы, дороги пересекали холмы, перешагивали реки по мощным каменным аркам; акведуки — огромные мосты — были сооружены не для того, чтобы соединять берега, они несли воды рек в построенные римлянами города. Свидетельства былого расцвета римляне оставили и в Германии, но в меньшей степени. Кельн тоже был римским городом, и это чувствовалось во всем его облике.

Город святого Реми, Реймс, по-римски Дурокорторум, находился на пересечении старых дорог. Здесь текла река. На одном берегу был древний монастырь, где в часовне, в гробнице покоились останки святого, покровителя города; а на другом, окруженный стенами из плотно подогнанных камней, лежал город; в центре его, на холме возвышалась громада собора.

Это был совсем небольшой город, особенно по сравнению с великим восточным Городом (для Аспасии он всегда оставался образцом, и с этим она ничего не могла поделать). Его даже трудно было назвать городом — так, городок, городишка. Но его отличала какая-то своеобразная красота. Казалось, его пронизывал таинственный свет, исходивший от древних стен, от домов, от собора, — он искрился, как бледно-золотое вино, и, как вино, он бодрил и снимал страшную тяжесть, которая лежала у нее на сердце.

Она не предупредила о приезде. Своими глазами она видела, проезжая, как страна франков собиралась на помощь Генриху. В селениях шел набор рекрутов, звенели молоты в кузницах: там ковали оружие, из города в город летели гонцы. Надежда покидала Аспасию. Отчаяние охватывало ее. Она совершила ошибку: она должна была остаться с Оттоном, она должна была пытаться освободить его.

Исмаил считал малодушным страдать из-за того, что нельзя изменить. Ведь проще всего и всего бесполезнее изводить себя бесплодными сожалениями, пока не сойдешь с ума и не спрячешься от жизни в безумие. Мудрость изгнанника.

А она? Она тоже изгнанница? Она не забывала Город никогда. Каждый вечер она возносила Богу молитву, чтобы Он хранил ее Город, и молилась, чтобы Он позволил увидеть его хоть раз перед смертью. Но теперь ее дом был на Западе. Дом был там, где была Феофано.

Хотя нет. Кое-что изменилось. Дом был там, где был Оттон. А его у нее отняли.

Она не подозревала, что способна на чувства, которые теперь обуревали ее. Она по-прежнему любила Феофано как свое дитя, она гордилась ею, она была для нее матерью, старшей сестрой, преданной подругой, и это не могло измениться. Но Оттон был для нее больше, чем сын. Оттона ее душа признала своим королем.

— Ты похожа на кошку, — сказал ей однажды Исмаил. — Кошка сама выбирает себе дом и хозяина. И даже иногда она его слушается. Но выбирает-то по собственному усмотрению, просто потому, что ей это пришло в голову.

Она засмеялась тогда, но не поверила. Она была преданной слугой, верным другом. Но, пожалуй, в его словах была правда.

Она шла по улицам Реймса, полная уверенности, что сделает все возможное и невозможное, чтобы послужить своему королю.

Окружение архиепископа поразило ее беспечной самоуверенностью. Они считали, что появление разбойников на востоке им ничем не грозит, хотя само по себе и опасно и может предвещать что-то недоброе. В королевстве, управляемом твердой рукой, не бывает разбойников. И в Германии, и в Лотарингии они уже появились.

— Здесь, на западе, слава Богу, все спокойно, — сказал ей управитель, проводивший ее в дом для гостей. Аспасия и ее люди будут жить вместе с паломниками, но места хватит на всех. Архиепископ примет их, как только позволят дела. Может быть, пока они перекусят, помоются, отдохнут?

— Да, с удовольствием, — сказала Аспасия. — Но нет необходимости сразу же беспокоить архиепископа. В городе ли мастер Герберт?

Лицо управителя сразу стало приветливым:

— Мастер Герберт сейчас должен быть в школе. Как только он прибыл, тотчас стал вести занятия по математике и музыке вместо заболевшего мастера Эриберта. Я пошлю к нему сообщить, что вы здесь.

Аспасия кивнула головой в знак согласия. Он поклонился и ушел.

В Реймсе сохранились римские бани, древние, обветшавшие, но все еще служащие делу чистоты. Исмаил отправился прямиком туда. Несколько его спутников, в основном ломбардцы, тоже поплелись следом. Аспасия с Хильдой, разыскивая вход на женскую половину, слышали, как Исмаил поучает банщиков насчет восточной бани хаммам.

Все было в соответствии с римскими обычаями, а их здесь до сих пор помнили. Аспасия почувствовала себя такой чистой впервые с тех пор, как покинула Аахен. В Реймсе не было горячих источников, но вода в бассейне была хорошо нагрета. Горячая вода расслабила мышцы, смыла грязь и усталость от дороги, почти убаюкала Аспасию.

Хильда была счастлива. Аспасия не спрашивала ни у кого позволения увезти ее из Кведлинбурга, она просто сказала ей, что может взять ее с собой. Если угодно, Аспасия украла ее. Никакой погони, конечно, не было. Ее отсутствие вряд ли заметили. Служанка, сестра незаметного сторонника императриц, не стоила внимания.

Мрачное настроение Аспасии не отражалось на ней: неизменно внимательная, она прислуживала ей в пути. Она относилась к бане немного настороженно, но раз Аспасия отправилась туда охотно, она тут же последовала ее примеру.

— Карл Великий ходил в баню каждый день, — рассказывала ей Аспасия. — Иногда проводил там целые часы. Он плавал в бассейнах в Аахене и даже устраивал там аудиенции.

— В воде? — удивилась Хильда. Она не хотела быть невежливой, но в словах ее сквозило недоверие. — Голышом?

— Так говорят, — отвечала Аспасия, которая купалась в сорочке.

Кроме них, в женской бане никого не было. Служанка, убедившись, что им ничего больше не требуется, ушла, несомненно, продолжать прерванный сон. Аспасия внезапно решилась и сбросила сорочку.

Хильда нисколько не удивилась. Она привыкла видеть обнаженных людей летом на любом речном берегу. Она тоже сняла рубашку, осторожно погрузилась в исходящую паром воду.

Аспасия не могла не позавидовать свежести юного тела, на котором еще не оставили следов ни годы, ни рождение детей. У Хильды была большая крепкая грудь и пышные бедра. А какая белая, как молоко кожа, с мраморными прожилками, слегка позолоченная загаром на руках и ногах. Для гречанки Аспасия была светлокожей, но не такой светлой; ей приходилось беречь свою белизну. На солнце она быстро становилась коричневой, как крестьянка.

Может быть, монахи и правы. Интерес к внешности — женский грешок. Но у Аспасии было уже столько грехов и грешков, что об этом можно и не думать.

— Хотела бы я, — сказала Хильда, — быть похожей на тебя!

Она не поняла, почему Аспасия рассмеялась. Пока она стала ей объяснять причину своего смеха, пришла служанка, завернула их в большие мягкие полотенца и повела в парную.

Герберт уже ждал их, когда они вернулись в гостиницу. Он вскочил со стула и распахнул им навстречу объятия. Аспасия и Исмаил бросились в них. Так и простояли все трое, молча обнявшись.

Аспасия освободилась первая. Она разгладила смятое платье и сказала:

— Ты все знаешь.

— Думаю, я знал это раньше тебя, — отвечал Герберт. — Я сделал что мог, но этого слишком мало, и уже слишком поздно.

Ее спина хотела согнуться. Она ей не позволила.

— Значит, надежды нет?

Он решительно потряс головой.

— Только в аду полная безнадежность. На земле все может измениться. — Он вытолкнул их обоих из теплого полумрака гостевого дома на открытый воздух. — Конечно, вы оба устали, но нельзя же так. Посмотрите! Зима прошла, солнце светит ярко и сулит хорошую весну. Воздух сладок, как вино. Вот мой город на холме, теплый человеческий город. Разве можно впадать в отчаяние, когда видишь все это?

Теперь он вполне стал собой. Глаза его блестели, лицо было полно жизни. Тени под глазами были не больше, чем у любого другого человека, живущего напряженной жизнью.

— Галлия пошла тебе на пользу, — заметила Аспасия.

— Здесь дом. — Он взял их обоих под руки и повел вниз по вымощенной камнем улице. Он с гордостью топнул ногой.

— Римляне, — сказал он. — Они строили на века.

— Италия никогда не была твоей страной, — заметила Аспасия. — Как и Испания. Твое место здесь.

Он кивнул:

— Я сам не осознавал этого, пока не вернулся. Понимаешь, это не просто Галлия. Это Реймс. Чем ближе я подъезжал, тем счастливее становился. Въезжая в городские ворота, я уже пел.

Аспасия улыбалась, чувствуя странную неловкость — так непривычно стало для нее улыбаться:

— Наверное, Реймс тоже рад твоему возвращению. Для тебя сразу нашлась работа в школе.

— Конечно. Эриберт заболел. Слава Богу, Исмаил, что приехал, а то ведь тут нет никого, кто хотя бы походил на врача. Эриберт заболел, и не нашлось никого, кто мог его заменить по классу музыки, а с математикой тут всегда было плохо. У них даже не хватило ума подготовить кого-то из молодых, чтобы он учил начинающих, а при необходимости занимался бы и со старшими. За все время моего отсутствия они палец о палец не ударили.

— Значит, им нужен ты, — сказал Исмаил.

— Научить бы их соображать. — Герберт тряхнул головой. — Ну, вот, а я еще обещал, что не буду портить вам настроение своими заботами. Полюбуйтесь лучше на мой город.

Он подвел их к дверям собора. Солнце клонилось к западу, освещая золотисто-серый камень башни и сверкая огнем в витраже над дверью. Аспасия знала, что рисунок витража заимствован из Равенны. Она повернулась к городу.

Четкая планировка улиц отражала вкус римлян, но франки исказили ее прямые линии, добавив поворотов и изломов. Скопление соломенных крыш. Рынок с разноцветными навесами торговцев казался старым лоскутным одеялом. Всюду суетились люди, не так много и не так деловито, как в ее родном Городе, но достаточно много и живо, чтобы на это было приятно смотреть.

— Что бы мы ни делали, — сказал Герберт, — кто бы ни назвал себя их господином, они будут продолжать жить. Может быть, нелегко при плохом господине, но люди, как сорняки. Они выживают в самых суровых условиях. Никого из них особенно не волнует, Генрих или Оттон правит Германией. Во всяком случае не больше, чем солнце в небесах или земля под ногами. И все же, — продолжал он, — нам не может быть все равно. Хороший господин лучше для народа, чем плохой; власть, основанная на законе, лучше, чем власть, полученная силой или обманом. Это я понял в Боббио. Поэтому я вернулся сюда.

— Аминь, — закончил Исмаил тем же тоном, удивив их обоих. Он сверкнул белозубой улыбкой. — Когда ваш дьявол цитирует священное писание, дьявол мавров может подпевать. — Герберт захохотал; Аспасия улыбнулась. Исмаил продолжал: — Оставим проповеди, друг мой, дело плохо. Может ли твой архиепископ сделать что-нибудь, чтобы исправить положение?

— Ты сам можешь его спросить, — отвечал Герберт, открывая небольшую дверцу и приглашая их внутрь.

В соборе царил полумрак, горела лишь одна лампа, и пламя заката, смягченное цветными стеклами, пробивалось в окна. Одно из окон с северной стороны представляло собой целую картину из цветного стекла, отражение которой словно висело в воздухе. В солнечном свете витраж казался сделанным из рубинов, сапфиров, изумрудов, бриллиантов и еще каких-то драгоценных камней.

Может быть, потом Аспасия найдет минутку, чтобы разглядеть эту красоту. Сейчас Герберт быстро прошел мимо, даже не взглянув, лишь на мгновение преклонил колена перед высоким алтарем.

Хотя она видела каменное здание собора снаружи, он запомнится ей бесплотным, состоящим из теней и света. Ряды колонн уходили в темноту, увенчанные высокими круглыми арками, светились витражи окон, а вверху под куполом стояли на страже ряды святых. Она не успела разглядеть их, торопливо входя вслед за Гербертом в ярко освещенную ризницу.

Не свет ослепил ее. В открытом шкафу переливались шелковые, бархатные, из золотой парчи, сияющие драгоценными камнями одеяния, а в углу сверкал золотом епископский посох. У открытого шкафа спиной к ним стоял человек.

Он обернулся. Это был пожилой человек, его когда-то песочного цвета волосы были почти седыми, легкая борода белая, как снег. У него было продолговатое умное лицо ученого, ласковые серые глаза. Они радостно улыбнулись, когда он заметил Герберта.

Герберт опустился на одно колено и поцеловал кольцо на руке человека. Аспасия заметила аметист и поняла, кто перед ней. Это был сам архиепископ Адальберон. Он улыбался, пока Герберт вставал, и терпеливо ждал, пока Аспасия последовала его примеру. Исмаил не поцеловал кольца христианского священника. Он почтительно поклонился. Адальберон рассматривал его с удовольствием и откровенным любопытством.

— Понятно, — сказал он. Голос соответствовал его стройному высокому телу: негромкий, но ясный и мелодичный. — Ты друг мастера Герберта из Кордовы. Он много рассказывал о тебе.

Исмаил склонил голову:

— Большая честь для меня познакомиться с другом моего друга.

Адальберон улыбнулся широко и приветливо. Аспасия подумала, что он отнюдь не глуп и не наивен. В галльской церкви только Суассон занимал более высокое положение; но в Реймсе короновали королей Франции. Архиепископ Реймский должен быть хитроумным, как византиец, если и не таким беспощадным. Он сказал Исмаилу:

— Если тебе здесь неприятно, мы можем пойти в другое место.

Губы Исмаила дрогнули. Он редко поддавался чужому обаянию, но кто из князей церкви потрудился подумать о чувствах иноверца? Он ответил мягко, без своего обычного нетерпения:

— Как мне может быть неприятно в Божьем храме?

— Исмаила ничего не раздражает, — сказал Герберт, — кроме глупости. А разве здесь у нас она встречается?

Адальберон засмеялся:

— Только мне.

Он предложил им сесть. Там были скамья, табурет и высокое кресло, которое привычно занял Адальберон. Аспасия завладела табуретом, к неудовольствию Герберта. Она усмехнулась в ответ. Он воздел глаза к небу и сел на скамью рядом с Исмаилом.

Она знала, что низенький табурет у ног архиепископа — место едва ли почетное, но ей было удобно. Она сложила руки на коленях и улыбалась, глядя на него снизу. Он улыбнулся в ответ.

— А ты, — сказал он, — принцесса Аспасия. Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Феофано?

— Пожалуйста, зовите меня Аспасией, мой господин, — отвечала она.

Он кивнул. В нем совсем не было высокомерия. Если бы было, она бы держалась так высокомерно, что Герберт был бы поражен.

Герберт беспокойно зашевелился:

— Мой господин, ты знаешь, какое известие принесли мои друзья.

— Да, — сказал Адальберон, — доставили лично. Сварливый был так любезен, что разрешил вам уехать?

