Элен Алекс

Счастье где-то рядом

1

— Любите ли вы театр?

Этим вопросом молодой человек меня совсем добил. Еще долго его голос сбегал вслед за мной по лестнице дома, пока я не оказалась на улице, где смогла немного отдышаться и прийти в себя.

Этот вопрос давно преследовал меня по ночам и смущал мою душу. Хотя, казалось, ничего такого, простой вопрос.

Но у вас бывает так, когда кто-то мимоходом угадывает ваши мысли и вам кажется, что это и есть тот человек, которого вы всю жизнь искренне ждали на берегу, а он спокойно проходит мимо вас?

Ему ничего не стоило задать мне этот вопрос. Он даже не заметил, как попал в самую точку, а потом развернулся и ушел в неизвестность.

Я не просто люблю театр. Я обожаю театр. Но об этом потом. А сейчас начало той истории.

У нас с бабушкой Урсулой есть квартира, на которую мы молимся. Потому что в эту квартиру в свое время от бабушки Урсулы ушел дедушка Альберто.

Нет, он не завел новую семью, он ушел просто так. Потому что на старости лет ему нужно было многое обдумать, сделать определенные выводы, а может, даже кое-что в этой жизни начать сначала.

Бабушка Урсула сначала сильно переживала и гордо прохаживалась у его дома под руку с какой-нибудь подругой. Они пытались тревожно заглянуть в дедушкины окна, но у них ничего не получалось, потому что эта квартира была на пятом этаже.

Потом бабушка Урсула немного успокоилась и стала ждать дедушкиного возвращения в семью. Как открылось ей свыше, дедушка Альберто уже все обдумал, переоценил и понял, что без бабушки Урсулы ему на этой планете не жизнь, и он вот-вот вернется.

Бабушка Урсула научилась готовить лазанью по новому необычному рецепту и вытерла пыль веков с большого зеркала в спальне. И обнаружила, что глаза у нее такие же голубые, как и много лет назад, и сияют они тем самым светом, который когда-то осветил путь дедушки Альберто.

Скажу сразу, что дальше все было очень грустно, потому что дедушка Альберто вернуться не успел. И бабушка Урсула так никогда и не узнала, понравилась бы ему новая необычная лазанья.

После его похорон бабушка Урсула заперла квартиру на ключ, и мы стали на нее молиться. С тех пор прошло десять лет, а в той квартире все точно так же, как было, когда там жил дедушка Альберто.

Пару раз в месяц бабушка Урсула приходила в эту квартиру, бродила по комнатам, вытирала пыль с книг, любовно оглядывала большие книжные шкафы дедушки Альберто и предавалась воспоминаниям.

Дедушка Альберто очень любил читать и многому научил бабушку Урсулу. Им было хорошо вместе, они всегда были неразлучны и счастливы. Никто не знал, почему дедушка Альберто ушел.

Никто не знал, какие мысли были у него в голове и почему он хотел некоторое время побыть один. Разумеется, он собирался в конце концов поделиться этим с бабушкой Урсулой. У него просто не хватило времени.

Меня зовут Кэндейси Коул, мне двадцать лет, и совсем скоро я совершу главное дело своей жизни. Какое это дело, я еще не знаю, но знаю, что пока мне нужно избавиться от сотни неглавных дел.

У вас бывает так, когда вы сами себе говорите: «Вот сейчас уберу посуду после завтрака, полью цветы, наведу порядок в доме, схожу в прачечную, по дороге забегу в магазин, придумаю экзотическое блюдо на ужин, а потом выброшу сгоревшие останки в мусорную корзину и приглашу друзей в ближайший ресторан, завтра схожу на работу, отличусь там новым проектом, отвечу на письма, посмотрю новости, поболтаю с подругами и… начну совершать дело всей своей жизни»?

Вот и у меня так бывает каждый день. Работаю я в редакции местной газеты и потихоньку ненавижу свою работу, особенно по утрам. К вечеру я начинаю думать, что другой судьбы в этой жизни мне, пожалуй, не дождаться, а потому смиряюсь и покорно затихаю.

— Это хороший плацдарм, — обычно утешает меня моя лучшая подруга Джессика, которая работает в баре напротив нашей редакции и поэтому все дни проводит в общении и кокетстве с клиентами.

— Какой плацдарм, — грустно говорю ей я, — мне уже скоро на пенсию.

— Ты это зря, — задорно говорит Джессика, — в двадцать лет жизнь только начинается.

Джессика подмигивает очередному клиенту и медленно бросает в его бокал маленькие кусочки льда. Клиент забывает, что он глубоко женат, и начинает оценивающе рассматривать Джессику.

Я уныло потягиваю апельсиновый сок через трубочку.

— У тебя все просто, — вздыхаю я, — но так не бывает. Во всех событиях должен быть какой-то глубокий смысл.

— Ну уж нет, — улыбается Джессика, — мир прост, как эти бокалы.

И она кладет на стойку грудь, и очередной клиент давится коктейлем.

На работе я каждый день закапываю свои мечты. Население нашей редакции составляют лодыри и неудачники. У них нет никакой фантазии. Они сдирают новости из Интернета, умные статьи перепечатывают из центральных газет, а при освещении городских проблем ориентируются на СМС-сообщения.

Кому это интересно? Центральная улица затоплена после вчерашнего дождя, горожане бросают машины перед входом в магазины и мешают бросать там свои машины другим порядочным горожанам, молодые мамы с детьми и колясками заняли все переходные дорожки, а в парке после ночной грозы упало три дерева.

Сейчас в моде такие новости. Газета держит руку на пульсе города. А СМС-сообщения превосходят самое себя. Сотни бездельников во время рабочего дня, даже не дожидаясь обеденного перерыва, наперебой строчат разнообразные кляузы в нашу газету.

И в чем, как вы думаете, заключается моя нынешняя работа? Исправлять грамматические ошибки в этих сообщениях! А ошибок в них — как опавшей листвы осенью. То есть огромное количество.

Марк Тоснан, мой бывший одноклассник, гробил свои лучшие годы в риелторской фирме, а потому обладал острым умом и смекалкой. Он-то и уговорил нас с бабушкой Урсулой сдать нашу квартиру в аренду.

— Нет, нет и нет, — возмущенно сказала ему бабушка Урсула.

— Впервые вижу людей, которым не нужны лишние деньги, — беззаботно сказал Марк.

— Есть понятие «лишние деньги», а есть понятие «дело чести», — сказала бабушка Урсула.

И мы с Марком Тоснаном некоторое время пытались почтительно оценить ее слова.

Но Марк Тоснан не терял дедушку, и ему не нужно было молиться на квартиру, в которой тот когда-то жил. А потому понятие «лишние деньги» в его душе перевешивало все остальные понятия.

— Кэндейси хочет путешествовать по миру, — спокойно привел он новый аргумент в пользу лишних денег, хотя я об этом и не заикалась.

— Я тоже не путешествовала по миру, — сердито поджала губы бабушка Урсула, — весь мир и так находится внутри каждого из нас, для этого не нужно уезжать куда-то за тридевять земель.

Марк Тоснан знал нашу семью с детства, а потому не очень удивился такому повороту.

— Это верно, — согласился он, — но другие страны тоже никому не помешает посмотреть. У меня даже квартиранты есть для этой вашей квартиры. Двое молодых парней недавно обратились в наше агентство, они как раз хотят снять квартиру на окраине, уверяю, что для вас это большая удача.

— Что?

Бабушка Урсула всегда считала Марка Тоснана безбожником, а сейчас и подавно, ведь в этой ситуации как раз сходились воедино все безбожества.

Во-первых, по квартире, в которой совсем недавно жил дедушка Альберто, будут ходить другие люди. Во-вторых, у нас появятся так называемые лишние деньги, в то время как у многих людей в мире нет даже элементарного. А в-третьих, Кэндейси отправится путешествовать по миру, и там с ней что-нибудь случится.

— Даже думать не смей, — сказала Марку Тоснану бабушка Урсула и гордо отправилась в дом.

— Придумал что говорить, — сказала я, — двое парней. Да они от квартиры одни руины оставят.

— Не отставят, — сказал Марк Тоснан, — они люди интеллигентные, они делом заняты, им некогда руины после себя отставлять.

— С чего ты взял, что они интеллигентные, у них на лицах написано?

— Да, — Марк Тоснан был серьезен, — это у них на лицах написано. Они актеры.

— Какие актеры?

— Театр Лимбарди открывается.

— Театр Лимбарди?! — ахнула я.

— Но это большая тайна. — Марк Тоснан стал очень важный. — Они готовят нам новый театр Лимбарди, — по секрету поделился он со мной.

— Кто они?

— Сыновья Лимбарди.

Я смотрела на него во все глаза. Династия Лимбарди. Об этом надо говорить отдельно.

— Ты их видел?

— Как тебя. В двух шагах.

— Какие они?

— Интеллигентные.

Я чуть туфлей в него не запустила. Марк Тоснан рассмеялся.

— Симпатичные. Не заметил в них чего-то необычного.

Но что бы он вообще понимал в театральных династиях!

— Ты плохо смотрел, — сказала я.

Марк покрутил головой.

— Смотрел во все глаза.

— У них не внешность главное.

— Знаю-знаю — глубочайший внутренний мир, — согласно покивал он.

А я стала думать. Надо что-то делать с бабушкой Урсулой. В нашей квартире могут поселиться сыновья самого Лимбарди.

Бабушка Урсула тоже всегда обожала театр. Надо что-то делать.

2

Наш город известен тем, что в нем почил театр Лимбарди. Вот уже много лет прошло, как он почил, а о нем до сих пор ходят легенды.

Это был театр одного актера. Великий Аарон Лимбарди. Он творил чудеса на сцене. Его спектакли длились часов по пять, но ни один человек ни разу не ушел из зала.

Аарон Лимбарди был родом из нашего города. Нынешние седовласые почтенные джентльмены когда-то гоняли с ним мяч по местным улицам, но, когда прошло время, только Аарон Лимбарди принес славу нашему городу.

Он основал необычный театр одного актера. Нет, у него была команда. Но все они были как бы подающими мячи своему главному актеру. И только Аарон Лимбарди решал, что делать с принятым мячом — отфутболить обратно, передать другому, а то и вовсе бросить в зрительный зал.

На его спектакли съезжались из других городов, юмор Лимбарди передавался из уст в уста, цитаты из его пьес становились нарицательными, а сами пьесы перечитывались по многу раз.

Хотя в его пьесах не было ничего необычного. Он придумывал героя с соседней улицы и загружал его судьбу обычными проблемами. И народ шел на его спектакли посмотреть на самих себя.

Тихий и размеренный голос непревзойденного мастера рассказа Лимбарди говорил им о жизни, о перипетиях судьбы и о том, что однажды случится счастье, и случится оно с каждым человеком, находящимся в этом зале.

Зрители сидели тихо-тихо. Волшебные слова со сцены шли в самое их сердце, рассказанные истории находили отклик в душе каждого.

Мой дедушка Альберто и Аарон Лимбарди были ровесниками. Я знала, что когда-то они были очень дружны, но потом что-то произошло. Никто из моих родственников не рассказывал мне, что именно, все клялись, что они понятия об этом не имеют.

Они жили неподалеку друг от друга, ходили в одну школу, виделись и общались каждый день. Когда Аарон Лимбарди создал свой театр, дедушка Альберто часто сидел в первом ряду и восторгался мастерством друга.

Но через пять лет, в самом разгаре славы и известности, когда на его необыкновенные спектакли люди специально приезжали отовсюду, Аарон Лимбарди вдруг уехал из этого города навсегда.

И никто о нем больше ничего не слышал. Нигде он не стал восстанавливать вновь свой театр. Никто не верил, что Аарон Лимбарди сможет жить без своего искусства.

Но шло время, а Аарон Лимбарди больше не давал о себе знать. Говорили, что он стал жить обыкновенной жизнью. И театр Лимбарди стал легендой.

Еще говорили, что вроде как у Аарона Лимбарди родились сыновья. А может, это были догадки, точно никто не знал.

И тут какой-то Марк Тоснан сражает меня такой новостью. Как? Откуда? Почему эти парни сказали именно Марку Тоснану что они сыновья известного Лимбарди?

— Все просто, — сказал мне важный Марк Тоснан, — они пришли в наше агентство, потому что им был нужен именно этот дом. В этом доме жил их отец. А так как в квартире их отца уже давно живут другие люди и сдавать эту квартиру они не собираются, то я предложил им снять пустующую квартиру твоего дедушки. Ведь квартира твоего дедушки находится напротив квартиры их отца.

— Что?

— Кэндейси, пожалуйста, только не говори мне, что ты этого не знала.

Марк Тоснан, казалось, не меньше моего был удивлен, что я этого не знала. Но я впервые об этом слышала и не верила своим ушам.

— Откуда я могла знать?

— Твоя бабушка… — Марк Тоснан запнулся.

— Что моя бабушка?

— Ну… эта история…

— Какая история?

— Разве ты не знала, что Аарон Лимбарди уехал из нашего города из-за твоей бабушки?

— Что?

Марк Тоснан виновато потупился. У меня просто слов не было!

— Марк, не тяни, рассказывай! — возмутилась я. — Что ты еще такого выдумал?

— Это все знают, — осторожно сказал Марк Тоснан. — Аарон Лимбарди уехал из этого города, потому что влюбился в твою бабушку.

— Что?

— А она выбрала твоего дедушку.

На тот день для меня было достаточно. Так вот чего якобы не знали все мои родственники. Но зачем им нужно было это столь тщательно скрывать?

3

У меня есть три мечты. Во-первых, найти свое призвание. То есть выбрать правильную для себя профессию.

Во-вторых, сыграть главную роль в какой-нибудь пьесе. То есть сделать то, что вряд ли будет соответствовать моей основной профессии.

И, в-третьих, встретить в своей жизни такого человека, которому будут нужны все мои жемчужные слезы, все мои тревожные сны.

Исполнится ли все это когда-нибудь?

— Исполнится, дитя мое, — поддерживает меня бабушка Урсула. — Только я одного не пойму, душа моя, — иногда говорит она, — а зачем тебе какую-то главную роль в какой-то пьесе играть?

— Я и сама этого не пойму, — вздыхаю я, — но почему-то чувствую, что это однажды вдруг произойдет.

А бабушка Урсула смотрит на меня с умилением и тоже поддерживающе вздыхает. Она живет в доме на окраине, а я и мои родители живем в центре города. Но все уик-энды мы проводим в доме бабушки Урсулы.

У бабушки Урсулы двое детей. Моя мама Моника и моя тетка Аманда. Моя мама — стройная и изящная, даже в свои сорок лет притягивает мужские взгляды, что вызывает недовольство у моего отца.

Тетка Аманда — крупная и дородная женщина, вызывает у окружающих некий трепет. Так что ее муж Джон за нее особо не беспокоится.

Я одна в семье, а у моей тетки двое сыновей десяти и одиннадцати лет, Чарльз и Джеймс. Семья моей тетки тоже проводит уик-энды в доме у бабушки Урсулы. Так что можете представить, какой шум и гам творится там в выходные. Ближайшие соседи приходят спросить, не случилось ли чего и не нужна ли нам какая-нибудь помощь. А мы удивляемся, как они еще не привыкли, что у нас по выходным так весело.

Чарльз и Джеймс те еще сорванцы. Летом носятся по ухоженному саду обрывая на ходу недозрелые фрукты, а зимой умудряются кататься на лыжах с бабушкиных альпийских горок. Но все равно у меня мировые двоюродные братья, и я их обожаю.

Родственники даны людям для счастья, но не все люди это понимают. И хотя у меня с Чарльзом и Джеймсом иногда война миров, и тетя Аманда, мама и даже бабушка Урсула ругают нас за это почем зря, а папа и дядя Джон пытаются подговорить их оставить нас без сладкого на ужин, я знаю, что это мои самые близкие люди, и мне тепло от того, что они есть у меня в этом мире.

Я так и не решилась расспрашивать у родственников об этой таинственной истории с Аароном Лимбарди. Оставила все на волю времени, авось скоро все само прояснится, раз уж об этом зашла речь.

Марк Тоснан, правда, науськивал меня выведать что-либо у самой бабушки Урсулы. Но я не была уверена, что ей хотелось об этом распространяться, если уж она так много времени молчала.

У нас с ней всегда были очень близкие и доверительные отношения. Выходит, не хотела бабушка Урсула об этом вспоминать.

Но зато нам с Марком удалось науськать на бабушку Урсулу мою маму и тетушку Аманду, чтобы она подумала о том, что уже столько лет пустующая дедушкина квартира могла бы давно приносить нам всем доход.

Бабушка Урсула обижалась на нас весь уикэнд. Мы все тоже почтительно помалкивали, даже Чарльз и Джеймс не шалили, как будто что-то понимали. У нас даже как-то потише было в эти дни, соседи пришли спросить, не случилось ли чего и не нужна ли какая-нибудь помощь, а то слишком тихо.

Под конец воскресного дня бабушка Урсула вышла из своей комнаты. Гордая, невозмутимая, но смирившаяся. И положила ключи от квартиры дедушки Альберто на обеденный стол.

Марк Тоснан, который как раз безвылазно был весь уик-энд у нас в гостях, а в данный момент по-простому, как Винни Пух, поглощал яблочный джем ложкой прямо из банки, тут же положил ключи в карман.

— Но только не дай бог они оставят после себя одни руины, — сказала ему бабушка Урсула, — будешь передо мной головой отвечать!

— Конечно, буду головой отвечать, — пообещал Марк Тоснан, облизывая ложку, — но никаких руин не будет, обещаю, они люди интеллигентные.

— Там осталась вся библиотека дедушки Альберто, я не смогу ее пока оттуда вывезти, — сердито сказала Марку бабушка Урсула, — пообещай мне, что ни одна книга не упадет с полки на пол!

— Что вы, что вы, они ваши драгоценные книги и в руки не возьмут, — уверил ее Марк Тоснан, — для этого у них есть свои книги.

Бабушка Урсула недоверчиво хмыкнула. Не верила она, что нынешняя молодежь книги читает, хотя мы с Чарльзом и Джеймсом нередко специально перед ней по дому с книжками в руках прогуливались.

— Сама я видеть их не желаю, — продолжила бабушка Урсула, не обращая внимания на обещания Марка, — договор будет подписывать Кэндейси.

— Но почему я? — попыталась возразить я. — Пусть мама подписывает или тетя Аманда.

А Марк Тоснан стал мне усиленно подмигивать, что, мол, это даже к лучшему.

— Будешь подписывать как хозяйка квартиры, — сказала бабушка Урсула, — и точка.

Я решила внять мимике Марка Тоснана и больше не лезть сегодня на рожон, пока бабушка Урсула не передумала.

На следующий день, отпросившись пораньше с работы, в очередной раз подведя глаза перед крохотным зеркальцем, приняв таблетку успокоительного в баре у Джессики и запив ее по совету все той же Джессики джином с тоником, я отправилась в агентство к Марку Тоснану.

Прямо перед агентством, на улице, меня стало тошнить то ли от солнца, то ли от таблетки, то ли от джина с тоником, то ли от слишком большого слоя туши на ресницах. Но Марк Тоснан уже приметил меня в окно и не дал ретироваться и улизнуть от знакомства с интеллигентными Лимбарди.

Как ни странно, но подписывать договор пришел только один молодой человек, а не вся команда, как я в страхе надеялась. У молодого человека были традиционно печальные глаза. Как и у всех интеллигентов, отметило мое сознание, все еще затуманенное джинном с тоником.

Что-то, видимо, Джессика успела подмешать мне в напиток, обычно я так плохо себя не чувствовала и колени у меня не тряслись от страха. Марк Тоснан предложил мне стул, но это мало помогло.

Молодой человек грустно разглядывал меня своими темными глазами с длинными густыми ресницами. У него был совсем не здешний вид.

У него был вид человека, который очень долго путешествовал по свету, открыл все шкатулки с тайнами мира сего, не нашел ничего особо интересного и теперь грустно взирал, а что же жизнь сможет ему такого пикантного предложить, хотя ни на что уже и не надеялся. Но жизнь пока ничего ему не предлагала.

Вот что я, собственно, прочла в его глазах, пока мы несколько секунд перед знакомством окидывали друг друга взглядами.

— Это Луи Лимбарди, — встрял между нами Марк Тоснан, чем порушил всю гармонию и таинственность встречи, — а это Кэндейси Коул.

Парень слабо заинтересовался.

— Кэндейси. Какое необычное имя, — совершенно без всяких эмоций, монотонно сказал он.

Марк Тоснан гордо кивнул, он и сам до сих пор неустанно удивлялся моему необычному имени и был рад, что все остальные люди тоже обращают на это внимание. А мне уже надоело всем объяснять, что мама и бабушка Урсула увлекаются бессмертной мировой классикой, и это имя дано мне в честь героини одного из самых любимых ими романов Фолкнера.

— Садитесь, садитесь, — стал гостеприимно предлагать Марк. — Чай? Кофе?

— Нет-нет, я только договор подписать, — испуганно сказал молодой человек.

— Хорошо-хорошо, — утешил его Марк Тоснан, — сейчас принесут договор.

Я внутренне улыбнулась. Было видно, что парень и правда плохо приспособлен к самым обыденным вещам. Видимо, он действительно живет в каком-то своем необычном мире.

Он и договор-то сначала стал внимательно читать вверх ногами. Через несколько секунд Марк Тоснан вежливо перевернул договор в его руках.

Пока я заинтересованно разглядывала молодого человека, я с трудом поняла, что и сама-то недалеко от него ушла. Марк Тоснан несколько раз пощелкал пальцами перед моим носом — для того чтобы я взяла себя в руки и прочла хотя бы шапку договора и чтобы потом моя семья не огорчалась, что я подписала неизвестно что.

С горем пополам, по очереди роняя листы договора на пол, пока Марк Тоснан не догадался скрепить их степлером, мы с одним из парней Лимбарди поставили свои подписи на всех экземплярах.

Джессика потом долго расспрашивала меня в баре, куда я пришла выпить чего-нибудь совсем легкого, о чем был договор. А я рассеянно отвечала ей, что он был совершенно стандартный, улыбалась самой себе и продолжала тонуть в бездонных глазах Луи Лимбарди.

Джессика все-таки вывела меня из прострации совсем простым вопросом:

— Ну что, когда пойдем знакомиться?

На меня тотчас как будто кувшин воды вылили, мне пришлось срочно прийти в себя. Ибо если Джессике в голову западает какая-то шальная идея, вытащить потом эту идею из ее головы обычно бывает очень трудно.

— С кем мы пойдем знакомиться? — переспросила я, хотя уже почувствовала неладное.

— Как с кем, — невозмутимо сказала Джессика, — конечно же с Лимбарди.

Некоторое время я молча и с большим интересом ее разглядывала.

— Любопытно, как ты собираешься с ними знакомиться? — спросила я.

— Ну ты же хозяйка квартиры, — пожала плечами Джессика, — ты можешь зайти к ним по-хозяйски в гости и проверить, как поживает твоя квартира.

— Но я не могу к ним зайти!

— Почему не можешь? — не поняла Джессика.

— Потому что я договор подписала.

— Не ври. Ты ни строчки не помнишь из этого договора.

— Эту строчку я помню!

— Правда?

— Правда!

— А зачем ты такой договор подписывала? — не поняла Джессика.

— Потому что это стандартный договор.

— А почему ты не попросила Марка по знакомству не подсовывать тебе стандартный договор? — искренне удивилась она.

— Джесс, умоляю, давай сменим тему.

У меня и так был непонятный день, а тут еще она с такими предложениями.

— И как, по-твоему, мы теперь с ними познакомимся? — невозмутимо продолжила Джессика.

— Объясни мне, пожалуйста, почему мы должны с ними знакомиться?

— Во-первых, потому, что это сами Лимбарди, — стала загибать пальцы Джессика, — а во-вторых, потому, что они живут в твоей квартире.

— Джессика, не трави душу, у меня и так сегодня был тревожный день, у меня весь день колени трясутся, — взмолилась я. — Налей мне еще джина с тоником и дай мне потихоньку помереть вот тут в углу.

Джессика смотрела на меня с сожалением. Она явно меня не понимала.

Она, как и многие, считала, что, если более-менее известные люди вдруг случайно появляются на нашем горизонте, нам надо с открытыми объятиями бежать к ним знакомиться и беседовать о жизни. А известные люди должны быть несказанно рады такому количеству знакомств и бесед, и у них просто нет других дел в этой жизни, кроме как постоянно с кем-нибудь знакомиться и беседовать, знакомиться и беседовать.

Все это я и высказывала Джессике, пока она везла меня домой, не дав сесть за руль моей собственной машины.

— Ну ладно, — сказала она около моего дома, — мы что-нибудь придумаем. Для начала я установлю на своем балконе сложную систему зеркал.

У меня уже не было сил даже вздрогнуть от такого предложения.

— А потом? — слабо сказала я.

— А потом мы еще что-нибудь придумаем.

Я еще не говорила вам, что Джессика живет в квартире, которая находится в том же доме, что и квартира моего дедушки Альберто? И ее балкон через два балкона от балкона квартиры дедушки Альберто?

Так вот, она действительно там живет. Так что я еще с ней и ее зеркалами нарвусь на ненужные мне приключения. Ох, чует мое сердце, нарвусь.

А когда я уже ложилась спать, позвонила бабушка Урсула.

— Ну что, подписала договор? — спросила она.

— Подписала.

— Надеюсь, они не тронут наших книг?

— Не тронут, не тронут, — сказала я, — они даже пыль с книжных полок вытирать не будут.

— Как это — пыль вытирать не будут? — не поняла бабушка Урсула.

Но я уже спала, прямо с трубкой в руке. И снился мне балкон Джессики, неизвестно чему радующийся Марк Тоснан и бездонные глаза одного из Лимбарди.

4

Утром на работе мне все-таки пришлось мобилизоваться, потому что в одном из СМС-сообщений были эти странные строчки:

«Я ищу одну девчонку. Видел ее как-то в этом районе. Наверное, она живет где-то неподалеку, и мы с ней еще встретимся. Но может, она оказалась здесь совершенно случайно, и я не увижу ее больше никогда. Эта мысль для меня невыносима. Поэтому я хочу проложить к ее сердцу невидимые дорожки и попытаться по этим дорожкам пойти к ней навстречу. Почувствуй меня. Без тебя моя жизнь будет разбита вдребезги».

И ни одной ошибки!

Вся женская половина редакции тут же приободрилась. Каждая думала, что наверняка таинственный парень видел в этом районе именно ее, хотя в сообщении не говорилось, в каком именно районе. Но зато теперь он за ней тайно наблюдает, и ей постоянно надо быть в хорошей форме.

В том, что это симпатичный, умный и прекрасно сложенный молодой парень, сомнений ни у кого не возникло. Главным претендентом на роль девушки, без которого жизнь этого молодого человека будет вдребезги разбита, была наша пятидесятилетняя начальница миссис Ланг.

Она тут же стала поправлять перед зеркалом прическу и подкрашивать губы. Две ее молодые секретарши тоже стали в срочном порядке подкрашивать губы. Даже наборщик текстов Майк и верстальщик Джон стали тревожны и сосредоточенны. Рабочий настрой редакции был несколько сбит.

Первой опомнилась миссис Ланг и решила взять дело в свои руки.

— Кэндейси, — сказала она, — какой телефон был у этого сообщения, а то я не вижу его в распечатке.

Видимо, она уже собралась звонить и рассказывать, что она и есть эта самая девушка.

— У этого сообщения был заблокирован телефонный номер, — сказала я.

— Как заблокирован? А правила СМС-сообщений? Мы не публикуем сообщения без обратной связи, — растерянно сказала она.

