Виктория Холт

Дочь обмана

Лондон

Дезире

Я часто думаю, что моя жизнь могла сложиться совсем иначе, если бы в нее так драматично не вторглась Лайза Финнелл. И вообще о том, что, если бы люди не оказывались порой в определенном месте в одно и то же время, они бы даже не подозревали о существовании друг друга и их жизнь протекала бы совершенно по-иному.

Я не поверю, что во всем Лондоне, да, пожалуй, и во всей Англии, найдется другой такой дом, как наш. Знаю только, что я счастлива, что была его частью, и все потому, что в нем доминировала такая беззаботная, невероятно деятельная, неподражаемая и всеми обожаемая Дезире.

В те времена придавалось огромное значение социальному статусу, и протокол в людской соблюдался столь же неукоснительно, как и в высших кругах. Но Дезире была исключением. С Кэрри, молоденькой служанкой, она обходилась точно так же, как с миссис Кримп, домоправительницей. Не всегда при одобрении со стороны миссис Кримп. Но Дезире игнорировала это.

— Привет, Кэрри, как твои дела сегодня, милочка? — спрашивала она, встретив девушку где-нибудь в доме.

У Дезире все были «милочки» и «дорогуши». Кэрри расплывалась от удовольствия.

— Со мной все в порядке, мисс Дэйзи Рэй, — говорила она, — а вы как?

— Держусь, держусь, — отвечала Дезире с улыбкой. Если она и подозревала о неодобрительных взглядах миссис Кримп, то не подавала виду.

В доме все любили Дезире. Исключение составили две гувернантки, которые появились, когда мне было пять лет, чтобы заняться моим первоначальным образованием. Одна уволилась через несколько месяцев, потому что в дом вечно кто-то приходил или уходил из него в поздние часы, а она нуждалась в отдыхе. Вторая ушла учить дочку графа, это более соответствовало тому, на что она претендовала.

Но большинство людей, раз уж они признали, что этот дом не похож ни на какой другой, попали под обаяние Дезире — Марта Ги со своего рода безраздельной нежностью; миссис Кримп с причмокиванием губами и невнятным бормотанием, вроде «вот чего еще я должна ожидать»; Дженни, горничная, с крайней пылкостью, потому что в мечтах надеялась стать второй Дезире, Кэрри с неподдельным восторгом, потому что никто до сих пор не давал ей осознать собственную значимость; Томас, кучер, потому что верил, что такая знаменитая особа, как Дезире, может позволить себе поступать несколько необычно, если это ей нравится.

Что же касается меня, то Дезире была центром всей моей жизни.

Я помню один случай, мне было тогда около четырех лет. Как-то ночью я проснулась, разбуженная взрывами смеха, доносившимися откуда-то снизу. Я села и прислушалась. Дверь в комнату няни оставалась открытой. Я подкралась к ней и, увидев, что няня крепко спит, надела свой халатик и спустилась по лестнице. Смех доносился из гостиной. Я подошла к двери и нажала на ручку.

Дезире в длинном бледно-лиловом шелковом платье сидела на софе, ее золотые волосы были собраны над лбом и перехвачены черной бархатной лентой с блестящими каменьями. Каждый раз, когда я видела Дезире, меня поражала ее красота. Она походила на героиню одной из тех прекрасных сказок, которые я так любила, но чаще всего я думала о ней как о Циндерелле[1], когда та отправилась на бал и нашла своего принца — только Дезире нашла нескольких.

Двое мужчин сидели рядом с Дезире, третий стоял, наклонившись к ней, и смеялся. Их черные смокинги составляли прелестный контраст с шелком ее платья цвета лаванды. Когда я вошла, все смолкли и уставились на меня. Настоящая живая картина.

— Это что, вечеринка? — спросила я, намекая, что хотела бы поучаствовать.

Дезире раскинула руки, и я бросилась в ее душистые объятия.

Потом она представила меня компании. Она сказала:

— Это мое сокровище — Ноэль, потому что она родилась в день Рождества. Это лучший рождественский подарок, который я когда-либо получала.

Я уже слышала это. Она не раз говорила мне: «Ты родилась в день Рождества, поэтому тебя назвали Ноэль, что означает день рождения в день Рождества». Она добавляла, что это особая честь, потому что я разделяю день рождения с Иисусом.