Ему ответил Исмаил:

— А мы его не спрашивали. Мы просто уехали.

Адальберон удивленно моргнул. Потом улыбнулся.

— Кто бы мог подумать! Теперь я понимаю, почему вам поручили самое сложное дело.

— У любого другого хватило бы благоразумия просить разрешения. — Аспасия села прямее. На табурете было не слишком удобно, и она уже жалела, что не села на скамью. — И, конечно, он никогда бы его не получил.

— Думаю, господина Генриха переиграли, — сказал архиепископ. Эта мысль, похоже, доставляла ему удовольствие.

— Господина Генриха поддерживает король франков, — напомнила Аспасия.

Адальберон погладил бороду.

— Да, это так. Мне должно быть стыдно, ведь Лотар мой родственник. Боюсь, им правит жадность. Он жаждет получить Лотарингию. Страна, названная по имени другого Лотара, — как он мог устоять?

— А ты, значит, с этим не согласен, — сказал Исмаил.

— Я сам из Лотарингии, — ответил Адальберон. — Я считаю, что больше прав на регентство у императриц. К тому же это более предусмотрительно для будущего. Срывать корону с головы ребенка, который унаследовал ее… это отдает той же алчностью, что обуревает нашего господина короля. И это прискорбная непредусмотрительность. Генрих не думает об Италии. Он слишком легко раздает обещания отказаться от земель, которые так или иначе, но являются частью его королевства. Если он собирается отдать их, то не думает о своем государстве. Если он намеревается удержать их, то спокойно относится к измене.

— Это близорукость, я думаю, — сказала Аспасия. — Хотя для него и измена вполне допустима. Он знает, как казаться королем, но как быть королем, не знает.

— Не все короли достойные люди, — заметил архиепископ.

Аспасия засмеялась, коротко и резко:

— Там, откуда я родом, слова «достойный» и «царственный» никогда не ставятся рядом. Есть только власть и, увы, алчность. Но те императоры и императрицы, которым удается продержаться год или два, научаются смотреть дальше настоящего момента. Им выгодно сохранять империю сильной, потому что только тогда их троны стоят прочно. Они делают все, что должны, чтобы сохранить эту прочность.

— Нам остается надеяться, — заметил Исмаил, — что господин Генрих не успеет уразуметь этой важной истины.

— Пока не станет слишком поздно. — Герберт оперся подбородком о кулак. — Ну, хорошо. Что же мы собираемся делать? Мы совещаемся тайком, как заговорщики. Во имя чего наш заговор?

— Во имя победы. — Аспасия встала. Ей нужно было двигаться, чтобы заставить мысли течь быстрее. — Ваше преосвященство, если вы согласились встретиться с нами так неофициально, у вас, наверное, есть что предложить. Даже если это только ваше расположение к нам.

— Конечно, я расположен к вам, — ответил Адальберон, — и уже давно. Но есть и еще кое-что. — Он помолчал. — Едва ли я могу обещать вам короля. Но может сгодиться и знатный человек. Мой брат Годфруа — сеньор Эно, что в Лотарингии. Так же, как и я, он предпочел бы видеть Лотарингию провинцией Германии. Он, пожалуй, может выставить войско, которое, Бог даст, будет не слабее королевского.

Аспасия заставила успокоиться свое колотящееся сердце. Как всякий опытный царедворец, она не особо доверяла всем этим «может быть», «возможно»:

— Захочет ли он говорить с нами?

— Я послал, — сказал Адальберон, — спросить. Посланный вернется так скоро, насколько возможно. А в ожидании его предлагаю вам быть моими гостями.

Аспасия поблагодарила его в приличествующих выражениях. Он немного помедлил, говоря о разных мелочах, показывая, что их присутствие не только необходимость, но и удовольствие для него. С удивительной деликатностью, с какой Аспасии не доводилось встречаться прежде, он дал понять, что визит окончен.

— Конечно, вам обоим интересно узнать, как в нашем городе лечат больных. Герберт, не сочти за труд показать.

Когда они выходили из собора, Исмаил сказал:

— Какой добрый человек.

Герберт покачал головой.

— Его преосвященство — святой. Но он не слаб духом.

— Я этого не говорил, — возразил Исмаил.

— И не надо. Доброта его так же естественна, как дыхание. Так же, как неуклонное следование тому, что он считает правильным. Он более сильный союзник, чем вы думаете; а его брат обладает большой властью в Лотарингии. Таких союзников стоит иметь.

— Не сомневаюсь, — сказал Исмаил.

Герберт поглядел на него, прищурясь, но тот больше ничего не сказал. С легкой улыбкой Герберт пожал плечами.

— Уж эти мне сарацины, — сказал он.

— Мавры, — поправил Исмаил, блеснув зубами.

— Неверные.

Они строили друг другу зверские гримасы, пока Герберт не расхохотался первым. Исмаил тут же подхватил этот смех.

35

Мессир Годфруа из Эно согласился говорить с германскими послами. Он сожалел, что не может прибыть в Реймс; не согласятся ли они посетить его в его усадьбе в Лотарингии?

Несмотря на свою византийскую осторожность, Аспасия ни на миг не заподозрила, что это ловушка. Адальберон ехал с ними во всеоружии своей святости, а их конвой, хотя и небольшой (чтобы не встревожить хозяина), вполне мог защитить их. Знамя епископа и посольский флаг были не менее надежной защитой их от всех, кроме разве что самых отчаянных головорезов. Но такие, как заметил Герберт, уже ушли с армией Лотара.

Аспасия не ожидала, что попадет действительно в усадьбу, а не в замок. Это было и похоже, и не похоже на Фрауенвальд. Когда-то это была римская вилла. Франки обнесли ее стенами, укрепили, но сама она осталась почти нетронутой. За пределами стен крестьяне, предки которых, наверное, обитали здесь, на этой земле, еще в дни Римской империи, мирно вспахивали просторные поля. Шел весенний сев: мужчины вели быков, запряженных в плуги, или тянули плуги сами, женщины сеяли семена, а дети радостно скакали и вопили, отгоняя птиц. Некоторые провожали проезжающих глазами, но большинство были погружены в собственные заботы. Казалось, война их вовсе не коснулась.

И вид дома говорил о том же. Время обрушило часть стены, а человеческие руки починили ее довольно топорно местным камнем, казавшимся особенно грубым рядом со штукатуркой и римскими кирпичами. Дворовые постройки были деревянные, крытые соломой, но конюшни — явно римского облика, прочные, ровные стены под крышей, покрытой обломками черепицы.

Сама вилла больше всего сохранила первоначальный вид. Правда, внутренний дворик был покрыт крышей и превращен в зал, а там, где должен был быть фонтан, был теперь очаг. Но внутренние комнаты совсем не изменились. Стены были все еще разрисованы, хотя в некоторых местах краска почти стерлась, а в других была до полной неразборчивости запятнана жиром и сажей. В часовне все еще сохранился красивый мозаичный пол, с изображением кубка, обвитого виноградной лозой и цветами; по-видимому, некогда посчитали, что христианам такая картина близка и смотреть на нее не вредно.

Мессир Годфруа встретил их у ворот и провел внутрь. Он производил впечатление человека, полного сил. Он был старше своего брата, меньше ростом, шире в плечах. Лицо у него было круглое, глаза отливали свинцом. Бритую щеку пересекал длинный шрам, а волосы были коротко острижены, чтобы было удобнее носить шлем.

Его вид обнадежил Аспасию. Среди них, по ее мнению, было уже достаточно ученых. Мессир Годфруа был воином, которого им явно не хватало.

Его собственный эскорт представлял собой внушительного вида мужчин, одетых не особенно красиво, но отлично вооруженных. Аспасия отметила, что одеты они чисто, а доспехи и оружие в очень хорошем состоянии. Они приветствовали своего господина с видимым уважением, но без раболепства.

Она боялась радоваться, но пока все шло хорошо. Люди Годфруа удивленно уставились на Исмаила. Некоторые даже перекрестились, но никто не ворчал и не хмурился. Их просто одолевало любопытство. Это же не германцы, для которых воспоминания о поражении второго Оттона от сарацинов были еще болезненно свежи.

Мессир Годфруа смог проявить свою любезность, прежде чем они обеспокоили его делом, по которому прибыли. Его жена, намного моложе его и начинающая полнеть в ожидании ребенка, занялась Аспасией. Она не была лишена высокомерия, но видела, что с Аспасией обращаются как с принцессой. Сразу показав, что она не слишком робеет в присутствии царственной особы, она вела себя дальше с должным почтением.

Хильда развеселилась, поглядев на нее:

— Ты видела, что с ней было, когда ее муж назвал тебя «ваше высочество»? Я думала, она провалится сквозь пол. Я же говорила, чтобы ты не надевала это старье. Бедняжка думала, что посланница я.

— Это старье вполне подходит для дороги, — сказала Аспасия, развязывая шнурки на своем простом черном платье и вставая, чтобы Хильда помогла ей снять его.

Хильда достала было алое шелковое платье, но Аспасия покачала головой:

— Не это, мы же не при королевском дворе. Лучше синее и жемчуга.

Хильда одобрила ее выбор. Вполне величественно, хотя и мрачновато, но зато это был настоящий византийский шелк. Ее туалет напомнит хозяевам, что Аспасия важная персона.

Ей и самой надо бы вспомнить об этом. По мере того как она становилась старше, ей все труднее удавалось всегда выдерживать величественный вид. Перед Генрихом было проще; здесь же, среди союзников, у нее возникал соблазн вести себя так же просто, как при встрече с Адальбероном.

Но архиепископ — это другое дело. Светский вельможа должен видеть, что его гость достоин его. Неважно, что мессир Годфруа прекрасно понял все ее соображения, что было видно по насмешливому блеску в его глазах. Если бы она этого не сделала, он бы мог обидеться.

Они очень мило пообедали все вместе, Исмаил тоже сидел с ними за столом и делал вид, что ест. Он позавтракал раньше, хлебом и мясом, приготовленным его собственным поваром. Мессир Годфруа усадил его на почетное место справа от Адальберона. Аспасия, сидя слева возле госпожи Констанс, время от времени бросала короткие взгляды: вот склонился тюрбан, вот движение тонких изящных рук. Когда Исмаил демонстрировал свои лучшие манеры, смотреть на него было одно удовольствие.

— Какой необычный сопровождающий, — заметила Констанс, проследив направление ее взгляда.

— Моя императрица доверяет ему безгранично, — сказала Аспасия.

— Он же язычник.

— Мусульманин, — привычно поправила Аспасия. На него всегда смотрели так, с некоторым опасением, но словно зачарованные. — Он очень хороший врач. Он отправился со мной, чтобы убедиться, что с маленьким императором все в порядке.

— А потом оставил императора и поехал с тобой, — сказала Констанс.

У нее были большие выпуклые голубые глаза. Аспасия одарила ее самым ласковым своим взглядом.

— Об императоре хорошо заботятся. Его империя — это другое дело. Мастер Исмаил и мастер Герберт — друзья еще с тех пор, как они оба были на службе у его святейшества папы. Мастер Исмаил надеялся, что их дружба может помочь нашему делу.

Госпожа Констанс заглотила приманку.

— Папа? Он служил Святому Отцу?

— И великому Оттону, — сказала Аспасия, — а потом императрице Феофано.

Констанс была потрясена.

— Такой… удивительный человек. Такой неистовый. Наверное, его немного боятся.

— Нередко, — отвечала Аспасия. Она надеялась, что ее улыбка была не слишком ядовитой. Можно не любить своих союзников. Но их нельзя обижать. Особенно когда еще ничего не решено.

По крайней мере, мессир Годфруа был человеком, которого можно было уважать. Констанс была его третьей женой; он надеялся, что она подарит ему сына, которого он не дождался в двух первых браках. Он был с ней обходителен, оказывал ей всяческие любезности, тщательно следил, чтобы она не утомлялась. Он вел себя с нею скорее как отец, а не муж.

Когда зал прибрали и госпожа Констанс ушла отдыхать, хозяин с гостями удалились в верхнюю комнату. Видимо, еще с прежних времен это была комната хозяина дома: не очень большая, но достаточно просторная, с широким старинным столом, с фресками на стенах, изображавшими псовую охоту на оленей, и прекрасным мозаичным рисунком охотничьей собаки на полу. Тот, кто устраивал здесь ночлег, после того как водяное отопление перестало работать, постарался не испортить красоту комнаты. Она была одной из самых приятных из всех, какие доводилось здесь видеть Аспасии, и достаточно теплой даже для Исмаила; в очаге горели яблоневые дрова, и христианам подали подогретое вино, а мусульманину — настой из трав.

Он потягивал его с удовольствием. До Аспасии доносился свежий аромат мяты и чего-то бодрящего: может быть, лимонного бальзама. Мужчины говорили о мире и войнах. Аспасия молча слушала. Казалось, они забыли о ней. Она была женщиной и сидела тихо, как подобает женщине. Им не обязательно знать, какие мысли бродят в этой скромно опущенной голове.

— Лотара никогда не убедить перейти на нашу сторону, — сказал Годфруа. — Он вряд ли забудет, как воевал со вторым Оттоном совсем недавно из-за герцога Карла и Лотарингии.

Аспасия про себя согласилась. Теперь, когда Оттон умер, Лотар с удовольствием поможет его врагу. Глупо надеяться, что он войдет в союз с сыном Оттона.

— Императрица тоже вряд ли захочет заключать союз с Лотаром, — добавил Герберт. — Ведь из-за него она чуть не потеряла принцессу Матильду во время бегства из Аахена.

— Императрица Феофано — византийка, — возразил Исмаил, — она понимает, что такое необходимость.

— Она понимает, — сказал Герберт, — но Лотар вряд ли поймет.

— Раз уж мы все понимаем, — сказал Адальберон мягко, — давайте рассмотрим все возможности. Лотарингия должна остаться во власти германской короны; с этим мы все согласны. Как вы думаете, поможет ли нам герцог Карл?

Годфруа, у которого не было бороды, помогал себе думать, поглаживая свой длинный подбородок.

— Если будет достаточно времени и соответствующая поддержка, поможет. Я знаю, что могу предложить я. Я могу поднять Эно; а это немало.

— А что взамен? — спросил Исмаил.

Годфруа улыбнулся ему, блеснув зубами:

— Предложение германского правления мне более чем достаточно. Если же ваша императрица соизволит добавить одну-другую милость, я не стану возражать.

— Например?

Годфруа пожал плечами.

— Кто знает, какая необходимость может возникнуть? Я дам ей войско за спиной Лотара. Если Лотарингия останется в ее руках, я оставлю награду на ее усмотрение.

Да, подумала Аспасия. Это мудро с его стороны. Это показывает, что он доверяет Феофано и ожидает, что она оправдает доверие. Другие сеньоры узнают об этом и призадумаются.

Разговор перешел на количество людей, вооружение, обеспечение продовольствием и скорость переходов. Аспасия, которая никогда не видела битвы ближе, чем при бегстве из Аахена, с большим интересом поговорила бы о помощи раненым. Но об этом не принято говорить, а возможно, и думать.