— Вы предлагаете не публиковать это сообщение? — спросила я.

Работа в редакции газеты на некоторое время остановилась. Мы все, начиная с наборщика текстов Майка и верстальщика Джона, стали тревожно вглядываться в миссис Ланг.

Ей было трудно пойти против правил, которые она сама устанавливала. Но иногда правила должны были разлететься как карточный домик, и это должен был понимать даже самый строгий начальник.

— Ну хорошо, — сказала она, — именно для этого сообщения мы сделаем исключение. Посмотрим, что получится, — томно улыбнулась она себе в большое зеркало, висящее сбоку от ее стола.

Сотрудники редакции облегченно вздохнули и вновь приступили к своим обязанностям. И через пару дней это сообщение взорвало всю женскую половину города.

Моя мама и бабушка Урсула тоже обратили внимание на это необычное сообщение. Вечером они как раз были у меня в гостях.

Бабушка Урсула хотела выведать у меня о том, кто теперь топчет квартиру дедушки Альберто, но пока не решалась. Так что она просто молча прохаживалась по моей квартире и разглядывала в тысячный раз, что где стоит и на месте ли все сегодня.

А мама пришла посмотреть, что у ребенка в холодильнике, чем ребенок питается и насколько захламлено его жилище. Надо сказать, что она через день это проверяла, и незаданные вопросы миру насчет моего питания и уборки квартиры оставались на ее лице.

Газету они прочитали утром, у нас в городе все жители читают эту газету, иначе как они будут держать руку на пульсе города.

— Эта заметка однажды перевернет чью-то жизнь, — сказала моя мама.

Бабушка Урсула не выдержала и тоже наконец-то подала голос.

— Как же этот парень найдет эту девушку? — возмущенно сказала бабушка Урсула. — Это же все равно что искать иголку в стоге сена.

— Не волнуйся, — сказала мама, — в нашем городе раз плюнуть найти эту иголку.

Бабушка Урсула обиделась. Она любила этот город. Она в нем всю жизнь провела. Это мы с мамой считали его непомерно маленьким и тесным.

А бабушка Урсула очень давно и всего-то несколько раз выезжала на ярмарки в соседние, такие же скромные города. Так что в ее жизни было мало возможностей оценить масштабность мира.

— В нынешних газетах неизвестно что печатают, — продолжила бабушка Урсула.

— Это называется CMC-сообщения, — пояснила я.

— Какие-какие сообщения?

— Долго объяснять. Ты же не желаешь пользоваться сотовым телефоном.

— Вот еще, — сказала бабушка Урсула, — буду я им пользоваться. В наше время люди вживую общались. Приходили домой друг к другу и общались.

— В ваше время были маленькие расстояния между домами, — сказала мама.

Крыть бабушке Урсуле было нечем, а потому она просто смерила нас с мамой возмущенным взглядом. Мол, все равно раньше все было лучше, скромнее и порядочнее, и это обсуждению не подлежало.

Извечный спор отцов и детей. Каждый на свой лад хвалит достижения и нравы своего поколения. Она остановила свой взгляд на мне.

— Кэндейси, ты споришь по мелочам, — сказала бабушка Урсула.

— Это ты ко мне придираешься.

— Я старею, мне позволено.

— Что позволено?

— Все позволено, — сказала бабушка Урсула, — и не перечь своей бабушке.

— Хорошо, — согласилась я, — не буду.

Вообще-то бабушка Урсула жаждала продолжения спора, а потому расстроилась еще больше. Уже и поговорить лишний раз на старости лет не с кем.

— Ну и кто там отныне топчет дедушкину квартиру? — задала вопрос мама.

Бабушка Урсула заинтересовалась прекрасным видом из моего окна на соседний дом.

— Я видела только одного интеллигентного человека, — сказала я.

— Как, — не выдержала бабушка Урсула, — почему ты не разглядела второго?

— Потому что договор пришел подписывать только один из них.

— Почему только один?

Но этого я и правда не могла объяснить.

— Видимо, второй молодой человек не смог прийти, — растерянно сказала я.

— А вдруг их там целая команда, — переживала бабушка Урсула, — вдруг их там очень много?

— Нет, только двое! — сказала я.

— Ты уверена?

— Конечно, уверена. У Лимбарди ведь было только два сына.

В комнате зависла подозрительная тишина. Мама в испуге стала смотреть на меня и на бабушку Урсулу. Бабушка Урсула стала медленно оседать в кресло.

— Что? Почему? — слабо говорила она. — При чем тут сыновья Лимбарди?

— Потому что, потому что…

Я поняла, что совершила ошибку, бабушка Урсула еще не была готова к такой новости. Но что-либо делать было поздно, я уже проговорилась.

Потом бабушка Урсула сидела в странном туманном состоянии в моем большом кресле, а мы с мамой тревожно переглядывались. Мол, немедленно вызывать медицинскую помощь или просто накапать бабушке на язык несколько сердечных капель?

По счастью бабушка Урсула пришла в себя сама и слабо сказала:

— Но у Лимбарди было три сына.

5

— А что поделывает Луи?

— Луи? С восторгом и трепетом перечитывает начало своей новой пьесы.

— Как? Опять?

— Только не говори ему, что мы знаем.

— Конечно, не скажу.

— А что поделывает А.М.?

— О, A.M. спит без задних ног.

— Его можно понять, он выдохся.

— Он не выдохся, он просто устал.

— Нет, он давно выдохся, и сам это понимает.

— Разве можно высказать все свои мысли?

— Можно. Только не говори ему это.

— Что не говорить? Он же понимает.

— Не говори, что мы тоже понимаем.

— О да, конечно.

— А что поделываешь ты?

— Я наблюдаю за сложной системой зеркал.

— Это через два балкона от нас?

— Да, где-то там.

— Я уже смотрел, там угол наклона не тот.

— Думаешь, тому, кто их сооружал, нас не видно?

— Думаю, что не видно.

— Интересно, может, они еще и жучков тут набросали?

— Не набросали, я бы на них давно наступил.

— О да, с тебя станется.

6

Мама всегда уговаривала меня стать дизайнером, как и она. Папа уговаривал меня стать фотографом, как он. Дядя Джон говорит, чтобы я и дальше работала в редакции, но еще окончила бы какой-нибудь филологический факультет, а не только литературные курсы, куда я поступила после школы. Тетя Аманда у нас преподаватель музыки, и она понимает, что меня уже поздно уговаривать стать музыкантом, это нужно было делать с раннего детства.

Мой папа работает в центральном фотоателье, и мы с Джессикой иногда ходим к нему на бесплатные фотосессии, а потом горько вздыхаем, что такая красота пропадает зря. Одна красота — в редакции местной газеты, вторая — в баре напротив редакции.

Моя мама работает дизайнером в доме моды, и я вполне могу идти по ее стопам. Рисовать платья и костюмы мы умеем от природы, так что я на своей работе даже особо не напрягалась бы. Но жизнь без трудностей не интересна, поэтому я и торчу в редакции газеты.

Мама и ее команда шьют платья и смокинги на свадьбы и на юбилеи, смешные костюмчики на детские праздники, делают шляпки местным модницам и вяжут теплые зимние свитера всем желающим. Но особого разнообразия в заказах не наблюдается. Если это детские костюмы — то Винни Пуха или Пятачка, если смокинг — то традиционно черный, если платье на свадьбу — то только белое.

Но буквально через пару дней после полуобмороков бабушки Урсулы в моем кресле, мама позвонила мне радостная и возбужденная и стала взахлеб рассказывать, что она тоже их видела.

— Кого их? — спросила я, доедая свой вечерний сандвич всухомятку.

— Ну их! Лимбарди!

Я чуть не подавилась сандвичем.

— Где ты их видела?

— У нас в доме моды, разумеется, — обиделась мама. — Разве я еще где-нибудь бываю?

Далее последовала показательная пауза специально для папы, лежащего на диване перед телевизором. Звук телевизора был хорошо слышен в телефонную трубку.

— Что они у вас в доме моды делали? — спросила я, оглядывая содержимое холодильника на предмет какого-нибудь сока.

— Как что они в доме моды делали?! — возмутилась мама. — Заказывали театральные костюмы!

Сока в холодильнике не было.

— И какие они были?

— Кто? Костюмы?

— Нет, Лимбарди.

Было позавчерашнее молоко.

— О! Они были такие странные! — в восторге стала рассказывать мама. — Они были в темных очках! Но зато у них были очень красивые подбородки!

— И сколько их было? — спросила я, наливая в стакан молоко.

— Их было двое.

Молоко было ужасным на вкус!

— А как ты догадалась, — не поняла я, — что это были сами Лимбарди?

— Я почувствовала, что это творческие люди, — скромно сказала мама.

Я вздохнула. Ну вот, сейчас новость о театре поползет по всему городу. Что знает один-два-три человека — знают и остальные.

— И что за костюмы?

— Это тайна.

— Тайна от дочери?

— Я обещала, — кокетливо сказала мама. — Это тайна от всего города.

Я вылила молоко в раковину и выбросила пустую пачку в мусорную корзину.

— Ты думаешь, я побегу рассказывать твою тайну всему городу?

Но маме и самой очень не терпелось хоть кому-то проболтаться.

— Только никому не рассказывай, — потребовала она, — даже Джессике! Вернее, первой — Джессике!

— Клянусь и обещаю!

Еще в холодильнике был какой-то кефир.

— Там такие странные костюмы. С плоеными воротниками, обтягивающими рукавами и шифоновым обрамлением по краям.

— Понятно, позапрошлый век. А брюки?

Я налила в стакан кефир.

— А покрой брюк они решили оставить современным, — сказала мама.

— Что? Обыкновенные брюки к плоеным воротникам?

А вот это уже было что-то интересное.

— И не говори, — поддержала меня мама, — меня саму это смутило. Но потом я поняла, что раз они люди творческие, то им все можно.

Кефир был просто ужасен! Наверняка его бабушка Урсула тут забыла! Да еще на позапрошлой неделе!

— Знаешь, мама, — сказала я, выливая в раковину оставшийся кефир, — спешу тебя обнадежить. Кажется, ты действительно видела самих Лимбарди. Такой творческий подход к своим костюмам может быть только у очень творческих людей.

— Дочь моя, — сказала тем временем мама, — чем ты там занимаешься? Тебя что, тошнит после ужина? Может, ты все-таки прекратишь есть всухомятку и переедешь к нам с папой и будешь нормально питаться?

На следующее утро Джессика тоже уже знала о странном заказе в доме моды. Она не могла вспомнить, откуда она это знала, но ей казалось, что она слышала об этом еще до самого заказа.

Мы с ней привыкли встречаться в ее баре. По утрам наспех жаловались на жизнь, в мой обеденный перерыв освещали наши проблемы гораздо шире, а уж после моей работы охватывали все со всех сторон и во всех подробностях.

— Ничего не видно в моих зеркалах, что там творится в вашей квартире, — пожаловалась Джессика.

— Джесс, тебя скоро посадят, если будешь вторгаться в частную жизнь, — сказала я.

— Я же говорю — ничего не видно! — обиделась на меня Джессика.

— Ну и хорошо, — успокоилась я.

— Тебе не интересно?

— Почему же, интересно, — сказала я, — да не все в нашей власти.

Джессика смотрела на меня с подозрением.

— Но все должно быть в нашей власти, — уверенно сказала она.

— Полностью с тобой согласна, — кивнула я, — но так не бывает.

— Понятно. Веришь в судьбу. Ничего не будешь делать своими руками.

— Да. Люблю, когда вода сама под лежачий камень течет, — подразнила я ее.

— Но это не интересно! — возмутилась Джессика.

— Почему же. Очень интересно. Ты вот суетишься и бежишь впереди паровоза. И что? Разве у тебя в жизни больше событий, чем у меня?

Джессика задумалась.

— Событий у нас с тобой одинаковое количество, — согласилась она, — но мне кажется, что твоя жизнь могла бы быть гораздо интереснее, если бы ты тоже предпринимала хоть какие-то шаги, чтобы ее изменить.

— Это зачем?

Она стала загибать пальцы на руках.

— Во-первых, ты не очень любишь свою работу, но не меняешь ее.

— Ты же всегда говорила, что это хороший плацдарм, — удивилась я.

— Все, плацдарм изжил себя, тебе надо двигаться дальше, — серьезным тоном сказала она. — Сколько можно исправлять дурацкие ошибки в дурацких сообщениях?

— Но кто-то должен это делать, — заступилась я за свою должность.

— Никто, кроме тебя, не хочет этим заниматься, — сказала Джессика.

— Вот же я и говорю, что кто-то должен.

— Ты могла бы заниматься дизайном одежды, — продолжила Джессика.

— Но этим уже занимается моя мама.

Джессика долго разглядывала меня, не понимая, при чем тут это.

— Потрясающе, — наконец сказала она, — ты ничего не хочешь менять! В твоей квартире живут сами Лимбарди! А может, один из них — твоя судьба?

— Ах вот оно в чем дело, — сказала я. — Так вот к чему ты это опять ведешь?

— Да, — кивнула Джессика, — мне за подругу обидно.

— Ну хорошо, Джесс, — сказала я, — я пойду к ним в квартиру.

— Наконец-то!

— Но только когда из этой квартиры послышатся звуки взрывов!

Несколько секунд оторопевшая Джессика сидела с раскрытым ртом. Крыть ей было явно нечем. Но она и тут не растерялась.

— Ну хорошо, моя дорогая, — сказала она тоном, мало обещающим что-то хорошее, — так и быть. Звуки взрывов из этой квартиры я тебе организую!

Потом пару дней жизнь продолжалась без приключений. Разве что нашей редакции пришлось разместить на первой полосе вот такое скромное объявление:

«Редакция газеты с грустью сообщает, что парень, разыскивающий девушку, без которой его жизнь будет вдребезги разбита, своего телефона не оставил, и наша редакция уже не может справиться с потоком звонков от девушек, считающих, что без них будет разбита жизнь этого незнакомца».

Слова Джессики не давали мне спокойно работать. Нет, не про взрывы. Как она сможет их обеспечить? Нет, это ей никак не удастся. А ее слова о том, что мне надо менять работу. Дело моей жизни так и оставалось неким печальным призраком у меня в мозгу. И я никак не могла понять, чем хочу заниматься.

Ну и что, что я умею неплохо рисовать? Ну и что, что я очень люблю читать? Ну и что, что люблю придумывать что-нибудь и воображать? Ну и что, что обожаю театр и лицедейство, но только не самой «действовать», а смотреть со стороны.

Как объединить все эти качества? Я и в школе-то на анкеты о том, кем хочу быть, давала такие противоречивые ответы, что учителя терялись и не могли мне ничего толкового посоветовать.

Но Джессика и сама не шла дальше учиться, а работала в каком-то баре! И как же я не догадалась сразу поставить ее перед этим фактом? И как я же уже очень-очень давно не поставила ее перед этим фактом?

Истязать себя дальше не получилось, потому что позвонила плачущая мама. А она редко звонит мне в редакцию, так она демонстрирует уважительное отношение к моей работе, а воспитательные цели — штука трудоемкая и каждодневная.

Но тут, видно, и правда произошел из ряда вон выходящий случай.

— У меня ничего не получается! — расстроенным голосом сообщила она.

— Что у тебя не получается? — вздохнула я.

— Ничего!

— А конкретнее?

— Эскизы!

— Какие эскизы?

— Твой отец уже несколько дней хохочет над моими эскизами!

— Над какими именно, не напомнишь?

— Ну над теми… с плоеными воротниками и современными брюками!

— Ах! Ха-ха-ха, — не удержалась я.

— Ну вот, и собственная дочь туда же, — совсем расстроилась она.

— Нет-нет, — стала утешать ее я, — я полностью тебя понимаю и поддерживаю.

— Тогда приходи и помогай.

— Но почему сразу я? У вас в доме моды еще много людей работает помимо тебя.

— В том-то и дело, что я не могу никому об этом рассказать! Это дело заказали только мне!

Я задумалась.

— Тогда плохо твое дело, — сказала я.

— Приходи и помогай, — потребовала она, — а не соль мне на рану сыпь!

Я горько вздохнула. Я и сама не могла представить, что тут можно придумать. Но это была моя мама, а потому я после работы пошла к ней, и мы полночи придумывали, как с наименьшим ущербом для своей гордости осуществить этот заказ.

К утру я все-таки убрала плоеные воротники, сделала их шифоновыми, сделала более современными камзолы и менее современными брюки. Выходило что-то среднее между обыкновенным нарядом вампира и нарядным костюмом оборотня.

Мама была несказанно рада и сообщила мне, что раз я все это придумала, то я и пойду относить все это в театр к парням Лимбарди.

— Ну что ты опешила? — ласково спросила она меня. — Сегодня как раз суббота, а мы с ними и договорились встретиться в субботу.

Я с трудом пришла в себя.

— Видишь ли, — сказала я, — мне абсолютно все равно, на какой день вы там договорились, но я никуда не пойду ничего относить.

— Ничего страшного, — утешила она меня, — чего тут бояться? Уже полгорода в курсе того, что театр Лимбарди открывается.

— Не в этом дело.

— А в чем?

— Я не пойду к ним в театр.

— Но почему?

— Потому, что мне и договора было достаточно, — постаралась объяснить я.

И тут началось.

— Бросаешь маму? А как, по-твоему, я им объясню, почему я воротники изменила? А вдруг им это не понравится? Или доработки возникнут? Это немного не то, что они хотели, как я им докажу, что ты предлагаешь единственно верное решение?

Словом, мама пряталась за мою спину, и мне ничего не оставалось, как согласиться. Не могла же я ее бросить вместе с ее веселыми эскизами.

Расскажу немного о театре. Вернее, сначала — о нашем городе.

В нашем городе здороваются с приезжими. Здесь обо всех событиях становится известно в тот же час. А чего-либо из ряда вон выходящего вообще не случается.

Свадьбы здесь справляются сразу в центре города, чтобы мог прийти любой желающий. И разумеется, этот желающий — близкий знакомый если не самих молодоженов, то хотя бы кого-то из гостей.

Как и во всех не очень больших городах, в нашем городе почти все друг друга знают. Поэтому как парни Лимбарди оставались до сих пор неопознанными и незамеченными, оставалось только диву даваться. А ведь они уже больше недели жили в городе.

Театра у нас два. Один находится на центральной площади, большой и красивый, с местной труппой драматических актеров. Так что с показом пьес мировой классики у нас все в порядке.

А второй театр был на окраине города. Все знали, что это театр Лимбарди. Но вот уже много лет в нем обычно размещались привозные выставки, и как театр он давно не работал.

Но уже с месяц в нем шла какая-то реставрация. Интересующимся людям было сказано, что все это делается для улучшения внутреннего состояния здания. Но оказалось — нет. В здании опять будет театр.

Вот туда-то я и шла, и мне было немного страшно. Все-таки встреча с творческими людьми сильно волнует людей простых. Неизвестно, что эти творческие люди во время встречи могут выдумать, с ними надо держать ухо востро.

Но я даже не зашла в бар выпить джин с тоником. Я за себя не ручалась. Еще, чего доброго, проболтаюсь дорогой подруге Джессике, она начнет советовать непонятно что, а мне и так не по себе.

К театру-то я подошла, а вот войти внутрь долго не решалась. Сначала я надеялась, что забыла эскизы, но мне не повезло, я их не забыла. Потом надеялась, что театр закрыт, но мне тоже не повезло, замок на больших массивных дверях не был защелкнут.

Потом я думала, что вряд ли смогу открыть такие массивные двери, и мне чуть было совсем не повезло, двери действительно не открывались. Пришлось даже налечь на них, чтобы в этом убедиться. Но зря я это сделала, двери вдруг легко поддались, открылись, и я практически влетела в здание и чуть не упала в фойе.

Мне казалось, что теперь должен был последовать гомерический хохот и мне на голову с потолка должны свалиться толстые сети паутины. Естественно, ничего подобного не произошло, и от этого тоже стало не по себе.

Надо было все-таки выпить чего-нибудь легкого в баре и поспорить с Джессикой о какой-нибудь ерунде. Обычно меня это немного успокаивало.

В фойе театра стояли большие строительные леса, пол был застелен защитной пленкой, под которой была видна мозаика пастельных цветов. Другая мозаика неприметно проступала на стенах. Старинное здание вновь приобретало свой таинственный вид.

Я понятия не имела, куда идти, пошла наобум. Ноги привели меня в зрительный зал. Там было пусто, темно, но интересно. Откуда-то из глубины сцены лился приглушенный бледный свет.

Я шла мимо рядов кресел и чувствовала себя первым человеком, открывшим театр и подарившим его людям. Я представляла себя главным режиссером, великой актрисой и благодарным зрителем.

Что-то есть в мире театра, недаром он давно меня очаровывает, манит и вместе с тем пугает. Что-то в нем определенно есть.

Я дошла до сцены и поднялась по ступенькам. На сцене стояла огромная кровать, покрытая большим серым покрывалом, а вокруг кровати чего только не было. Я стана изучать вещи, разбросанные в творческом беспорядке. Тут были какие-то серые пыльные костюмы, плащи и странные головные уборы.

И я конечно же надела шляпу с острым верхом и широкими полями. А потом накинула на плечи длинную накидку, как у ведьм, и взяла в руки посох. В таком прекрасном виде я повернулась к зрительному залу и застыла в ожидании аплодисментов.

И аплодисменты не заставили себя ждать. Кто-то громко и размеренно мне зааплодировал.

С криком я сбросила с себя шляпу, скинула накидку, подальше отбросила посох и повернулась на звук. И увидела между кулисами, там, откуда обычно на сцену выходят актеры, огромное кресло и сидящего в нем человека.

Человек был одет в такую же длинную серую накидку, какая была у меня, и на голове его красовалась почти такая же, как у меня, шляпа, но мужского покроя, а не ведьминского. Еще у него была борода и темные очки. Было видно, что он давно за мной наблюдает.

Я смотрела на него и не могла произнести ни звука. А что я должна была ему сказать? Марк Тоснан проговорился, что театр Лимбарди открывается? Мама проболталась, что вы сделали ей заказ? А еще она не справилась с заказом и бросила меня на амбразуру?

Словом, мы смотрели друг на друга и молчали.

Через некоторое время я поймала себя на мысли, что мы с ним уже принципиально молчим, ну я-то — точно. Ибо почему я должна первой начинать разговор? Пусть мужчина начинает. Я тут вообще не по своей воле, и мне нечего оправдываться.

На его лице играла легкая полуулыбка, и я никак не могла понять, сколько ему лет. Если он еще молод, то зачем ему борода? Если это Луи Лимбарди, то он не успел бы отрастить бороду, но зато вполне мог успеть ее приклеить.

Если это не Луи, то кто тогда? Второй Лимбарди? А может, не к ночи будет сказано, даже третий?

Тем временем кресло, в котором сидел человек, медленно поехало на меня. Этого я не ожидала и стала пятиться.

— Стой на месте.

— Это почему? — осипшим голосом поинтересовалась я.

— Потому что так ты упадешь со сцены, — мягко и по-доброму объяснил он.

Я оглянулась. Да, действительно, я чуть не сверзилась прямо в оркестровую яму. Я благодарно оглянулась на своего спасителя.

— Спасибо, — сказала я.

— Подойди ко мне, — ответил он.

И я как загипнотизированный кролик медленно двинулась к нему.

С самого детства я болела театром. Еще с тех самых пор, когда бабушка Урсула впервые привела меня на рок-оперу про Кота в сапогах.

Я видела, что бабушка Урсула сидела с недоуменно-назидательным видом. Она была в легком удивлении от того, что происходит на сцене, но ей было неловко перед ребенком. А потому она пыталась сосредоточиться и поймать глубокий смысл происходящего.

А еще мы с ней ни слова не понимали в прекрасном громком и талантливом пении артистов. Но если бабушку Урсулу это сильно волновало и печалило, то мне было абсолютно все равно.

Для меня была важна магия и таинственность происходящего на сцене. Мне было удивительно, как это столько взрослых людей собрались здесь для того, чтобы сделать для окружающих сказкой весь этот мир.

Бабушка Урсула видела, что я вся во власти происходящего, и от этого ей было еще тревожнее. Ибо заболеть театром значило уйти в некие дебри своего подсознания, а таким людям жизнь в обыкновенном мире кажется уже не такой интересной, какой она видится всем остальным.

Но наша семья всегда твердо стояла на ногах, звезд с неба не хватала и находила интерес в простых земных человеческих радостях. И я тоже в дебри своего подсознания забираться не стала, но, видимо, только потому, что мое окружение было далеко от этого мира иллюзий.

В театре я бывала редко, а если проходила мимо него, то только с пиететом и почтением. Но чтобы все бросить и начать заниматься этим на полном серьезе, об этом даже как-то и не задумывалась. Так театр и оставался для меня магией, тайной и загадкой.

Так что сами понимаете, когда я подошла к человеку в кресле, от волнения я уже совсем плохо соображала. Он медленно протянул мне свою руку ладонью вверх, и я тут же протянула ему свою. Он взял мою руку в свою большую теплую ладонь.

Я не могла видеть его глаза, а мне сейчас это было необходимо. Ибо вот сейчас неизвестно кто берет мою похолодевшую руку в свою теплую ладонь, а зрительный контакт неустановлен.

Но это было его царство, а я была тут непрошеной гостьей. И как правильно посчитала я, это было бы неприлично — заезжей принцессе говорить гостеприимному королю, чтобы он снял темные очки.

Человек в кресле тем временем прижал мою руку к своему сердцу. При этом мне неловко пришлось немного к нему наклониться. Он жестом пригласил меня присесть к нему на колени.

Джессика бы не поверила ни единому моему слову! Но уже в следующее мгновение мое подсознание из каких-то дебрей сигнализировало моему сознанию, что я сижу на коленях у странного незнакомца, а мое сознание глупо улыбнулось и записало в свой блокнотик, что борода у незнакомца все-таки приклеенная.

— Представь, что мы тут одни, — тихо сказал мне незнакомец.

У него был мягкий и обволакивающий голос, эти актеры на что только ни способны, чтобы девушку обворожить.

— Но мы же и так одни, — искренне удивилась я.

— Представь, что мы совсем одни, — настаивал он.

— Представила, — сказала я.

— Закрой глаза, — сказал он.

Разумеется, я закрыла глаза, раз меня просят.

— Представь, что за окнами мороз и вьюга, луна и солнце, поют птицы и цветут цветы, — сказал он.

— Что-что? — сказала я. Но глаза открывать не стала, раз не поступило такой команды.

— Извини.

— Хорошо, — согласилась я.

— Я просто совсем не ожидал, что ты придешь, — сказал он.

— Что? — сказала я.

— Представь, что человек продает душу, оттого что жизнь прекрасна.

Он надолго замолчал.

— Представила, — осторожно сказала я.

— И встречает смертную девушку, без которой не может дальше жить, — продолжил он.

Я помолчала.

— Кто он? — осторожно сказала я.

— Какая разница. Эльф, вампир, злобный тролль, полюбивший земную девушку. Они люди разных миров, и им некогда не быть вместе.

Он опять надолго замолчал. Я тоже молчала. Я чувствовала его дыхание. А еще обалденный тончайший запах мужского одеколона.

Вот бы узнать этот запах в следующий раз. Ведь если он сегодня так и не снимет очки и бороду, я его ни в жизнь в следующий раз не узнаю, чует мое сердце.

— И весь спектакль они будут ходить по острию ножа, — тем временем продолжил молодой человек.

Я чуть дышать не перестала. Оказывается, я сейчас присутствую при зарождении новой жизни — нового спектакля. И мне надо быть очень осторожной.