Что же касается меня, то я в тот момент понимала лишь, что происходит вечеринка и я в ней участвую.

Я помню, как сидела на коленях Дезире, а она с мнимой серьезностью знакомила меня с членами компании:

— Это Чарли Клэверхем, а это мосье Робер Буше… А это Долли.

Это были те трое, которых я заметила рядом с ней, когда вошла в комнату. Я оглядела их — особенно внимательно Долли, потому что мне показалось странным, что мужчину называют женским именем. У него были правильные черты лица, красивые усы, слегка рыжеватые, и от него сильно пахло — как я узнала позже, когда стала разбираться в таких вещах, — смесью дорогих сигар и виски. Я также узнала, что это был Дональд Доллингтон, актер и импресарио, известный в театральных кругах под непочтительным прозвищем Долли.

Все они уделили мне большое внимание, задавали вопросы и изумлялись моим ответам, поэтому я решила, что вечеринка — это прекрасная вещь. Я восхищалась, пока не уснула и даже не услышала, как Дезире отнесла меня обратно в постель. Я помню только, что была очень разочарована, когда, проснувшись на следующее утро, поняла, что вечеринка закончилась.

Наш дом находился на Друри-Лэйн, рукой подать до театра, что было весьма существенно. Когда я была очень маленькой, это здание с лестницами, ведущими в цокольный этаж, а оттуда вверх, до четвертого, казалось мне громадным. Там всегда происходило что-то весьма интригующее, и это можно было видеть из окон детской, на которые Дезире навесила решеточки, чтобы я не выпала.

У театра толпились люди, продававшие с тележек или лотков всякую всячину — горячие пирожки, лаванду, фрукты, цветы, булавки и ленты, сновали экипажи и наемные кэбы. Я любила наблюдать за всем этим.

Когда мне исполнилось шесть лет, появилась учительница, мисс Матильда Грей. Это уже после того, как дом покинули две гувернантки, которые подыскали себе более подходящие места. Она, должно быть, немного смущалась, когда впервые пришла к нам, и намеревалась последовать примеру своих предшественниц, но по другой причине — она хотела стать актрисой. «Но не как твоя мама, — пояснила она, — не просто петь и танцевать в легких комедиях, а настоящей актрисой».

Я оглядела Матильду Грей. Ее сложение вряд ли подходило для танцовщицы. Моя мама была гораздо выше и имела фигуру, про которую говорят «как песочные часы». Мисс Грей была коренастой коротышкой, и все, что она могла сделать, это кое-как напеть мотив. Но леди Макбет и Порция не должны ни петь, ни танцевать. Однако именно амбиции мисс Грей и заставили ее держаться за это место, потому что оно приближало ее к театральному миру, попасть в который иным путем она и не надеялась.

Через некоторое время, я полагаю, она смирилась со своим положением и была даже довольна, что стала частью нашего домашнего сообщества.

Самой важной фигурой в нем была мисс Марта Ги, камеристка моей матери, но ее роль была гораздо большей, она заботилась не только о ней, но и обо всех нас. Это была крупная женщина с проницательными, чуть косящими глазами, каштановыми волосами, собранными в большой узел, всегда одетая в черное. Она любила напоминать нам, что родилась под звон Боу-Беллс[2]. Марта была, без всякого сомнения, настоящей кокни[3], резкой, проницательной, не берущей, как она выражалась, «ничего ни от кого» и всегда дающей «столько же, сколько получила… и еще чуть-чуть больше».

Она познакомилась с мамой, когда та еще пела в хоре, и уж если Марта Ги не могла распознать талант, когда видела его, то она не знала, кто в таком случае может. Она решила взять мою маму под свое крыло и вести туда, куда требовалось, и, похоже, именно так она и поступила.

Марте было около сорока лет. Она знала все о театре, но совсем немного о другой жизни. Марта часто говорила, что принадлежит к театру и знает все фокусы, которые позволили кому-то подняться, и чего следует остерегаться, а за что хвататься обеими руками. Она терзала маму, как и всех нас, но мы чувствовали, что она делает это лишь потому, что желает добра и знает, что нам надо, лучше нас. Она относилась к маме как к несмышленому младенцу, маме это нравилось, и она частенько говаривала: «Что бы я делала без Марты?»