Как хорошо, что они приобрели союзника и что это обойдется не слишком дорого. Она надеялась, что дело не дойдет до настоящей войны. Может быть, все ограничится тем, что они захватят какой-нибудь город и перепугают Генриха. Лучше такая война, если она неизбежна.

36

Что бы там ни думала Аспасия, но военные приготовления шли полным ходом. Мессир Годфруа поехал в другой свой замок, поближе к Аахену, где собиралось ополчение.

Аспасия со своей свитой отправилась туда же. Архиепископ Адальберон расстался с ними: он считал, что принесет больше пользы в Реймсе. Но Герберт составил им компанию.

— Императрицы поручили мне, — сказал он Аспасии, — не только посмотреть, куда дует ветер во Франции; я должен сделать все, что в моих силах, чтобы наставить на путь истинный германскую церковь. — В руке у него было перо. Он уже написал добрую половину письма.

Аспасия кивнула. Он больше не обращал на нее внимания, склонившись над страницей, он писал быстро и уверенно.

Исмаил, как обычно, практиковал свое искусство. Сегодня он пошел лечить крестьян. Аспасия должна была бы пойти с ним, но не пошла. Дело не в том, что она испытывала отвращение к грязи или вони, и, конечно, не в том, что боялась заразы. Она сама чувствовала какое-то непонятное недомогание. Наверное, это что-то женское, хотя месячные у нее продолжались, и даже регулярно.

Она шла по улицам, сама не зная куда, пока не вышла на край поля, где собирались войска. Там стояли солдатские палатки из грубо выделанной кожи и расписные шатры для вельмож. Был даже один шатер по виду из шелковой ткани. Какое нелепое тщеславие — истратить целое состояние на защиту от дождя…

Подальше шли боевые учения. Кольчужные рубахи и островерхие шлемы сверкали на солнце. Каждый из молодых норовил прибавить к своей боевой одежде что-нибудь особенное: у одного были алые штаны, у другого — синий пояс из тисненого сафьяна, некоторые украсили свои шлемы яркими шелковыми шарфами на сарацинский манер.

Верхом на конях, они рубились большими тяжелыми мечами, конечно, не менее острыми, чем в настоящем бою. Звон металла, возбужденные крики, тревожное ржание могучих коней сливались в звуки войны. Запах смятых весенних трав перебивался запахами железа и крови, пота и навоза. Острые запахи жизни мешались с запахом войны и смерти.

Аспасия не привлекла их внимания. Маленькая немолодая женщина в черном, закутанная в покрывало, она была похожа на вдову или мать погибшего солдата. Эти забавлявшиеся игрой со смертью солдаты видели их так часто. Другое дело, если бы она была молодой и хорошенькой. Тогда их внимание могло бы стать опасным. Заботливые отцы и братья запрещали дочерям и сестрам ходить в одиночку, пока за стенами города стояли лагерем солдаты. Как раз накануне один горожанин поймал на месте преступления солдата со своей дочкой. Он собственноручно покарал его более чем жестоко: он лишил его орудия обиды.

Исмаил, оказавший помощь бедолаге, сказал ей об этом:

— За одно только можно похвалить этого доброго горожанина. Он проделал все очень точно. Рана чистая и не загноится. На невольничьем рынке в Кордове ему не было бы равных среди этих хирургов.

Он нечасто говорил теперь о Кордове. Изредка он получал оттуда письма. И всякий раз после этого становился нарочито спокойным и рассеянно вежливым. С тревогой она видела, как уходит он в свои мысли, хоть и говорил он ей, что нет в них плохих известий.

Вчера писем не было. Вспомнил он о Кордове в связи с этим покалеченным парнем. Здесь, в Германии, не было кастратов, кроме тех, кто стал жертвой тех же обстоятельств, что и злополучный вояка. Даже у Феофано здесь не было прислужников-евнухов, так привычных в покоях императриц византийских. Здесь они были явлением чуждым, языческим, как говорили германцы.

Стоя на краю поля, она задумчиво смотрела, как молодые воины делают вид, что пытаются убить друг друга. Когда сзади внезапно раздался голос, она от неожиданности встрепенулась, как птица.

— Госпожа? — окликнул ее кто-то.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу со старшим пажом мессира Годфруа. Веснушчатый мальчик не отличался красотой, но удивительно честные глаза вызывали симпатию. Она улыбнулась ему.

— Госпожа, — сказал мальчик, — там в зале тебя ожидает гонец. Он хочет говорить только с тобой.

— Какое высокомерие с его стороны, — пробормотала Аспасия. Мальчик с почтительным восхищением смотрел на нее. Она погасила улыбку и царственным движением протянула ему руку: — Ты можешь сопровождать меня, — сказала она.

«Вот и замечательно, — думала она, торжественно опираясь на руку пажа, — ты еще можешь очаровывать мальчишек».

На душе у нее было совсем спокойно, когда она у дверей зала отпустила своего любезного рыцаря. В зале уже были Годфруа и Герберт, Исмаил только что вошел. Гонец сидел на трехногой табуретке возле огня, жадно опустошая блюдо с мясом. Казалось, его нимало не смущает, что он заставляет ждать вельможу и аббата.

Но, увидев Аспасию, он вскочил, торопливо дожевывая хлеб. То, что ей показалось с первого взгляда лысиной и темным плащом, было тонзурой и монашеской рясой. Однако из-под рясы выглядывали добротные сапоги, и телосложение было не хуже, чем у молодых воинов, забавляющихся в поле.

Его поклон не оставлял сомнений в том, что гонец был благородного происхождения, а пожалуй, и благородного воспитания. Таким изящным поклонам не обучишься в монастыре.

— Это брат Ноткер, — сказал Герберт, — он на службе у архиепископа Майнца.

— Тебя прислал архиепископ Виллигий? Как его здоровье? — Аспасия старалась не обнаружить своего нетерпения. Она села на поданный слугой стул, неспешно расправив юбки. Минуту поколебавшись, она сняла покрывало. Она не должна выглядеть здесь слишком уж чужестранкой; к тому же оно мешало ей ясно видеть.

— Мой господин архиепископ вполне здоров, госпожа, — сказал монах, — и шлет тебе привет и добрые пожелания.

— Я желаю ему того же, — сказала Аспасия. — От всего сердца.

По улыбке брата Ноткера она догадалась, что новости хорошие. Даже очень хорошие.

— Я уверен, моя госпожа, что он будет рад услышать это из твоих собственных уст.

— Мы готовы отправиться к нему, — проговорила она.

— Я думаю, вы не захотите медлить, — ответил он.

— Почему? — спросил Герберт. — Что-нибудь случилось?

— Да, — отвечал брат Ноткер. — Архиепископ Виллигий рад сообщить вашему высочеству, что саксонцы выбрали своего регента, а остальная Германия решила следовать их примеру. Они поднялись против мятежника и загнали его в его логово. Его преосвященство спрашивает, не хотели бы ваше высочество присоединиться к нему на ассамблее в Берштадте, где собираются все сеньоры и епископы Германии. — Пока он говорил, в зал приходили все новые люди, чтобы послушать его. Чем дольше он говорил, тем громче был шум в зале. В конце ему пришлось почти кричать. — Будучи здесь, я полагаю, что волей Бога и Пресвятой Богородицы мятежник уже схвачен, его войска рассеяны и суд над ним начался.

Все возбужденно заговорили. Но Аспасия молчала. Она не решалась радоваться. Нет еще. Генрих слишком хитрая лиса. Вероятнее всего, он избежал ловушки…

Разве что получено решение папы…

Ей удалось задать свой вопрос, не напрягая голос до крика. Остальные тоже перестали шуметь; кроме легкого ропота по углам, в зале стало спокойно. От внезапной тишины, наступившей после тоже внезапного шума, у нее закружилась голова.

Брат Ноткер кивнул:

— Святой Отец высказался в пользу императриц. Большинство епископов сразу пересмотрели свои позиции. Под угрозой анафемы взгляды меняются на удивление быстро.

— Конечно, — согласилась Аспасия. Может быть, теперь она может позволить себе немного обрадоваться! Хотя бы решению папы. Но нет, с радостью надо подождать, пока она не увидит Генриха, закованного и в цепях, перед королевским судом. И главное — Оттона. Боже, что, если он взял Оттона в заложники!

Она была словно во сне. Что овладело ею, очарование или кошмар, она и сама не понимала. Не прошло и часа, как ее свита была готова ехать. Хильда, как по волшебству, моментально упаковала все вещи и погрузила в фургон. Даже Герберт, приобретший в свите принцессы королевские привычки, собрался, прежде чем солнце успело передвинуться в ясном небе. Он только слегка хмурился, когда Исмаил привычно отпускал шуточки в его адрес; и это было чудесно. Герберт еще не забыл Боббио, чтобы спокойно воспринимать шпильки насчет крестьянской заносчивости.

Сегодня на него это не действовало. Он собрал всех своих людей, словно армию, даже величественного повара, вызывать которого из кухни осмелился только сам хозяин. Герберт напевал, готовясь в дорогу. Он-то не сомневался, что Виллигий захватил Генриха.

Мессир Годфруа провожал их со сложными чувствами. Аспасия ему почти сочувствовала. Раз война уже выиграна, раз Генрих был схвачен и вся Германия встала на сторону императриц, его превосходная сильная армия была уже не нужна. А армия, готовая к бою, как она прекрасно знала, похожа на волшебный меч. Обнаженный меч жаждет крови, иначе ему не будет покоя в ножнах.

Он собирался отправиться вслед за ней, чтобы убедиться, нет ли там какой-нибудь ловушки, и, если понадобится, охранять ее в Берштадте. Но по крайней мере сегодня они поедут так же, как ехали в Эно: солидный отряд, хотя не армия, с рыцарями, ополченцами и монахами Герберта, распевающими гимны.

Солдаты тоже грянули песню, слова которой заставили Аспасию покраснеть. Они с песнями двигались на восток, и вместе с ними двигалась весна. Война коснулась Франконии лишь краешком. Опаснее всего было на севере, в Саксонии, откуда начиналась Германская империя.

Новый гонец нашел их уже возле аббатства Прюм. Генриха схватили. Его доставят в Берштадт раньше, чем прибудут они. Об императоре гонец ничего не знал. Аспасия поблагодарила его. Он, похоже, не заметил, что слова благодарности звучали не радостно. Что с того, что схватили Генриха, если Оттон мертв или где-то спрятан?

Вскоре после этого на них напали разбойники. Вряд ли они подкарауливали именно их; если бы так, их было бы больше. А так силы оказались примерно равными.

По дороге охрана развлекалась тем, что придумывала всякие планы сражений на местности, через которую они проезжали. Это была хорошая разминка, державшая их наготове. Все согласились, что встретили удачное место для засады: впереди был крутой поворот дороги, с одной стороны высокий холм, с другой — близко подступали деревья. Аспасия подумала, почему бы этим увлеченным игрой людям не выслать к такому удачному для засады месту разведку. То, что они не встретили врага до сих пор, по ее мнению, вовсе не означало, что они его и не встретят, тем более в стране, лишенной сильной королевской власти.

Ее мул вдруг шарахнулся в сторону. Она вцепилась в повод, чтобы не вылететь из седла. В сердцах она обругала животное. С чего было шарахаться? Не было ни малейшего ветерка. Ни одна птица не пела, ни один листок не шелестел. Не было слышно ни единого звука, кроме шума от их собственного движения.

Исмаил, ехавший рядом с ней, прямо сидел в седле. Его лошадь замедлила шаг, навострила уши. Очень плавно и очень спокойно он вытащил свою саблю.

Она хотела спросить его, что он делает. Не успела.

Пошел черный град. Кто-то вскрикнул от боли. Стрелы сыпались совсем рядом. Что-то сбросило ее на землю и отшвырнуло. На миг она потеряла сознание. В голове ее все кружилось. Она с трудом перевела дыхание. Она с трудом соображала. Кто-то из своих столкнул ее с мула и выбросил из схватки. Она проверила: ее нож был в ножнах. Чужой бы ее ограбил. Ее пальцы сжимали рукоятку, пока она, не меняя позы, лежала ничком, набираясь смелости поднять голову.

Неподалеку было много деревьев, невиданно толстые черные стволы шевелились. Она закрыла глаза и вновь открыла: стволы превратились в монахов. Хильда склонилась над нею, бледная, но спокойная, она помогла ей подняться.

Это удалось ей с трудом. Губа была разбита, во рту был привкус крови. Она отстранила двух дородных монахов, поспешивших к ней. Она смотрела туда, где шел бой.

Это было совсем не то, что на рисунках в книгах. И совсем не похоже на игру в поле. Это было не красиво, а мерзко. Люди молотили друг друга как попало, они рубились мечами. Из луков больше не стреляли, опасаясь попасть в своих. Большинство охранников скрывались за фургонами от нападавших. Нигде не было видно белого тюрбана и темного лица под тюрбаном. Ужас заледенил ее сердце.

Пронзительный нечеловеческий клич заставил ее вздрогнуть. Казалось, он несется отовсюду:

— Алла-иль-Алла! Аллаху акбар!

Все — и свои и чужие — застыли на месте от неожиданности.

Вопящий, вертящийся, рубящий сплеча демон ринулся в самую большую группу сражающихся. Один Бог знал, откуда он взялся. Его лошадь брыкалась, неистово ржала, вставала на дыбы. Он вращал сверкающей саблей и вопил, как грешная душа в аду.

Только Аспасия и, может быть, Герберт могли понять, что он сейчас вопит. Это была нежная песня, очень известная в Кордове, о юноше, впервые испытавшем любовь.

Зрелище было великолепное и ужасающе жуткое. Враги оробели, дрогнули. Мелкие группы сражающихся распались. Большие заметно поредели.

Исмаил перевел свою лошадь на торжественный пританцовывающий шаг. Он внезапно умолк. Его улыбка была страшней кинжала.

Враги бежали, не ожидая дальнейшего.

Тишина прервалась чьим-то смехом. Остальные подхватили. Через минуту все уже закатывались смехом.

Исмаил смеялся так же весело, как и остальные. Его сабля сияла ярко и чисто: ни капли крови не пятнало ее. Смеясь, он вложил ее в ножны и позволил своей лошади немного потанцевать, показывая свое мастерство наездника. Все разразились приветственными криками.

Им понадобилось немного времени, чтобы привести все в порядок. Один человек был ранен стрелой в руку; Аспасия перевязала его. Мула, покалеченного тяжелым ударом меча, пришлось прикончить: идти далеко он не мог, а, хотя от разбойников удалось избавиться, можно ли быть уверенными, что они не вернутся? Кто-то из них, оправившись от испуга, наверняка сообразит, что на них напал человек, а не демон и что они отделались испугом.

Мул Аспасии, избавившись от седока, благоразумно удалился в сторонку от заварушки и мирно пасся. Один из людей привел его. Она села, стараясь это сделать как можно осторожнее, так как ушибы давали себя знать. Она была лишь уверена, что ничего не сломала. Устроившись в седле, она не чувствовала резкой боли, хотя все тело болезненно ныло.