— А вы можете это мне рассказывать? — удивленно сказала я.

— Конечно, могу, — сказал он и, ни на секунду не задумываясь, добавил: — Ты же можешь сейчас поцеловать загадочного принца.

Ну и что я должна была на это ответить, сказала бы я Джессике, конечно — не могу? И собственными руками порушить сказку?

— Конечно, могу, — через некоторое время занемевшими губами сказала я.

Молодой человек тоже долго молчал. Видимо, обдумывал, а вправе ли он пользоваться сейчас моим заиндевевшим состоянием.

А я и впрямь была в каком-то трансе. Как будто бы за окном и правда были мороз и вьюга, луна и солнце, пели птицы и цвели цветы.

— Тогда поцелуй, — медленно и тихо произнес он.

У меня было такое ощущение, что у него тоже были закрыты глаза. И он тоже находится в таком же странном состоянии, как и я.

Но тем не менее наши губы нашли друг друга. И дальше произошло таинственное волшебство поцелуя.

Поцелуи бывают разными. Отеческими, братскими, товарищескими, любовными. Наш был скромный, осторожный, теплый, знакомящийся и волшебный.

Осторожно-осторожно он дотронулся своими губами до моих губ. Как будто он боялся сделать что-то не то и спугнуть меня.

Но потом он стал более уверенным и властным. Он слегка взял в свою ладонь мой подбородок и прижал меня еще ближе к себе.

Он целовал очень медленно и осторожно. Я была на грани обморока, у меня кружилась голова и было помутнение в мозгу. И он это знал. А потому он держал себя в руках и далеко не заходил. Он был очень нежен, как будто я была самым хрупким цветком на земле.

Потом он отпустил мое лицо и немного отодвинулся. Меня обдало его теплым дыханием. Я потихоньку стала приходить в себя, мое душевное равновесие стало медленно восстанавливаться.

Он по-прежнему продолжал держать мою руку в своей руке. Томительное чувство разливалось по всему моему телу.

Но в следующее мгновение я уже пришла в себя и с криком вскочила с его коленей. И чуть не упала, задев кресло.

— Глаза все-таки открой, — мягко посоветовал он, придерживая меня за руку.

Я открыла глаза. Неужели я все это время так и была с закрытыми глазами?

— Что вы делаете?! — возмущенно сказала я, отбирая у него свою руку.

— Видишь ли, мы делаем это вместе, — резонно возразил молодой человек.

И был прав.

— Что вы со мной делаете?

Он опять улыбнулся своей загадочной полуулыбкой. Он видел меня, а я его нет. В здании был полумрак, а он был в темных очках.

Как я вообще пошла на это? Что со мной делает магия театра? Что она вообще со всеми людьми делает?

— Вот, — сказала я, — передайте это. — Я достала из сумки папку с эскизами и бросила ему на колени.

— Кому передать? — спросил он.

— Кому-нибудь передайте, — гордо сказала я и пошла к выходу.

— Подожди, — сказал он, открывая папку и разглядывая эскизы.

Но я не остановилась. А он уже обо мне и не помнил. Я на мгновение замешкалась около выхода из зрительного зала и оглянулась.

Молодой человек разглядывал мои эскизы и качал головой. И, черт возьми, я так и не поняла, понравились они ему или разочаровали!

— Джессика, — сказала я в баре Джессике, — нам по возрасту уже можно виски?

— Нет, — испугалась Джессика, — еще нельзя. А что случилось?

Но я не стала ничего объяснять.

— Тогда давай, — сказала я, — черт возьми, твой джин с тоником!

— Ты почему сегодня так чертыхаешься? — поинтересовалась Джессика.

— Потому, что я сейчас с одним из Лимбарди целовалась! — сказала я.

— Что? — Моя Джессика от изумления чуть под стойку бара не упала.

Но я только покрутила головой, чтобы меня сегодня больше не трогали и ни о чем не спрашивали, и припала к спасительному напитку.

— Ну вот, — говорила Джессика, когда отвозила меня домой на моей машине, — теперь ты должна прийти к ним в квартиру и по-настоящему с ними познакомиться.

— Нет, моя дорогая, — говорила я ей, — только взрывы! А это, ха-ха, не в твоей власти!

7

«Мне кажется, я тебя чувствую. По крайней мере, с некоторого времени в моей жизни стало присутствовать какое-то волшебство. Я чувствую тебя в листве деревьев, в пении птиц, в солнечных лучах, в томном свете луны по ночам, в легком утреннем ветерке и в тонком запахе незнакомого одеколона. Мне кажется, это я — девушка твоей мечты».

В то утро, когда пришло это сообщение, работа в редакции остановилась. Во-первых, в этом сообщении не было ошибок, а это уже чем-то говорило. Но, во-вторых, оно тоже было без обратной связи, а это было против редакционных правил.

Поэтому все мы, начиная с наборщика текстов Майка и верстальщика Джона, которые тоже тревожно следили за этой историей и принимали ее слишком близко к сердцу, и заканчивая всеми остальными сотрудниками редакции, обижались на нашу начальницу.

К обеденному перерыву мы ее сломали.

— Ну хорошо, — сказала она тоном, не обещающим ничего хорошего, наверняка все это в дальнейшем отразится на нашей заработной плате, — это будет второе сообщение без обратной связи, которое я разрешу опубликовать.

Сотрудники редакции облегченно вздохнули и вновь приступили к своим повседневным обязанностям.

— Но больше я не пропущу ни одного сообщения без обратного номера телефона, — сказала миссис Ланг всем нам.

Но это будет уже совсем другая история, а потому мы все не очень-то об этом задумывались сейчас.

8

— А давайте, эту роль будет играть A.M.?

— Как A.M.? Эту роль обещали мне!

— Луи, тебе кто-то обещал эту роль?

— Ну вот, он теперь с нами два дня разговаривать не будет.

— Да больше, больше. Может, даже целую неделю.

— А.М., впрочем, нам тоже придется перекрашивать.

— Да. Нам нужен блондин — ближе к натуральному.

— О, тогда мы будем его три дня перекрашивать.

— Еще нужно будет как-то затемнить его лицо.

— Сделаем это игрой света.

— А может, по-простому — золу попробуем?

— Думаешь, А.М. согласится?

— А куда он денется, он давно мечтал об этой роли.

— Мы же только месяц как ее написали.

— Вот месяц и мечтал.

— У Луи тоже неплохая роль, пусть не дуется.

— Да, пусть постарается.

9

На некоторое время в моей жизни вновь наступила тишь и благодать. Странное происшествие в театре потихоньку от меня удалялось, спокойствие и умиротворение вновь воцарялись в моей душе.

Джессика тоже временно отстала от меня с походом в квартиру моего дедушки Альберто и знакомством с ее странными обитателями. Правда, она неустанно пыталась следить за передвижениями около этой квартиры, но ни одного нового жильца ей пока так и не удалось увидеть.

Может, они приходили в квартиру часа в два ночи, когда Джессика немного утрачивала свою бдительность, а уходили на работу часа в четыре утра, когда Джессика утрачивала эту бдительность совсем? Этого мы не знали.

А потому я вновь жила спокойно, обсуждая мелкие происшествия в баре у Джессики и тихо ругаясь от огромного количества ошибок в приходящих ко мне на работу СМС-сообщениях.

Но под конец недели высшие силы решили, что я уже достаточно успокоилась и передохнула, и для начала наслали на меня мою маму. Мама вновь позвонила мне на работу, а это означало, что без меня у нее в жизни опять наступил очередной непредвиденный аврал и ее надо немедленно бежать спасать.

— Привет, — ласково сказала она.

— Привет, — с подозрением ответила я.

— Как дела?

Вообще-то она и так всегда была в курсе моих дел, потому что интересовалась этим каждый вечер. Либо по домашнему телефону, либо у меня в гостях, качая головой перед моим пустым холодильником.

— Нормально, — ответила я, — со вчерашнего вечера еще ничего не случилось.

— У тебя все хорошо? — вновь задала она пустой и совсем не обязывающий к подробному ответу вопрос.

— Да, все хорошо, — обстоятельно ответила я.

Я тоже тянула время и не спрашивала, что у нее случилось на этот раз. Пусть сама выкручивается. Наверняка ей в ее доме моды вновь заказали нечто странное и непонятное, и никто, кроме меня, ее опять не выручит, потому что не всем-то об этом и расскажешь.

Мама еще немного потянула резину, но потом решила, что она уже достаточно хорошо прощупала почву и мое прекрасное настроение. Я поняла, что в моей жизни просто непременно вновь должны произойти какие-то новые неожиданные и подозрительные события.

— У меня к тебе опять дело, — тяжело вздохнув, сказала мама.

— Какое дело? — с подозрением сказала я.

Мама замялась. Она знала, что мне не очень хочется выполнять какие бы то ни было ее дела. Потому что это были ее дела, а не мои.

А тем более мне не очень-то хотелось выполнять дела, связанные с ее последними заказами. Я и так была в разобранных чувствах после моего последнего похода в театр Лимбарди. Она это видела, но не расспрашивала, решив, что дело в общем-то окончилось неплохо.

Ан нет. Странным парням Лимбарди опять понадобилась моя мама, а мама и так не справилась с прошлым заказом, куда ей к новому приступать.

— Понимаешь, — мялась мама, — я, конечно, не хочу тебя тревожить, но без тебя мне не справиться.

— Говори, не тяни резину, — сказала я.

Все равно ведь упросит помогать, я ее с детства знаю.

— Им очень все понравилось. Очень. Но им хотелось бы кое-что дополнить.

— И?

— Мне пришлось сознаться, что этими эскизами занималась ты.

— Дальше.

— Они очень удивились.

— Кто они? — устало спросила я. — Ты лица видела? Опиши их мне.

— Что ты, что ты, — мама, казалось, замахала руками на том конце телефонного провода, — я не видела их лица, они звонили по телефону.

— Что, несколько человек звонили?

— Нет, — растерянно сказала мама, — только один человек звонил.

— А что же ты о них во множественном числе говоришь? — спросила я.

— Ну — мама подумала, — мы же знаем, что на самом деле там не один человек.

— Мама, слушай меня внимательно. Я не пойду ни в какой театр.

— Как это не пойдешь? — не поняла она. — Ты что, меня бросаешь?

— Да, бросаю.

Вопреки ожиданиям мама вдруг резко взяла себя в руки, на то она и была мамой.

— А ну, давай рассказывай, что там в этом театре с тобой произошло?

Теперь уж я сама не на шутку растерялась. Рассказывать, что я лишь слегка поцеловалась с одним из этих нескольких Лимбарди?

Ну уж нет, мама тут же бросится защищать меня и мое душевное состояние, я ее знаю. А потому мне пришлось срочно переменить свое решение.

— Просто мне немного некогда, — уклончиво ответила я, — но если тебе очень, очень нужна моя помощь, разумеется, я с радостью пойду.

Мама некоторое время с подозрением прислушивалась. Но со мной и моим дыханием все было вроде бы нормально, и она ничего внушающего тревогу не заметила.

— Тебе правда ничего не будет стоить это сделать? — с подозрением спросила она.

— Правда, — сказала я.

Но на этот раз я действительно была уверена в себе. Очень уверена. На колени ни к кому не сяду. Глаза не закрою. И так далее.

В баре у Джессики выпила джин с тоником. Наврала Джессике, что иду на свидание с Марком Тоснаном. Джессика не поверила.

— Настоящее свидание? — искренне удивилась Джессика.

— Нет, деловое, — сказала я.

— Это как?

— О делах будем разговаривать.

— О каких это делах вы с Марком Тоснаном будете разговаривать?

— О деловых делах.

— Например?

Я задумалась. Врать-то толком не умею.

— Например, о погоде.

— Еще.

— О его работе.

— Зачем? — подозрительно спросила Джессика.

— Может, в скором времени перейду на работу в риелторскую контору.

Джессика исподлобья смотрела на меня.

— Ладно врать, — сказала она.

— Истинная правда, — сказала я и сделала еще пару спасительных глотков.

— Не умеет, а врет, — сказала самой себе Джессика. — Ну ладно, я на тебя не в обиде. Все равно потом все сама расскажешь.

Я тоже уже решила, что достаточно выпила и пора двигаться в путь. И пока Джессика отпускает меня с миром, а не вцепляется мне в подол, не требует правды и подробностей и даже не упрашивает взять ее с собой, пора идти.

Около театра я подумала, что мало выпила. Надо было еще. Мне стало страшно, тревожно, тоскливо, но почему-то весело. Я как будто со стороны за собой наблюдала. Пришла на заклание.

Хотя, наверное, надо было вообще не пить. А то в голове теперь туман, и я плохо помнила, что сама себе обещала. Ага, кажется, на колени не садиться. А просто разговаривать? Да, просто разговаривать вроде можно.

Я налегла на большую массивную дверь, она тут же поддалась, как будто только и ждала меня. И я ввалилась в фойе театра, чуть не упав, как обычно.

Гомерического хохота не раздалось, и паутина на голову не упала. Строительных лесов уже не было, защитной пленки на полу — тоже.

На каменным стенах и на полу проступала мозаика неброских цветов, как будто зданию было лет сто. Хорошо сделано, добротно и красиво.

Куда идти я уже знала, направилась в зрительный зал. Мимо мягких и уютных кресел по наклонной поверхности прямо к сцене. Тут было все знакомо, как будто я каждый день здесь бывала.

На большой сцене все так же были разбросаны разные старинные вещи. Приглушенный свет озарял этот священный театральный беспорядок.

Посередине сцены стояла та же самая большая кровать. И на этой кровати полулежал человек.

От неожиданности я остановилась неподалеку от сцены. У меня в голове возникло много вопросов. Откуда я узнаю, тот же самый это человек или какой-то другой? Если другой, то что он придумает нового? Если тот же самый, то тоже — что он еще придумает?

Я с подозрением смотрела на него. Он давно меня заметил и с полуулыбкой наблюдал за моими действиями. А действий никаких, я просто стояла и растерянно таращила на него глаза. Он тоже ничего не предпринимал.

В конце концов мне надоело стоять тут как вкопанная и показывать, как я растерялась, боюсь, робею и хочу удрать из театра. Все равно все мои чувства были у него как на ладони, я это знала.

А потому я вздохнула и поднялась по ступенькам на сцену. Осторожно подошла к кровати. Он продолжал с полуулыбкой смотреть на меня.

И если вы думаете, что он снял темные очки или хотя бы шляпу либо отклеил бороду, то вы глубоко ошибаетесь. Ничего подобного. Все это было при нем. Он опять был при полном параде.

Я гордо вскинула подбородок и стала делать вид, что мне все равно, в каком он тут тщательно подготовленном виде меня встречает. Если хочет сохранить инкогнито — пожалуйста, никто и не думает возражать.

Разве я не понимаю, что творческим людям полагается именно так себя вести? Они же не могут без интриги. Они не могут, чтобы все было по-нормальному. Как у всех обыкновенных людей.

Но только нам, простым смертным девушкам, теперь это все равно. Мы ничего не боимся. Нам даже нравится, когда с нами вот так странно себя ведут.

— Ну здравствуй, — сказал он.

И я вздрогнула. Вот уж чего не ожидала, так это опять услышать этот голос. А я и забыла, какой он обволакивающий. Тихий и волшебный. В нем шелест листвы, пение птиц, луна и солнце, лето и зима.

— Не присядешь на кровать? — тем временем сказал молодой человек, чем вновь вывел меня из очередного оцепенения.

Я опять вздрогнула. Он улыбнулся.

— Извини, — сказал он.

Я задумалась. Ну на кровать, это не на колени, почему бы мне не присесть вот тут на краешек?

И я осторожно присела на самый край кровати.

— Добрый день, — скромно сказала я.

— Тебе оттуда ничего не будет видно, — с грустным вздохом сказал он.

Я глупо улыбнулась.

— А что надо будет рассматривать? — спросила я.

— Твои эскизы.

— Это не мои эскизы, — зачем-то сказала я.

— Твои, я знаю.

— Я случайно это нарисовала.

— Ты все правильно почувствовала, — сказал молодой человек.

— Что я почувствовала?

— То, что нам нужно.

Он положил перед собой эскизы. Я все так же продолжала скромно сидеть на краешке его огромной кровати.

— Иди сюда, — тихо сказал он, — эти эскизы будут лежать между нами.

Ну вот, он еще и говорит потише, чтобы мне не только ничего не было видно, но и слышно. Я отрицательно покачала головой.

— Вот тут и вот тут ты все поняла, — сказал тем временем молодой человек, совершенно игнорируя мой отказ приблизиться.

— Что я поняла?

— Ты поняла, что человеку в такой одежде совсем безразличен его внешний вид. Для него главное то, что находится в его душе.

Интересно, интересно, в каких местах на эскизах это было так хорошо видно? Я еще немного подумала и полезла на кровать.

Вернее немного не так. Я совсем ни о чем не думала. Я с самого начала знала, что буду делать то, что скажет мне этот странный человек.

В мир искусства меня ввела бабушка Урсула. Родители были на работе, бабушка Урсула посвящала мне все свое свободное время.

Она водила меня на выставки сложных художников и читала захватывающие серьезные романы. Мне нравились витиеватые фразы, описания природы, тонкие диалоги между персонажами, в которых я еще мало что понимала.

Но бабушка Урсула знала, что все эти зерна попадали в благодатную почву, все это сделает меня тонким, думающим и чутким человеком. И я вполне могла относить себя к таким людям.

Я слишком близко к сердцу принимала многие вещи, которые происходили со мной и окружающими меня людьми. Я остро реагировала на плохие известия, поэтому мои близкие выключали новостные программы, когда я появлялась на пороге комнаты с телевизором.

Я совершенно не умела ругаться и ссориться, и, когда кто-то ссорился радом со мной, я переживала так, как будто все это происходило со мной. Я тут же бросалась всех мирить и старалась поднять настроение людям какими-нибудь хорошими вестями.

Я очень любила жизнь, природу, могла находить счастье в мелочах и не ворчала по пустякам, как Джессика. Я всегда знала, что этот мир создан для счастья, и недоумевала, почему многим людям для того, чтобы понять это, нужно преодолеть множество препятствий.

Мне всегда нравилось наблюдать за собственной жизнью. Я знала, что со мной ничего плохого не случится, и на моем пути всегда будут встречаться только добрые и интересные люди и события.

И поэтому мне было немного весело наблюдать за всей этой театральной историей. Я как бы и сама участвовала в загадочном спектакле, и с интересом смотрела на все это со стороны.

И то, что будет дальше, — волновало, тревожило и манило меня. Как манит в неизведанную даль, в нерастраченные чувства и неиспытанные возможности.

Когда я придвинулась поближе к молодому человеку, он любезно повернул ко мне мои эскизы. Я вытянула голову.

— В каких местах я это почувствовала? — наивно спросила я.

Молодой человек немного помолчал, а потом тяжело вздохнул.

— Алкоголем пахнет, — грустно сказал он. — Злоупотребляешь?

Я так опешила, что все слова растеряла.

— Что-что? — сказала я.

Я ему тут помогаю. На кровать залезла. Эскизы всю ночь придумывала. А он! А он просто издевается! Мое поведение обсуждает! Мой характер!

Я стала двигаться обратно спасительному краю большой кровати, но не успела. Молодой человек резко схватил меня за руку.

Меня просто обожгло теплом его руки. Я ахнула и застыла на месте.

— Подожди, — спокойным голосом сказал он, — не так быстро. Никто не думал тебя обижать.

— Что тут происходит?! — возмущенно сказала я. — Я уже на вашей кровати сижу!

Он улыбнулся.

— Вообще-то ты уже почти лежишь на этой кровати.

— Что?

— Но на этот раз ты себя гораздо лучше контролируешь, — похвалил он, — это прогресс.

И он накрыл мою руку второй рукой. Его тепло обожгло меня дважды. По всему моему телу пошел новый электрический разряд. И это называется — я себя контролирую!

— Отпустите меня, пожалуйста, — осипшим голосом сказала я.

— Ты куда-то торопишься?

— Да, я пойду и где-нибудь тихо помру.

— Где именно? — поинтересовался он.

— В баре у Джессики.

— Опять в бар пойдешь?

Откуда он знает, что я только что из бара? Ах да, алкоголем пахнет.

— Да я и не держу тебя, — совсем тихо сказал мне молодой человек, пока я все это обдумывала, — твоя рука просто лежит в моей руке.

Я посмотрела. Да, действительно. Моя рука просто лежала в его руке. Мне захотелось смеяться и плакать. Вот что мир искусства делает с простыми людьми.

— Нам нужны еще костюмы, — тем временем сказал он.

Я была благодарна ему за то, что он сменил тему. Я прекрасно видела, что он делает это для того, чтобы поддержать меня.

— Какие костюмы? — еле шевеля губами, сказала я.

— Более современные, — сказал он.

— А вампирами и оборотнями вы уже не хотите быть? — спросила я.

Он рассмеялся. Его смех завораживал. Я пыталась запомнить этот смех, чтобы узнать этого парня в следующий раз хотя бы по этому низкому серебряному смеху.

Но, как мне казалось, это тоже бесполезно. В следующий раз, если мне, конечно, крупно повезет и этот следующий раз состоится — а то как же я буду жить дальше без всего этого манящего безобразия, все больше и больше погружающего меня в свою трясину? — так вот, в следующий раз он или они, сколько их там, придумают что-то совсем новое.

Молодой человек тем временем перестал смеяться, наклонился и посмотрел на эскизы. Интересно, ему в темных очках видно что-нибудь?

Я тоже времени даром не теряла и пыталась получше рассмотреть его.

Не поднимая головы, он сказал:

— Извини, что я в очках. Глаза немного болят.

Я хотела спросить, а почему борода наклеена, потому что болит подбородок? Но посчитала это верхом невежества, все-таки это я находилась у негр в гостях, а не он у меня.

Потом я стала думать, а смогла бы я задать такой вопрос, если бы это он был у меня в гостях? И поняла, что тоже не смогла бы. Вежливые люди, оказывается, никаких вопросов не могут задавать! Мне стало совсем весело.

Словом, я немного отвлеклась и расслабилась.

— Мне нужны такие костюмы… — Парень задумался.

— Как будто для людей в этих костюмах главное — душа? — попыталась я помочь ему.

— Немного не то. Как будто бы уже и душа не главное, — докончил он свою мысль.

У меня по коже мурашки побежали. Он это почувствовал и внимательно посмотрел на меня. В своих-то темных очках. Мне даже глаз его не было видно.

— А что главное? — в ужасе спросила я.

— Да ты совсем замерзла, — тихо сказал он. А потом добавил еще тише: — Иди сюда.

Но я еще не совсем из ума выжила, чтобы обниматься тут с незнакомцами и греться в их горячих объятиях. Я как-то немного подзабыла, что в прошлый раз я уже вовсю здесь с ними целовалась.

Я отрицательно помотала головой.

— Хорошо, — согласился он, — оставайся на месте. Но ты должна это почувствовать.

— Что почувствовать?

— Любовь, — просто ответил он.

— Какую любовь? — глупо спросила я.

— Обыкновенную, — пояснил он.

— А подробнее?

— Ты должна передать, — сказал он, — что для человека главное — любовь.

— Как же я, по-вашему, могу передать это в костюмах? — спросила я.

— Вот же я и говорю: ты должна это почувствовать.

Я задумалась.

— А если я этого не почувствую?

— Не сомневайся, — приободрил меня он, — ты почувствуешь это.

— Но как?

Он немного подумал.

— Я могу тебе помочь, — тихо сказал он.

Во мне боролись все противоречивые чувства мира. Во-первых, я обещала не поддаваться на очередные провокации. Но, во-вторых, а может, это вовсе и не провокации?

Вдруг он и правда поможет мне понять то, чего я еще не совсем понимаю? По крайней мере, хуже не будет, я и так тут уже в дурацком положении. И на кровати вовсю лежу, и даже руку ему свою нежно держать позволяю.

Молодой человек с полуулыбкой смотрел на меня. Похоже, это уже у него в любимых занятиях — наблюдать за моими душевными метаниями с такой вот доброй, почти отеческой улыбкой.

— И как вы мне поможете это почувствовать? — еле слышно сказала я.

Он немного помолчал.

— А я уже тебе помогаю, — тихим низком голосом сказал он.

— Что? То есть как?

— Неужели ты не чувствуешь?

Я тревожно посмотрела вглубь себя.

— Нет, — твердо сказала я.

— Ты уверена?

Он внимательно смотрел на меня, и я чувствовала его взгляд.

— Нет, — сказала я, — не уверена.

Он опять рассмеялся.

— Ты вся в мурашках, — сказал он, — а ведь здесь тепло. Ты уже чувствуешь некую загадку. И не уходишь. Тебе нравится эта загадка. Потому что эта загадка — специально для тебя.

— Если вы и дальше будете тут морочить мне голову, — твердо сказала я, — я прекрасно смогу уйти и без ответа на вашу загадку.

— Сегодня мне будет тяжелее, — грустно вздохнул молодой человек.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Сегодня ты глаза не закроешь.

— Не закрою, — согласилась я. — А откуда вы знаете, что не закрою?

— Ну, — он подумал, — сегодня ты пообещала себе держать себя в руках и не поддаваться на провокации.

— Да, — согласно кивнула я, — пообещала не поддаваться.

Я даже не стала расспрашивать, как он это понял. Я уже и так знала, что вся у него как на ладони.

— Но только ты должна понять, что это не провокации, — тем временем продолжил он.

Я молчала. Вот-вот, сейчас начнется. Сейчас он что-то выдумает.

— А что это? — сказала я и приготовилась внимательно слушать.

Я была напряжена и не собиралась расслабляться.

Он долго молчал. А потом лег на кровать и глубоко вздохнул. Одну руку он положил себе под голову, а в другой руке продолжал держать мою руку.

— Представь, — сказал он, — что сквозь тебя проходят все земные параллели и меридианы. Представь, что ты — шум ветра и сладкий запах дождя. Представь, что ты — горячие лучи солнца в ослепительной вышине и теплые пушистые облака.

Он говорил медленно и тихо. Мир как в зачарованном сне плыл у меня перед глазами.

— Представь, — говорил он, — что ты знаешь, о чем по утрам поют птицы и шепчут деревья в ночной тиши. Представь, что ты слышишь шепот соседних галактик и понимаешь их разговор. Представь, что все загадки мира у тебя в ладонях. — Он опять долго молчал, а потом добавил: — Но ты ждешь чего-то большего.

Он все так же держал мою руку, но не приближался ко мне. Я поймала себя на том, что уже давно лежу рядом с ним и мои глаза закрыты. А как бы иначе я все это представляла?

— Представь, что ты наконец-то встретила человека. — Он снова замолчал.

— Какого человека? — спросила я.

— Которому нужны все твои жемчужные слезы.

— Что?

— И все твои тревожные сны, — тихим низким голосом сказал парень.

Тут уж у меня и вовсе остановилось дыхание. Я не могла поверить, что все это происходит со мной.

А он осторожно наклонился ко мне, убрал с моего лица разметавшиеся волосы, легко и нежно поцеловал меня в лоб и сказал:

— Вот такие нам и нужны костюмы.

А потом он встал и ушел. Я слышала, как скрипнула большая кровать, прощаясь с ним. Но я не могла ни открыть глаза, ни слова произнести.

Потому что все параллели и меридианы, все горячие лучи и теплые облака, все ветра и дожди проходили в тот момент через меня. Потому что где-то внутри меня разворачивалось осторожное и нежное, большое и таинственное чувство — под названием любовь.

И я это чувствовала. И ничего не могла с этим поделать.

10

Я не пошла в бар к Джессике. Могла ли она сейчас понять меня, когда я и сама себя не понимала? Я вообще не знала, где искать такого человека, который бы понял меня сейчас.