Еще одним человеком, без которого Дезире не могла обойтись, был Долли. Он был частым гостем в нашем доме.

У меня было весьма необычное детство. Ничего нормального. Всегда происходило что-то чрезвычайное, и я никогда не оставалась от этого в стороне. Когда я видела других детей, чинно гуляющих по парку со своими нянями, мне становилось их жалко. Их жизнь так отличалась от моей. Они словно были созданы для того, чтобы на них только смотрели, но чтобы их не было слышно. Я же оказалась членом самой волнующей семьи, какая только существовала. Моя мама была знаменитая Дезире, на которую все смотрели, когда мы с ней гуляли; некоторые подходили, чтобы сказать, как она им понравилась в новой пьесе, и, протягивая программки, просили автограф. Она всегда улыбалась и болтала с ними, и они расплывались от удовольствия, а я стояла рядом и надувалась от гордости, что разделяю с ней ее славу.

Долли, будучи частым посетителем в доме, всегда вел предлинные разговоры. Они с мамой изрядно спорили, вначале меня это пугало, пока я не поняла, что это вовсе не серьезные ссоры.

Они называли друг друга бранными именами, и это могло бы встревожить меня, если бы я уже не слышала их раньше. Иногда Долли пулей вылетал из гостиной и демонстративно хлопал дверью, выходя из дома.

На кухне все было слышно, и мы невольно оказывались в курсе событий.

— Сегодня звучало очень скверно, — говорила миссис Кримп, — но попомните мое слово, он вернется.

Она всегда оказывалась права. Наступало примирение, и мы слышали, как сильным, чистым голосом мама напевала какую-нибудь песню из новой музыкальной комедии, которую он для нее раздобыл. Затем снова следовали частые визиты, пелись все новые и новые песни, порой опять разгорались споры, но никогда не доходило до разрыва. Затем начинались репетиции, бурные обсуждения и, наконец, генеральная репетиция и премьера.

Миссис Кримп купалась во всем этом. Она всегда все критиковала, но главное удовольствие получала тогда, когда критиковала тех, кто игнорировал ее советы. Так, например, было с именем моей мамы. «Дезире!» — произносила она насмешливо.

«С таким именем только и идти в постель», — добавляла Дженни и подсчитывала всех тех, кто не отказался бы пойти в постель с обладательницей такого имени.

— Я не желаю вести подобные разговоры на моей кухне, — заявляла миссис Кримп сурово. — Особенно… — далее следовал многозначительный кивок в мою сторону.

Я знала, конечно, что они имели в виду. Но не возражала. Все, что делала мама, было в моих глазах совершенным, и не ее вина, что так много людей влюблялись в нее.

Имена были пунктиком миссис Кримп. Она произносила их так, как, по ее мнению, следовало это делать. Моя мать была «Дейзи Рэй», а Робер Буше, элегантный француз, который тоже был у нас частым гостем, — «мось-ю-е Роббер».

Меня тоже несколько озадачивало имя мамы, пока я не попросила ее объяснить его мне.

— Дезире — мое сценическое имя, — сказала мама, — оно не было дано мне в церкви или еще каким-то образом. Я выбрала его сама. Если человеку не нравится свое имя, почему бы не сменить его? Разве не так, родная?

Я энергично кивнула. Я всегда соглашалась со всем, что она говорила.

— Да… когда-нибудь ты должна узнать… Ты ведь частица всего этого… Ладно, слушай, хорошая моя, я расскажу, как оно пришло ко мне.

Мы лежали в ее постели. На ней был бледно-голубой пеньюар. Я же была полностью одета, потому что было половина одиннадцатого утра. Я вскочила уже несколько часов назад, а она еще не вставала. Именно в эту пору она бывала особенно общительна. Я думаю, потому, что еще не совсем проснулась.

— Как же твое настоящее имя? — спросила я.

— А ты умеешь хранить секрет?

— О, да! — заверила я ее с восторгом. — Я люблю секреты.

— Ладно. Меня зовут Дейзи. Миссис Кримп права в том, что касается Дейзи. Но я не думаю, что это имя мне подходит, любовь моя. Ну взгляни только, разве я похожа на Дейзи[4]?