Исмаил сиял. Он получил превеликое удовольствие — не в последнюю очередь, подумала Аспасия, от того, что всех поразил своим невероятным спектаклем. Он был скрытен, но обожал удивлять людей.

— Ты когда-нибудь проделывал это раньше? — спросила она, когда они снова тронулись в путь и миновали опасный поворот.

— Давно, — ответил он. Лицо его уже не улыбалось, но в душе он продолжал веселиться. — Это действует только в Германии, где сарацинами пугают детей. В Италии запросто пристрелят.

По спине ее пробежал холодок.

— А если бы эти люди знали, кто ты на самом деле?

— Очевидно, они не знали. — Его лошадь кокетливо вздергивала голову и игриво пританцовывала. Казалось, она разделяет чувства хозяина. Он был доволен своим подвигом, как мальчишка, и вид у него был озорной.

— Ты, — сказала она, — должно быть, спятил.

Он пригвоздил ее строгим взглядом:

— Может быть, я и сумасшедший, но дураком-то я никогда не был. Или я должен был понадеяться на твою охрану? Хоть они и подготовленные, — признал он, — и горят желанием защищать тебя. Но они бы так быстро не справились.

И с таким риском. Она покачала головой. Губы ее дрогнули в улыбке.

— У тебя был такой лихой вид, — сказала она, — и ты был такой красивый с этой сверкающей саблей.

Она наблюдала, как румянец медленно заливает его лицо. Ей было немного грустно видеть, как он вспомнил, что он немолодой мужчина, а не необузданный мальчишка. В нем словно померк свет, который горел так ярко еще недавно.

Он был похож на закоптевшую лампу, на которую долгое время не обращали внимания, а потом взяли и почистили. Темные наслоения годов на время исчезли: вот таким он был, наверное, в Кордове. Она подумала, что он только что был счастлив. Насколько это возможно для него вдали от Кордовы.

37

Еще до того, как они увидели Берштадт, было понятно, что город близко. На дороге они все чаще видели путешественников, большинство из которых направлялись в город. Повсюду на обочинах были раскинуты стоянки: то шатер богатого вельможи, то просто подстилка на земле. Даже нищие летели стаями на церковный запах, обещающий и еду, и сплетни, и щедрое подаяние.

Город, казалось, стал меньше. Только самые высокопоставленные лица могли разместиться внутри городских стен; остальным приходилось становиться лагерем за их пределами, и каждый норовил захватить местечко получше.

— Чума, — пробормотал Исмаил, когда они проезжали через шумный, кишащий народом, вонючий лагерь. — Без эпидемии не обойдется, если они останутся здесь подольше.

Мул Аспасии брезгливо перешагивал через кучи дымящегося навоза. Нищие совсем обнаглели: один прорвался через вооруженную охрану, схватил ее стремя и бежал рядом, приплясывая, скаля зубы и протягивая к ней грязные руки. Ближайший стражник сшиб его с ног и швырнул в толпу его собратьев.

Аспасия почувствовала, что ее трясет. Она привыкла к нищим; видит Бог, ей их встречалось предостаточно. Но она не могла оставаться равнодушной. Она не умела отстраниться от страданий мира, научиться либо не обращать на них внимания, как многие высокородные господа, либо молиться за них, как святые в монастырях. Должен ли врач быть равнодушным?

Позже она пойдет к ним вместе с Исмаилом и сделает все, что в ее силах. И еще не забыть о хлебе; надо проследить, чтобы люди, собравшиеся на суд, были накормлены.

Она удовольствовалась бы и лагерем в поле, но посланный за нею член совета не желал и слышать об этом. Это был маленький кругленький человечек, ясноглазый и быстрый, как белка; если ему и было нелегко заниматься такой массой народа, то по нему этого не было видно. Он был потрясен, услышав, что она собирается расположиться не у архиепископа Виллигия.

— Но ваше высочество! Как вы могли даже подумать такое — ваше высочество, вы же выступаете от лица самой императрицы. Встать лагерем у дороги или возле леса — среди отбросов, мух, нищих, диких зверей! Нет, нет и нет!

Он был так возмущен, что она оставила свои возражения и позволила с приличествующей торжественностью отвести себя в дом архиепископа. К тому времени, как она добралась туда, все уже знали, что родственница императрицы — ее родная тетка, только представьте себе, царственная византийка, рожденная в Пурпурной комнате, так говорят люди, и это правда, Бог свидетель! — прибыла на совет.

На совете в замке было жарко. Далеко не все епископы разделяли мнение архиепископа Виллигия, а некоторые из светских вельмож были готовы вцепиться друг другу в горло.

Генрих Сварливый был центром всего этого. Он не выглядел пленником. Он был безоружен, но любой человек, входя во дворец, оставлял оружие за дверями. Ни веревки, ни цепи не связывали его. Люди, стоящие возле него, высокие мужчины в ливреях архиепископа Виллигия, могли бы составить эскорт, достойный самого знатного вельможи.

Генрих окончательно утратил тюремную бледность, а вместе с ней все, похожее на вежливость. В этот момент он весь пылал от ярости, устремившись всем телом в сторону архиепископа Виллигия, как будто желая схватить за горло его преосвященство.

— Нет! — рычал он. — Я не сдамся!

Архиепископ был маленький щуплый человек, напоминавший испуганного кролика. Чем громче орал Генрих, тем больше он становился похож на кролика.

Наконец Генрих выдохся. Виллигий заморгал. Глаза у него были светлые, покрасневшие и всегда слезились. Он вытер их промокшим платком и чихнул. Когда он заговорил, голос его оказался негромким и немного гнусавым от насморка, но неожиданно низким. В нем уже не было ничего кроличьего.

— Таково твое последнее слово?

Борода Генриха встала дыбом.

— Я не откажусь от короны.

Архиепископ вздохнул, кашлянул, высморкался.

— Такая непримиримость не сулит тебе ничего хорошего. Стало быть, ты предпочел бы умереть?

— По крайней мере, — отвечал Генрих, — я умру королем.

Виллигий шевельнул пальцем. Стража окружила Генриха. Хмурый, слегка дрожащий, но высоко держа голову, он позволил увести себя.

— Он не уступит? — спросила Аспасия.

Виллигий чихнул. Бедняга, он чувствовал себя все хуже год от года, особенно весной. Исмаил говорил, что так на него действует теплый воздух. Аспасия же склонна была полагать, что здесь виноваты цветы и травы, потому что пару раз, после того как ему пришлось пройтись по саду, ему было совсем худо.

Он вытер слезящиеся глаза и громко фыркнул.

— Этот человек — воплощение непримиримости.

Они находились в кабинете позади зала. Большинство участников совета разошлись после того, как Генриха увели, а Аспасию представили присутствовавшим с должными церемониями. Те немногие, которые остались, были самыми преданными или самыми полезными.

— Что ты предлагаешь ему, — спросила Аспасия, — кроме жизни?

— Разве этого недостаточно?

Это сказал Конрад, герцог Швабии. Он был из Франконии и обязан своим герцогством германской короне; его верность была непреклонна и несокрушима.

— Достаточно ли в качестве платы за трон сохранить ему жизнь, — начала Аспасия, — зависит от того, что ты собираешься с ним делать дальше. Будешь ли ты держать его в тюрьме и надеяться, что он не сбежит, как в прошлый раз? Отпустишь ли ты его на все четыре стороны и будешь верить, что он не вернется к своим сообщникам и не возобновит войну? Или ты заплатишь ему побольше, дашь ему что-нибудь, что ему захочется удержать, чтобы его снова не одолело искушение поднять мятеж?

— А что бы ты ему дала? — спросил Виллигий.

— Баварию.

Кто-то охнул. Это не был теперешний герцог Баварский, получивший свое герцогство благодаря восстанию Генриха; как все добрые люди, он сейчас у себя дома наслаждался обедом. Но у него были друзья, а у Генриха было немало врагов.

— Император Оттон отобрал у него Баварию за затеянную им свару и за измену. Теперь он захватил корону, а ты хочешь вернуть ему все, что он потерял? Разве это называется наказанием?

— Нет, — ответила Аспасия. — Это подкуп и продажность. — Она широко раскрыла глаза, придав лицу невинное выражение. — Но вы-то, господа, конечно, выше этого. Вы можете просто казнить его, и его позор умрет вместе с ним.

— Нет! — воскликнул герцог Конрад, и все взоры обратились на него. Он прокашлялся, прочистив горло, ни на кого не глядя. — Мы не можем приговорить его к смерти. Что бы он ни натворил, он родственник короля. Люди отвернулись от него сейчас, потому что поняли, что его дело неправое. Но, если мы убьем его, он будет считаться мучеником и начнется кровавая распря.

Христиане-варвары, думала Аспасия, страшные звери.

— Значит, то, во что мы так долго верили, неправда? Значит, его отец не пытался убить великого Оттона собственными руками? — спросил кто-то.

— Они были братья, — ответил Конрад. — Они всегда будут драться; кто их остановит? А молодой Генрих — он не пытался убить никого. Даже юного императора.

— Пойми, — сказал Виллигий, — на его руках нет королевской крови. Его заносчивость достойна сожаления, его можно назвать похитителем, но убивать его вряд ли правильно.

— Вряд ли правильно награждать его за то, что он был мятежником, — спорил Конрад. — Отпустите его на свободу, говорю я, но дайте ему только замок или два, несколько солдат и заставьте его поклясться в верности. И если он нарушит клятву, убейте.

Большинство, казалось, одобряли это решение. Аспасия отрицательно покачала головой, хотя ей хотелось схватить каждого из этих тупиц и трясти, пока до них не дойдет, что к чему.

— Тогда-то он наверняка поднимется снова, не пройдет и года. — Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. — Подумайте, господа. Он не сдастся. На его месте я бы продолжала упорствовать, а тем временем рассылала бы гонцов и снова собирала силы. Но если мы дадим ему не то, чего ему хочется, не королевство, но то, на что он действительно имеет право, герцогство, которое до него принадлежало его отцу, — если мы дадим ему это и проявим таким образом настоящее христианское милосердие, кто решится утверждать, что он не предпочтет удовлетвориться этим?

— В особенности, — добавил Герберт, — если держать клинок наготове и связать его клятвой верности.

— Он не согласится, — сказал Конрад, — пока есть хоть какая-то надежда на корону.

— Нет такой надежды, — голос Аспасии прозвучал сухо. — Если я возьмусь убедить его и предложу ему Баварию в обмен на вассальную верность, вы поддержите меня?

Они переглянулись. К их чести, только один пробормотал что-то насчет того, что женщины лезут не в свое дело. Остальные, по-видимому, всерьез задумались над ее предложением.

Виллигий кашлянул.

— Я считаю, что предложение моей госпожи, несомненно, достойно внимания, и она говорит от имени императрицы. Я ее поддерживаю.

Один за другим, начиная с Герберта, они пробормотали слова согласия. Наконец, самым последним, неохотно, согласился и тот, кто не хотел бы, чтобы его союзник лишился Баварии.

— Если ты сможешь убедить его, — сказал он, — я поддерживаю тебя. Если нет…

— Если не смогу, что мы потеряем?

— Время, — ответил Конрад. Но он уже не пытался никого переубедить.

Оттона не было в Берштадте. Люди Генриха держали его в одном из замков. Аспасию это мало удивило. Вот чем объяснялось упорство Генриха. У каждой стороны было по заложнику; и, несомненно, Генрих мог гораздо лучше позаботиться о себе, чем маленький ребенок в стане врагов.

Мятежника держали в замке, в комнате, расположенной высоко в башне. Она была обставлена с удобствами, насколько это вообще возможно в замке; в ней было четыре окна, узких, но высоких, пропускавших достаточно света. Аспасия, вспомнив крошечную комнатушку, которую она занимала вместе с Хильдой, решила, что пленник устроен гораздо лучше, чем его тюремщики.

Генрих приветствовал ее с безукоризненной любезностью. Ни тени насмешки; никаких скривленных губ, памятных ей по их предыдущей встрече.

Аспасия опустилась на предложенный стул. Генрих стоял у окна, спокойствие его было хорошо знакомо Аспасии: напряженное, выжидающее, чтобы при первой возможности вырваться на свободу и улететь.

Пять лет, проведенные в четырех стенах, могут сильно извратить человека. Она подумала, все ли у него в порядке с головой. Здравомыслящие люди не начнут гражданскую войну из-за короны.

Она-то делала ставку на его здравый ум. Она вздохнула про себя. Хильда вздохнула за ее спиной, легко, словно зверек в ловушке.

Молчание затягивалось. Он прервал его внезапно, спросив резким голосом:

— У тебя послание для меня?

— Моя императрица не передавала ничего, — ответила она, — чего бы ты не слышал раньше.

— Думаешь, я буду теперь слушать внимательнее?

Он стоял спиной к свету, и она не могла разглядеть его лица. Она знала, что он потому так и стоял. Она позволила себе слегка улыбнуться.

— Я думаю, ты вообще не намерен слушать.

— Ты собираешься заставить меня?

— Мой император пока еще у тебя.

Он не сразу понял, что она имеет в виду. Он отвечал намеком:

— А как поживает мастер Исмаил?

На этот раз она улыбнулась шире:

— Надеешься испугать?

Ее насмешливость озадачила его. Он двинулся на нее. Но этим ее было не испугать; она спокойно взглянула ему в лицо. Он смотрел с угрозой:

— Что бы сделали добрые епископы, если бы я рассказал им, где нашел тебя в Кельне?

— А что, архиепископ Варен разве не рассказал им? — Она язвительно поцокала языком. — Плохо. Он не исполнил свой христианский долг.

— Архиепископ Варен, — сказал Генрих, и голос его был напряженным, — одним из первых сменил свои привязанности.

— Я так и думала, — она откинулась на высокую спинку стула. — Ты ведь не ожидал, что так получится, правда?

— Королевство стоило… стоит того.

— Стоило, — подчеркнула она. — Ты сам знаешь, что не мог победить. Для этого мало захватить корону. Если бы ты был терпелив, ты бы не захватывал регентства, и, пока оно продолжалось, ты бы всячески мешал императору доказать, что он способен править сам. Тогда с его совершеннолетием ты бы легко и просто мог стать королем вместо него. И кто знает? Мир полон опасностей, а дети так хрупки. Болезнь могла бы унести его задолго до того, как тебе понадобилось бы смещать его. Тогда бы ты получил то, что хотел, и смог бы удержать.

Она наблюдала, как в нем поднимается злоба. Он мог бы ударить ее. Стражники были слишком далеко, чтобы успеть его остановить, а Хильде с ним не справиться.

Он сжал кулаки.

— Твой язык жалит, как змея, — сказал он.

— Он говорит правду, — ответила она. — Тебе следовало бы научиться терпению.

— Как ты у своего сарацина?

— Мавра, — поправила она мягко. — Я знаю мои грехи и сколько их. Я никогда не стремилась к трону.