А потому я и сама не заметила, как оказалась в доме у своей бабушки Урсулы. Бабушка Урсула налила мне чашку горячего чая. Она села рядом со мной за стол и нежно смотрела, как я обжигалась своим горячим чаем и тихими слезами.

— Ну что, — сказала с улыбкой бабушка Урсула, — пришло время?

— Какое время? — не поняла я.

— Моя внучка наконец-то влюбилась?

А на этот раз мне надо говорить, что я раскрыла рот и как обычно все слова позабыла?

Бабушка Урсула была учительницей литературы. Но во многом на ее мировоззрение оказал влияние дедушка Альберто. Он тоже много читал, много знал, изучал всемирную историю и географию.

Они мечтали путешествовать, но у них так и не нашлось на это времени. Это как несбыточная мечта. Многие люди мечтают о том, чтобы у них в жизни была такая мечта и никогда не сбывалась. Они боятся, что эта мечта осуществится и тогда уже не будет никакой мечты.

Весь мир и так находится внутри нас, всегда говорил дедушка Альберто, для этого не нужно уезжать куда-то за тридевять земель. И бабушка Урсула была с ним полностью согласна.

У них всегда было такое взаимопонимание. Окружающие по-доброму завидовали им и иногда просили хотя бы в шутку поссориться.

— Найти свою вторую половину очень легко, — говорил иногда мне дедушка Альберто, — надо просто встретить ее на улице, а потом бежать за ней несколько кварталов.

— А что надо будет ей сказать, когда догонишь? — спрашивала я.

Мне было всего лет десять, и меня очень интересовали такие разговоры о поисках своей второй половины.

— Говори то, — отвечал дедушка Альберто, — что велит тебе твое сердце.

— А ты что сказал? — не отставала я. — Что велело тебе сказать твое сердце?

— Я сказал: любите ли вы театр?

— И все? — удивлялась я.

— И все.

— А что тебе ответила бабушка Урсула? — не отставала я.

— Бабушка Урсула сказала: да, очень люблю.

— А дальше?

— А дальше мы пошли в театр.

— В какой театр?

— Ну, — дедушка Альберто почему-то начал терять интерес к разговору, — тут, неподалеку.

— В какой театр вы пошли? — настаивала я.

— Ну к одному моему другу. Идем, лучше я научу тебя берестяные лодки делать.

Иногда это были пеньковые трубки и иногда и что-то совсем необычное. Так он менял тему, и я понимала, что на дальнейшие вопросы мне сегодня ответа не дождаться. Для остальных ответов, видимо, надо было серьезно подрасти.

— С чего ты взяла, что я влюбилась? — спросила я бабушку Урсулу.

Она улыбнулась.

— Потому что все это именно так и происходит.

— Как это происходит?

— Хочется смеяться и плакать, — сказала бабушка Урсула, — просыпаться вместе с птицами и ловить губами холодные капли дождя. Хочется написать на запотевшем стекле его имя.

— Нет, — сказала я, — не хочется.

— Чего тебе не хочется? — оставила патетику бабушка Урсула.

— Его имя на запотевшем стекле написать не хочется, — сказала я.

— Это почему же не хочется? — даже расстроилась бабушка Урсула.

Всем влюбленным, понимаете ли, хочется, а мне, видите ли, — нет.

— Потому, что я не знаю его имени! — сказала я.

И слезы вновь потекли по моим щекам.

— Ничего страшного, — утешила меня бабушка Урсула, — вот познакомитесь поближе, и узнаешь.

— Я не познакомлюсь с ним поближе, — сказала я.

— Почему ты не познакомишься с ним поближе? Все люди когда-то знакомятся поближе.

— Потому, что я не знаю, кто он такой.

— Как это ты не знаешь, кто он такой?

— Я вообще не знаю, кто он, — печально сказала я и горько-горько вздохнула.

— Ты просто увидела его на улице?

Я отрицательно помотала головой.

— Ты видела его гораздо ближе?

Куда уж ближе. Сначала я с ним целовалась, а потом мы просто лежали рядом на большой кровати.

Но можно говорить ли это все бабушке Урсуле? Или мне потом придется ей сердечные капли на язык капать?

— Давай, — сказала бабушка Урсула, — рассказывай, что там с тобой приключилось.

Я исподлобья смотрела на нее. Она хотела помочь. Она была моя бабушка и все знала про любовь. Она уже была достаточно близко знакома с этим чувством и могла мне что-нибудь подсказать.

Я вновь горько вздохнула.

— Ну, — сказала я, — сначала я с ним целовалась. А потом мы просто лежали рядом на большой кровати.

— Что-что? — сказала бабушка Урсула.

Утром я позвонила маме. Мама уже знала, что я вчера горько плакалась на коленях у бабушки Урсулы, и была страшно рада, что я сейчас и с ней поделюсь своей радостью или печалью.

Но я только спросила у нее, а сколько надо делать костюмов, чем поставила ее в тупик.

— Каких костюмов? — растерянно переспросила она.

— Ну тех оборотней, или вампиров, или злобных троллей, — сказала я.

— Каких троллей?

— Которые тебе костюмы заказали!

— Мне никакие тролли костюмы не заказывали! — возмутилась мама.

— К тебе молодой человек из театра приходил и костюмы заказывал, помнишь?

Мама совсем обиделась. Она думала, что мы с ней о моей личной жизни сейчас сплетничать будем, а мы, понимаешь ли, о ее работе говорим.

— Конечно, помню, — сказала она. — Я еще не совсем из ума выжила.

— Это хорошо, — похвалила я.

Мама обиженно молчала.

— Так сколько их?

— Кого?

— Костюмов.

— Ну два, три, четыре.

— Как два, три, четыре?

— Два — для спектакля, один про запас и потом еще один про запас.

— Ясно, значит, два для спектакля и два про запас, — сказала я.

— Нет — один и один про запас.

Ну вот, еще только утро началось, а я уже совсем вымоталась.

— Хорошо, — устало сказала я маме, — как скажешь. Если один и один — это не два, то тогда пусть остается просто один и один.

— Он сказал, что нужен только один костюм про запас, — стояла на своем она, — а потом подумал и сказал, что можно и еще один, ну это совсем на крайний случай. Поэтому я так и считаю.

— А, понятно. Тогда все в порядке. А я-то думаю, что это у тебя за счет такой странный.

— А ты мне ничего не хочешь сказать? — спросила мама.

Я пожала плечами.

— Нет. Разве что я на работу крупно опаздываю.

— И больше ничего? Как дочка маме?

— Ну целую, люблю и так далее, — сказала я и срочно положила трубку.

Вечером все равно ведь придет выпытывать, чего с утра-то душу мотать? Моя душа и так с некоторого времени не в порядке.

Вечером мы сидели в баре у Джессики и подсчитывали. Один, потом еще один, потом еще один, а потом еще один, совсем про запас. Это значит четыре? Или просто три и один совсем про запас?

Так сколько там их, этих Лимбарди, прибыло в наш город смущать мою душу?

Я так ничего и не рассказала бабушке Урсуле, я не решилась. А что я могла ей рассказать? Что со мной и правда происходит то, чего я еще и сама пока не понимаю?

Что мне и правда хочется и смеяться и плакать. Просыпаться вместе с птицами и ловить губами холодные капли дождя. Хочется написать на запотевшем стекле его имя, но я не знаю его имени.

Бабушка Урсула меня поняла и особо бередить мои раны не стала. Она знала, что придет время, и я сама ей обо всем расскажу во всех подробностях. У нас с ней всегда были доверительные отношения.

Бабушка Урсула напоила меня чаем и накормила горячими пирожками, которые у нее, как и всякой обыкновенной бабушки, как раз оказались под рукой. А потом она уложила меня спать.

И я еще долго слышала, как они с моей мамой совещалась по телефону о том, что ребенок, видимо, просто немного переутомился. И ребенку наверное, пора либо глобально менять место работы, либо его нужно просто отправить куда-нибудь путешествовать.

Я и Джессике-то своей ничего толком не рассказала. Ну да, ходила опять в театр. Нет, на этот раз не целовались. Просто полежали рядом на большой кровати.

Джессика сидела на высоком стуле, вытаращив глаза и ловя ртом воздух.

— И это ты называешь — ничего такого необычного не происходило?

— Конечно, — ответила я, потягивая банановый коктейль. — Должны же мы с ним были где-то разместиться.

— А кроме кровати там негде было разместиться? — недоверчиво спросила Джессика.

Я покачала головой.

— Нет, — сказала я, — там кругом была только эта большая кровать.

Джессику обуревали странные чувства — от полного разочарования до полного восторга.

— Только с тобой все эта история могла случиться, — сказала она.

— Это почему?

— Потому, что ты такая инертная.

— Не скажи, — не согласилась с ней я, — я вон и эскизы делала, и в театр сама пришла. Какая же я инертная, если я что-то делаю?

— Мало ты делаешь.

— А что надо было делать?

— Надо было снять с него очки! На худой конец — бороду оторвать!

— Как?

— Наброситься на него и оторвать! — сказала Джессика.

— Джессика! Это было бы невежливо!

— Вежливая ты моя! — возмущалась Джессика. — А теперь нас любопытство тут разбирает! И у нас благодаря тебе ни одной зацепки нет!

— Ну почему же, — сказала я, — я его одеколон знаю. И голос. И смех серебряный.

— И ты все это в следующий раз узнаешь? — с подозрением спросила она.

Я тяжело вздохнула.

— Не уверена.

Джессика смотрела на меня с сожалением.

— Ну хорошо, — сказала она, — давай пойдем методом исключения. Это был Луи?

— Я не знаю, — сказала я.

Джессика горько вздохнула.

— Хорошо, пойдем дальше. Это был не Луи?

— Этого я тоже не знаю.

— О боги!

Она смотрела на меня как на своего личного врага, но что она могла поделать? Разве что в следующий раз увязаться со мной и наброситься и оторвать!

Но будет ли этот следующий раз? И увижу ли я еще своего загадочного принца? Этого не знал никто.

А вечером я ничего не рассказала маме. А что я ей скажу? Тот же самый бред, о котором чуть не проговорилась бабушке Урсуле?

Мама долго и подозрительно смотрела на меня, но ничего не стала выпытывать. Видимо, бабушка Урсула вчера вечером посоветовала ей быть немного сдержаннее со мной в этой ситуации. И мама старалась быть немного сдержаннее. Хотя это ей всегда удавалось нелегко.

На следующий день я разыскала Марка Тоснана.

— Марк, давай рассказывай.

— Что рассказывать? — улыбнулся ничего не подозревающий Марк Тоснан.

— Какие они были?

— Кто они?

— Ну эти, как их там, Лимбарди.

Марк стал заметно волноваться.

— А что случилось? — встревоженно спросил он. — Что-то с квартирой?

— Нет, с квартирой все в порядке.

Марк Тоснан облегченно вздохнул.

Я хотела сказать, что не в порядке с моей душой. Но тогда бы пришлось и ему весь этот бред пересказывать. А к этому я точно не была готова.

Марк Тоснан тем временем стал добросовестно рассказывать.

— Они были высокие, симпатичные, интеллигентные, но об этом я уже говорил. — Он почесал затылок. — В хороших, добротных костюмах.

— Это здорово, что не в костюмах троллей и оборотней, — похвалила я парней Лимбарди.

— Что? — сказал Марк Тоснан.

— Да так, ничего особенного. Дальше рассказывай.

— Это все, — растерянно сказал Марк Тоснан.

— Как все? А лица?

— Что лица?

— Лица их опиши.

— А они в темных очках были.

Так я и знала.

— Как в темных очках? — устало спросила я.

— А что такого?

— Ты уверен, что ничего такого? Они к вам в агентство квартиру снимать приходили, а вы их даже очки снять не попросили?

— Но нам и так было прекрасно видно, что они — люди интеллигентные. Интеллигентных людей и в темных очках прекрасно видно, — стал защищаться Марк Тоснан.

А я поняла, что и правда очень устала в последнее время. Мне бы где-нибудь передохнуть. Хоть немного.

— А бороды? — сказала я.

— Что бороды? — не понял Марк Тоснан.

— Бороды у них были приклеены?

Он долго и подозрительно изучал меня. Потом вздохнул и сказал:

— Кэндейси, ты, наверное, на работе переутомилась. Не хочешь немного отдохнуть?

Ох, как он был прав насчет отдохнуть! Но я ему ничего не сказала. Пусть видит, как я на него обиделась за то, что он лиц Лимбарди не видел!

Должна же я была хоть на кого-то обидеться за то, что никто толком их лица не видел!

— Но одного из них мы с тобой точно видели, — стал подлизываться ко мне Марк Тоснан.

Я молчала.

— Луи Лимбарди, помнишь? — допытывался Марк, как будто я еще и память вдобавок ко всему потеряла.

— Помню, конечно! — слишком эмоционально сказала я. — Только мне кажется, это был не он!

Марк Тоснан немного опешил.

— Как это не он? На подписании договора был не Луи Лимбарди?

Я хотела сказать: «Нет, в театре на кровати был не он», но вовремя остановилась.

— На подписании договора, наверное, был Луи Лимбарди, — сказала я.

— А где был не Луи Лимбарди? — допытывался Марк Тоснан.

Это он на работе своей научился. Агентам по недвижимости надо быть такими въедливыми, иначе они ничего не продадут и не сдадут. Он и нас с бабушкой Урсулой и с нашей квартирой вот так на абордаж взял.

Так это я из-за Марка Тоснана во всей этой истории сейчас оказалась? Марк Тоснан тем временем пощелкал перед моим лицом пальцами.

— Кэндейси, не спи, я еще здесь. Что там у нас с Луи Лимбарди?

— Да так, ничего. Просто у меня со всеми ними театральный роман в самом разгаре, — сказала я.

— С кем с ними? — не понял Марк.

Но я разглашать подробности не стала и пошла опаздывать на свою работу. А Марк Тоснан так и остался на улице переваривать информацию.

11

— A.M., а ты сегодня прекрасно выглядишь.

— Да, выглядишь сногсшибательно.

— Какая игра теней сегодня у тебя на лице.

— Да, превосходная игра теней.

— Только не опирайся на тот шкаф, пожалуйста.

— Да, а то ты его с ног сшибешь, он и так еле стоит.

— А за ним и вся эта вавилонская библиотека рухнет.

— Да, и соседи вызовут полицию.

— Но вчера Луи на него опирался и ничего.

— Когда читал нам начало своей новой пьесы?

— Нет, он опирался на другой шкаф.

— Я прошу тебя, на тот шкаф тоже не опирайся.

— Да, мы все тебя очень просим.

— И оттуда отойди. И сюда не подходи.

— А туда и вовсе не иди!

— Ну вот, бог мой, что это? Вы слышали это?

— Мы не только слышали, мы это видели.

— Слышали ли это ближайшие соседи?

— Это даже в домах через дорогу слышали.

— Тебя же просили не опираться на шкафы.

— Чуть позже рухнет второй, потом — третий.

— И так все остальные — один за другим.

— Руины, останутся одни руины.

— Соседи наверняка вызовут полицию.

— Луи, тебе лучше тут не оставаться.

— Думаю, нам всем тут лучше не оставаться.

— Нет, кто-то тут все-таки должен остаться.

— Я думаю, что должен остаться один А.М.

— Во-первых, это он все тут развалил.

— А во-вторых, он сегодня прекрасно выглядит.

— Давайте все-таки бросим жребий?

— Если выпадет на Луи, будем перебрасывать?

— А что говорить соседям или полиции?

— Ничего особенного, спроси, любят ли они театр.

12

Весь день я старалась не думать о новых обстоятельствах в моей жизни, которые вносили некую сумятицу в мое душевное состояние. Я думала о разных посторонних вещах.

Я думала о том, что все-таки люблю свою работу в редакции, потому что приношу пользу Главное — приносить людям счастье, любит повторять бабушка Урсула, и по большому счету она права.

Ведь если дом твой минуют ураганы, и дома всех твоих близких минуют ураганы, и дома остальных людей на планете минуют бури, ураганы и неприятности, то во всем мире настанет повсеместное счастье. А это счастье творят все люди, внося лепту в какое-нибудь дело, в свою профессию и так далее, и так далее.

Еще думала о том, что работать в редакции этой газеты всю жизнь я все-таки не собираюсь. Потому что это было немножко не мое.

Я любила живой язык, я любила водоворот страстей в прозе. Я любила мелодраматические страсти в кинофильмах, я любила пьесы, от которых душа вверх тормашками переворачивалась.

А в газетах все было написано официальным и немного неживым языком, и людям романтичным такой язык воспринимать трудно. А я всегда была очень романтичным человеком.

Но тем не менее меня ценили, и когда я пыталась разнообразить сухие официальные заметки какими-нибудь эпитетами, метафорами или сравнениями, то миссис Ланг, покачав головой, иногда пропускала все это в печать.

Словом, я так и размышляла на всякие посторонние темы, пока звонок Джессики не вернул меня в мою новую реальность, которая у меня началась с приездом в наш город неких таинственных парней Лимбарди.

— Кэндейси, Кэндейси, — почему-то шепотом орала Джессика в телефонную трубку, — ты мне не поверишь, но из твоей квартиры слышатся взрывы!

— Да, ты права, моя дорогая и любимая подруга Джессика, я тебе не поверю, — мило улыбнулась я и собралась повесить трубку.

— Я же тебе никогда не врала, — напомнила Джессика.

— Верно, — согласилась я, — ты мне никогда не врала. Но это немножко не тот случай.

— А какой это случай?

— В этом случае тебе нужно выиграть наш спор и отправить меня в мою квартиру, — напомнила ей я.

— Ох, как мне трудно! — взвыла Джессика. — Что я должна сделать, чтобы ты мне поверила?

— Ничего, — вздохнула я, — я тебе не поверю. Так что приступай к своей работе и не мешай работать остальным добрым людям.

— Но в том-то и дело, что я сегодня не на работе! И они мне спать не дают!

— Кто тебе спать не дает?

— Взрывы из твоей квартиры.

— Да что ты говоришь? Как это мило. Оказывается, это тебе приснилось?

— Нет и еще раз нет!

Джессика и правда была сама не своя. Хорошая актриса.

— От первого взрыва я действительно проснулась, — стала рассказывать она, — но чуть позже раздался второй взрыв, а недавно — третий.

— Да что ты говоришь? И когда, по твоим подсчетам, должен раздаться следующий взрыв?

Джессика помолчала.

— Знаешь, — сказала она, — если эти взрывы и правда закономерны, то следующий будет через пару минут.

— Ой, как интересно!

— Кэндейси, — взмолилась Джессика, — я бы не смогла это сделать! Я давно оставила эту затею с взрывами в квартире твоего дедушки! Поверь мне! Из вашей квартиры слышатся совершенно самостоятельные взрывы! И я к ним никакого отношения не имею!

Пока Джессика молила меня поверить, а я нежно улыбалась ей в трубку, из трубки действительно раздался звук взрыва.

Даже Джессика ахнула от неожиданности. А она не могла бы разыграть такой испуг, в общем-то не такая уж она хорошая актриса.

Да. Видимо, там действительно происходит что-то необычное.

— Вот видишь? — шепотом сказала Джессика. — Вернее слышишь?

— А ты где сейчас находишься? — почему-то тоже шепотом сказала я.

— На своем балконе, — шептала Джессика, — сижу на полу, чтобы меня не было видно в мои зеркала.

— И как? Страшно?

— Не очень, — призналась она, — это же в твоей квартире происходит, а не в моей.

— Понятно, — сказала я.

— Я только об одном переживаю, — сказала Джессика.

— О чем, дорогая?

— О том, что это очень хороший повод для знакомства, а ты думаешь, что я все выдумываю.

— Джессика, — уточнила я, — ты действительно хочешь отправить меня в мою квартиру, раз оттуда слышатся звуки взрывов?

— Да, — сказала Джессика. — По-моему, это вполне достойный повод, чтобы наплевать на ваш некий стандартный договор, прийти в эту квартиру и поинтересоваться, что там все-таки происходит.

— Джессика!

— И заодно рассмотреть всех ее жильцов, — невозмутимо закончила мысль Джессика.

Вот такая у меня подруга. Добрая, душевная и непосредственная.

— Я надеюсь, что ты не пойдешь со мной? — сказала я.

Джессика обиженно молчала. Разумеется, она собиралась идти со мной.

— Джесс, я не приеду, если ты увяжешься со мной в эту квартиру.

— А что такого? — не понимала Джессика.

— Я сама туда на птичьих правах иду.

— На каких птичьих правах, это твоя квартира, — сказала Джессика.

— Джесс, договор.

Джессика еще немного помолчала, а потом горько вздохнула.

— Хорошо, иди сама, — согласилась она, — только скорее приезжай, пока соседи полицию не вызвали.

— И около подъезда меня не жди, я сама к тебе потом приду.

— Ну вот еще, я и не собиралась, — совсем обиделась Джессика.

Я отпросилась с работы и приехала к дому, где жил дедушка Альберто. На улице было тихо, зевак не было. Из окон квартиры штукатурка не летела.

Я покачала головой и собралась зайти к Джессике в соседний подъезд. Выпить чаю, посмеяться над ее шуткой и ехать обратно на работу.

Но тут из окон нашей квартиры действительно послышался очередной звук взрыва! Некий замысловатый хлопок с последующим осыпанием чего-то существенного на пол. Это было невероятно! Что же там все-таки происходит?

А я не говорила еще, что интрига, это вообще-то мой конек? Я и сама с удовольствием пойду туда, откуда слышатся взрывы, вроде неких замысловатых хлопков с последующим осыпанием чего-то существенного на пол.

Что же это там так мило взрывается и осыпается? Я ведь обещала бабушке Урсуле, что с квартирой будет все в порядке. Поэтому я просто обязана туда подняться.

Итак, долго не раздумывая и свято веря, что в особо сложные неприятности я все равно не попаду, хотя бы по причине своего неистребимого оптимизма, я стала подниматься по ступенькам на пятый этаж.

Я как-то немного подзабыла, что в квартире меня может ожидать все, что угодно. От темных очков, наклеенных бород, самовыезжающих кресел и больших кроватей до очередных новых катастроф в моей душе.

Я подошла к двери и нажала на кнопку звонка. За дверью была подозрительная тишина. Но ждать пришлось недолго, спустя минуту там раздался не менее подозрительный шорох. Еще минуту спустя дверь отворилась.

На пороге стоял высокий, стройный и, вполне может быть, когда-то в недалеком прошлом симпатичный молодой человек. Симпатичный в недалеком прошлом, потому что сейчас он имел очень странный вид.

Его хорошо прокрашенные белые волосы торчали высоко над головой, а лицо, наоборот, было темное. Как будто его тщательно вымазали в золе. Причем мазали долго и упорно, создавая на его лице замысловатую игру теней.

Молодой человек тем не менее вовсе не смущался своим странным видом. Он улыбнулся мне широкой и открытой улыбкой и отошел от двери, гостеприимно приглашая войти в квартиру.

Я осторожно вошла. Я смотрела на него во все глаза. Луи? Не Луи? Тот, с кем я целовалась в театре? Тот, с кем я лежала в театре на большой кровати?

Бог мой! Он мог быть кем угодно! И я опять не узнаю его в следующий раз!

— Привет, — сказал тем временем парень.

Голос? Напоминает ли мне о чем-то его низкий голос? Или ничего не напоминает? Смущает ли он мою душу? Или не смущает?

— Привет, — тем временем терпеливо повторил молодой человек.

— Привет, — тихо сказала я.

Я понятия не имела, что дальше говорить. Голос у него был низкий и приятный. Это вполне мог бы быть и тот голос, который я слышала в театре. И это вполне мог быть тот же самый человек.

Я внимательно изучала его лицо, насколько это было возможно. В квартире было темно, в коридоре светильник не горел, дневной свет лился из большой комнаты. А молодой человек стоял к комнате спиной, и лицо его было совсем в тени.

— Извините. Я не могу пригласить вас в комнату, — сказал парень, — я тут немного прибирался, пока кое-что не приключилось.

А глаза? Могу я хотя бы разглядеть цвет его глаз? У Луи были темные глаза. А у человека в театре были неизвестно какие глаза. Что же мне делать?

— Зато я смогу пригласить вас в гости в следующий раз, — сказал мне молодой человек, — когда я здесь основательно приберусь.

И тут я поняла, что он как будто бы случайно закрывает от меня спиной комнату. Я слегка поддалась в сторону и увидела руины.

В огромной комнате, в которой находилась библиотека дедушки Альберто, сейчас действительно были руины. Все большие книжные шкафы один на другом лежали на полу. Пыль висела в воздухе, и сквозь нее пробивались солнечные лучи от окна.

Так вот что тут взрывалось и последовательно осыпалось на пол. Это падали друг на друга огромные шкафы и высыпались книги.

Молодой человек увидел мое разочарованное лицо и стал утешать меня:

— Не беспокойтесь за нас, не волнуйтесь, мы все тут приберем и пригласим вас в гости в следующий раз. Мне кажется, что у первого шкафа кто-то просто подпилил ножку. Мне кажется, это был Луи, просто ему стало скучно, и он захотел какой-то интриги.

— Что? — сказала я. — Да кто вы такой? И что вы здесь делаете?

— Умоляю вас! Только не говорите никому! Мы просто тут кое-что уронили!

— Никому не говорить? Да как вы смеете?! Я хозяйка этой квартиры!

— Ох, ну тогда я совсем пропал, — опечалился молодой человек.

Мне стало смешно. Он и правда опечалился.

— Хорошо, — стала утешать его я, — я не скажу бабушке, что вы разрушили дедушкину библиотеку.

— Мы все приберем, — пообещал парень, — я пока не могу сам прибрать, я тут совсем один.

— Вы тут один? — переспросила я.

— Конечно, один, — заверил меня он, — я сам все это развалил, никто, кроме меня, не виноват.

Мне стало совсем смешно. Из-за его странного грима в следующий раз, если, конечно, мы с ним опять увидимся, я его ни в жизнь не узнаю. Так что я так и не узнаю, кто тут сотворил такие руины.

— Как вас зовут? — спросил молодой человек.

— Кэндейси, — машинально сказала я и собралась уходить.

А что еще я могла тут поделать? Квартира сейчас временно не моя. Так что я сюда вообще на птичьих правах залетела.

— Как-как? — заинтересованно переспросил молодой человек.

— Кэндейси, — сказала я.

— Что за имя такое? — удивился он.

Я пожала плечами. Я уже привыкла, что все удивляются моему имени и спрашивают, откуда оно взялось, а я устала это объяснять.

— Никогда не слышал такого имени, — сказал молодой человек.

И тут кто-то с тяжелым вздохом сказал из-за дальней двери:

— «Шум и ярость».

Мы с молодым человеком крупно вздрогнули. Я так вообще чуть не подпрыгнула.

— Что шум и ярость? — тем временем более-менее спокойно спросил молодой человек.

— Фолкнер.

— Что Фолкнер?

— «От Кедди пахло деревьями и как когда она говорит, что ну вот мы и проснулись», — устало сказал за дверью тихий низкий голос.

— Что-что? — сказал молодой человек.

— A.M., — вздохнул голос за дверью, — это произведение ты должен был еще в школе прочесть.

— Разумеется, я его читал, — обиделся A.M., — но не могу же я помнить каждую фразу.

Мы с молодым человеком смотрели друг на друга. Я растерянно, он изучающее.

— Вы же сказали, что вы тут один, — еле шевеля губами, сказала ему я.

— Так ваше имя взято из романа Фолкнера «Шум и ярость»? — тоже почему-то шепотом сказал он.