— Вполне. Это красивый цветок.

Она сморщила нос.

— Дейзи Тремастон.

— Я думаю, это звучит красиво, а когда публика узнает, что это твое имя, оно будет звучать еще красивее.

Она поцеловала меня в кончик носа.

— То, что ты говоришь, прекрасно, родная. И еще прекраснее, что ты так думаешь. Но для сцены нужно особое имя… Имя, которое запоминается публике. Это важно. Это как красивая упаковка. На нее всегда обращают внимание в первую очередь. Ты можешь быть настоящим гением на сцене, но если упаковка неподходящая, то все идет гораздо труднее. Знаешь, золотце, чтобы добиться успеха в нашем деле, нужно иметь не только талант и сценическую энергию, но и поддержку влиятельных людей.

— И упаковку? — напомнила я ей.

— И упаковку. — Она понимающе рассмеялась.

Это было одним из ее талантов: она умела давать людям почувствовать, что самые обычные их замечания необыкновенно умны.

— Дезире. В этом что-то есть, не так ли, дорогая? Оно означает «желанная». Словно намек каждому, кто его слышит. О, это особенная леди! Скажи им, что ты желанная, и они уже наполовину поверят в это, а если добавить чуточку таланта и чуточку удачи, — готово, ты их покорила. Итак, я «желанная» на сцене и дорожу этим. И это главное. Все остальное — чепуха.

— Это Долли помог тебе выбрать имя Дезире?

— Долли? Конечно, нет! Он был против. Он считал, что это далеко не высший класс. Я не всегда прислушиваюсь к Долли, хотя, должна сказать, у него хороший глаз, когда надо угадать победителя. Это было до знакомства с Долли, еще в дни моей борьбы. Я могу рассказать тебе несколько историй.

Я устроилась поудобнее, но не услышала ничего стоящего. Что-то происходило с ней, когда она говорила о прошлом. Словно какие-то ставни захлопывались в ее памяти. Однажды она сказала, что ее жизнь началась в корнуэльской деревне.

— Расскажи, пожалуйста, о Корнуолле, — потребовала я.

Я ждала, затаив дыхание, потому что, стоило мне затронуть интересующий меня вопрос, она переводила разговор на другую тему.

— О, — сказала она, — меня это не устраивало. Я мечтала о Лондоне, будучи еще совсем малышкой. Наша деревенская гостиница стояла вдалеке от оживленных дорог, но время от времени там появлялись приезжие из больших городов. Однажды приехал мужчина из Лондона. Я упросила его рассказать о театрах. Я верила, что наступит день, когда я уеду в Лондон, чтобы попасть в театр…

Она замолчала, и я испугалась, что она начнет говорить о чем-нибудь другом.

— Об этом не могло быть и речи, — сказала она медленно, — я это чувствовала… Все эти воскресные проповеди, если ты знаешь, что я имею в виду…

— Да, да, я знаю.

— Слишком много сплетниц, которым больше нечего делать, кроме как выискивать грешников. Это единственное, что их возбуждает… Ты не поверишь, как много грехов они нашли в маленькой старой деревне на торфяниках.

— Торфяники, это, должно быть, чудесно.

— Это угрюмые места, ты бы слышала, как над ними завывает ветер… Пустынно, и ни одного человека поблизости… Мне все там осточертело уже в шесть лет. А когда я поняла, чего хочу, ничто уже не могло меня удержать. Я ненавидела нашу хижину, тесную и темную. И молитвы — утром, днем и вечером, и дважды церковная служба по воскресеньям…

Я впервые услышала тогда о дедушке и бабушке и захотела узнать о них побольше.

— Они жили с тобой?

— Они говорили, что это я жила с ними. Они воспитывали меня после того, как умерла моя мама.

Я сказала для пробы:

— И твой отец тоже?

Я напряженно ожидала ответа. Я чувствовала, что вопрос об отцовстве надо затрагивать очень осторожно. Мне ничего не удалось выяснить о моем отце, кроме того, что это был чудесный человек, которым я могу гордиться.

— О, присутствие отца никак не ощущалось. Видела бы ты эту хижину: окна, которые едва пропускали свет, глинобитные стены. Тебе повезло, Ноэль, что ты живешь в самом центре Лондона. А что имела я, когда была в твоем возрасте?