Он смотрел на нее с явным непониманием. Она заметила, что он даже позабыл про свой гнев.

— Ты же дочь императора.

— Что такое дочь, даже королевская?

— Бесценное сокровище. Право на империю.

— Вот поэтому-то, — сказала она, — нас всех и держат в монастыре.

— Но не тебя.

Она покачала головой.

— Не меня. Я доказала свою безвредность тем, каких мужчин я выбирала, какую жизнь вела.

Он хрипло засмеялся.

— О Господи! Я почти верю тебе.

— Ты знаешь, что я говорю правду. Я не хочу иметь больше, чем имею. Я никогда не тяну руки к тому, что мне не принадлежит.

— Понятно. Ты решила стать моим исповедником.

— Поверишь ли ты мне свои грехи, сеньор Баварии?

Он соображал быстро. Она почти забыла об этом. Быстрота была для нее связана с людьми некрупными и смуглыми. Большой светловолосый варвар был слишком медлителен и прост, чтобы быстро ловить всякие тонкости.

— Я не сеньор Баварии, — заметил он.

— Ты мог бы им быть, — сказала она, — мой господин герцог.

— Стоит ли быть просто герцогом, если я был королем?

— Это лучше, чем умереть.

— Они не убьют меня, — сказал он убежденно. Но замолк, потому что сомнение — злейший из демонов.

— Скорее всего, нет, — согласилась она. — Они заставят тебя поклясться в верности и прикажут жить в одном из твоих замков.

Кровь отхлынула от его лица.

— Я не хочу, — сказал он, — я не хочу снова оказаться в тюрьме.

— Тогда им придется убить тебя. Они же не могут выпустить тебя на свободу. Если только, — добавила она, — не появится веских оснований доверять тебе. Если бы ты мог получить обратно Баварию с единственным условием верно служить императору и его регентам, ты бы согласился?

— Почему ты думаешь, что мне предложат так много?

— Потому, что я им это сказала.

— Ты? Не императрицы?

— Императрицы доверили мне поступать, как я сочту нужным.

Он смотрел на нее так, будто никогда прежде не видал. Возможно, так оно и было. Он никогда не видел в ней просто Аспасию. Родившаяся в Пурпурной комнате; развратница в постели с неверным; посланница чужеземной королевы. Может быть, впервые он увидел ее саму.

— Ты, — сказал он медленно, — чудо природы.

Она от души рассмеялась.

— Очень любезно сказано! Я грешница, вот я кто! И при этом я такая же женщина, как любая другая.

— Нет, — возразил он, — ты не такая. Другие, даже королевы — они поступают так, как от них ожидают. Ты поступаешь так, как тебе нравится.

— Мы все так делаем. Разница только в том, что мне редко нравится то, чего ожидают другие. — Она поднялась, обошла его и подошла к окну. Оно выходило на юг, и ее взгляд скользил над соломенными крышами города, над ярким пятном лагеря, над зеленым мраком леса. Она заговорила, не оборачиваясь, достаточно громко, чтобы он все расслышал: — Бавария твоя по праву. Если ты примешь ее, если ты будешь служить императору с должной преданностью, все твои грехи будут прощены. Все, мой господин. Никаких кровавых распрей с теми, чьих родственников унесла твоя война; никаких претензий от регентов, чьи полномочия ты присвоил, ни от императоров, чью корону ты захватил.

— Почему?

Он действительно не понимал. Вот поэтому, подумала она, он и не смог стать королем. Она дала ему объяснение, которое могло его удовлетворить:

— Я не настолько глупа, чтобы держать сокола в клетке.

— Значит, ты наденешь на меня нуты и колпачок, и я буду летать по приказу?

— Ты всегда вправе выбрать клетку, — отвечала она.

Он подошел и остановился сзади. Она подумала, коснется ли он ее. От него шел жар, словно от очага, даже на расстоянии.

— Я мог бы похитить тебя, — сказал он, — силой жениться на тебе и начать новую игру.

— Которую ты проиграешь.

— Ты в этом уверена?

Он хотел ее. Ее, а не ее возможности и воображаемые выгоды. Может быть, он понял это одновременно с ней. Он не схватил ее, как поступил бы на его месте другой. Он вообще не сделал ни одного движения, чтобы дотронуться до нее.

Это ее поразило. Германцы обычно брали, что хотели. Все, что делал Генрих с момента смерти великого Оттона, было прямым доказательством этого. Но ее он не взял.

Было бы проще, если бы он попытался изнасиловать ее. Тогда она бы хоть знала, что делать.

На него было приятно смотреть. Ей нравилось говорить с ним. Это тоже было новое ощущение. Она не испытывала к нему ненависти, несмотря на все, что он совершил. Он был как ребенок, жестокий и порывистый, который берет то, что ему хочется, не заботясь о других. Но, подумала она, он взрослеет. Он начинает понимать, что не все, что ему хочется, можно получить.

— Если я сделаю, как ты хочешь, — сказал он, — сделаешь ли ты одну вещь для меня?

— Замуж за тебя я не пойду, — ответила она.

Он покачал головой. Он только слегка смутился.

— Можешь ли ты обещать мне, что, если Оттон умрет без потомства, мой сын будет королем?

— Едва ли я вправе это обещать, — сказала она.

Теперь он рассердился.

— Не лги. Я видел, что ты сделала из Оттона, хотя он еще такой маленький. Я хочу, чтобы ты учила моего сына; я хочу, чтобы ты сделала из него человека, способного быть императором. Я не так глуп, чтобы не понимать, что ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы Оттон женился и обзавелся наследником. Но если не получится, пусть мой сын будет королем. Пообещай это, и я склонюсь перед твоей волей. Я приму Баварию, дам клятву и буду до самой смерти верен императору, которого выбрала ты.

Аспасия устремила невидящий взгляд в небо. Она знала младшего Генриха только по рассказам; при ней он ни разу не появлялся при дворе. Ему сейчас, должно быть, одиннадцать лет; высокий, светловолосый, спокойный мальчик, которого обучают монахи. Все знали, что он собирается принять постриг и стать архиепископом.

Она повернулась к Генриху.

— И ты потерпишь, чтобы твоего сына обучала женщина?

— Ты обучала Оттона. Ты приложила руку к воспитанию его отца; его мать была твоей воспитанницей с колыбели. Учи моего сына, и я стану ручным соколом императора. Самым ручным и верным, какого когда-либо видели.

Он говорил спокойно, и в его словах чувствовалась правда. Он будет верен и не нарушит клятвы.

Византийка, живущая в ней, заметила, что даже Генрих способен понять, когда он потерпел окончательное поражение. Никто больше не доверит ему регентства. Он не может быть уверен, что доживет до совершеннолетия Оттона или что Оттон не окажется слишком силен, чтобы его свергнуть. Он дважды сделал ставку на трон и проиграл. Третьей игры не будет.

Если забыть, что соглашался он тоже на игру, самую серьезную из всех. Подчиниться, служить тому, чье место он пытался занять, и верить, что его сын будет править. Это был выбор, достойный византийца. Из всех его поступков этот был бы достоин короля.

Она склонила перед этим голову.

— Если твой сын вытерпит мое обучение, я буду его учить.

— Он вытерпит, — сказал Генрих, и можно было быть уверенным, что так и будет.

Она подняла бровь, но промолчала. Она не в силах была справиться с волнением, поднимавшимся в ней. Учить еще одного ребенка. Этот старше; уже сформировавшийся характер, и не из послушных. Она приняла вызов. Надо будет поговорить с Гербертом, опытным в укрощении юных дикарей.

Она чуть не забыла попрощаться с Генрихом. Она возместила это, поклонившись ниже, чем требовало ее положение, и сказав:

— Да хранит тебя Бог, мой господин герцог.

Титул сослужил свою службу. Он всегда будет занимать только второстепенное, но очень хорошее положение. Ему придется научиться довольствоваться этим.

38

Генрих Сварливый согласился на предложенную сделку и отрекся от своих притязаний перед лицом совета. В день Петра и Павла он поклялся на святых реликвиях. Тогда его отпустили улаживать свои дела и вступать во владение герцогством. Он еще приедет на совет в Рару и признает свое подчинение императрицам и императору, которого он так жестоко обидел.

Генрих уехал, сопровождаемый людьми, носившими цвета Майнца, Швабии, Саксонии и Баварии. Скопление народа под Берштадтом растаяло. Через месяц эти толпы, как комары весной вокруг водоема, появятся вокруг Рары.

Герберт отправился встретить императриц на их пути из Италии и сопроводить их в Рару. Мессир Годфруа, приехавший в Берштадт как раз вовремя, чтобы увидеть отречение Генриха, составил Герберту компанию. Аспасия поехала в Магдебург. Оттон был там, как и сказал ей Генрих почти перед самым отъездом из Берштадта. Он был здоров, загорел, а щенок его превратился в огромного, почти взрослого пса, чуть ли не выше его ростом.

Пес был первым, кто встретил ее. Он выскочил из темного угла детской, поставил ей на плечи огромные лапы и обслюнявил ее от всей собачьей души.

— Волк! — Голос был совсем детский, но повелительный. Пес немедленно опустился на четыре лапы.

— О боги, — сказала Аспасия, — молосс.

— Это мастифф, — сказал Оттон гордо. Рядом с псом он выглядел как рыцарь рядом со своим боевым конем. Это был ее Оттон, и он прыгал от восторга так же, как его пес, смеялся, плакал и хотел рассказать ей сразу обо всем.

Внезапно он замер, крепко обняв ее за шею.

— На этот раз ты не уедешь?

— Нет, — ответила она, — больше никогда.

Он кивнул. Почти так же, как архиепископ Виллигий и герцог Конрад, когда они принимали обещания Генриха: величественно, изящно и с явным намерением посмотреть, как они будут выполняться.

Магдебург, где был Оттон, стал родным домом. Неделю они провели во Фрауенвальде, который был рад встретить свою хозяйку, но город лучше походил для воспитания императора. Исмаил снова занял свой дом, куда весь день тянулись люди, искавшие исцеления, и где она бывала так часто, как ее отпускал Оттон. Ей нужно было заниматься и Оттоном, и его сестрами, а когда она вернется из Рары, она получит еще сына Генриха. Школа принцев. Иногда она смеялась при этой мысли. Иногда была почти в ужасе. Но даже этот ужас радовал ее; ужас всегда сопровождал ее важные решения.

В один тихий пасмурный день в середине лета, незадолго до отъезда в Рару, Аспасия задержалась у дворцовых ворот по пути к дому Исмаила. У нее был с собой ящик с лекарствами, запас которых нужно было пополнить, на ней был простой черный плащ, а на голове покрывало, потому что моросил дождик. На улицах было грязно; она остановилась, чтобы надеть грубые деревянные башмаки, какие носили все местные жители. Стража у ворот приветствовала ее почтительно, зная, кто она. Отвечая на приветствия, она замерла.

Она увидела всадников. Она не знала флага, развевающегося над ними. Наверное, это вельможа-чужестранец или чужеземное посольство. Некоторые всадники были в тюрбанах. Сарацины?

Это было так необычно, что она остановилась. Сарацины не были редкостью при императорском дворе, но так далеко в Германию они заезжали нечасто.

Остальные всадники были германцами. Человек под флагом объяснил на баварском диалекте, что он вассал герцога Генриха. Похоже, он гордился этим.

— Я привез свою дочь в аббатство, — добавил он, махнув рукой в сторону фигуры в длинной юбке и под вуалью, ехавшей рядом. Девочка с любопытством озиралась по сторонам.

— И еще, — продолжал он, — я везу подарок от моего герцога принцессе Аспасии. Эти добрые люди, — он не сплюнул, что, как поняла Аспасия, было с его стороны верхом любезности, — ищут кого-нибудь, кто понимает их тарабарское наречие.

Те, кого он назвал добрыми людьми, их было трое, молча взирали, сидя на своих небольших резвых лошадях. Что-то в их облике заставило ее решительно шагнуть вперед и спросить у баварского вельможи:

— Разве ближе, чем в Магдебурге, не нашлось никого, говорящего по-арабски?

Вельможа глянул вниз со своего высокого коня. Наверное, по одежде он принял ее за служанку. Но он был достаточно любезен, чтобы ответить.

— У герцога есть человек, который может кое-как сказать два слова. Он сказал, что принцесса поймет их лучше, чем кто-либо, поэтому он и отправил их со мной. Ты из ее женщин? Может быть, ты возьмешь их с собой?

Аспасия рассматривала чужеземцев. Двое были постарше, один совсем молодой. Юноша. У него не было бороды, лишь пушок на щеках. Он сидел в седле очень прямо, устремив взгляд вперед, словно не желая, чтобы интерес к этому чуждому месту осквернил его. Его спутники осматривались по сторонам, как они делали бы в любом другом городе, чувствуя себя вполне непринужденно. Он был слишком молод и, как решила она, дичился. Он напомнил ей только что пойманного сокола, еще не до конца оперившегося, но уже рвущегося в небо.

Она заговорила с ним по-арабски, вежливо, но без раболепства:

— Я приветствую тебя, юный господин, и приглашаю в дом моего императора.

Он в изумлении уставился на нее. Его лошадь попятилась. Он успокоил ее с хорошо знакомым ей искусством; может быть, это врожденное у всех арабов? Он глянул сверху вниз на Аспасию, горбоносый, еще больше похожий на сокола.

— Ты говоришь на языке правоверных? — Голос у него был резкий и властный.

Она укоризненно покачала головой. Он вспыхнул, но не утратил высокомерия.

— Мои познания в языке Пророка, да будет мир и благословение на имени его, — сказала она, — очень скромны. Так не изволят ли мой господин и его спутники войти в дом моего императора?

Старший из них заговорил, опередив мальчика:

— Мы будем рады воспользоваться гостеприимством твоего императора. — Он был так же безукоризненно любезен, насколько мальчик невежлив. Судя по блеску в его глазах, он это прекрасно сознавал; но он самозабвенно любил мальчика, почитал его и прощал ему промахи.

Аспасия почувствовала, что мальчик просто в ужасе. Она поручила охранникам позаботиться о баварцах, а сама занялась сарацинами. Она подождала, пока они сойдут с коней, заверила их, что о лошадях хорошо позаботятся — не хуже, чем они сами могли бы сделать это (она приказала, чтобы их поставили в конюшню Исмаила) и поручила их самому степенному слуге, который сможет оказать им все необходимое восточное гостеприимство.

Ее самое раздирали сомнения. Ей нет необходимости давать гостям аудиенцию, по крайней мере, до завтра; они и не ожидают ничего другого от принцессы. Ей нужно спешить к Исмаилу, он будет ворчать, что она опоздала.

Но она не могла заставить себя идти. Невежливо расспрашивать гостя, прежде чем он отдохнет, примет ванну и поест. Но это они ей уже сказали: они прибыли не из Италии и не из Африки. Они явились из Аль-Андалусии.