— Вы же сказали, что вы тут совершенно один, — повторила я.

— Да я и был тут вроде один, — шепотом сказал молодой человек, — я и не заметил, что он тоже остался.

— А почему вас А.М. зовут? — шепотом спросила я.

— О, не беспокойтесь, — стал утешать меня он, — это мой псевдоним.

— А почему они вас псевдонимом называют?

— О, они всегда меня так называют, с них станется, — улыбнулся он.

А я поняла, что у меня сейчас голова кругом пойдет.

— Ну я пошла, — сказала я молодому человеку и стала пятиться к двери.

— Нет-нет, подождите.

— Нет-нет, я пойду.

— Я что-то забыл, — сказал он.

В следующей сцене я пыталась проскользнуть в полураскрытую входную дверь, а он держал меня за руку и бормотал, что он что-то забыл.

— Ничего-ничего, в следующий раз скажете, — говорила ему я.

— Нет, в следующий раз я вообще не вспомню, — уверял меня он.

Наконец-то он вспомнил.

— Вот! — громко сказал он. — Любите ли вы театр?

Но это было уже слишком. Этим вопросом молодой человек меня совсем добил. Еще долго его голос сбегал вслед за мной по лестнице дома, пока я не оказалась на улице, где смогла немного отдышаться и прийти в себя.

Хотя, казалось, ничего такого, простой вопрос.

Я обещала Джессике прийти к ней домой и все ей рассказать, а я всегда выполняю свои обещания. Но я и так не могла бы сейчас никуда идти, а квартира Джессики была ближе всех.

На негнущихся ногах я поднялась к ней на пятый этаж. Джессика ждала меня прямо на пороге, около раскрытой двери в свою квартиру.

— Ну что? Ну как? — в восторге бросилась расспрашивать она.

А я только слабо отмахнулась от нее и отправилась тихо помереть в каком-нибудь углу на каком-нибудь диване. Потом я что-то говорила, положив голову Джессике на колени, а Джессика гладила меня по волосам и утешала.

— Они все хотят меня с ума свести, — говорила я Джессике.

— Конечно, хотят, — соглашалась Джессика, — чем же им еще заниматься.

— Но они такие интересные!

— Конечно, интересные, они же актеры.

— А я такая песчинка по сравнению с ними!

— Конечно, песчинка, а кто же ты еще?

— А вся дедушкина библиотека сейчас лежит на полу и напоминает вавилонские руины.

— Конечно, напоминает.

— А бабушка Урсула плохо переносит, когда на книгах пыль собирается, а тут и вовсе такой погром, она начнет переживать.

— Естественно, начнет переживать.

— Но раз парни Лимбарди обещали все восстановить, значит, они все восстановят?

— Если в вашей квартире живут эти самые Лимбарди, значит, все будет хорошо, — гладила меня по голове Джессика. — Значит, все вообще и всегда и со всеми будет хорошо.

Так с трудом я все-таки в тот день заснула.

Сквозь сон я еще немного послушала, как Джессика объясняла по телефону сначала моей маме, а потом бабушке Урсуле, что со мной все нормально и я забылась сном на ее диване. А мама и бабушка Урсула недоверчиво прислушивались к ее словам и не очень-то верили, что у меня все нормально.

А ночью мне приснились костюмы.

Мне приснилось, что я вплела в современные мужские костюмы шепот соседних галактик, дорожки солнечного света, вздохи деревьев, шум ветра, лунные блики, тяжесть вечерних облаков, закаты, рассветы, океанские приливы, передвижения гор, журчанье рек и все-все, что мучило и нежило нашу планету на протяжении многих и многих веков.

И мне приснилось, что я все это очень достойно вплела в строгие и современные мужские костюмы. Один, один, один и еще один совсем про запас.

13

А утром мы всей редакцией газеты читали такое СМС-сообщение:

«Может, со мной будет все не то и не так. Я полностью отдаю себя своей работе и иногда уже не различаю, где работа и где просто жизнь. Но я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Мы пройдем с тобой с рюкзаками по миру, мы найдем массу необработанных алмазов. Только помни всегда, что счастье где-то рядом. И тогда мы преодолеем все препятствия. Ты только доверяй мне, девушка моей мечты. А иначе моя жизнь будет разбита вдребезги».

— Это он, он! — в восторге говорил всем наборщик текстов Майк.

— Конечно, он, а кто же еще, — поддакивал верстальщик Джон.

— Да мы и сами его узнали, — обиженно говорили две секретарши миссис Ланг.

А вот наша сама миссис Ланг была явно расстроена.

— Он что, выбрал именно эту девушку?! — возмущенно спрашивала она.

— Это судьба, — радостно улыбался всем бильд-редактор Джоуи.

Словом, половина сотрудников редакции были сегодня в печали от того, что парень выбрал какую-то неизвестную никому девушку, а половина — просто радовались, что в этом мире есть любовь.

Весь вечер и всю ночь я рисовала свои эскизы. И черт побери, но у меня получилось сделать именно то, что я хотела сделать!

Под утро я забылась сном. Проснулась я к обеду! Впервые в жизни проспав на работу! Но у меня была уважительная причина — с некоторых пор я была сама не своя!

В театр я решила прийти неожиданно, чтобы меня никто там не поджидал. На самовыезжающих креслах, огромных старинных кроватях, в темных очках, огромных шляпах и наклеенных бородах.

Я подошла к театру, налегла на огромную массивную дверь, ввалилась в фойе и направила свои стопы в зрительный зал. Везде меня встречала оглушительная тишина. Я была уверена, что в здании никого нет.

Пройду через зрительный зал и оставлю свои эскизы на сцене. Все. Пока-пока, господа Лимбарди со всеми вашими заморочками. Я на них больше не поддамся.

Где-то посередине зрительного зала я поняла, что меня что-то стало немного смущать в этом благолепии — подозрительной тишине и моей уверенности, что на этот раз все будет по-моему. И я пока не могла понять, что именно меня так смущает.

Но уже рядом со сценой я наконец определила, что изменилось в этой театральной картине мира. А изменилось-то в ней почти все.

У задней стены сцены вырос золотистый и таинственный волшебный замок. Он был во всю стену до самых колосников, уходил прямо в просторное синее небо, нарисованное на занавесях.

И было просто удивительно, как я могла его не заметить. Наверное, я — самая ненаблюдательная смертная девушка в нашем земном мире. Любой тролль, оборотень или вампир мог при желании просто обхохотаться надо мной.

Я застыла на месте в восторге, очаровании и почтении. Постояла. Полюбовалась. Помечтала встретить у ворот этого замка сказочного принца, который приехал в этот город специально за мной.

И так как никакого гомерического хохота так и не раздалось и никакие аплодисменты не порушили эту идеалистическую картину мира, я потихоньку двинулась к сцене. На этот раз в театре и правда никого не было. Они бы уже не выдержали и давно себя проявили.

Я поднялась по ступенькам на сцену и решила оставить свои эскизы прямо на полу. И громко вскрикнула от ужаса и неожиданности.

Около стен замка, в самом низу сидел человек с огромной, чуть ли не малярной кистью в руках. Он-то и дорисовывал этот волшебный замок.

Я не заметила этого человека из-за большой кровати, которая все так же занимала большую часть сцены. Интересно, а какую роль эта кровать играет во всей этой театральной истории и есть ли у нее хоть какая-то смысловая нагрузка? Или она тут только чтобы лишний раз меня доконать?

Молодой человек тем не менее остался спокоен, орать от неожиданности не стал. Видимо, он уже слышал мои шаги, но это не отвлекло его от работы.

Он дорисовывал какие-то видимые только ему штрихи. Слегка откидывал голову, оценивал все это на расстоянии, склонялся и опять что-то там дорисовывал.

Ноль внимания — и на меня, и на мой истеричный крик. Мне стало немного неловко.

Я стояла и придумывала достойный предлог, чтобы как можно вежливее и деликатнее начать диалог. Ну если в этом случае требовалось начать какой-то диалог.

Молодой человек немного помог мне. Даже не оборачиваясь, он сказал:

— Привет.

Я еще немного помолчала, а потом задала ему самый глупый вопрос в мире:

— А откуда вы знаете, что я здесь?

И поняла, что крупно попалась. Он слышал и мой крик, и мои шаги — как это могло вылететь у меня из головы? Видимо, я действительно понемногу схожу с ума, и меня надо отправить куда-нибудь на отдых.

Тем не менее парень смеяться надо мной не стал, а ответил. Нормально, вежливо, просто и со вкусом:

— Я слышу ваше дыхание.

Я решила бросить эскизы на пол и гордо уйти. Но стояла столбом и не могла сдвинуться с места.

Он сидел ко мне спиной и не оборачивался. Но я видела, что он без шляпы и без бороды. И если мне сегодня крупно повезет, то он и очки забыл надеть. Как же я могла вот так все бросить и уйти?

Парень наклонил голову немного вбок. Но теперь он не рассматривал свою работу. Нет. Он был заинтересован моим присутствием.

Может, он рассматривал мою тень, может, просто хотел побольше меня почувствовать. Но я увидела его улыбку сбоку. Это была хорошая и добрая улыбка. Он знал, что я тут стою и смущаюсь, он все про меня знал.

Я вздохнула и осторожно пошла к нему поближе. Он ждал меня, слегка наклонив голову вбок и внимательно следя за тенью моих шагов.

Джессика говорит, что я инертная. Что я люблю, когда вода сама польется с неба мне на голову или вокруг меня зафонтанируют гейзеры или вулканы. Или что заморский принц догадается, что я сижу в своей квартире и терпеливо жду именно его.

А она считает, что мы обязательно должны двигать свою судьбу перед собой своими собственными руками. А иначе события в нашей жизни просто остановятся.

Она считает, что надо самой выбегать на улицу и заглядывать в глаза всем проходящим мимо принцам. Что надо развешивать объявления на столбах и заборах о том, как тебе одиноко и срочно требуется друг. Или о том, что в твоей душе наступили холода и тебя нужно немедленно согреть, и поэтому опять же срочно требуется друг.

Джессика и в баре-то, по-моему, работает потому, что в этот бар должен явиться ее принц. Принцы чаще заходят в бары, чем куда бы то ни было еще, это статистика.

Снесет своей лошадью входную дверь и подъедет к стойке, за которой радостная Джессика уже будет ждать его с баночкой холодного пива. Как раз то, что нужно после долгой и трудной дороги.

Каждая девушка в нашем городе ждет своего прекрасного принца. Да и во всех других городах все девушки ждут своих прекрасных принцев. Это закон жизни.

Мы пришли на эту очаровательную планету для того, чтобы разделить с другим человеком — свое счастье и радости, неприятности и проблемы, надежды и мечты. И мы непременно должны встретить такого человека, которому все это будет нужно, интересно, да и вообще необходимо.

Такого человека, который просто не сможет жить без всех этих наших милых заморочек. Без всех этих проводов закатов именно с нами, пересказов снов по утрам, преодоления препятствий, восхождений на вершины, падений в мелкие бытовые пропасти и каждодневного возрождения.

Так что можно простить всех людей, которые пишут объявления на столбах и заборах, выбегают на улицы и заглядывают всем в глаза. И работают в таких местах, в которые однажды сможет явиться именно тот человек, которого тут давно и мучительно ждут.

Потому что всем нам непременно, просто безотлагательно нужен друг. Потому что такой человек должен присутствовать в жизни абсолютно каждого из нас.

Так что Джессика вполне могла бы мною гордиться. Подходя сейчас к молодому человеку, который держал в руке большую, чуть ли не малярную кисть, я, можно сказать, двигала перед собой свою судьбу своими собственными руками.

Потому что я должна была непременно, просто безотлагательно понять, кто он такой. Потому что я должна была заглянуть ему в глаза.

Ведь если это и есть тот человек, которого я всю жизнь искренне ждала на берегу, то я должна была просто непременно это сделать.

Молодой человек не двигался и с легкой полуулыбкой на лице ждал меня. У него и правда не было ни бороды, ни темных очков. Разве я могла упустить такой шанс?

Я подошла совсем близко. Он поднял глаза и посмотрел на меня. Я не могла поверить, что вижу его глаза. Они были светлые и добрые. Тоненькие морщинки лучились в уголках глаз.

Парень встал с пола, он был гораздо выше меня, эдакий великан с малярной кистью, забредший в театр. Он протянул руку.

— Ну что ж, давай знакомиться, — сказал он. — Меня зовут Рассел.

Подумать только, он со мной знакомится, наконец-то, дождалась. Вот только кто он такой, я еще не определила. И пока моя рука пряталась в его большой и теплой руке, я размышляла.

Не Луи, это точно. У Луи были темные глаза, а у этого — светлые. И потом у Луи черты лица немного другие, это я еще помню, как бы ни старалась вся эта театральная компания свести меня с ума.

А вот тем, с кем я целовалась или лежала на кровати, он вполне мог быть. Голос такой же низкий и приятный, да и смех наверняка тоже будет серебряный.

— Как тебя зовут? — оторвал он меня от размышлений.

— Кэндейси, — сказала я.

— Хорошее имя, — похвалил он.

Так, не стал удивляться. Значит, он уже слышал мое имя. Но где?

Как где? Они же мое имя уже давно по цепочке друг другу передали. Вот, мол, кого мы мучаем и тревожим, ее зовут Кэндейси.

Молодой человек тем временем смотрел мне в глаза и улыбался.

— Ну привет, Кэндейси.

— А вы один из Лимбарди? — спросила я.

— Я художник, — ответил он.

— Но вы Лимбарди?

— Тебе понравился мой замок?

Уводит диалог в сторону. Ладно. Это тебе не темные очки и борода. Это я переживу.

— Очень нравится. — Я задрала голову и охватила замок целиком. — Он совсем как настоящий.

— Он настоящий, — улыбнулся он.

— Да, — согласилась я, — настоящий.

У него была хорошая улыбка. Ямочки на щеках. Морщинки в уголках губ и глаз.

Наверное, мне не надо таращиться на него. Надо быть немного сдержанной, пока он не подумал, что я людей давно не видела.

— Я принесла эскизы, — сказала я.

Он заинтересовался.

— Ты художник?

— Нет-нет, — я замотала головой, — это я так, балуюсь.

— Можно посмотреть?

Он протянул руку. Я не решалась протянуть ему эскизы. Все-таки это было немного личное, а я еще не выяснила, кто он такой.

— Ты же и так принесла их оставить тут и уйти, — сказал он, — так что их мог увидеть кто угодно.

Один — ноль в его пользу. Я помедлила и протянула ему свои эскизы. Он открыл папку и надолго замолчал.

Пока он восторгался моими эскизами, я оглядывала замок. Он был нарисован на отдельных щитах, которые были плотно скреплены друг с другом.

Рисунок плавно переходил от одного камня к другому, и тонкие тени были от этих нарисованных камней. Парень и правда был неплохим художником.

Еще я ненавязчиво разглядывала его. Он был очень симпатичный, и он мне очень понравился.

— И как же ты все это придумала? — спросил он про мои эскизы.

Я пожала плечами.

— Мне все это приснилось, — сказала я.

— Вот так просто? — удивился он.

— Ага, — сказала я. — А как иначе все это можно было придумать?

Он рассмеялся. Да, смех низкий и серебряный, так и запишем.

Еще я разглядывала его на предмет, не A.M. ли это. И это вполне мог быть A.M., рост почти такой же, телосложение то же. Впрочем, у Луи тоже было такое же телосложение и рост. Ох, как я устала от всего этого.

— Ты дизайнер по костюмам? — спросил он.

— Нет, — сказала я, — корректор.

— Тебе нравится твоя работа?

Я помотала головой:

— Не очень.

Он удивился:

— А почему ты тогда там работаешь?

Я пожала плечами:

— Кто-то должен.

— Нет, — сказал он, — это неверно.

— А что верно?

— Каждый человек должен заниматься тем, без чего он не может жить, — сказал он.

Эта мысль меня заинтересовала. Тем не менее я опять покачала головой.

— Многие люди долго не могут понять, чем они хотели бы заниматься, — сказала я.

— Они просто боятся заглянуть вглубь себя, — улыбнулся он.

Я смотрела на него с интересом.

— Все так легко?

— Конечно, — кивнул он, — все просто. Но люди постоянно придумывают какие-то причины, чтобы не идти навстречу своей мечте.

— Но я и правда не знаю, кем хочу быть, — сказала я.

— Ты нарисовала эти эскизы. Я рисую с детства, но я бы не додумался такое нарисовать.

— Вот же я и говорю, это случайно.

— Что ты, — с азартом сказал он, — у тебя абстракция переходит в современность. Причем так переходит, что это действительно гармонично смотрится.

— Где у меня все это друг в друга переходит? — заинтересовалась я.

Он рассмеялся. А потом сел на дощатый пол сцены и разложил перед собой мои эскизы. Я недолго думая тоже села рядом с ним.

И он стал объяснять, где в моих рисунках была действительность, а где эта действительность переходила в вымысел. И это было интересно и увлекательно.

— Этому нужно немного поучиться, — сказал он, — нужно, чтобы кто-то тебя направил. Просто ты никогда этим не занималась.

— А ты занимался этим с детства? — спросила я.

— Да, — кивнул он.

— И ты не мог без этого жить?

— Я постоянно зарисовывал свои мысли в блокнотах, на полях книг, на стенах домов.

— На стенах домов?

— Я делал это очень осторожно, — улыбнулся он, — людям нравилось.

— Но я могу без этого жить, — сказала я.

— Просто ты еще не заглянула вглубь себя.

— А как это?

Он задумался.

— Ну хорошо, давай попробуем, — сказал он. — Будешь делать простые зарисовки. Нарисуй дом своей мечты. Несколькими штрихами.

Я подумала и нарисовала берег океана, гору, большой дом, дорогу к дому.

— А это что за странный штрих бежит по дороге? — улыбнулся он.

— Это моя собака.

Мы долго смеялись.

— Хорошо, рисуй платье.

— Какое платье?

— Любое платье сказочной принцессы, в котором она ждет своего принца.

Я нарисовала.

— Так, — сказал он, — а твое платье?

— Какое мое платье?

— Ну в котором ты будешь ждать своего принца у окна.

— Это секрет, — улыбнулась я.

— Я никому не скажу, — тоже улыбнулся он.

И я нарисовала первое пришедшее мне в голову сказочное платье.

— Одежда у тебя лучше получается. Ты часто рисуешь одежду?

— Иногда рисую.

— Тебе нравится это?

Я подумала, немного посмотрела вглубь себя.

— Очень, — сказала я.

Он с улыбкой наблюдал за мной.

— А говоришь, что не знаешь, чем хотела бы заниматься.

Словом, вот так мило мы с ним сидели на полу и беседовали. И у нас еще было много неохваченных тем, в которых мы нашли бы полное взаимопонимание.

А ведь он прекрасно мог быть и тем, с кем я целовалась и лежала на кровати, и разгримированным А.М., и даже загримированным Луи.

Мы распрощались, когда было уже совсем поздно, мы и не следили за временем. Он пожал мне руку и сказал, что очень раз знакомству. Мои эскизы обещал передать в целости и сохранности кому следует.

Я пришла домой в самых противоречивых чувствах и еще долго не могла заснуть, думала обо всем. Мне очень понравился этот парень, мне было с ним интересно и легко, моей руке было тепло в его ладони, мне нравились его улыбка и глаза. Но он мог быть кем угодно.

Он мог быть одним из Лимбарди. Он вполне мог быть тем молодым человеком, после встреч с которым я совсем потеряла покой. Просто на этот раз он вел себя гораздо воспитаннее и скромнее, на колени присесть не предлагал и на кровать не требовал ложиться.

Он мог оказаться и очередным братом того молодого человека, от встреч с которым я потеряла покой. Но он также мог быть просто приходящим художником, которого наняли нарисовать этот прекрасный замок, у ворот которого какая-то принцесса однажды встретит своего принца.

Словом, уже далеко за полночь я просто заставила себя не думать обо всех этих загадках и хоть немного поспать перед работой.

14

Каждый человек, встреченный нами, оставляет свой след в нашей жизни и в нашей судьбе. Абсолютно каждый. Даже тот, который посреди улицы спрашивает нас, который час или как пройти туда, куда ему нужно.

И от того, как мы посмотрим на него, каким тоном мы ему ответим, улыбнемся или нагрубим, будут зависеть последующие события в нашей жизни.

Потому что в этом мире все взаимосвязано. От каждого человека идут невидимые нити, которые соединяют всех людей на этой планете.

И все последующие события нашей жизни зависят от того, как мы поведем себя в событиях предыдущих. Я в это почему-то всегда верю, а потому стараюсь принимать все, что происходит со мной, с улыбкой и хорошим настроением.

Потому что если мы совершим какой-нибудь плохой поступок и потом постараемся о нем забыть или скрыть его от окружающих, у нас никогда этого не получится. Потому что среди заброшенных воспоминаний в нашей памяти эти поступки будут лежать всегда.

Ведь в жизни все происходит по каким-то высоким причинам, которые нам не разгадать.

Например, ты ссоришься с кем-то, а это происходит только для того, чтобы ты быстрее поменял место жительства. Или ты идешь по какой-то неведомой дорожке и не понимаешь, зачем ты тут оказался, а тебя вдруг видит человек, который потом не сможет без тебя жить.

Или ты читаешь в газете какую-то заметку. А она однажды переворачивает всю твою жизнь.

Все утро следующего дня перед работой, весь мой обеденный перерыв и весь вечер после работы мы с Джессикой обсуждали моего нового знакомого.

— Ну а сердце у тебя замирало? — тревожно спрашивала Джессика.

— Конечно, замирало, — отвечала я, — он же был такой милый.

— А твоей руке было тепло в его руке? — спрашивала Джессика.

— Конечно, было тепло, — отвечала я, — а как же иначе? У него же была теплая рука.

— Так мы с тобой далеко не уедем, — вздыхала Джессика. — Давай, как обычно, пойдем методом исключения. Может, это был Луи?

— Все может быть, — отвечала я, — только очень загримированный.

— А может, это был A.M.?

— Тоже может быть, — отвечала я, — только очень разгримированный.

— Ты думай что говоришь, — обижалась Джессика, — это же надо быть такой невнимательной!

— Что ты, я была очень внимательная, я таращилась на него во все глаза, — уверяла ее я, — боюсь, он даже подумал, что я людей давно не видела.

Джессика вздыхала и свирепо смотрела на меня.

— Ну а разговаривали-то о чем? — спрашивала она.

— Он сказал, чтобы я была художником по костюмам.

— А ты?

— Сказала, что согласна.

— Вот так запросто?

— Нет, я сначала внутрь себя заглянула.

— А почему когда я и твоя мама советовали тебе заниматься дизайном одежды, ты не хотела этим заниматься?

— Но вы же не советовали мне заглянуть вглубь себя!

Джессика качала головой и в восторге потягивала свой коктейль.

— И это называется, ты тоже двигаешь своими руками свою судьбу!

— Конечно, я же сама в театр пошла.

— Но ты ничего не выяснила! И как можно быть такой невнимательной! Ты и замок заметила, только когда носом в него уткнулась!

Тут уж я никак не могла оправдаться и только грустно вздыхала.

Словом, Джессика была разочарована мною по полной программе. Вот если бы она была на моем месте. Она бы все выяснила, заметила, запомнила и грим бы со всех них давно сорвала!

Весь день я провела в прострации. Незаметно рисовала на стикерах различные модели платьев принцесс, в которых те хотели бы встретить своих принцев. В результате чего пропустила несколько ошибок в приходящих сообщениях.

А к обеду мне на работу по сложившейся в последнее время традиции позвонила мама, очень радостная и возбужденная.

— Мы такой необычный заказ получили! Мы никогда его не сделаем! Мы даже не представляем, как его делать! — стала рассказывать она.

— А чего радуешься-то? — спросила я.

— От безысходности!

— А что за заказ-то?

— Угадай с нескольких слов, — сказала мама и стала добросовестно перечислять: — Странные личности, темные очки, красивые подбородки и все галактики мира, вплетенные в два, один и еще совсем один про запас. Ты случайно не знаешь, дочь моя, что это такое?

Я тяжело вздохнула.

— Это мои костюмы.

— Я так и знала, — сказала мама.

— Ты только не обижайся, — сказала я, — я понимаю, что вам будет нелегко.

— Я так и знала, — сказала она, совсем не слушая меня, — что у тебя талант!

Я опешила.

— Так ты не обижаешься?

— Это же произведение искусства! — воскликнула мама. — Это же творчество чистой воды! А ты там ошибки какие-то сидишь исправляешь!

— Но это тоже должен кто-то делать! — продолжала стоять на своем я.

— Все, пусть это делает кто-то другой, — решительно сказала мама, — а ты, кажется, нашла свой путь. И я тебя с этим поздравляю!

— Спасибо, — скромно сказала я.

— Но как ты поняла, что в этих костюмах все надо было сделать именно так? — стала пытать меня мама. — Как ты поняла, что хочешь это сделать?

— Да так, — уклончиво ответила я, — некоторые обстоятельства помогли.

На уик-энд мы все как обычно собрались у бабушки Урсулы. Я со своими двоюродными братьями Чарльзом и Джеймсом резалась весь уик-энд в шахматы и играла в индейцев в бабушкином саду.

Мама и бабушка Урсула старались как можно незаметнее следить за моим настроением. Они знали, что со мной что-то происходит, и терпеливо ждали моего признания и моих доверительных рассказов.

Но я весь уик-энд была бодра, весела и жизнерадостна и никаких тревожных сигналов не подавала. И мама и бабушка Урсула тоже немного расслабились.

А в понедельник вся редакция обсуждала новое CMC-сообщение без обратного адреса.

«Мне кажется, я чувствую все твои невидимые дорожки, которые ты проложил ко мне. Я чувствую, что счастье где-то рядом, я всю жизнь ждала это чувство. Я буду ждать тебя столько, сколько ты скажешь, и согласна на ужины после полуночи. Я всегда знала, что однажды ты придешь в мою жизнь, и я давно готова идти с тобой на край мира. Девушка твоей мечты».

— Как она чувствует эти дорожки, — долго возмущалась миссис Ланг, — если они даже номеров телефонов друг друга не знают?

— Это любовь, — радостно отвечали ей наборщик текстов Майк и верстальщик Джон, а две секретарши умиленно хлопали глазами.

Короче, после долгих дебатов это сообщение, разумеется, было выпущено в тираж. Разве ж в редакции газеты не люди, что ли? Разве ж они не понимают, что надо помочь молодым влюбленным?

15

— Ты знал, что она придет сама?

— Что ты, я не знал, что она придет.

— А где ты ее в первый раз увидел?

— Просто на улице.

— Как ты понял, что она тебе нужна?

— Просто меня молнией сразило.

— И ты догнал ее и сказал ей об этом?

— Что ты, я так и остался стоять на месте.

— И она ушла, а ты стал ее искать?

— Да, а потом я кое-что придумал.

— И у тебя все получилось?

— Все вышло случайно, я даже не ожидал, что она придет сама.

— Она поняла, что это ты?

— Что ты, она меня не узнала.

16

Во вторник ничего особенного в моей жизни не произошло. Работа, бар, Джессика, снова работа.

А в среду меня как будто подменили. Я стала повсюду чувствовать электричество.

Меня ударяло током, когда я брала в руки ручку, карандаш, лист бумаги или когда дотрагивалась до своего рабочего стола. Меня ударяло током, когда я смотрела в окно или когда миссис Ланг обращалась ко мне с каким-нибудь простым вопросом.

В обеденный перерыв я забыла пойти в бар к Джессике. А это было из ряда вон выходящим случаем. Джессика пришла сама ко мне на работу и принесла мне сладкую булочку и молочный коктейль.

Джессика села напротив и долго и внимательно осматривала меня на предмет, не произошло ли в моей жизни опять каких-нибудь приключений за те полдня, пока мы с ней не виделись с утра.

Но со мной вроде бы все было нормально. За исключением того, что меня сегодня от любых мелких обстоятельств било током.

И Джессика сама была свидетелем того, как меня просто передернуло, когда с моего стола упала тоненькая папка бумаг, зазвонил телефон, секретарша принесла очередную распечатку сообщений, а вторая секретарша зачем-то попросила карандаш.

Джессика еще немного поизучала меня и покачала головой. Но, видимо решив, что в этом ничего такого экстраординарного нет, ну трясет человека сегодня, что ж поделать, отправилась на свою работу. Смешивать коктейли, подавать горячительные напитки и шоколадные пирожные и заигрывать с неженатыми клиентами. Ну с теми, у которых на лбу будет написано, что они не женаты.

А я усердно доработала до конца своего рабочего дня в таком вот странном и новом для себя состоянии. Под конец рабочего дня ко мне кто-либо, начиная с самой миссис Ланг, и подходить-то близко боялся. Все оставили меня в покое, раз я сегодня вся такая дерганная и так остро на все реагирую.

После работы я вышла на улицу и села в машину. И в трезвом разуме и в абсолютно ясном сознании поехала к себе домой.

И поэтому, как моя машина оказалась перед огромными и массивными дверями театра Лимбарди, мне никто не мог в тот день ответить.

Я подошла к огромным массивным дверям и налегла на них. Двери открылись, я ввалилась в фойе.

Театр молча и с интересом наблюдал за мной. Как я, маленькая песчинка мироздания, двигаю свою судьбу своими собственными руками.

Я осторожно пошла по мозаичному полу. Дошла до входа в зрительный зал. Но у меня сегодня и правда был какой-то странный и сумасбродный настрой, и я не пошла по проторенной тропе.

Я не стала заходить в зрительный зад, как обычно, я повернула вбок и пошла по длинному коридору. Вошла через служебный вход и пошла по темному проходу. Прошла мимо каких-то комнат с запертыми дверями и надписями типа «реквизит», «гримерная» и так далее.

Затем я оказалась в большом светлом помещении, в конце которого были огромные темные занавеси. В этом помещении тоже был какой-то реквизит, стояли старинные шкафы, столы и стулья.

Я поняла, что это театральные декорации. На стульях лежали деревянные трости, зонты с большими костяными ручками, сапоги с позолоченными шпорами, красивые платья, камзолы, шляпы с перьями и широкими полями. Словом, тут был полный беспорядок.

Я выбрала себе свою старую знакомую — длинную серую накидку, накинула ее себе на плечи и завязала на шее. Шляпу и посох на этот раз решила не примерять.

Стала искать какое-нибудь древнее зеркало, чтобы убедиться в своей неотразимости. И тут вдруг я услышала тихий и размеренный низкий голос.

Я стала в недоумении оглядываться по сторонам, пока не определила, что голос идет со стороны больших занавесей. Этот голос был мне знаком, я уже где-то его слышала.

Я осторожно пошла на голос.

Между занавесями лился приглушенный бледный свет. Я встала в полосу света и увидела сцену. На сцене все так же стояла большая кровать, и на этой кровати сидел молодой человек в образе чудесного заколдованного принца.

Это был он. Тот, кто мог запросто усадить меня к себе на колени и сказать, чтобы я закрыла глаза и представила, что за окнами мороз и вьюга, луна и солнце, поют птицы и цветут цветы.

Это был тот человек, который мог заставить меня услышать шепот соседних галактик. Тот, кто мог загадать мне любую загадку мира. Я почему-то сразу его узнала, я почувствовала его.

У него были темные, слегка отросшие волосы. Одет он был в светлый костюм, который серебрился в бледном свете ламп. Ни огромной шляпы, ни бороды, ни темных очков.

Но все-таки он был еще заколдован. Потому что еще до конца не расколдовался. На его лице была тонкая серебристая полумаска.

Я прошла между занавесями и почти вышла на сцену театра. Молодой человек не видел меня, потому что опустил глаза.

Тонкие лучи электричества пронзали весь мой уставший организм. Я смотрела на заколдованного принца и не могла вымолвить ни слова.

И тут он опять заговорил.

— Когда города были такие маленькие, что их можно было обойти пешком, — сказал он своим низким размеренным голосом, — принцы собирали свои котомки и отправлялись в путь на поиски прекрасных принцесс. — Он немного помолчал. — Потому что каждому принцу необходимо, просто безотлагательно необходимо найти свою принцессу. А принцессы надевали свои лучшие платья и садились около окна.

Ощутимое тепло шло от его голоса, от его присутствия. И с этим просто невозможно было что-то поделать.

Это был он, незнакомец из театра. Только он мог творить с моей душой такие вещи, обжигать электрическим разрядом посреди бела дня и при этом не давать вспомнить напоследок, где я нахожусь, как меня зовут и кто я такая.

— Один принц долго не мог понять, зачем он едет в этот город, — тем временем сказал он. — А оказывается, он приехал сюда найти ее.

И тут он поднял голову и стал смотреть мне в глаза. Он уже давно знал, что я здесь. Наверное, он знал, что я окажусь здесь, еще когда я в трезвом уме ехала на своей машине к себе домой.

— Ему кажется, что они чем-то похожи, — сказал он, глядя мне в глаза, — он может предчувствовать ее поступки. Все его чувства к ней — это что-то новое, такого он еще никогда не испытывал.

Раскрыв рот, я смотрела на него. Но как я его понимала! И со мной тоже в последнее время творилась какая-то полная неразбериха.

— И у него к ней множество вопросов, — сказал молодой человек.

Я молчала, я боялась что-то порушить. Таким серьезным он еще не был. Все остальное время он только играл какую-то роль, но на этот раз все как будто и правда было по-настоящему.

— Любит ли она, как и он, просто наслаждаться жизнью? Поездка на машине мимо изумрудных полей, глоток родниковой воды у старого леса, закат, разбросанный по краю неба, запах хвои у камина на Рождество. Любит ли она все это, как и он? Захватывает ли у нее дух от холодных капель дождя? Слышит ли она шепот соседних галактик? Может ли она заснуть без света далекой звезды в окно? Любит ли она театр так же, как он любит его? Снятся ли ей его поцелуи? — Он обхватил ладонью свой подбородок, продолжая смотреть мне в глаза. — Но это любят многие люди, а как понять, что перед тобой именно твой человек? — Он опять немного помолчал. — Принц много думал обо всем, что с ним сейчас происходит, — продолжил говорить он, — он даже пытался написать об этом пьесу. Он использовал всю палитру слов, которую знал. Но как описать на бумаге любовь? Боль во взгляде? Мелодию страсти? — Он тяжело вздохнул. — Теперь он знает, что счастье где-то рядом, нужно только руку протянуть.

Он опять замолчал.

На меня лился свет, и я вся была как на ладони. Я стояла между занавесями и на все его вопросы была готова ответить одним словам — да.

Я люблю просто наслаждаться жизнью. Поездка на машине мимо изумрудных полей, глоток родниковой воды у старого леса, закат, разбросанный по краю неба, запах хвои у камина на Рождество, холодные капли дождя, шепот соседних галактик, свет далекой звезды в окно. И меня тоже всегда манил театр.

Молодой человек долго и серьезно смотрел мне в глаза. А потом протянул перед собой руку. И я увидела, что на его ладони лежит маленькая серебристая корона.

И я осторожно пошла к нему по тонкому льющемуся со сцены свету. Я подошла к нему взяла корону в свои руки. Она была легкая, почти воздушная. А я ненароком разглядывала принца.

Я пыталась понять, какие у него глаза, но из-за серебристой маски это все еще было невозможно понять. Зато я почти разглядела его лицо. У него был красивый подбородок, волнистые темные волосы и невозможные тонкие складки около губ.

Это был самый симпатичный принц из всех принцев, которые когда-либо встречались на моем пути. И теперь я наверняка запомню его и узнаю в следующий раз.

По низкому размеренному голосу. По печально-грустной улыбке. По невозможным складкам около губ. Теперь я знала, что я его чувствую, и по всем дорожкам мира я теперь иду навстречу ему.

Я стояла перед ним растерянная и в растрепанных чувствах. Тем не менее я сказала ему то, что пришло откуда-то из самых глубин моей души.

— Я чувствую тебя, — сказала я, — и отныне моя жизнь без тебя будет разбита вдребезги.

— О мой бог, — сказал он и схватился за сердце.

И тут вдруг произошло что-то странное.

Справа от нас был зрительный зал. Я ушам своим не поверила. Но со стороны зрительного зала вдруг послышались аплодисменты.

И это были не просто редкие и жалкие хлопки. Там сидел не один человек, и не два. Там было много людей.

Наверное, это была генеральная репетиция. Наверное, это уже вообще был спектакль. Хотя я не видела никаких афиш, как я их пропустила? И как они все вообще допустили, чтобы я сейчас стояла тут?

Я постаралась взять себя в руки и не упасть при всех в обморок. Я просто вскрикнула и опрометью бросилась со сцены. По дороге я уронила свою корону несостоявшейся принцессы.

На следующий день я пришла на работу раньше всех. Напевая веселую песенку, навела порядок на своем столе и уже совсем приготовилась приступить к работе, когда в дверь вошел наборщик текстов Майк и стал смотреть на меня, как на пришелицу с другой планеты.

Я оглядела себя внутренним взором. Поняла, что со мной все в порядке. Накраситься успела, одежду одеть не забыла. И весело помахала Майку.

Ну смотрит он на меня. Может, ему блинчик сегодня на завтрак не в то горло пошел, что ж поделать. Но потом на меня точно так же уставились обе секретарши, верстальщик Джон, бильд-редактор Джоуи, да и сама миссис Ланг.

Я привстала и посмотрелась в зеркало. Нет, внешне я сегодня воистину была такая же, как и всегда. И, не считая вчерашнего душевного раздора, со мной все было в полном порядке.

Миссис Ланг не выдержала первая.

— Кэндейси, — спросила она, — скажи, пожалуйста, а что ты делала вчера вечером?

— Я много разных дел делала вчера вечером, — напряглась я. — А что?

— А у тебя сестры-близнеца актрисы случайно нет? — не сдавалась начальница.

— Вы же меня давно знаете. У меня нет сестры-близнеца.

Миссис Ланг задумалась.

— Тогда получается, это ты вчера там была?

— Где?

— На спектакле в театре Лимбарди.

— В театре кого?

— Ты не знаешь, что в городе опять театр Лимбарди открывается? — Миссис Ланг была удивлена тем, что я таких простых вещей не знала.

— Какой-какой театр?

Мне было трудно разыгрывать из себя полную дуру, ведь я всегда была неглупой девушкой.

Миссис Ланг покровительственно вздохнула. И начала длинную историю. Из тех историй, какие любят люди, уже много пожившие и накопившие таких историй в своей жизни вагон и еще вагон. Пару вагонов.

— Аарон Лимбарди, — мечтательно рассказывала миссис Ланг, — он был непревзойденным актером. Он был настоящим мастером рассказа. Он творил чудеса на сцене. Его спектакли длились часов по пять, не меньше. Но ни один человек никогда не уходил из зала. Это был театр одного актера. Великий Аарон Лимбарди.

Вся редакция окружила начальницу и тревожно слушала ее рассказ.

— Ну а дальше-то что? Дальше? — наперебой спрашивали сотрудники редакции, которым было лень с утра пораньше приступать к своей работе.

— Дальше все это прервалось неожиданно, — печально сказала нам миссис Ланг. — Аарон Лимбарди неожиданно уехал из нашего города. И вот теперь сюда приехали его сыновья. И они собираются продолжать дело своего отца. И открывают новый театр. И похоже, одна Кэндейси еще не знает, что театр Лимбарди открывается.

Я сидела радом со всеми и тоже внимательно слушала и улыбалась.

— Но как же девушка на вчерашней генеральной репетиции была похожа на нашу Кэндейси, — сказал наборщик текстов Майк.

— Да, очень похожа, — подтвердил верстальщик Джон.

— Да-да, очень-очень, — подхватили две секретарши миссис Ланг.

Похоже, весь город был вчера на этой чертовой генеральной репетиции. Все смотрели на меня.

— А что, — сказала я, — на генеральные репетиции можно приходить?

— Ну конечно, — снисходительно пояснила миссис Ланг. — Генеральные репетиции — это уже готовые спектакли!

— И откуда вы все узнали, что вчера будет эта репетиция? — наивно спросила я.

— Да об этом афиши по всему городу висят! — сказала мне вся редакция.

В обеденный перерыв, обняв свой коктейль, Джессика смотрела на меня с сожалением. Такой ненаблюдательной особы она еще в жизни своей не видела.

— Но ты, — горько вопрошала я свою подругу, потягивая джин с тоником посреди бела дня, — почему ты мне этого не сказана?

— Так тебя же током весь день колотило, я боялась! — вытаращилась на меня Джессика. — Я собиралась после работы тебе об этом сказать! И вместе с тобой туда пойти!

— Куда пойти?

— В театр!

— А ты откуда знала?

— Так афиши везде висят!

— И ты туда же?

— Я на твоей стороне! Я собиралась сказать! Но ты куда-то делась сразу после работы! Ведь если тебе в голову что-то стукнет, за тобой разве уследишь?

— Но я не собиралась туда идти! — оправдывалась я.

— А как же ты там оказалась?

— Меня туда ноги сами понесли!

— Сами ноги? Вот так, прямо во время спектакля?

— Так я же не знала, что там спектакль!

Джессика покачала головой и налила себе вторую порцию коктейля.

— В следующий раз обо всем докладывай мне и советуйся со мной! — строго сказала она. — Пока еще чего не вышло!

— Да, наверное, так и придется делать, — полностью согласилась с ней я.

17

— Мы в восхищении.

— Да, мы все в восхищении.

— Ты был великолепен.

— Да, он был просто неподражаем.

— Но как тебе это удалось?

— Ты такой мастер импровизации.

— Ты вообще текста не придерживался.

— Это все Луи подстроил.

— Почему сразу Луи, у нас еще А.М. есть.

— Я тут ни при чем, я был в гримерной.

— И я ни при чем, я осматривал реквизит.

— Но ты мог что-то подстроить.

— И вы могли что-то сделать.

— Думаю, никто из нас ничего не мог поделать.

— Думаю, всем этим руководил кто-то гораздо выше нас.

— Думаю, все-таки это Луи все устроил.

— Ну вот, он теперь на нас обидится.

— И два дня с нами разговаривать не будет.

— Да больше, больше. Может, даже целую неделю.

18

Никогда! Никогда больше не пойду в этот чертов театр! Это же черт знает что такое! Я уже у них главные роли в пьесах играю!

И меня видел весь город! Весь город может читать афиши! Интересно, а куда я смотрю, когда двигаюсь по улицам? Надо будет проследить за собой в следующий раз. Но в театр больше ни ногой!

Так. А я же собралась стать дизайнером по театральным костюмам. Интересно, где этому учат? У кого спросить? Но в театр не пойду. Только не в театр.

Выручила меня мама.

— Дочь моя, — сказала она, — мы тут всем домом моды трудились над одним невыполнимым заказом и все-таки одолели его.

— Над каким заказом? — наивно спросила я.

— И теперь мне готовые костюмы нужно отвезти, — продолжила она, не обратив внимания на мой вопрос, — а у меня поясницу скрутило, я не могу ехать.

— Куда отвезти? — задала я новый вопрос, совершенно не требующий обоснованного ответа.

Можно сказать, вообще не требующий ответа.

— К нашим странным джентльменам в темных очках и с красивыми подбородками, к кому еще?! — возмущенно сказала мама.

— И что ты предлагаешь?

— Костюмы уже лежат в моей машине, садись и поезжай! — коротко ответила мама, видимо, ее и правда там сильно скрутило.

— А тебе ничем помочь не надо?

— Это и будет твоя помощь! — сказала мама и повесила трубку.

Мое изворотливое подсознание тут же стало изгаляться передо мной: «Ну может. А если. Я поеду. Туда. На маминой машине. Они все подумают. Что это не я?!»

Ну должна же я посмотреть на них всех и высказать им всем то, что я о них всех думаю!

Мама позвонила поздно вечером. Завтра рабочий день. Придется везти завтра вечером или в обеденный перерыв. И в это время там наверняка кто-то будет.

А вот если я поеду туда с утра пораньше, еще до работы, то там вполне никого может и не быть. Я только оставлю там костюмы и уеду.

Ладно. Разговаривать не буду. А что я скажу? Какая я непутевая, крупные афиши не вижу? Зачем им это? Они опять что-нибудь придумают.

Выспалась я прекрасно. Ничего не снилось. Видимо, и правда от всего устала. Проснулась ни свет ни заря. За окном золотился рассвет, беззаботно пели птицы.

Вышла на улицу в легкий туман и умопомрачительный запах раннего утра. Села в мамину машину и поехала по проторенной в последнее время дороге.

А кругом и правда были эти злополучные афиши. Театр Лимбарди вновь открывается, интересная новая пьеса, приглашаем посетить.

Остановила машину, выключила мотор. Взяла огромный пакет с костюмами. Подошла к дверям, налегла на них, ввалилась в фойе, чуть не упала, пошла по мозаичному полу.

Сегодня — только по проторенной тропе, через зрительный зал. Заодно убедиться, что там никого нет.

Зал был пуст — конечно, ранее утро, кому ж тут быть? Великолепный замок светился вдали бледным искусственным светом.

Подошла к сцене. Пока любовалась замком, выпустила из виду кровать и кресло. Кровать была пуста, а вот в кресле с утра пораньше уже кто-то обитал.

В шляпе. Темных очках. При бороде. Делал вид, что читает какую-то рукопись.

Я остановилась неподалеку. Не знала, что сказать, не решалась беспокоить. Все-таки читает человек что-то в такую рань.

Хоть бы немного помог мне. Ну там тяжело вздохнул или слегка потянулся. Чтобы я поняла, что уже можно начинать светский разговор.

Протянуть пакет с костюмами, сказать: «Нет-нет, не стоит благодарности. А что в такую рань, так я всегда вместе с птицами просыпаюсь».

Я, можно сказать, вообще практически не сплю. В последнее время особенно.

— Привет, — сказал мне низкий обволакивающий голос.

Я так вздрогнула, чуть пакет не выронила.

Сидящий в кресле мужчина усмехнулся.

Ох как я рассердилась. Самое время бороду оторвать. В таком вот состоянии лучше всего искусственные бороды отрывать.

— Извини, — сказал мне тем временем тихий низкий голос, — я сегодня себя неважно чувствую.

И я уже попалась, уже рот раскрыла и давай жалостью вся наполняться.

— А что случилось? — спрашиваю.

— Что-то не то.

— Что не то?

— Слышу сегодня плохо, вижу неважно.

— На колени не присесть? — спрашиваю.

— Ой, я бы сам и не посмел попросить, — говорит.

Он наблюдал за мной сквозь темные очки. Я подошла поближе и решила для начала завести светский разговор.

— А что это вы читаете? — спросила я.

— Да так. Свою пьесу.

— Вы и пьесы пишете?

— Да, пишу.

— И замки рисуете?

— Какие замки?

— И грим из золы делаете?

— Какой грим?

— И волосы в белый цвет красите?

Он рассмеялся. Смех низкий и серебряный.

— Ну вот, — сказал он, — ты справилась.

— С чем справилась?

— С наваждением театра, — сказал он.

Несколько мгновений я молчала.

— Так это наваждение театром было?

— Ну конечно, — сказал он, — а что же еще?

— Я не знаю, — сказала я.

— Не любовь же, — тихо сказал он.

— Почему не любовь? — тихо сказала я.

— Я тебя не знаю, — сказал он, — ты меня совсем не знаешь.

— А для этого надо знать друг друга?

— Говорят, что да.

Он смотрел на меня через темные очки, и меня била дрожь. Неужели, чтобы тебя вот так била дрожь, нужно хорошо знать человека?

— Я только вот эти костюмы вам отдам и уйду, — слабым голосом сказала я, — но вы, пожалуйста, не смотрите их при мне, хорошо?

— Почему?

— Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Вдруг что-то не так.

— Ты их не видела?

— Нет, не видела.

— Чего же ты боишься?

— Я не знаю.

Я поставила костюмы на пол рядом с креслом, но так, чтобы он не мог достать их.

Молодой человек немного подумал. А потом протянул мне руку. И я пошла к нему.

Когда читаешь про любовь или смотришь фильмы про нее же, мечтаешь, чтобы и у тебя было так же красиво, замечательно и прекрасно. А когда все эти непредсказуемые чувства сваливаются на тебя, ты теряешься.

Тебе кажется, что у тебя все не так сказочно, волшебно и неповторимо. Ты заикаешься, падаешь на ровном месте, у тебя напрочь пропадает голос, зато возникает дрожь в коленях и мурашки по всему телу.

И потом, все случается так неожиданно, когда ты совсем не готова. Когда ты еще не переделала все свои главные дела, не сшила себе красивое платье или, на худой конец, не сходила в парикмахерскую.

Вот тогда-то жизнь и наваливается на тебя огромным клубком неизведанных чувств, в которых ты не можешь сама разобраться. А спросить совета не у кого. Потому что у каждого своя история, свои неизведанные чувства и свои ответы на вопросы.

Я подошла к молодому человеку и тоже протянула ему руку. И он осторожно взял ее в свою теплую ладонь.

Неизвестный мне человек в темных очках и с накладной бородой творил со мной какие-то невообразимые вещи. Некое невыразимое электричество вновь стало разливаться по всему моему телу.

— Я оставлю костюмы и пойду, — сказала я.

— Уже уходишь? — грустно сказал он.

— Мне на работу надо.

— А пустить все на самотек не можешь?

— Нет, меня уволят.

— Ты так любишь свою работу?

— Нет, — сказала я, — не так.

— Тогда в чем дело?

Я подумала и стала давать подробный и обстоятельный ответ.

— Каждый человек должен выполнять свои обязанности, — сказала я. — Если все люди перестанут выполнять свои обязанности, в мире начнется неразбериха.

— Если сегодня на полдня остановится твоя работа корректора, мир не перевернется, — философски заметил молодой человек.

— Что?

— Бури и ураганы не начнутся.

— Откуда вы знаете, кем я работаю?

— Но если прямо сейчас одному человеку очень нужно, просто необходимо твое тепло, а ты уйдешь на работу, — совсем печально сказал он, — вот тогда, пожалуй, мир остановится.

Мне было очень тяжело. Мое сознание опять начинало существовать отдельно от меня.

— Отпустите меня, — попросила я.

— Я тебя не держу.

Да, моя рука просто лежала на его ладони. А я не могла уйти.

— Один принц очень долго ждал, — сказал он.

— Чего он ждал? — тихо сказала я.

— Он ждал, когда в его жизнь придет одно чувство, — продолжал он.

— Какое чувство?

— Неведомое. Незнакомое. Непредсказуемое.

Он надолго замолчал.

— И что? Это чувство пришло? — спросила я.

Меня опять стало затягивать в его сети. Я уже не помнила ни о раннем утре где-то далеко за окнами, ни о своей работе, ни о том, как меня зовут.

— Он этого не знает, — тихим низким голосом сказал парень.

— Почему он этого не знает?

— Он не может разобраться.

— А как в этом надо разбираться?

— Этого он тоже не знает.

— А если спросить совета у кого-то старше его, — предложила я, — с опытом?

— Что ты, — сказал молодой человек, — у каждого должен быть свой опыт.

— Но если нельзя разобраться самому, значит, все-таки нужно кого-то попросить помочь? — сказала я.

Он поднял голову и стал смотреть мне в глаза.

— А знаешь, — сказал он, — это идея.

Эта похвала несколько притупила мою бдительность. И он осторожно подвел меня за руку поближе к себе и посадил на колени.

Меня стал обволакивать все тот же терпкий запах одеколона. На сцене был полумрак, лица парня я по-прежнему так и не видела, я шла на поводу только у своих неизведанных чувств.

— Ты поможешь мне разобраться? — сказал мне тихий обволакивающий голос.

Мне трудно было поверить, что я уже опять сижу у него на коленях. Тем не менее это было так, и я ничего не могла с этим поделать.

Даже самой себе я не могла признаться, что больше всего на свете я хотела бы, чтобы сейчас все было именно так и никак иначе.

— Что вы сказали? — спросила я.

Он улыбнулся. Если я сейчас подниму руку, то смогу снять темные очки. Он как будто понял.

— Ничего, что я в очках? — сказал он.

Я вздохнула.

— Конечно, ничего, — сказала я, — ведь это я у вас в гостях, а не вы у меня.

— А если бы это я был у тебя в гостях? — опять улыбнулся он.

Я снова вздохнула.

— Все было бы точно так же.

Он подумал.

— Я могу снять бороду.

— Правда?

— Правда.

Я чувствовала его дыхание, его тепло. А мы с ним довольно-таки интересно вели тут светскую беседу. Как будто женщина сейчас не сидела на коленях у мужчины, и их обоих не бил электрический разряд.

— Будет здорово, — сказала я.

— Что будет здорово?

— Увидеть ваш подбородок.

Он рассмеялся.

— Попробуй, — сказал он.

— Я?

— А кто же еще?

— А вы сами не можете?

— Конечно, не могу, — сказал он, — ты же видишь, у меня руки заняты.

И я увидела, что у него действительно руки заняты. В одной руке он держал мою руку, а другой рукой нежно обнимал меня за талию.

Рукопись, которую он так заинтересованно читал в самом начале, давно лежала на полу.

И еще я давно заметила, что, когда с тобой начинает происходить что-то неизведанное, жизнь вообще не собирается отвечать твоим фантазиям. У ворот настоящего замка тебя вовсе не ждет интересный тебе принц в серебристой накидке или, на худой конец, в белоснежной заколдованной медвежьей шкуре.

Когда тебе всего лишь нужно наклониться и поцеловать его. И все эти накидки или шкуры сами упадут к твоим ногам. О нет.

Ты должна будешь сидеть в мерцающем свете рампы на коленях у незнакомца, и одной отрадой тебе будет — наконец увидеть вблизи его прекрасный подбородок.

Я подняла руку, прикоснулась к его щеке и стала отклеивать накладную бороду.

— Осторожнее, — попросил он, — вообще-то тут специальный раствор нужен.

— Может, раствор принести? — предложила я.

— Нет-нет, я тебе доверяю, — сказал он, — ты не станешь причинять мне боль.

Я видела, что он улыбается. Мне нравились его шутки. Мне было уютно в его обществе.

У меня было очень странное и теплое ощущение. Нет, не такое, как будто бы мы с ним давно друг друга знаем и это и есть тот человек, за которым я согласна идти на другой конец света.

Было ощущение, что мы познакомились совсем недавно. А я все равно согласна идти за ним на другой конец света.

Я осторожно отклеивала его бороду. Нежно вела рукой по его лицу. Он был близко-близко.

Я поймала себя на том, что мне хотелось бы, чтобы это длилось бесконечно. Чтобы я могла слегка касаться его лица, чувствовать его дыхание и тонкий запах одеколона. И даже не обращать внимания на его темные очки.

Чтобы это я хоть немного была хозяйкой ситуации, а не он, как обычно. Хотя вся эта ситуация тоже была целиком и полностью придумала им.

Он был здесь главный режиссер по всем этим ситуациям, в которых я медленно и зачарованно тонула, мучилась и наслаждалась.

В конце концов мне пришлось проснуться и прийти в себя — я отклеила всю бороду целиком. Да, мама была права, у него и правда красивый подбородок.