Вот поэтому-то она и осталась во дворце Грос мавров в Магдебурге, не представлявшие собой официального посольства, — что бы ни привело их сюда, в глубине души она была уверена, что это как-то связано с Исмаилом. И она не хотела встречаться с ним и рассказывать ему об этом, пока сама не узнает, в чем дело.

Она приняла ванну, надела платье, подобающее ее положению, и позвала Хильду причесать ее.

Хильда была уверена, что из-за мавров не стоит волноваться.

— Должно быть, приехали послы к императрицам, — говорила она, — а эти решили попутешествовать сами, а заодно отвезти письмо мастеру Исмаилу. Ты говоришь, один из них юноша? Тогда я тем более права. Он просто вырвался на свободу. Интересно, знает ли об этом его отец?

— Он кажется юношей высокого происхождения, — сказала Аспасия.

Хильда засмеялась.

— Ох, госпожа! Ты прямо влюбилась!

Она засмеялась еще громче, когда Аспасия залилась краской, ругая себя за это, но зная, что это правда. Мальчик выглядел как раз так, как она представляла себе Исмаила в юности. Потом, когда он получит свое письмо, они вместе посмеются над всем этим.

Только бы они не привезли плохой новости, что его жена или сын умерли или его самого приговорили к смерти.

Ничего, она успокоит его. Здесь он в безопасности; здесь он счастлив. Он погорюет не больше и не меньше, чем следует, а потом будет жить дольше. Ей нравилась в нем эта изящная сила, которая сгибается, но не ломается никогда.

Она приняла их вечером, в просторной, ярко освещенной комнате, личной гостиной императрицы. Последние отблески света дня лежали на полу. По углам горели лампы. С ней была Хильда, и больше никакой свиты. Чтобы не противоречить их обычаям и своим, византийским, тоже, она опустила на лицо вуаль.

Они пришли все втроем, отдохнувшие и чистые, в свежем платье и тюрбанах. Одежда юноши была самой нарядной, шелковая, вышитая золотом; он был в ней очень хорош собой, но, видимо, не сознавал этого. Он низко поклонился ей, гордый даже в своем почтении.

Он не узнал ее, даже когда она велела ему подняться. Как он мог? Она была под вуалью. Хотя мог бы узнать по голосу.

Он очень мило похвалил ее знание арабского языка. Она поблагодарила его улыбкой. Манеры его были безупречны.

— Тот из нас, кто говорил на варварских языках, — объяснил он, — потерялся в горах, и мы не смогли найти никого, кто бы мог говорить по-арабски. Рафик, — он указал на старшего из своих спутников, — знает несколько слов по-франкски, и нас кое-как поняли. Но право же, о великая госпожа, это чудо и радость — слышать в этой погруженной во мрак невежества стране речь моего родного народа.

— Так и я была бы рада, — сказала она, — услышать прекрасный греческий язык, но здесь нет никого, кто бы говорил на нем.

Он улыбнулся. Улыбка у него была чудесная, она просто преображала его лицо.

— Мне рассказывали, великая госпожа, что ты истинное воплощение мудрости и доброты. Теперь я вижу, что правда превосходит эти рассказы.

— Ах, — сказала она, — какая лесть. И могу ли я узнать, кто это говорит?

Он залился краской.

— О госпожа! Умоляю о прощении. — Он снова распростерся бы перед ней, если бы она ему не запретила. Она уже с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться.

Он был жестоко сконфужен, но держался гордо, объявляя:

— Я Назир, Назир Ад-Дин Мухаммед ибн Исмаил ибн Сулейман ибн Абу Салим из Кордовы. Это моя правая рука Рафик ибн Аль-Адим, это моя левая рука Карим ибн Джубаир, оба преданные слуги моего дома.

Аспасия слегка поклонилась каждому. Она не знала, от чего у нее закружилась голова. Исмаил — обычное имя в Кордове. Тем более Сулейман. И кто сказал, что у Абу Салима не было много внуков? Это не сын, это не может быть сын Исмаила!

Но, Боже мой, у нее же есть глаза, и она прекрасно видит, что этот мальчик — точная копия ее возлюбленного.

— Нам известно, — продолжал он, — что один человек из нашего дома живет у вас здесь. Вам известно имя Хафиза Исмаила ибн Сулеймана?

Она покачнулась, но справилась с собой, прежде чем он заметил.

— Он нам известен, — отвечала она.

Его лицо словно озарилось светом.

— Он здесь? Он в городе?

— Вы должны извинить меня, — сказала она очень осторожно, — если я не сразу отвечу на ваш вопрос. Мы знаем, что он находится в нашей стране не по своей воле. Если вы явились, чтобы увезти его на смерть, вы должны знать, что он находится под нашей защитой.

Мальчик покраснел, потом побледнел. Его глаза сверкали.

— Великая госпожа, ваша осторожность похвальна. Но я не палач и не убийца. Я всего лишь сын, который разыскивает отца.

— Ты… похож на него. — Аспасия слышала свой голос как будто издалека. — Да, он в Магдебурге. Он пользуется у нас большим уважением. Он врач императора и императрицы-матери.

Назир еще сердился, но радость брала свое.

— Я его едва помню: я был совсем малышом, когда он уехал. Но меня всегда учили почитать его и молиться за его возвращение.

— Пока ты не вырос и не решил найти его сам?

— О нет, великая госпожа, — отвечал он. — О да, конечно, я решил разыскать его, но меня послали. — Он уже перестал сердиться, он только радовался. — Я привез новость, великая госпожа, радостную новость. Его враг мертв. Его изгнание окончено. Я приехал, — сказал Назир Ад-Дин, — чтобы сопровождать моего отца домой.

Аспасия всегда знала, что это когда-нибудь случится. Она не помнила, что говорила гостям, после того как Назир рассказал о своем путешествии. Она соображала, как изловчиться, перехитрить, обмануть. Может быть, сказать им с сожалением, что мастер Исмаил уехал из города, и послать их в другой конец страны искать его? Так она могла бы выиграть месяцы. Или даже годы…

Она объяснила Назиру, как найти дом его отца, и послала слугу проводить их к Исмаилу. Она долго сидела в сумерках, ничего не видя, ни о чем не думая, чувствуя лишь пустоту в душе.

Она решила не мешать им. Отец и сын после такой долгой разлуки захотят побыть вместе. Новость, привезенную Назиром, она должна была осмыслить в уединении.

День наконец кончился. Никто не смотрел на нее с удивлением и не спрашивал, что с ней случилось. Она отправилась спать в обычное время и долго лежала без сна, пока ночь медленно тянулась к рассвету.

Утром она встала, умылась, оделась, она делала все, как обычно. Она слушала мессу. Она завтракала вместе с Оттоном, играла с ним, давала ему уроки. Как будто все это делала какая-то другая женщина. Она ходила, разговаривала, даже улыбалась, но это была не Аспасия. Аспасия оставалась в холодном одиночестве.

Когда настало время пойти к Исмаилу, что нужно было сделать еще накануне, она собралась заняться другими важными делами. Он позовет ее, когда захочет, или придет сам. Но, надев старый плащ и деревянные башмаки, она уже пробиралась по грязным улицам.

Его дом выглядел как обычно. Он был большой, как многие дома в Магдебурге. Дверь была выкрашена в зеленый цвет, свежепобеленные стены сияли на солнце. Она даже не заметила, какой сегодня погожий день.

В комнате, представлявшей собой не то кабинет врача, не то аптеку, Исмаила не было. Только пыль, солнечный свет и смешанный запах трав и лекарств. Она прошла в заднюю комнату и к лестнице, которая вела наверх.

Внутреннюю комнату охраняли. Это не был слуга Вильгельм, который часто занимался там своими делами. Он бы улыбнулся ей, поздоровался, и она прошла бы мимо.

Этот не улыбнулся. Она узнала младшего из двух спутников Назира, который вообще не улыбался и не говорил ничего. Он ничего не делал, просто загородил ей дорогу на лестницу.

Она вздохнула.

— Я хочу, — она говорила как можно вежливее, — поговорить с Хафизом Исмаилом.

Он не двинулся с места.

— Хафиз не принимает сегодня, — сказал он. — Приходи завтра.

Она не позволила себе рассердиться. Слуга просто защищал своего господина от докучливых просителей.

— Я пришла не лечиться, — сказала она, все еще вежливо. — Я его друг. Он захочет видеть меня.

— Приходи завтра, — повторил мавр.

Руки ее сжались в кулаки. Неважно, что она маленькая слабая женщина. Есть много разных способов заставить уступить тебе дорогу, если ты царственная византийка.

Но стоит ли пользоваться ими сейчас? Может быть, он действительно не хочет видеть ее. Она лишь напомнит ему об его изгнании; а он теперь свободен, и его зовут домой.

На лестнице раздались шаги. Она уже готова была повернуться и уйти, но задержалась.

Вильгельм радостно приветствовал ее:

— Моя госпожа! Мастер только что спрашивал, где ты.

Мавр не понимал германского. Он стоял как стена.

Вильгельм, взглянув на него, понял, в чем дело.

— Уж эти варвары, — пробурчал он. Он легонько отодвинул мавра, с улыбкой, чтобы тот не обиделся, и отступил в сторону, кланяясь низко и почтительно. — Ваше высочество, идите, пожалуйста, за мной.

Может быть, Карим и хотел бы возразить, но он был не дурак. Он отошел в сторону. Поднимаясь по лестнице, она ощущала спиной его хмурый взгляд.

Она решила не сердиться. Вильгельм был возмущен тем, что царственная женщина должна была стоять у дверей, словно нищенка. Она успокоила его улыбкой и позволила провести себя к мастеру.

Они сидели на полу, Исмаил выглядел как обычно, а Назир — как его портрет в юности. Они держали друг друга за руки. Перед ними на низком столике стояло угощение, питье в красивых серебряных чашах, но обо всем этом они давно позабыли.

— Нет, нет, — говорил Исмаил. — Это было после того, как я женился на твоей матери. Две жены были мне тогда не по средствам, а чтобы относиться к ним одинаково…

Назир засмеялся, но почтительно.

— Я собираюсь жениться, — сказал он немного смущенно, — когда я вернусь. Ее семья хотела устроить все раньше, но мама решила сначала получить твое благословение.

— Вот как? — сказал Исмаил. — И это хороший брак?

— О да, — отвечал Назир пылко. — Я знаю, что так не полагается, но ее брат — мы с ним друзья, мы вместе учились в медресе, служили вместе у одного эмира — почтенное семейство, отец, на хорошем счету при дворе — он клянется мне, что она очень хорошенькая. И с головой, я думаю, — добавил он, — я бы хотел иметь умную жену.

Аспасия собралась повернуться и уйти. Здесь ей было нечего делать. Исмаила позвал его собственный мир, его собственная семья.

Голос Вильгельма остановил ее. Он почтительно дождался паузы в разговоре. Теперь же он сказал:

— Мастер, молодой господин. Пришла госпожа Аспасия.

Они оба повернулись. Назир с любопытством, слегка нетерпеливо. Исмаил весь просиял от радости. Даже когда он радовался жизни, лаская ее, объезжая одного из своих полудиких коней или обращая в бегство разбойников, он никогда не был таким, как сейчас. Незаметна была и седина, и морщины; видно было только, как он похож на своего сына.

Он вскочил и схватил ее за руку. Прежде чем она смогла освободиться, он втащил ее в комнату и, все еще держа ее за руку, улыбнулся Назиру. Мальчик был уже на ногах, явно не зная, кланяться ли и как низко.

Ему-то она могла помочь.

— Не стесняйся, — сказала она, — здесь я не прин-цесса.

Тогда он узнал ее: по тому, как краска залила его лицо, можно было понять, что он узнал в ней не только ее высочество, но и «служанку» у ворот.

— Конечно, принцесса, — сказал Исмаил со смехом, — но и друг, и родственница.

И это Назир мог бы понять, если бы хотел; Исмаил не выпускал ее руки и, подведя ее к креслу, на котором она всегда здесь сидела, он остался стоять возле нее.

Она знала, чего от нее ожидают. Она думала, что не сделает этого. Какое право имеет Исмаил быть так уверенным, что она это сделает?

Он ничего не предполагал. Он не просил даже взглядом. Он хотел, чтобы его сын видел, только и всего; чтобы знал правду. В их мире в этом не было ничего позорного.

Она сняла вуаль. Назир был слишком хорошо воспитан, чтобы откровенно уставиться на нее. Он не выглядел разочарованным. Он приветствовал ее очень изящно, сперва как принцессу, потом как родственницу.

— Моему отцу повезло, — сказал он.

— Я знаю это, — сказал Исмаил.

— Ты нам сообщал об этом, отец, — сказал Назир. — Мама довольна, что ты был счастлив в изгнании. — Он искренне улыбнулся Аспасии. — Она просила передать тебе, что рада будет увидеть тебя в Кордове, как возлюбленную ее достойного мужа.

— Жену, — поправил Исмаил, и в голосе его прозвучал металл.

Назир снова вспыхнул.

— Ох, конечно. Как же нет? Надеюсь, вы простите меня, госпожа, за то, что вчера я не упомянул об этом.

— Конечно, — ответила Аспасия. Она почувствовала гордость, что ей удалось сказать это так спокойно. — Я понимаю. Ты был занят поисками своего отца; ни о чем другом ты не мог думать.

— Именно так, моя госпожа. — Он был рад, что она так хорошо поняла его. — Он много писал о тебе. Какая ты образованная, какая изящная, какая красивая.

Она с удовольствием наблюдала, как Исмаил медленно заливается краской.

— Ох, — сказал его сын, — я заболтался. Прошу прощения, госпожа. Но я так счастлив, пойми. Я не в силах держать это в себе.

— Я понимаю, — сказала Аспасия, прежде чем Исмаил успел вмешаться. Он, наконец, выпустил ее руку. Она протянула ее Назиру. — Я рада видеть, что ты так рад.

— Он очарователен, — сказала Аспасия.

Он отправился осматривать город. Отчасти из вежливости, отчасти из любопытства. С ним пошел Рафик и старший сын Вильгельма, который немного знал арабский, чтобы уберечь их от неприятностей.

Исмаил не знал, сердиться или смеяться.

— Он невозможный юный идиот.

— А каким ты был в семнадцать лет?

— Он был еще грудной, — сказал Исмаил, — когда мне пришлось бежать из Кордовы. Пятнадцать лет. Невозможно поверить, что прошло столько времени.

— Да, — подтвердила Аспасия.

Наедине с ней, когда не надо было притворяться, он сел у ее ног и опустил голову ей на колени. Она размотала его тюрбан и гладила его волосы. В это лето он не стал брить голову, потому что ей это не нравилось, он только постригся покороче.

Она с изумлением увидела, что он плачет. Не тяжело, не горько. При этом он говорил:

— Он вошел, когда я лечил глаза Хедды. Ей уже лучше, и было бы еще лучше, если бы она не стирала сразу мазь, которую я кладу. Он вошел и смотрел на меня, а я его не узнавал, пока не увидел Рафика. Давным-давно он учил меня владеть саблей. Я тебе не рассказывал? Он глядел на меня, и я назвал его по имени. Он рыдал, как женщина. Но он не обнял меня, не прикоснулся ко мне, пока я не узнал, кто такой Назир. Это была, — сказал он дрогнувшим голосом, — очень мокрая встреча.