Теперь я лучше видела его улыбку. И невероятные складки около губ. Я вытащила свой платок и осторожно вытерла с его подбородка тонкий налет театрального клея.

В этом было даже нечто интимное. Это практически напоминало поцелуй у ворот сказочного замка. Уставшей принцессы и заколдованного медведя.

— Ты собираешься дальше заниматься дизайном театральных костюмов? — спросил кандидат на роль медведя.

— Да, — кивнула я, — но не знаю, где этому учат.

— Ну, главное у тебя уже есть.

— Что у меня есть?

— Внутренний дар и наваждение театра.

— Вы же сказали, что я с этим справилась.

— Я пошутил, — улыбнулся он, — с этим невозможно справиться. Здесь мы пишем свою жизнь и свои мечты. И нам кажется, что они потихоньку осуществляются.

Он опять делился самым сокровенным. Я была очень осторожна.

— Как вы пишете свои пьесы? — спросила я.

— Сюжет приходит, как будто кто-то спускает курок, — сказал он. — А до этого — дни, недели, месяцы ожиданий.

— Значит, театр — это трудно?

— Трудно само творчество.

— Тогда, может, этим не нужно заниматься? — сказала я, хотя прекрасно знала ответ.

— Что ты, — сказал он. — А как же без этого жить? Пока человек творит, он живет.

— А что еще трудно? — сказала я.

Он подумал.

— Трудно, чтобы твое творчество нашло отклик в душах людей.

— Это как?

— Не всем может понравиться одно и то же произведение. В данном случае спектакль. Кто-то почувствует в нем, в каких-то простых словах, старую незажившую обиду. Кто-то увидит не лучшие черты своего характера в незначащих деталях, и это расстроит его до глубины души. В жизни все бывает. Театр — это диалог со зрителем. Когда человек получает ответы на вопросы, которые он задавал самому себе и этому миру. И тебе хочется, чтобы ты дал правильные ответы.

Какое-то мягкое, нежное и ощутимое тепло шло от его голоса, от его присутствия. И с этим просто невозможно было что-то поделать.

Мне казалось, что я потихоньку открываю двери в другой мир. И если бы эти двери вдруг захлопнулись на полпути, я бы этого уже не пережила.

С самой первой нашей встречи, когда он стал аплодировать мне у театральных занавесей и его кресло поехало на меня, а я от удивления чуть не упала в оркестровую яму, моя жизнь пошла по новому пути.

Так бывает у всех людей. Бывает, что какое-то услышанное тобой слово — как щелчок, как дверь в другую жизнь. Скажешь его — и ты уже в другом мире.

Например, твой друг говорит тебе: «Мы расстаемся», и ты слышишь этот щелчок. И перед тобой открываются двери в иной мир, в другую жизнь.

Или какое-то событие. Оно происходит — и ты понимаешь, что отныне ты будешь уже совсем другая. Потому что твоя душа меняется.

— Ты еще здесь? — спросил меня заколдованный принц.

— А можно, я сниму ваши темные очки? — сказала я.

Он опять улыбнулся. Маленькие тонкие морщинки солнечными лучиками пошли около его губ.

— Сними, — сказал он.

Я еле дышала и не верила своим ушам. Я боялась и не решалась. Но я понимала, что однажды это произойдет, почему бы этому не произойти прямо сейчас?

Я протянула руки и медленно сняла с него темные очки.

Но на его глазах, черт возьми, осталась серебристая полумаска. И в этом призрачном театральном свете мне все равно не было видно его глаз.

И тут уж я очень возмутилась. Попыталась встать. Но он стал держать меня еще крепче.

— Так нечестно! — сказала я.

— Что нечестно? — спокойно сказал он.

— Вы все время играете какую-то роль.

— Тебе это не нравится?

Я чуть не улыбнулась, потому что вдруг поняла, что вообще-то нравится. Но я не собиралась сдаваться.

— Отпустите, — сказала я.

— Не уходи, — тихо выдохнул он.

— Хорошо, — тихо сказала я.

Он ослабил руки. Я осталась сидеть на его коленях.

— Не уйдешь? — тихо спросил он.

— Не уйду, — тихо сказала я.

— Что бы я тебе ни сказал, не уйдешь?

— Но вы же ничего обидного не скажете?

Он улыбнулся.

— Никогда, — сказал он, — я тебя никогда не обижу.

— Правда?

— Правда, — сказал он. — Ложись на мое плечо. Я расскажу тебе сказку.

— Я боюсь заснуть, — сказала я, — я сегодня очень рано встала.

— От моей сказки не заснешь, — пообещал он.

Я положила голову на его плечо. Сбоку мне был виден его красивый подбородок с маленькой ямочкой посередине. Я очень хотела протянуть руку и потрогать эту ямочку.

Но решила, что мы с ним еще недостаточно знакомы. А тут такая фамильярность.

Впрочем, это не мешало мне сидеть у него на коленях. И все еще считать его таинственным незнакомцем.

— Ты замерзла, — сказал он и покрепче обнял меня.

Но это вряд ли бы помогло. Меня ведь колотило вовсе не от холода, а от его присутствия. Но встать у меня тоже не было сил.

Поразительно, как я лишалась власти над собой рядом с этим человеком. Просто волшебство какое-то.

— Он шел к ней осторожно, — сказал он, — шаг за шагом, год за годом.

— Кто? — сказала я.

— Не мешай, — сказал он, — я и сам собьюсь.

— Хорошо.

Он помолчал.

— И однажды он приехал в один маленький неприметный город, в котором уже когда-то случилась похожая история. Но только эта история тогда кончилась немного не так, как она должна была окончиться.

Я закрыла глаза. Мне было уютно и тепло. И я уже почти привыкла к электрическим разрядам в моем теле.

— Он не понимал, что его сюда манило. Он не знал, как переписать эту историю. Да ее уже и невозможно было переписать. Эта история произошла очень давно. Много лет тому назад. — Он немного помолчал и продолжил: — Тогда здесь тоже жил один юноша. У него все было хорошо, он был счастлив и любил свою профессию. Но не было в его жизни чего-то нереального, таинственного и волшебного. Того, чего не заменят ни друзья, ни любимая работа, ни обычное счастье существования на этой земле.

А меня совсем разморило. Я еще пыталась уследить за нитью его рассказа, но делать это было все труднее и труднее. Я не привыкла так рано просыпаться.

— Да ты и правда засыпаешь, — сказал он.

— Нет-нет, — тут же сказала я, — история, юноша, очень много лет назад.

— Да, — сказал он, — тогда этот юноша увидел одну девушку. И его молнией сразило.

— Молнией? — сказала я.

— Да, — сказал он, — самой настоящей. Так бывает. Когда-то и с тобой это будет.

Я согласно кивнула.

— И юноша остался стоять на месте. Он не пошел вслед за незнакомкой. А чуть позже ее и след простыл.

Сквозь сон я почувствовала, что он слегка коснулся рукой моей щеки и стал осторожно гладить ее.

Но я уже совсем засыпала. У меня даже не было сил разлепить рот и сказать: «Угу, я не сплю». Но сквозь сон я тем не менее еще слышала его рассказ.

— А потом стал искать ее по всему городу. И он нашел ее. Она пришла сама. К нему. В театр. Но было уже слишком поздно. Рядом с ней уже был другой. Он увидел их со сцены. И понял, что уже слишком поздно. И что ему в этом городе больше нечего делать. И он уехал из этого города навсегда.

Он осторожно гладил меня по щеке. А я уже почти совсем спала.

— Прошло время, — сказал он, — И другой юноша увидел другую девушку. И его тоже ударило молнией. И он не мог двинуться сдвинуться с места. А девушка ушла. — Он тяжело вздохнул. — Парень не знал, что делать. Он был в полном отчаянии. Ведь с каждым последующим мгновением они все больше отдалялись друг от друга. Даже не успев встретиться по-настоящему.

Сквозь сон я все еще осознавала эту историю.

— И тогда парень кое-что придумал, — сказал он. — Он попытался проложить к ее сердцу невидимые дорожки и попытаться по этим дорожкам пойти навстречу к ней. Он стал писать ей письма. И среди сотен ответов он почувствовал ее ответ. И он понял, что нашел ее. И между их сердцами потянулись тонкие невидимые нити. А еще она пришла сама. К нему. В театр. Он совсем не ожидал, что она придет. Он растерялся. И ему пришлось сыграть роль.

Я почувствовала, что он осторожно взял меня на руки и куда-то понес. Он положил меня на кровать и сел рядом.

— У нее имя героини его любимого романа, — сказал он. — Он понимает ее мысли, может предчувствовать ее поступки. И у нее внешность девушки его мечты.

А потом он наклонился ко мне, убрал с моего лица волосы, легко и нежно поцеловал меня в лоб и сказал совсем тихо:

— Ты — мой необработанный алмаз. И ты — самое ценное, что я нашел в этом городе.

А потом он встал и ушел. Я слышала, как скрипнула большая кровать, прощаясь с ним. Но я не могла ни открыть глаза, ни произнести хоть слово.

Потому что параллели и меридианы, горячие лучи и теплые облака, ветра и дожди как обычно проходили через меня. Потому что где-то внутри меня жило и кипело осторожное и нежное, большое и таинственное чувство.

И потому что отныне я чувствовала, что счастье где-то совсем-совсем рядом. Только руку протяни.

19

Проснулась я только к обеду! Во второй раз в жизни проспав на работу!

Я вскочила с кровати и чуть не пропустила некое волшебство. Рядом со мной лежала тонкая серебристая полумаска.

Умопомрачительный запах одеколона был рассеян в воздухе. И все еще чувствовалось присутствие самого заколдованного принца, какой только мог встретиться на моем пути.

Я взяла тонкую серебристую полумаску и прижала ее к своему сердцу. Мне хотелось плакать и смеяться.

На работе миссис Ланг смотрела на меня как на инопланетянина, который прибыл на Землю случайно и не понимает, как нехорошо пренебрегать земными обязанностями. Но инопланетянину отныне было решительно все равно.

Потому что он знал, о чем по утрам поют птицы и шепчут деревья в ночной тиши. Слышал шепот соседних галактик и понимал их разговор. И все загадки мира были отныне у него в ладонях.

Вечером у Джессики просто не было слов. Она только качала головой, разглядывая, как я с аппетитом поглощаю огромный овощной сандвич и запиваю его молочным коктейлем. Конечно, я ведь сегодня без обеда осталась.

— Неужели ты опять сидела у него на коленях? — недоумевала Джессика.

— Должна же я была тоже куда-то присесть.

— Но там же еще была большая кровать, села бы туда!

Джессике как подруге было неудобно за мое поведение.

— Он себя неважно чувствовал, — сказала я.

— Это как? — недоверчиво спросила Джессика.

— Плохо видел, плохо слышал.

Джессика несколько раз раскрыла и закрыла рот, кипя от возмущения.

— А ничего нового он не мог придумать?

— Это и было новое, в прошлый раз он хорошо слышал, — сказала я.

— У меня слов нет! — сказала Джессика.

— Я вижу, — виновато сказала я.

— Ты обещала советоваться со мной, когда тебе что-то придет в голову!

— Но это пришло мне в голову в пять часов утра! — попыталась оправдаться я.

— Надо было позвонить и разбудить меня!

Я улыбнулась. Если бы Джессика увязалась со мной, в моей жизни не было бы этой утренней сказки.

— Но согласись, — не сдавалась Джессика, — это просто неприлично — сидеть на коленях у незнакомого человека!

— Ну. Мне кажется. Что мы с ним. Уже немножечко знакомы.

— Но не до такой степени, — возмущалась Джессика, — чтобы восседать у него на коленях, а потом еще вдобавок и заснуть на его плече!

— Согласна, — вздохнула я.

Джессика видела, что мне и так не по себе после всего, что происходило со мной в здании театра. Сейчас, на другой территории, когда с меня спадали чары, я и сама не могла понять, как со мной могли приключиться такие вещи, которые легко и запросто происходили в сумраке театра.

— Ну а о чем сказка-то была? — Джессика постаралась сменить тему.

Я надолго задумалась. Я не могла вспомнить.

— Ты что, правда ничего не помнишь? — безмерно удивилась Джессика.

— Но я же спала!

— Слушать надо было! Ты же сама хотела что-нибудь поподробнее узнать об этом человеке!

— Но я не привыкла в пять часов утра сказки слушать! — опять оправдывалась я.

— Невнимательная моя, — сказала Джессика, — а теперь мы с тобой даже этой сказки не знаем! И у нас, как обычно, ни одной зацепки нет!

— Ну почему же нет, — сказала я, — мое подсознание наверняка все внимательно выслушало. И когда-нибудь оно поделится с нами тем, что запомнило.

Джессика качала головой и смотрела на меня ну просто с восхищением.

А после бара я не пошла домой. Ноги сами привели меня к дому бабушки Урсулы.

И бабушка Урсула ничему не удивилась. Она усадила меня за стол, заварила чай и выложила на большое блюдо теплые пирожки.

Я осторожно взяла горячий чай и стала скрывать за его паром свои новые слезы. Бабушка Урсула терпеливо ждала моего откровенного рассказа.

И я, всласть наобжигавшись горячим чаем, начала этот рассказ.

— Три имени, — сказала я.

— Что три имени? — не поняла бабушка Урсула.

— Написать на запотевшем стекле хочется.

— Как? Сразу три?

Я кивнула.

— Да, — сказала я, — и еще одно про запас.

— Что-что? — сказала бабушка Урсула.

Ничто в нашей жизни не проходит бесследно. Все события, маленькие и большие, грустные и веселые, бередят наши души и постоянно изменяют нашу жизнь.

Даже если событие произошло много лет назад, его отпечаток навсегда остается во времени. И эхо его будет влиять на какие-то последующие события.

Причем это будет происходить даже с теми людьми, которые никак не были связаны, знакомы или близки. А уж с теми, кто что-то значил в жизни другого, эти отголоски могут сыграть какую-то совсем новую и удивительную роль.

— И какие это имена? — терпеливо спросила бабушка Урсула.

Я сделала еще пару спасительно-горячих глотков чая и ответила:

— Луи, A.M. и Рассел.

И стала терпеливо ждать, когда бабушка Урсула скажет: «Что-что?».

Но бабушка Урсула даже не удивилась. Она немного помолчала, а потом сказала:

— Так, значит, душу моей девочки смущают мальчики Лимбарди?

И надо ли говорить, что следующие несколько мгновений я провела с раскрытым от изумления ртом?

А бабушка Урсула тем временем подошла к большому шкафу и вытащила оттуда внушительный бумажный сверток. Она развязала розовую атласную ленту и развернула оберточную бумагу. И я увидела письма. Много писем.

— Больше всего, когда он все это обнаружил, твоего дедушку Альберто оскорбила именно эта лента, — сказала бабушка Урсула. Она тяжело вздохнула. — Но я не могла не писать письма этому человеку и не хранить его письма, — продолжила она, — и ты поймешь, почему я это делала.

— Какому человеку? — спросила я.

— Аарону Лимбарди, — сказала бабушка Урсула.

Я так и ахнула.

— Ты писала ему письма и хранила его письма?

— Да, — сказала бабушка Урсула, — ведь это все, что у него было от меня.

— Но почему?

— Потому, что его жизнь без меня была разбита вдребезги.

Я смотрела на свою бабушку Урсулу и не могла поверить своим ушам. Связь времен и поколений незримо тянулась издалека в наше время. И с этим никто ничего не мог поделать.

— И из-за этого ушел дедушка Альберто? — сказала я.

— Да, из-за этого и ушел дедушка Альберто, — печально сказала бабушка Урсула.

— Он обиделся на тебя?

— Нет, что ты. Он обиделся вовсе не на меня.

— А на кого?

— Он обиделся на жизнь.

Я смотрела на нее во все глаза.

— Это как? — не поняла я.

— У него было много вопросов к жизни, — сказала бабушка Урсула, — я тут была совершенно ни при чем. Он это прекрасно понимал.

— Какие вопросы?

— Почему два друга могут вдруг одновременно полюбить одну и ту же женщину. Почему жизнь другого человека должна быть разбита вдребезги, если рядом с ним никогда не будет именно этой женщины.

— А почему два друга могут полюбить одну и ту же женщину?

— Так случается, — сказала бабушка Урсула, — и никто в этом не виноват. Если два друга вместе росли, мечтали об одном и том же, имели одинаковые идеалы, то вполне возможно, что они могут встретить и в жизни один и тот же идеал. Так бывает, — задумчиво повторила бабушка Урсула.

Я слушала ее затаив дыхание. Никогда, никогда бабушка Урсула даже не пыталась мне об этом рассказывать. Но, быть может, просто еще не приходило время?

— Аарон Лимбарди встретил меня на улице, — сказала бабушка Урсула, — он просто увидел меня издалека. И его сразило молнией.

— Настоящей?

— Дитя мое, конечно, не настоящей, — сказала бабушка Урсула, — это фигуральное выражение. Когда человек перестает чувствовать свои ноги и не может сдвинуться с места. Когда человек вдруг видит, что перед ним его судьба, и ничего, ничего не может поделать.

— Потому что его сразила фигуральная молния? — продолжила я.

— Да, примерно так. Аарон Лимбарди так и остался стоять на месте. А я ушла.

— А когда вы встретились и стали переписываться? — спросила я.

Бабушка Урсула внимательно посмотрела на меня.

— Душа моя, — сказала она, — если ты проявишь хоть минимум терпения, твоя бабушка расскажет тебе всю эту историю от начала до конца. И обещаю, что к утру мы постараемся уложиться.

— Конечно, — тут же сказала я, — я проявлю максимум терпения.

Я пересела на диван и стала обкладываться подушками. Бабушка Урсула наблюдала за мной поверх очков. Когда я совсем успокоилась и затихла, она продолжила:

— Много лет назад Аарон Лимбарди и твой дедушка Альберто договорились, что, когда они встретят девушку своей мечты, они зададут ей только один вопрос — любит ли она театр.

— Почему именно этот вопрос?

Бабушка Урсула слегка развела руки в стороны.

— Полагаю, это Аарон придумал.

— А почему дедушка Альберто тоже решил задать этот вопрос?

— Наверное, потому, что жизнь каждого человека так или иначе связана с театром. В жизни каждого человека сплетаются воедино вымысел и реальность, прошлое и настоящее, сказка и правда жизни. А театр объединяет все эти составляющие человеческого счастья.

Никогда бабушка Урсула еще не разговаривала со мной так серьезно. Значит, я действительно взрослею? Если у нас руки уже и до этой истории дошли?

— А Аарон Лимбарди так и не успел задать тебе этот вопрос?

— Нет, — покачала головой бабушка Урсула. — Этот вопрос задал мне в тот же день дедушка Альберто.

— В тот же день?

— Так уж судьба распорядилась.

— А его не сразила молния?

— Сразила. Он тоже просто увидел меня на улице. Но он понял, что если я сейчас уйду…

— То его жизнь будет разбита вдребезги?

— Именно так, дитя мое.

— И он догнал тебя?

— О да. Он бежал за мной несколько кварталов.

— Но почему вы все раньше встречались?

— Я сама думала об этом не раз, — сказала бабушка Урсула. — Но, быть может, это происходило, потому что еще не пришло время.

— Но вы же жили в одном городе. А раньше были такие маленькие расстояния между домами.

— Не скажи, город и раньше был достаточно большим. Да и жили мы на разных концах. Но, быть может, мы еще не были готовы к этому чувству.

— К какому чувству? — задала я очередной глупый вопрос.

— К любви, дитя мое, — терпеливо пояснила бабушка Урсула.

Она надолго задумалась.

— Дедушка Альберто догнал тебя, — осторожно напомнила ей я.

— Да, — сказала она. — Он был такой красивый, взъерошенный от быстрого бега, тяжело дышал. Мне казалось, что я встретила самого симпатичного великана, какой только мог встретиться на моем пути.

— Ты влюбилась с первого взгляда, — поняла я.

— Да, — сказала бабушка Урсула, — все так и было. И все это было как будто вчера.

— И ты ни о чем не жалеешь?

— Конечно нет, — сказала бабушка Урсула. — И, если бы все повторилось, я бы пошла по этому пути только с ним.

— По какому пути?

— По земному пути любви.

— А-а, — сказала я.

— Он был красивый, голубоглазый, — вспоминала бабушка Урсула, — с отросшими волосами и добрыми глазами. И вдруг он задал мне этот вопрос.

— Любишь ли ты театр?

— Люблю ли я театр. — Бабушка Урсула улыбнулась. — И мое сердце раскрылось перед ним навеки.

— И что ты ответила?

— Конечно, люблю!

— И вы пошли в театр?

— Да, — кивнула она, — в тот же вечер мы пошли в театр к его лучшему другу.

— В театр Лимбарди?

— Да. В театр Лимбарди.

— А почему ты раньше там не была?

— Даже не знаю, — сказала бабушка Урсула, — все время собиралась, да все как-то руки не доходили.

— Может быть, еще не приходило время? — предположила я.

Бабушка Урсула с улыбкой посмотрела на меня поверх очков.

— Все может быть, дитя мое.

— А дальше?

— А дальше — Аарон Лимбарди увидел меня со сцены. Мы с Альберто сидели в первом ряду — И бабушка Урсула надолго замолчала.

— Его опять сразило молнией?

— Как он потом написал мне, его сразило тысячами молний. Он не мог дальше играть. Он не мог разговаривать. Это был первый и последний его провал.

— Спектакль остановился?

— Нет, спектакль шел дальше, и шел так гладко, что никто ничего не заметил.

— Но хоть кто-то что-то заметил?

— Да. Я заметила.

— Что ты заметила?

— Его взгляд, полный отчаяния, боли, грусти и тоски. И я все поняла.

— Что ты поняла?

— Что его жизнь отныне и навсегда была полностью разбита.

— А дедушка Альберто?

— Дедушка Альберто ничего не заметил.

— Почему?

— Как тебе сказать… — Бабушка Урсула задумалась. — Люди не очень внимательны к проблемам других людей. По большей части они видят только свои собственные проблемы и радости. А влюбленные люди вообще лишаются зрения и слуха в том, что касается проблем окружающих.

— Марк Тоснан сказал, что все в городе знают эту историю, — сказала я, — и что только я не знаю о ней.

— Да, — сказала бабушка Урсула, — все окружающие нас люди в принципе очень наблюдательны. Но все только что-то предполагали. Некоторые, может, тоже заметили его взгляды со сцены на меня. Но разве кто-нибудь мог подойти и сказать об этом напрямую дедушке Альберто? Он бы никому не поверил. Наверняка он думал, что Аарон просто с интересом рассматривал девушку своего друга. Альберто был счастлив, и ничто не могло омрачить его счастье.

— А когда вы с Аароном Лимбарди договорились переписываться?

— Он узнал мой адрес и написал прощальное письмо. Он пожелал мне счастья и сообщил, что в этом городе ему больше делать нечего. И я поняла, что ему очень-очень плохо. И предложила ему хотя бы эту дружбу в переписке.

— И он согласился?

— Это все, что у него могло быть от меня.

— Но ты никогда бы не пошла вслед за ним?

— Нет, — сказала бабушка Урсула, — мой человек был только дедушка Альберто.

— А если хотя бы только предположить, что вы с дедушкой Альберто никогда бы не встретились?

— Я бы ждала его всю жизнь, дитя мое, — сказала бабушка Урсула. — И даже не провоцируй меня подобными вопросами, — улыбнулась она, — у каждого человека может быть только одна вторая половина.

Я сидела раскрыв рот. Вон, оказывается, как бывает в жизни.

Бабушка Урсула встала с кресла и пошла заварить новый чай. Я сидела среди подушек на диване, и мне было невероятно уютно и комфортно.

Все мои тревоги последнего времени ушли куда-то далеко-далеко. И как это я раньше не догадалась выплакать все свои проблемы бабушке Урсуле? Оказывается, люди с опытом вполне могут помочь, утешить или хотя бы просто обогреть своим теплом.

Бабушка Урсула принесла нам чай, села в кресло и продолжила.

— Мне очень нелегко об этом говорить, — сказала она, — Аарон Лимбарди был великим актером и режиссером. Но из-за этой истории мир потерял его как человека искусства. Он не мог больше играть. Он решил, что ему больше не для чего заниматься творчеством.

— И чем он стал заниматься?

— Сам он перестал играть, но его пьесы ставились на многих театральных сценах.

— Правда? — Я очень удивилась. — А почему его имя больше не звучало?

— Он писал под разными псевдонимами.

— И ты знаешь все его пьесы?

— Да, — сказала она, — я знаю все его пьесы. Он присылал мне их.

— Какие они?

— О, это самые замечательные, удивительные и захватывающие истории, которые мне когда-либо довелось читать.

— Ты ознакомишь меня с ними?

— Конечно, дитя мое, — сказала бабушка Урсула. — Он писал не просто хорошо. Он писал неприлично хорошо. Он такое вытворял с простыми словами, выстраивал их в волшебные, непредвиденные, неожиданные хороводы. Я ни разу не смогла дочитать его до конца с первого раза. Я вынуждена была бросать пьесу, так как у меня заходилось сердце от какого-то его словесного экзерсиса, художественного беспутства, от очередного найденного им необработанного алмаза.

— Но почему он писал их под псевдонимом? — не понимала я.

— Если бы он открыл свое имя, у людей возникло бы к нему много вопросов. Почему он бросил играть на сцене и так далее. А он хотел изменить свою жизнь. Он и детей-то решил завести только через несколько лет после того, как уехал из этого города. Луи у них самый младший. Они все его опекают. A.M. старше Луи, а Рассел старше А.М.

— А где сейчас Аарон Лимбарди? — спросила я, потому что у меня как-то странно зашлось сердце от того, что я сейчас услышу что-либо о четвертом сыне.

У меня даже во рту все пересохло, так я разволновалась.

— Аарон Лимбарди умер десять лет назад, — сказала бабушка Урсула.

— Что?

— Да, — сказала бабушка Урсула, — и я рассказала твоему дедушке о том, что все эти годы переписывалась с ним и была в курсе его жизни.

— И дедушка решил обо всем этом подумать в одиночестве?

— Что-то в этом роде.

Я видела, что ей тяжело об этом вспоминать.

— Расскажи еще про пьесы, — сказала я. Она улыбнулась.

— Через некоторое время после того, как не стало Аарона, мне прислали еще одну пьесу. Когда я стала ее читать, я поняла, что дело Аарона, его корни и его история продолжаются. Эту пьесу написал A.M.

— Это его псевдоним?

— Да. Он решил так же, как и его, отец писать под псевдонимом. На самом деле его зовут Алекс.

— Алекс? — Я попробовала это имя на вкус.

Надо же, а у A.M., оказывается, неплохое имя.

— Это была очень сильная и трудная пьеса.

— В каком смысле трудная?

— Я не знаю, как объяснить, но тут подходит только это слово. Это была история любви. Вымученная, выстраданная, и было удивительно, как он написал о таких чувствах тоже в столь юном возрасте, в каком начинал творить его отец. Они не стали ставить ее сами, они отдали ее в один из театров, и она имела успех. Потом мне прислали еще три пьесы. Одну тоже написал A.M., но две другие написал какой-то другой человек. И хотя она тоже была под псевдонимом А.М., я почувствовала, что ее написал кто-то другой.

— Как ты это почувствовала?

— Сердце подсказало, — ответила бабушка Урсула.

— А подробнее?

Она задумалась.

— Там был немного другой стиль.

— И все?