Она не могла удержаться от улыбки.

— Он рыдал у тебя на груди?

— А я у него. Мы не спали всю ночь. Мы встали еще до рассвета и вместе совершили первую молитву. — Он глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя. — Аспасия, Аспасия, я свободен. Я могу вернуться домой.

Ее сердце сжалось именно так, как она ожидала. Но от того, что она этого ожидала, ей было не легче.

— Мой враг умер, — говорил он. — Его жена, которая меня так ненавидела, овдовев, посвятила себя добрым делам. Первым из которых, раз уж ее муж отправился в рай, было обращение к Главе Правоверных с просьбой простить меня. По своему милосердию он удовлетворил эту просьбу. Все имущество, которое принадлежало мне до изгнания, по-прежнему мое, и мое состояние увеличилось вчетверо: моя жена распоряжалась им очень разумно. Я богат, госпожа моя, и хотя и не принц, но достаточно знатен. Мой сын собирается жениться на внучке принца.

— Я рада за вас обоих, — сказала Аспасия.

Он поднял голову. Или он не заметил странного тона ее слов, или не придал ему значения. Щеки его были влажны, но глаза сияли.

— Назир очарован тобой. Первое, что он сказал мне, нарыдавшись на моей груди, было то, что он не видел более царственной женщины, чем ты.

— И много он их видел?

Исмаил улыбнулся своей неожиданной улыбкой.

— Как много нужно увидеть мальчику? Он влюбился в тебя. Он зашел даже так далеко, что заявил мне, что, если я не женюсь на тебе и не возьму тебя в Кордову, он мне этого никогда не простит.

Она не сумела улыбнуться.

— Значит, все решено?

— Я считал, что мне трудно будет обеспечить вторую жену так, как приличествует ее происхождению и положению, — продолжал он. — Но Сафия убеждает меня через нашего сына, что мои опасения напрасны. Если ты предпочтешь иметь свой собственный дом и собственное хозяйство, — можно и так, препятствий не будет, кроме разве что обиды Назира.

— Конечно, нельзя обидеть Назира.

Он бросил на нее острый взгляд; наконец до него стало доходить, что что-то не так.

— Ты ревнуешь.

— Нет, — сказала она.

Она правда не ревновала. Она была рада, что у него такой прекрасный сын. Она была рада, что его жена сохранила его состояние. Сафия, вероятно, была образцовой женой. Аспасия подумала, что, возможно, была бы рада познакомиться с ней.

Дело было не в том, ревновала она или нет. Дело было в том, что он возвращался домой.

Он встал на колени, держа ее руки в своих.

— Когда ты увидишь Кордову, — сказал он, — ты удивишься, как могла сомневаться. Может быть, Константинополь больше. Может быть, Багдад роскошней. Но Кордова прекрасна. А люди… школа медицины лучшая в мире. Поэтов множество, как птиц, и они так же сладкоголосы. Мудрецы, ученые: все собираются в Кордову, чтобы учить и учиться. Там твое место, — продолжал он. — Такая, как ты, с твоей мудростью — весь город будет у твоих ног.

— Даже если я стану почтенной женой?

— Я никогда не буду просить тебя быть чем-то иным, чем то, что ты есть.

Так, подумала она. Но что она есть?

Она высвободила одну руку, убрала прядь волос с его лба. Он слегка улыбался в бороду. Он не мог удержаться. Все, о чем он мечтал, о чем молился, сбывалось.

Он ни на мгновение не подумал, что мог бы остаться здесь.

Это-то и было больно. Он любил ее, любил от всего сердца. У него и в мыслях не было покинуть ее. Она должна ехать с ним. Она должна стать его женой; она будет любить его открыто там, где в этом нет позора. Она будет жить среди просвещенных людей в просвещенной стране, где на нее будут смотреть с уважением и ценить ее по достоинству.

— Больше не будет обмана, — сказал он. — Никакой любви тайком. Никакого страха за твою честь.

Она медленно покачала головой. Она не знала, что отрицает. Может быть, смущение. Страх. Непреклонным старанием она сделала эту страну своей. Теперь она должна все покинуть и все начать сначала?

— Ты потрясена, — говорил он уверенно. — Конечно. Что со мной? Я такой же бесцеремонный, как Назир. Случилось так много, что трудно понять все сразу; я дол-жен был учесть, ведь у меня были целые сутки, и то я еще не во всем разобрался.

Потрясена, вот именно. В ней был холод смерти. У нее не было сил двигаться, хотя, когда он поднял ее на ноги, она встала без сопротивления. Он поискал взглядом ее плащ, нахмурился, закутал ее в свой. Запах пряностей заставил ее затрепетать. Она не могла успокоиться. Хорошо хотя бы, что нет слез.

Он оставил ее стоять, полез в шкаф за вином и чистой чашей. Он добавит в вино чего-нибудь успокоительного.

Она покачала головой. Она чуть не упала, но все же двинулась прямо к двери — и в дверь, прежде чем он заметил, что она ушла.

Она продолжала идти. Он не пошел за ней. Это ее слегка кольнуло. Может быть, вернулся Назир; или что-то другое задержало его.

Она не пошла во дворец, но отправилась в собор. В это время священники и каноники расходились по своим делам. Лишь один, в боковом приделе, гасил свечи, но не обратил внимания на Аспасию.

Аспасия присела на основание одной из колонн. Наверное, ей следовало бы встать на колени и молиться. Но в ней не было молитвы.

Или вся она была только молитвой.

Кордова. Прекрасная, просвещенная, на весь мир знаменитая своей мудростью Кордова. Она верила, что будет чувствовать себя там так, как говорил Исмаил. Исмаил почти обезумел от радости, но все же оставался Исмаилом: он не был подвержен фантазиям.

Над алтарем была мозаика, изображавшая Христа Вседержителя и Богородицу, сидящих на престолах во всем своем величии. А рядом был образ святого Маврикия в доспехах, воинственного святого воинственной церкви, здесь, у восточной границы. Перед ним стоял коленопреклоненный, но преисполненный гордости король. «Одо, — гласила надпись, — рекс германорум»; и добавлено новыми, более яркими буквами: «Магнус император». Оттон, король германцев, великий император. В один прекрасный день, может быть, надпись снова изменят, когда он станет императором Рима.

Он выглядел не таким, каким она его запомнила. Это был византийский царь, изображенный руками византийского мастера: смуглый, темноглазый, сурово торжественный. Суровостью он напоминал великого Оттона. Его сын и его внук были не такими. Они были более мягкими, более цивилизованными.

Плохо ли это, хотелось спросить у него. Мягкость для короля не достоинство. Но ведь даже Бог, являющий собой абсолютную Справедливость, сочетает ее с Милосердием.

Младший Оттон, ее Оттон, мог бы быть лучшим из них. Несмотря на нежный возраст, в нем была сила и пытливый ум. С самого рождения он понимал не только, что значит быть германцем, но что значит быть римлянином. Он мог бы создать мир заново.

Герберт говорил об этом перед своим отъездом, о том, о чем мечтали мудрецы, за что боролся Карл Великий и что утратили его наследники. Обновление Римской империи. Не просто создание империи варваров на западе. Воссоздание империи Рима.

Что такое Византия, как не одна бесконечная гонка за ее разрушающейся предшественницей на западе? Даже Юстиниан не сумел собрать ее; только отдельные части — они были утрачены, снова завоеваны, и утрачены вновь. Сами римляне стали ничтожны по сравнению с великими предками, просто кучка жалких скандалистов в руинах величайшего из городов.

Сила была здесь, на этой земле. Они все еще были варварами, эти франки, германцы и полуязычники-саксонцы, но они знали, что могут стать чем-то гораздо большим. Они были молоды, сильны и честолюбивы. Если они смогут объединиться, если смогут научиться мирно жить под властью сильного короля, они будут править всем миром.

Если и не всем миром, то большой его частью. Галлия, Германия, Италия, даже Испания, если Господь даст им силу и смелость рисковать. Это была Западная Империя.

Колонна, к которой она прислонилась, была холодной и твердой. Она где-то оставила плащ Исмаила. Только покрывало осталось при ней: по женскому свойству быть скромной в минуту полной растерянности.

Она не так много о себе мнила, чтобы думать, что она единственная, кто мечтает об империи, и что мечта эта погибнет, если она ее предаст. Были и другие, гораздо более сильные люди. Герберт. Архиепископ Адальберон в Реймсе. Феофано, которая дала Оттону законное право на Римскую империю. Едва ли Аспасия незаменима. Даже Генрих, чьего сына она обещала учить, может найти других учителей, не хуже, чем она.

Она трусит, вот в чем дело. Она цепляется за знакомое в ужасе перед новым. Здесь она чужестранка. В Кордове ее, может быть, больше поймут.

Она засмеялась, смех прозвучал резко и неестественно в тишине среди колонн. Так вот ее судьба: быть чужестранкой в чужой стране. Стремиться все дальше на запад, вслед за заходящим солнцем, пока не кончится Земля и перед ней не останется ничего, кроме Великого Океана.

Надо попросить Исмаила отвезти ее к морю. Может, он даже поймет, зачем ей это понадобилось. А если нет, что ж! Она упросит его. Ведь она станет его женой. Ей ли не знать, как жена управляется с мужем.

39

В праздник Петра и Павла, в городе Papa, Генрих Сварливый выразил формальное подчинение императрицам, которых так жестоко оскорбил. Он явился босой, в холщовой рубашке, как кающийся грешник, и стоял перед королевским советом, униженно склонив голову, и голос его звучал так покорно, как только может звучать голос мужчины.

Аспасия подумала, что он хорошо знает, как выглядит со стороны. День был такой теплый и ясный, людей собралось такое количество, что его главные устроители решили положиться на Божью волю и провести его под открытым небом. Для самых высокопоставленных лиц был устроен навес. Под ногами вместо ковров лежало широкое зеленое поле, вместо стен — город, река, холм и лес со всех сторон.

Генрих шел через многоцветную толпу вельмож и прелатов. Он шел с непокрытой головой, и волосы его под солнцем горели золотом. Он сбрил бороду. Лицо его было гладким, волевым и молодым. Рубашка была чистая и ослепительно белая. Ветер трепал ее, обрисовывая контуры великолепного стройного тела.

Он шел медленно, как полагается кающемуся. Иногда он останавливался, чтобы преклонить колени и перекреститься, получить благословение от епископов или аббата или прочесть молитву. Хор послушников из Фульды, востроглазых и шумливых, а когда наставник призвал их к порядку, ставших тут же ангелоподобными, вознес сладостные голоса в песнопении мессы Всех Святых:

И теперь я знаю наверное,

Что Господь ниспослал мне ангела

И вырвал меня из рук Ирода…

Аспасия, наблюдая за Генрихом, заметила, как дрогнули усмешкой его губы. Может быть, ему даже польстило название Ирода Германского.

Его путь был тщательно рассчитан. Хор, перейдя к псалму, наконец завершил все радостным «Аллилуйя!». И как раз в этот момент он остановился перед возвышением, на котором сидели императрицы, а между ними, на более высоком троне, Оттон в шелковом одеянии и в золотой короне.

Оттон сидел очень спокойно. Он знал, почему он здесь и что совершил Генрих. Он рассердился, когда Аспасия объясняла ему это.

— Как он может быть королем? Я король!

— Он хотел быть королем, — пояснила Аспасия, — и попытался это сделать. Но Бог не позволил ему. Теперь он хочет, чтобы ты простил его.

— Когда я вырасту, — сказал Оттон, — у меня будет меч и конь. Я убью его.

— Не убьешь, — отрезала Аспасия, к его неудовольствию. Она продолжила, нимало не смущаясь: — Если он скажет, что сожалеет о том, что совершил, и пообещает больше никогда так не поступать и сдержит свое обещание, ты должен быть милостивым королем. Ты должен разрешить ему жить и служить тебе.

Оттон нахмурился, но спорить не стал. Но она знала, что разговор еще не окончен. Оттон никогда не говорил сразу все, что думал. И точно, наутро, когда она помогала ему одеваться, он сказал:

— Я не собираюсь убивать Генриха. Я хочу сделать его моим лучшим слугой.

Аспасия почувствовала комок в горле. Она проглотила его.

— Вот так и должен поступать король, — сказала она.

— Я буду милостивым королем, — обещал Оттон.

Теперь, на рарском поле, Оттон смотрел, как его дядя Генрих остановился перед ним и опустился на колени, затем пал ниц, демонстрируя покорность. В тишине было слышно, как хлопает от ветра полотняный навес над головой Оттона и как шелестит знамя с изображением дракона. Совсем издалека доносился крик коршуна.

Голос Генриха раздался будто из-под земли:

— Мой господин король. Мои августейшие императрицы. Почтеннейшие епископы и сеньоры королевства. Я грешен в том, что нарушил свой самый главный долг. Я посягнул на то, на что не имел права; я хотел завладеть тем, что мне не принадлежало. Божья справедливость и ваша сила повергли меня в прах. Милосердие Господа и ваша милость сохранили мне жизнь и даровали мне прощение.

Он был красноречив, этот мятежный герцог. Его слова плавно катились. Он просил прощения. На коленях он выражал свою глубочайшую покорность императрицам-регентшам и самому королю. Он умолял позволить ему служить им, несмотря на его прежние проступки.

Императрица Аделаида слушала его, поджав губы, но не возражала. Феофано сохраняла величественную неподвижность. Она согласилась с предложением Аспасии, хотя и не совсем была уверена в успехе. Уверен был, пожалуй, один Генрих. Он встал, и дворяне в цветах Баварии надели на него облачение герцога.

Он встретился взглядом с Аспасией. Он чуть улыбнулся. Это было обещанием. Он снова опустился на колени, на этот раз, чтобы принять герцогство Баварское и принести клятву вассала.

На пиру он занимал почетное место и чувствовал себя вполне непринужденно. Люди уже более охотно подходили к нему. Ему еще предстоит завоевать их доверие, но на сегодня они его признали.

Он лишь однажды обратился к Аспасии:

— Ты довольна? — спросил он у нее.

Он не заметил, как она замерла. Ей удалось изобразить холодную улыбку и легкий кивок.

— Я буду вереи, — сказал он, — пока будешь верна ты.

Она не помнила, что ответила. При первой же возможности она удалилась.

Оттон покинул пир еще раньше ее, склонившись на плечо Гудрун. Растроганные улыбки проводили его. Все обожали своего маленького короля.

Теперь он спал. Аспасия сидела возле него в сером вечернем сумраке, забыв книгу на коленях. Через две недели она его покинет; она его больше не увидит.

Ей казалось, что она уже притерпелась к этой мысли. Некоторое время он поскучает. Но он король. Весь мир смотрит на него, толпится вокруг него, воздает ему почести. Скоро он забудет ее. Когда он вырастет, может быть, иногда, перед тем как заснуть, он вспомнит свою первую учительницу: маленькую смуглую женщину, которая однажды уехала и не вернулась.