— Что значит «и все»? Немного другой стиль — в искусстве это вообще все! Знаешь, меня давно тянет послать в черту всех тех современных авторов, которые не могут не то что выстроить сильную пьесу, но и даже более-менее связно выразить свои мысли. Они не знают элементарных законов написания хороших пьес. Они думают, что достаточно просто изложить события, которые пришли им на ум, и даже не подозревают, что в написании хорошей пьесы, как в любой прозе, прежде всего важен стиль. Так вот, о чем я?

— О стиле, — кротко напомнила я.

— Так вот, автор третьей и четвертой пьес творил со своим стилем невообразимые вещи. Он играл им как музыкант, шаман, волшебник. Когда ты читаешь его диалоги, ты забываешь, где находишься. Ты чувствуешь брызги водопада, дыхание звезд, запах океана и дуновение тишины. Вот что с тобой происходит, когда ты слово за словом погружаешься в его стиль. Ну надо же! Она спрашивают меня, что такое стиль! Это связь времен, код человечества, эволюция людского творения.

Ну надо ли говорить, что я смотрела на свою бабушку раскрыв рот! Она, оказывается, хорошо разбиралась во многих делах, связанных с театром. Я и не знала, что она им тоже так увлечена!

Но что еще хуже — она точно описала то состояние, в которое я впадала, когда попадала под влияние этого человека, под его завораживающий голос, когда я слышала слова, которые он так точно находил, чтобы сказать мне от том, что я сама же чувствовала и больше всего на свете желала.

— Его зовут Дермот, — сказала бабушка Урсула.

— Что?

— Четвертого парня зовут Дермот.

Я хотела спросить — и все? Но по счастью вообще лишилась голоса.

Помните? Бывает слово как щелчок, как дверь в другой мир. Услышишь его — и ты уже в другом мире.

Это имя я даже на вкус попробовать боялась. Я боялась до него дотронуться. Мне хотелось просто закрыть глаза и раствориться в нем. Это было все равно что прикоснуться к сказке и пустить ее в свою жизнь.

Бабушка Урсула наблюдала за мной поверх очков.

— И ты думаешь, что это он? — только и могла произнести я.

— Что он, дитя мое? — спросила бабушка Урсула.

— Это он написал третью и четвертую пьесы?

— Думаю, да, — сказала бабушка Урсула. — Уверена, что это он.

— Почему уверена?

— Потому что потом мы с ним стали переписываться.

— Да? — потрясенно сказала я.

— Да, — обыденным тоном сказала бабушка Урсула.

Мол, ничего в этом такого необычного. Ну надо же, она и с ним переписывалась. Я с интересом разглядывала свою бабушку Урсулу.

— И он сказал тебе, что это он написал?

— Нет, он не сказал мне этого, я поняла это по его письмам.

— А почему эти последние две пьесы тоже были под псевдонимом A.M.? — спросила я.

— Думаю, что они все пожалели его, — сказала бабушка Урсула.

— Кого?

— A.M.

— Это как?

— Думаю, он выдохся и больше не пишет, — сказала она, — а они дают ему второй шанс. Ну чтобы все думали, что это тот же самый автор. И чтобы A.M. знал, что он вот-вот скоро начнет писать.

— А разве автор может высказать все свои мысли и больше не писать?

— Это не значит, что человек может высказать все свои мысли. Просто он не может оформить их так, как нужно, как он хочет и чувствует.

— Так бывает? — удивилась я.

— Конечно, — кивнула бабушка Урсула. — Есть много авторов одного романа. И это прекрасные романы. Просто люди высказали какой-то запас информации, которая пришла к ним, освободились от неких чувств и эмоций, и их организм решил передохнуть.

— И вся эта компания оберегает своего А.М.?

— О да, компания — это точное слово, — улыбнулась бабушка Урсула, — но они все очень хорошие ребята. Они и художники, и актеры, и драматурги. У кого-то лучше получается одно, у кого-то другое.

— Рассел — художник, — сказала я.

— Да, — сказала бабушка Урсула, — он может нарисовать все и постоянно этим занимается. Луи пытается писать пьесы.

— Получается?

— Немного.

Мы посмеялись.

— A.M. сейчас играет на сцене и ждет, когда к нему опять вернется его муза, — продолжила бабушка Урсула, — а Дермот — самый старший. Это с ним ты целовалась на кровати?

Вот так, без всякого перехода. Я раскрыла рот.

Я-то думала, что она и не заметила моих прошлых горячечных откровений, а она, оказывается, давно все понимала. Все мои слезы и метания, счастье и помутнение рассудка уже давно лежали в ее уютных и мудрых ладонях.

Я немного похватала ртом воздух, а потом стала оправдываться.

— Нет, — сказала я, — не на кровати, а в кресле. На кровати — в следующий раз.

— В следующий раз — на кровати?

— Нет, на кровати мы просто лежали.

— Просто лежали? — Бабушка Урсула смотрела на меня поверх очков.

— Мы просто разговаривали, — сказала я, — он просил меня почувствовать шепот соседних галактик.

— И как? — сказала бабушка Урсула. — Я надеюсь, дитя мое, ты почувствовала этот шепот? Не подводи свою бабушку.

— Конечно, почувствовала, — сказала я, как будто это была самая обыденная вещь.

— Ну теперь твоя бабушка спокойна, — сказала бабушка Урсула.

Мы немного посмеялись.

— А почему ты сказала нам с мамой, что их трое? — спросила я.

— Не хотела вас огорчать таким большим количеством жильцов в нашей квартире.

— О да, мы бы этого не перенесли, — улыбнулась я.

— Я тоже так подумала, — сказала бабушка Урсула, — я знала, что что-то начнется. Что-то непременно произойдет. Но даже не могла предположить, что именно. Значит, они приехали в город, чтобы изменить твою жизнь?

Я улыбнулась.

— С их присутствием в моей жизни у меня уже сбылось две мечты, — сказала я.

— Какие же?

— Я поняла, в чем мое призвание, и сыграла главную роль в спектакле.

— И как тебе эта роль? — улыбнулась бабушка Урсула.

— Это было так захватывающе и необычно! Если бы я знала, на что иду, я бы ни за что туда не пришла.

— Значит, они все сделали правильно? — сказала бабушка Урсула.

— Значит, они все сделали правильно, — улыбнулась я.

— А что у вас с ним происходит? — сказала бабушка Урсула.

— С кем? — глупо спросила я.

— С тем, чье имя ты так и не решилась до сих пор произнести.

Я растерялась. Как я могла рассказать ей эту историю? Разве ее можно было поместить в слова? Как описать сладкий дождь, запотевшее стекло, пение птиц и боль во взгляде?

— Все случилось так неожиданно, — сказала я.

— Все так и бывает, — понимающе кивнула бабушка Урсула.

— Да, я знаю, — сказала я.

— Тебе очень нравится этот человек? — спросила она.

— Я не знаю, — сказала я.

— Как это ты не знаешь? — не поняла бабушка Урсула.

— Меня просто немного бьет током, когда он рядом, — сказала я. А потом подумала и добавила: — И даже когда его нет рядом. Но я еще даже толком-то и лица его не видела.

— Как это ты еще толком его лица не видела?

— Он все время играет какую-то роль. Он все время что-то придумывает.

— Он что, в маске с тобой встречается?

— О, у него столько подручных материалов, — сказала я, — ты мне не поверишь.

— Почему же, душа моя, я поверю тебе, — сказала бабушка Урсула. — Но, может, еще просто не пришло время, чтобы он открыл тебе свое лицо?

20

Надо ли говорить, что следующие дни я летала как на крыльях? В моей жизни был человек. Еле ощутимый, почти неуловимый, немножечко волшебный, в чем-то нереальный и точно — не такой, как все.

Я чувствовала его во всем. В легком утреннем тумане, свете незнакомой звезды, сладких каплях дождя. Я чувствовала его в листве деревьев, в пении птиц, в солнечных лучах, в томном свете луны по ночам, в легком утреннем ветерке и в тонком запахе незнакомого одеколона.

Я чувствовала его, когда засыпала и просыпалась, когда ехала на своей машине на работу в редакцию, когда Джессика рассказывала мне в баре полную ерунду, когда миссис Ланг говорила мне, чтобы я наконец проснулась, и даже когда Марк Тоснан виновато звонил и спрашивал, на месте ли наша квартира.

Легкое счастье, оттого что этот человек просто есть на этой земле, наполняло меня тонким и неведомым чувством. Отныне я видела мир в другом свете. Весь мир теперь был — в легких красках радуги, в терпком запахе медового нектара, в маленьких капельках ночного тумана, в горячих солнечных лучах.

Нет, все эти радости жизни я и так ощущала всегда, и необработанные алмазы счастья земного существования и раньше постоянно встречались на моем пути. Но просто сейчас все это было окутано неким ореолом присутствия одного человека. Его присутствия где-то совсем близко-близко — только руку протяни.

Мама удивлялась мне по вечерам, когда я, напевая веселые песенки, продолжала питаться всухомятку. Джессика сосредоточенно наблюдала за моим настроением в обеденный перерыв в баре, когда я соглашалась со всеми ее несуразными заявлениями. А на работе народ отметил, что я уже не вздыхаю от большого количества ошибок в приходящих сообщениях.

На семейном ужине тетя Аманда и дядя Джон сказали мне, что я совсем выросла, и даже папа удивленно оторвался от газеты и тоже попытался оценить это обстоятельство. Словом, что-то во мне изменилось, и каждый из моего окружения это ясно видел.

Бабушка Урсула во время нашего последнего разговора сказала, что она за меня спокойна.

— Почему ты за меня спокойна? — удивилась я.

Я тут себе уже довольно давно места не нахожу, а она, видите ли, спокойна.

— Он такой человек, который просто не способен придумать что-то плохое, — сказала бабушка Урсула. — Он тонко чувствующий и ранимый, талантливый и наблюдательный, серьезный и озорной. В нем есть все прекрасные черты, которые были в его отце. Так что я за тебя спокойна, душа моя.

О да, я тоже давно заметила все эти черты. Так режиссировать наши встречи, чтобы я при этом шла за ним как по ниточке, куда бы он меня ни повел, и ни разу не упала и не сбилась с пути.

Это мог сделать только тонкий, наблюдательный и глубокий человек. Человек, который знал, что он хочет, и который угадывал желания, надежды и мечты другого человека.

Словом, все в моей жизни в общем-то было хорошо. Но тем не менее временами мне хотелось плакать.

Оттого что я не знала, что будет дальше, и не могла даже предположить, что еще произойдет. Я не могла угадать, куда я пойду в следующий раз, что я там встречу и что произойдет за новым поворотом.

Как-то неожиданно в связи с произошедшими в моей жизни в последнее время событиями я лишилась некоего внутреннего стержня. Отныне мне непременно хотелось на кого-то опереться. И спросить совета, как жить дальше и как найти единственно верную дорогу.

Но никто мне ничего не отвечал. Прошло уже несколько дней после нашей последней таинственной встречи, а он не подавал никаких знаков. Никаких намеков. Головокружительных, утонченных и понятных только мне одной.

Неких сигналов, что он тоже не может без меня. Что ему непременно нужно увидеть, почувствовать, в очередной раз свести меня с ума, а потом сделать вид, что все это случайно, ненароком.

И только я одна пойму, что все это было очень точно продумано, выверено, прочувствовано и наметано белыми нитками некоего таинственного чувства. Чувства, что я тоже нужна. Невыносимо, безотлагательно необходима.

Но жизнь моя текла своим чередом, день перетекал в другой день, заканчивалась рабочая неделя. А в моей жизни ничего неординарного не происходило.

Я не могла сама пойти в театр. Как я могла на это решиться? У меня не было никакого повода отправиться туда и сделать вид, что я пришла не по своей воле и сама я прекрасно могу без этого жить.

И я жила дальше без этого.

Весь уик-энд мои двоюродные братья Чарльз и Джеймс вили из меня веревки, заставляли делать луки и стрелы из веток деревьев, а потом спасаться от невидимых врагов в густой траве на заднем дворе дома бабушки Урсулы. Тетя Аманда учила меня нотной грамоте, а дядя Джон — резаться в покер.

Словом, я неплохо проводила время с самыми близкими мне людьми. Мне было весело, комфортно, я купалась в их любви и сама посылала им свою любовь.

Но временами мне хотелось отойти в сторонку и дотронуться пальцем до запотевшего стекла. И написать там одно имя, которое я все еще боялась произнести.

А в понедельник в нашу редакцию пришло новое сообщение.

«Если в первый день запланированного звездопада текущей недели ты пойдешь по дороге, по которой ты уже ходила три раза и еще один раз, ты сможешь встретить новую загадку. Ты должна это сделать, когда день будет уходить на покой, луна еще не будет такой яркой, какой она бывает по ночам, солнце уже скроется за дальними домами. Попробуй найти то, что ты ищешь, и ответить на простой вопрос, Я буду ждать этого ответа».

Сотрудники редакции были в шоке.

— Ну и кто мне объяснит, что тут происходит? — вопрошала всех миссис Ланг.

Две ее секретарши ничего не могли ей объяснить, я тоже пожимала плечами. Зато Майк, Джон и Джоуи встали грудью защищать это сообщение.

— Мы разобьем два сердца, если не выпустим это сообщение в свет, — говорили они.

— Подумаешь, — обиженно поправляла свою прическу миссис Ланг, — мое сердце с молодости разбито, и ничего.

Тем не менее сообщение было поставлено на полосу. Разве ж мы ничего не понимаем? Пусть молодые люди встречаются и разгадывают свои загадки, если поймут, как это сделать. И пусть их сердца не будут с молодости разбиты.

А всю редакцию газеты скрутил вопрос — а что такое запланированный звездопад? Больше всех расстраивалась миссис Ланг.

— Разве бывают запланированные звездопады? — вопрошала она.

— Очевидно, существует какой-то график, — отвечал наборщик текстов Майк.

— Какой график? — не понимала первая секретарша миссис Ланг.

— Обыкновенный график звездопадов, — пояснял верстальщик Джон.

— Разве так бывает? — удивлялась вторая секретарша.

— Все в природе запланировано, — настаивал Джоуи.

— Как это все в природе запланировано? — опять не понимала первая секретарша.

Словом, работа в редакции газеты весь день шла наперекосяк.

— Больше ни одного сообщения без обратной связи, ни одного, слышите? — строго говорила всем нам миссис Ланг.

Легкие светящиеся искорки электричества стали разряжаться во мне ближе к вечеру. Я старалась не обращать на них никакого внимания.

Сейчас закончу работу, а потом мы с Джессикой обсудим великое множество вещей и помечтаем о своей дальнейшей судьбе. А закончим нашу насыщенную беседу построением планов не только на ближайшие дни, но и на неопределенное будущее.

Очнулась я напротив театра. Слава богу, в своей машине. Так что еще было не поздно повернуть обратно.

Сейчас так и сделаю, сказала я себе, выходя из машины, захлопывая дверцу и направляя свои стопы к большим массивным дверям.

С удивлением и интересом наблюдали за мной — и день, медленно уходящий на покой, и еще не такая яркая луна, какой она бывает по ночам, и солнце, уже скрывающееся за дальними домами.

Сейчас, вот-вот сейчас я уже поверну обратно и поеду домой, в теплую ванну и к телевизору, говорила я сама себе, наваливаясь на массивные двери. Двери поддались тут же. Я как всегда еле удержалась на ногах.

Выйти обратно — дело нескольких секунд, сейчас я так и сделаю, обещало мне мое сознание, когда я осторожно шла по мозаичному полу.

Театр с улыбкой наблюдал за мной. Как я, частица мироздания, не понимаю, что творю.

Идти через служебный вход не решилась, пошла наверняка — через зрительный зал. Чтобы хоть в очередном спектакле не участвовать, у меня от прошлого раза впечатления еще не ослабли, куда мне новые.

В театре как всегда было сумрачно и тихо. Лишь осторожное эхо моих шагов тревожило эту тишину. В зрительном зале было пусто. Уютные кресла плотными рядами приветствовали меня.

Шла мимо кресел и любовалась прекрасным замком вдали. Я опять была в сказке. Только из-за этого стоило сюда прийти. Где-то там за стенами здания была другая жизнь, бытовые проблемы и земные страсти.

Тут было все по-другому. Тут можно было написать свою жизнь и свои мечты и поверить, что они исполнятся. И они действительно исполнятся.

Я осторожно ступила на ступеньки, ведущие на сцену. Сердце мягко билось у меня в груди, и я уже вся была сплошное электричество.

Я поднялась на сцену. И увидела перед собой платье. Белоснежно-серебристое платье висело на старинной вешалке.

Я остановилась как вкопанная. Где-то я уже видела это платье, но пока не могла вспомнить где. Тем не менее я поняла, что мне надо сделать.

И я сделала это. Я сняла джемпер и юбку и надела на себя это платье. Если бы все это видела Джессика, или мама, или даже бабушка Урсула, они бы безмерно удивились моему поступку.

А я бы никак не смогла объяснить им, почему я это сделала. Потому что какое-то незримое и еле ощутимое чувство где-то внутри меня нашептало мне, что это платье ждало здесь меня, только меня и никого другого.

Итак, я надела это прекрасное платье и стала оглядываться в поисках какого-нибудь зеркала. Чтобы убедиться в том, как платье мне идет.

Но через мгновение я уже забыла обо всех своих проблемах, потому что услышала чьи-то тихие шаги. Я замерла и прислушалась. Звуки шли со стороны замка.

Я повернулась к воротам замка и стала ждать.

В детстве человек принимает мир таким, какой он есть. Все кажется ему прекрасным и удивительным. Яркое солнце, зеленая трава, ослепительные облака, лужи после дождя, безмерные ковры снега, все, что бы ни происходило, впечатляет, радует и несет с собой праздник.

Когда человек взрослеет, его опутывают дела и проблемы, планы и условности. Ему надо намечать и планировать, учитывать и анализировать, советоваться и принимать решения.

И когда он спешит на работу, или на деловую встречу, или в магазин, ему просто некогда остановиться и обратить внимание. Обратить внимание на то, что мир вокруг все так же прекрасен, как и всегда.

И что солнце сияет не потому, что сегодня можно не класть в сумку зонтик и дождевик или не поднимать верх у машины. А потому, что так было с Сотворения мира и будет тогда, когда растворятся во времени все наши проблемы.

Или дождь идет не потому что сегодня и так весь день дела наперекосяк и вот теперь к тому же еще и дождь. Нет. Дождь идет, потому что еще с начала времен и до рождения всех цивилизаций он омывал нашу планету и он просто уже в силу столь древней привычки не может прекратить это делать.

И дело не в том, что с возрастом человек забывает обратить внимание на красоты мира вокруг, нет. Человек их видит и понимает. Дело в том, что с возрастом теряется ощущение счастья от всех этим самых элементарных вещей, которые будут окружать нас всегда. Ну если эти вещи можно назвать элементарными.

Я к чему все это говорю. К тому, что в театре все дела и проблемы, планы и правила уходят на второй план. В театре ты остаешься наедине с самим собой и понимаешь, как нелепы все условности, которые придумали себе люди.

И только в театре ты открываешь дверь к самому себе и делаешь то, что истинно хочешь делать. Только здесь ты можешь выпить из пузырька, на котором написано «Выпей меня», и съесть пирожок, на котором написано «Съешь меня». И надеть платье, которое будет висеть на старинной вешалке на твоем пути.

А потом — услышать чьи-то шаги — и понять, что эти шаги предназначены только для тебя и ни для кого больше. Так что ты спокойно можешь ждать дальнейших событий и не волноваться, что ты надел чужое платье.

Нет, здесь все — только для тебя.

21

И они вошли в ворота замка. Один, один, один и еще один, совсем про запас.

Первым вошел Луи. Он улыбнулся и слегка помахал мне рукой.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — улыбнулась я и тоже слегка помахала ему рукой.

Он был такой же, как и при нашей первой встрече. Сдержанный, малоэмоциональный и серьезный. Но я видела, что он рад меня видеть. Видимо, он тоже был в курсе всей этой истории, в которую меня вовлек весь их дружный коллектив.

На нем был надет костюм, сшитый по одному из моих эскизов. В этом костюме были вздохи деревьев, шум ветра и лунные блики. И ему очень шел этот костюм.

Вторым вошел А.М., как-то было привычнее называть его этим псевдонимом, и я тоже это понимала. Это придавало некую изюминку его непутевому образу.

Он споткнулся о невидимое препятствие и еле устоял на ногах. Он тоже был такой же, каким я его запомнила при нашем необычном знакомстве в квартире дедушки Альберто. Взбалмошный, немного непутевый, рассеянно взирающий на окружающий мир.

Без странного грима это был довольно симпатичный, белокурый и голубоглазый молодой человек. Одет A.M. был в костюм с рассветами, передвижениями гор и журчанием рек.

— Добрый день, — сказал мне А.М., хотя за стенами театра уже давно был поздний вечер.

Совсем его в духе — не знать счета времени и жить в своем собственном мире.

Мне хотелось спросить, восстановил ли он дедушкину библиотеку, но я оставила это на потом, ведь это действительно было не так уж важно. Главнее, чтобы он не чувствовал себя таким виноватым и не осознавал, что он частенько делает что-то не то.

Потом вошел Рассел. О, он был такой же красавец. Мудрый и уверенный взгляд — этот человек знал, что он хочет от жизни, и с детства нашел свое предназначение. Он был талантлив и уверенно стоял на земле обеими ногами.

На нем был костюм, в который я вплела тяжесть вечерних облаков, закаты и океанские приливы. И ему тоже очень шел этот костюм.

— Рад тебя видеть, — сказал он мне.

— Привет-привет, — улыбнулась я ему.

— А тебе очень идет, — сказал он, слегка кивнув на мое платье.

И тут я вспомнила, где уже видела это платье. Это платье я нарисовала Расселу несколькими штрихами, когда мы с ним делали простые зарисовки, выясняя, на что я способна. В этом платье я собиралась ждать своего принца у окна.

Так вот, оказывается, где я его видела. Он все запомнил, а может, и мой рисунок сохранил, и они успели все это сшить, это было невероятно.

Я еще попыталась немного поразмышлять по поводу всех этих намеренных и сказочных совпадений, но что-то прервало мое дыхание. А через несколько мгновений у меня и вовсе остановилось сердце.

Потому что легкие шаги за воротами замка и почти невесомая тень в проеме ворот заставили меня забыть обо всем. И кто я такая, и как я сюда попала, и что я здесь делаю, и какое на мне платье.

По счастью он не стал меня долго томить. В приглушенно-призрачном свете у ворот замка появился мой принц.

Он был одет в мой самый любимый костюм. В этот костюм я вплела дорожки солнечного света и шепот соседних галактик. И этот шепот был слышен и понятен только тем людям, кто всегда ждал чуда, следовал своей мечте и верил в сказку.

На нем не было ни шляпы, ни темных очков, ни бороды, ни серебристой полумаски. Я не верила своим глазам.

Это был самый симпатичный принц всех времен и народов. Он был именно такой, как надо.

Темные, слегка отросшие волнистые волосы, светлые глаза светились озорными солнечными лучиками, незабываемые складочки у губ. Он был высокий и прекрасный.

— Привет, — сказал он мне своим тихим, низким и обволакивающим голосом.

Но я не смогла ему ответить, потому что как всегда лишилась дара речи.

Он понял это и улыбнулся. А потом подошел ко мне, взял мои руки в свои и сказал:

— Ну хорошо, ничего не говори.

И я согласно кивнула. Я смотрела на него во все глаза. Как будто сто лет людей не видела. Он мне безумно нравился.

Пока я приходила в себя, он протянул мне на ладони маленькую серебристую корону, которую я обронила в прошлый раз. Я улыбнулась. Он помог мне надеть ее на голову, приколол к волосам.

У меня тоже был для него сюрприз. Я протянула ему его серебряную полумаску, которую он оставил в последний раз на кровати. Он тоже улыбнулся, взял ее и выбросил.

Краем глаза я видела, что маску надел Луи, он успел схватить ее раньше А.М., а Рассел, сложив руки на груди, очень веселился, глядя на них.

Но я смотрела только на своего принца.

Он был немного другой. В нем было больше серьезности, меньше озорства. Но это было потому, что он должен был понять, что я отвечу на его загадки и вопросы, и я видела, как важен был для него мой ответ.

Вся остальная компания взирала на нас с нескрываемым восторгом и почтением. Хоть бы делом каким-нибудь занялись, что ли. Но нет, какие тут дела, они все здесь для того и собрались, чтобы пронаблюдать за всей этой историей с восторгом и интересом.

И это все было устроено только для меня. Я была тут принцесса, и мне не полагалось молчать, от счастья набрав в рот воды.

А потому я постаралась взять себя в руки и осипшим голосом произнесла:

— Я — очень.

— Что очень? — спросил мой принц.

Вся компания на заднем плане оживилась.

— Очень люблю театр, — сказала я.

Компания на заднем плане принялась пожимать друг другу руки.

— Значит, ты почувствовала меня? — сказал он.

Я кивнула.

— И согласна идти за мной?

— Хоть на край вселенной, — улыбнулась я.

Он обнял меня, и компания зааплодировала.

— Когда ты поняла, что это я и что я ищу именно тебя? — чуть позже спросил он меня.

— Это было самое потрясающее СМС-сообщение с момента сотворения нашей редакции, — улыбнулась я. — Это сообщение просто обязано было искать только меня.

Он тоже улыбнулся.

— А когда ты понял, что это я ответила тебе? — спросила я.

— Все просто, — сказал он. — Я не мог не почувствовать ответ девушки моей мечты.

Вся компания счастливо улыбалась на заднем плане. Все они были разные. Но все они были очень интересные. Я любила их всех.

Помните — поцелуи бывают отеческие, братские, товарищеские и любовные? Луи был достоин отеческой любви. Его нужно было опекать и подсказывать.

A.M., то есть Алекс, нуждался в товарищеских чувствах. Его надо было поддерживать и говорить ему, какой он герой и молодец.

Рассел был хорошим другом. Он был достаточно уверен в себе, и с ним было интересно.

А Дермот… Ох, это был просто нереальный человек. Из моих снов. Тайных и волшебных. Невероятных и сказочных. Тревожных и нереальных.

И этот человек стоял рядом со мной. Держал меня за руки. И его глаза лучились счастьем.

— У меня к тебе еще один вопрос, — сказала я ему.

— Я слушаю, — сказал он.

— А что такое день запланированного звездопада?

Он улыбнулся.

— Это такой день, — совершенно серьезно стал объяснять он, — когда если тебе что-то очень захочется сделать, то ты должна непременно это сделать. Вот, например, если тебе незапланированно захотелось приехать сегодня в театр, то ты просто непременно должна было сюда приехать.

— А-а, — сказала я, — теперь понятно.

А потом он сказал:

— Ну привет, Кэдди.

— Привет, Дермот, — осторожно сказала я.

Мы стояли у ворот самого прекрасного в мире замка, возле которого каждая уважающая себя принцесса была бы не прочь встретить прекрасного принца. Просто сегодня был только наш день — для такой встречи.

22

— Это любовь.

— Почему ты так думаешь?

— Посмотри, как она на него смотрит.

— Луи, ты никогда не отличался тактичностью.

— Ну хорошо. Посмотрите, как он на нее смотрит.

— И ему нужны все ее жемчужные слезы?

— Да, и все ее тревожные сны.

— Да, это любовь.

— Не таращьтесь вы на них так.

— Да, Луи, и с тобой когда-нибудь такое будет.

— И с А.М. когда-нибудь такое будет?

— А как же, и с А.М. когда-нибудь такое будет.

— И с Расселом будет?

— И с Расселом будет.

— Хорошо, что с Дермотом это уже случилось.

— Да, хорошо.

— И мы все рады за него.

— Да, мы в восхищении.

Content

Элен Алекс
Счастье где-то рядом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22