Тень упала на стену. Щенок Оттона поднял голову, заворчал, но не залаял.

Аспасия взглянула. Феофано шла к ней, шурша шелками, распространяя аромат духов. Императрица-мать склонилась над сыном, чтобы поцеловать его, но передумала. Медленно выпрямилась.

Повернулась, лицо ее было спокойно.

— Я едва знаю его, — сказала она.

— Он тебя помнит, — ответила Аспасия.

— Конечно, — согласилась Феофано. — Как незнакомку в шелках, которая редко приходит и приносит ему детские игрушки, когда он хочет коня.

Аспасия усмехнулась.

— Когда он станет повыше ростом, у него будет конь. Он это прекрасно знает.

— Наверное, другой ребенок стал бы приучать к седлу своего пса. — Феофано тихонько придвинула стул и села. — Когда я родила его, я уже знала, что он никогда не будет моим ребенком так, как это бывает у простых женщин. Король принадлежит своему королевству. Я думала, что мое сердце смирилось с этим, или что у меня вообще нет сердца. Но когда, — продолжала она, — я увидела, как он едет в Рару в седле мастера Исмаила, смеясь, потому что лошадь пританцовывает, я поняла, как я была самонадеянна.

— Самонадеянна, возможно, — сказала Аспасия, — но ты же не каменная. Моя вина. Учитель должен сохранять себя для себя. Нельзя слишком любить своих учеников и разрешать им слишком любить тебя.

— Почему нельзя?

Вопрос прозвучал с неожиданной страстью. Аспасия смотрела на эту женщину, императрицу, правительницу западного мира, и видела свою маленькую необузданную воспитанницу, не умевшую понять, почему мир не склоняется перед ее волей. И это ей, этой девочке, Аспасия сказала:

— Если бы я была пожестче, твой сын меньше бы печалился без тебя.

— Нет, — возразила Феофано. — За все надо платить. Лучше я переживу это, чем стану такой, как моя мать. Она была такая холодная, занятая только империей. Она не хотела открыть свое сердце простым чувствам, и Зло открыло его для себя. Она пала жертвой человека еще более жестокосердного, чем она.

Аспасия кивнула. Она помнила старшую Феофано, такую красивую и такую холодную, и Никифора, которого она предала, и Иоанна, который использовал ее и отшвырнул, как ненужную вещь. Теперь они все умерли. Братья Феофано, которым пришлось запастись изрядным терпением, пока они не стали достаточно взрослыми, чтобы править, разделили византийский престол. Константин был похож на своего деда, отца Аспасии; спокойный, застенчивый, он считался не особенно умным. Василий был смутьян. Если бы мог, он захватил бы трон единолично, а заодно и империю.

Они остались далеко в прошлом. Они не имели места в ее мире.

И что же, ее теперешний мир тоже исчезнет в забвении, когда она станет кордовской дамой?

Феофано не знала о ее планах. О Кордове знали только они трое — она, Исмаил и Назир. Аспасия хранила все в тайне, чтобы Генрих не нарушил их соглашения. Теперь, когда он принес свою клятву, он уже не сможет ничего изменить. Конечно, она действовала с ним не очень-то прямо, а с расчетом. Византийская хитрость, скажет он.

Теперь или никогда она должна сказать обо всем Феофано. Но она не могла найти слов, как всегда, когда ей надо сознаться в грехе. Как это сказать? «Порадуйся, Феофано, я нашла себе мужа, ты, конечно, не будешь возражать, если я уеду в Кордову?»

Феофано вздохнула.

— Я думаю, ты поедешь отсюда в Магдебург. Младший Генрих будет уже ждать тебя; и принцессы. Как ты считаешь, не пора ли Аделаиде приступить к изучению латыни?

Слова, готовые сорваться с языка, Аспасия проглотила. Феофано продолжала:

— Я могла бы отправить Софию в Гандерсхайм пораньше, если тебе трудно с ней справляться. С каждым днем она становится все более неуправляемой.

— Возможно, — согласилась Аспасия, — Гандерсхайм поможет укротить ее. Ведь там аббатисой сестра Генриха? Я слышала, у нее характер решительный, как у брата, но способностей к управлению гораздо больше.

Феофано тонко улыбнулась.

— Да, Герберга — аббатиса Гандерсхайма. Не знаю только, насколько ей можно доверять. Сама-то она никогда не пыталась начинать мятеж, но если моя дочь окажется в ее руках…

— Они стоят друг друга, — заметила Аспасия.

— И все же, — продолжала Феофано, — некоторое время, проведенное с тобой, немного твоей дисциплины пошли бы Софии на пользу. Если только ты не…

— Конечно, я выполню твою просьбу, — вылетело у Аспасии.

Что ее дернуло за язык дать обещание? Наверное, гордость. Неужели она не справится с Софией! Исмаил так объезжал своих лошадей. Он мог укротить любую. Даже того непокорного жеребца, который сбросил его, потоптал, чуть не убил, из-за которого он провалялся в постели чуть не всю зиму. Исмаил вернулся к нему весной, еще хромая, и заставил коня подчиниться.

Боже! Что она сказала! Ведь ее здесь не будет, чтобы воспитывать Софию. Она уедет в Кордову.

Феофано встала. Аспасия почувствовала исходивший от нее аромат, богатый и сложный. Благоухание Византии. Ясная и обманчиво невинная улыбка освещала лицо императрицы.

— Соглашайся, Аспасия. Ты же любишь риск.

Аспасия смотрела на нее страшными глазами, она потеряла дар речи. Феофано так и ушла, улыбаясь.

40

«Да лобзает он меня лобзанием уст своих…» Наверное, каждая христианская женщина вспоминает «Песнь песней» в объятиях возлюбленного. Эти стихи звучали в ней, когда она уже ничего не помнила, кроме сладостной гармонии их согласно движущихся тел.

Сегодня она с каким-то отчаянием, с болезненной жадностью жаждала его. Исмаил тоже вел себя так, будто изголодался по ней в долгой разлуке. Как будто они не разделяли ложе каждую ночь с тех пор, как приехали в Рару. Они не делали из этого особой тайны, ограничиваясь сдержанностью, свойственной всем людям. Хильда ничего не имела против того, чтобы постель доставалась ей одной, и, насколько было известно Аспасии, не была словоохотлива на ее счет.

Он осыпал ее поцелуями и арабскими нежными словами. Это были стихи, но такие, за которые господин аббат предал бы анафеме.

Она привлекла его голову к своей груди.

— Господин мой, не объелся ли ты сегодня белены?

— И сафлора, и аниса, и руты, и устриц, и порея, и райских яблок. — Он засмеялся. — Госпожа моя, вряд ли мне надо подкреплять свои силы.

— В твоем почтенном возрасте, — отвечала она, — тебе должно быть виднее.

Он поднял голову. Он еще смеялся.

— Может быть, я и сед, но, видит Бог, не стал мудрее.

— Ты выглядишь не старше Назира.

И правда, в тусклом свете лампы он казался таким молодым. И он был так счастлив. И, кажется, он никогда не хотел ее так страстно. Она приняла его, позволив страсти затопить ее без остатка.

Потом они тихо лежали, и он ее обнимал. Когда слезы потекли из ее глаз, он ничего не сказал, только объятия его стали крепче. Она плакала недолго, но этого хватило, чтобы понять, почему она плачет. Тогда слезы стали бессильны перед гулкой безграничной пустотой, заполнившей все ее существо.

Она долго лежала молча, положив голову ему на грудь, а он гладил ее волосы. Наконец он сказал:

— Когда мы будем в Кордове, ты больше не будешь плакать.

— Я не поеду в Кордову.

Бесконечные пустые пространства. В холодных просторах завыл ветер. Она едва поняла, что он говорит, хотя его голос отдавался во всем ее теле.

— Этого не может быть. Ты поедешь в Кордову.

— Нет, — сказала она. Она пошевелилась, и он выпустил ее. Она села, откинув волосы с лица. — Я не могу, Исмаил.

Он отказывался понимать. Брови сошлись в мучительном непонимании, не в гневе.

— Чего ты боишься? — уговаривал он. — Ты видишь, что Назир уже полюбил тебя. Тебя будет любить вся Кордова, а ты полюбишь ее.

— Это не страх. — Он смотрел на нее, не веря. Она повторила: — Это не страх. Я не боюсь, Исмаил. Но я не могу уехать. Слишком многое удерживает меня здесь. Феофано, Оттон, сын Генриха… Еще я должна взять Софию и попробовать немного перевоспитать ее до того, как она отправится в Гандерсхайм. Ты должен понять! Я не могу уехать и оставить их всех.

— Но ты же оставила Византию.

— Я оставила императора, которого ненавидела. Я избегала монастыря, в который он бы меня заточил. Я отправилась в новый мир с Феофано, для которой была и сестрой, и матерью.

Он покачал головой.

— А я ничто для тебя?

— Ты для меня все. — Она крепко обхватила себя руками, словно боясь, что ее сердце выскочит сейчас из груди. — Но я не могу уехать.

— Тогда я останусь тоже.

— Это невозможно, — сказала она.

— Я люблю тебя, — ответил Исмаил.

На одно мгновение — мгновение безумного счастья! — ей показалось, что это возможно. Что он останется, будет здесь счастлив, не будет тосковать по родине, для которой он уже не был изгнанником, которая отправила за ним своего самого полномочного посла.

Она покачала головой. Труднее этого движения у нее не было в жизни.

— Это убило бы тебя, — сказала она. — Но сначала бы ты возненавидел меня. Ты уедешь. А я останусь. Так предначертано Господом.

Она неожиданно испытала облегчение, тут же поглощенное горем.

— Я не оставлю тебя, — проговорил он. — Я не могу.

— Можешь. — Боже, как ей хотелось коснуться его. Но она знала, сделай она это, и от ее решимости ничего не останется. — Бог дал нам двенадцать лет счастья. И ни на миг я не пожалела, что встретила тебя, ни на мгновение не переставала любить. Я буду любить тебя, пока мы не встретимся снова в раю.

Он поневоле усмехнулся ее истинно мусульманской философии.

— Ты же знаешь, кто такие гурии — вечные девственницы. Думаешь, такое большое наслаждение быть гурией?

Вопреки всему, она не могла не засмеяться. Смех прозвучал коротко и насмешливо:

— С тобой я готова быть гурией целую вечность. Но, может быть, Аллах смилостивится и позволит нам иногда меняться ролями. Тогда и ты будешь иногда девственником и поймешь, каково быть гурией.

— О Аллах! — Он не знал, смеяться ему или плакать. — Я похищу тебя и увезу в Кордову. Когда ты увидишь ее своими глазами, когда поймешь, что сам Бог определил тебе там жить, ты согласишься со мной, что ты должна быть там.

— Но я и так, — ответила она, — там, где должна быть. Я — Багрянородная, дочь своего отца, я — дочь Орла, и от этого мне никуда не убежать.

— Ты ни от чего не бежишь. Ты и там будешь служить, как тебе предназначено Богом.

— Нет, — ответила она решительно. — Нет, Исмаил. Я не могу отказаться от долга, как не могу отказаться от себя самой.

Глаза ее уже были сухи. Он тоже не плакал. Они были так похожи — в гневе, в горе, во всем. Они были, как две части одного существа. И вот они расставались. Он больше не касался ее, и она не смела дотронуться до него. Их разделяло пространство постели шириною с ладонь. Между ними лег целый мир.

Она видела, что он погрузился в себя, в свои мысли, в свой мир, где ей не было места. Так она и хотела. Так ли ему больно, как ей? Разве мужчина сильнее, чем женщина!

Она знала, что он мог бы сказать ей — ей, чья безжалостная сила их разлучила.

Она встала, и ее руки только немного дрожали, когда она одевалась. Он не смотрел на нее. Он лежал на спине, пристально вглядываясь в резьбу балки над головой. В его лице не было теплоты резного дерева. Оно было как каменное.

Она не коснулась его прощальным поцелуем.

— Да хранит тебя Бог, — сказала она. И не стала ждать ответа.

Он ничего не сказал Назиру. Аспасия поняла почему. Так было проще. Они — Исмаил и Назир — уедут, не заезжая в Магдебург. Зачем? Это имело бы смысл, если бы у нее была необходимость искать воспитателя для младшего Генриха. Теперь она сама будет его обучать, как и хотел его отец. Генрих никогда не узнает, во что ей обошлось их соглашение. Исмаилу не нужен Магдебург. Все, что он хотел, оставалось здесь, в Раре.

Она хотела бы быть возле Феофано и быть загруженной по горло делами, чтобы пережить их отъезд.

Но когда караван был готов к пути, она уже стояла близ дороги. Многие люди собирались ехать вместе, одним караваном, пока их дороги не будут расходиться, и тогда их будет все меньше. Потом их останется только четверо.

Она смотрела на повозки и всадников, и сердце ее обливалось кровью. Кто-то подошел и стал с нею рядом. Это Герберт опустил на ее плечо свою легкую руку. Они не говорили ему ничего. Но он был их другом — его и ее.

Назир понял, что произошло, лишь сейчас. Он был верхом, уже устремленный вперед. Увидев ее, он хотел спешиться. Отец остановил его одним словом. Они обменялись молниеносными взглядами.

Аспасия никогда не узнает, каким мудрым словом остановил сына Исмаил. Его взгляд был страшен, в нем были страдание и гнев.

Аспасия судорожно вцепилась в рукав рясы Герберта. Она боялась себя самой. Нет, она не умрет от разлуки. Даже смерть Деметрия не убила ее. Исмаил был жив. Только они расставались навеки.

В последний момент, когда караван уже двинулся, Исмаил резко развернул коня к ним и взглянул сверху прямо на нее. Он ничего не сказал. Он молча смотрел. Его лицо было совершенно спокойно.

Когда-нибудь он забудет ее.

Его конь, играя силой, попятился своенравно. Внезапным движением Исмаил выхватил саблю. Сверкнув на солнце, она упала к ее ногам.

Он развернул коня в сторону каравана, пришпорил. И стремительно унесся.

Сабля лежала там, где упала, и луч солнца сверкал на клинке. На нем была гравировка. Аспасия увидела арабские буквы. И изображение — широкие крылья, когтистые лапы, острый горбатый клюв. Красноречивый дар.

Герберт наклонился и поднял подарок. Помимо воли, ее ладони уже ждали прикосновения холодной и гладкой стали.

— Орел, — сказал Герберт задумчиво, — достойный дочери Орла.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Джудит Тарр
Дочь орла

ПРОЛОГ Аахен, Рождество, 983 г.

Часть I БАГРЯНОРОДНАЯ Константинополь и Рим, 968–972 гг.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть II ИМПЕРАТРИЦА РИМА Германия, 978–980 гг.

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть III ИМПЕРАТРИЦА-МАТЬ Германия, Италия, 983–984 гг.

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40