— Но ты все это получила позже.

— Ах, да, я получила это. Но главное, я получила тебя, мой ангел. Могу признаться тебе, родная, что я должна была убраться оттуда. Если бы ты побывала там, ты бы поняла почему.

Она это произнесла так, словно хотела оправдаться.

— А что сказали твои «предки», когда ты уехала?

— Я не могла слышать этого, — улыбнулась мама, — остается только предполагать: «Пусть убирается к дьяволу и пусть тот пожарче разожжет пламя в аду специально к ее прибытию».

— Тебя это не пугало?

— Меня? — Она разразилась хохотом. — Неужто ты можешь вообразить такое! Убираясь оттуда, я рассчитывала добиться всего! Я не из тех, кто витает в облаках или прозябает в нищете.

— А как ты добралась до Лондона?

— Попутными экипажами. Подрабатывала по дороге в гостиницах. Накопила немного денег. А теперь слушай дальше мою историю. Я работала в кофейном магазине неподалеку отсюда. Туда часто заходили люди из театра. Был один постоянный покупатель, который проявил интерес ко мне. Я рассказала ему, что хотела бы попасть на сцену. Он обещал помочь. В свободное время я гуляла вокруг разных театров, читала имена на афишах и говорила себе: «Когда-нибудь и я буду среди них».

— И ты добилась своего…

— Да, добилась. Но на это потребовалось время. Покупатель представил меня театральному агенту, который, увидев меня, не выразил никакого восторга, он просто оказывал услугу другу. Когда я спела ему, это произвело на него впечатление, хотя он постарался не подать виду. Затем он взглянул на мои ноги, и я немного потанцевала перед ним. Он сказал, что даст знать о себе. В результате я получила место в задних рядах хора. Я хорошо помню первый спектакль «Мэри, всегда наоборот». Ужасное шоу. Мне велели брать уроки танцев. Я так и сделала. Начало было положено.

— И тогда ты встретилась с Мартой…

— Это был счастливый день. Она сказала: «Ты способна на большее». Как будто я сама не знала этого! Им не нравилось мое имя. Очень труднопроизносимое — Дейзи Тремастон. Агент предложил Дейзи Рэй. Мне всегда смешно, когда миссис Кримп и девушки называют меня так. Да, это звучит лучше: Дейзи Рэй легче слетает с языка. Но разве это то имя, которое запоминает публика? Это было как озарение: Дейзи Рэй — Дезире. Так я стала Дезире.

— И вступила на дорогу к славе и богатству.

— Ой! Да я заболталась с тобой! Мне пора вставать! Вот-вот должен прийти Долли.

Я очень сожалела, что этот разговор закончился. Но раз за разом узнавала все больше и больше, хотя и не сомневалась, что занавес опустится, если я буду слишком любопытной; а что я хотела бы узнать больше всего, так это — кто был моим отцом.

И вот мне уже шестнадцать лет, для своего возраста я вполне зрелая девушка. Я многое узнала о театральной жизни и совсем мало об остальном мире. В доме всегда толклось множество людей, шли непрерывные разговоры, и если я присутствовала, то внимательно слушала их. Постоянными посетителями были Чарли Клэверхем и Робер Буше. Оба владели домами в Лондоне, Чарли к тому же имел еще дом в Кенте, а Робер во Франции. В Лондон их привели дела, и оба они были преданны маме. У нее были и другие поклонники, они появлялись и исчезали, а эти оставались.

Однажды Долли заявился в дом в таком настроении, которое, как я уже знала, означало, что он раздобыл для Дезире нечто, как он выражался, исключительное. Но часто оказывалось, что то, что он считал превосходным, по ее мнению, было просто мусором, в таком случае мы готовились к неприятностям.

И они не миновали.

Я сидела на лестнице рядом с гостиной и прислушивалась без особого напряжения: их возбужденные голоса были слышны во всех уголках дома.

— Эти стихи просто ужасны, — возмущалась мама. — Мне будет стыдно их петь.

— Они блестящи и понравятся публике.

— Значит, ты плохого мнения о моей публике.

— Я знаю все, что следует знать о твоей публике.

— По твоему мнению, они ценят только дрянь?

— Выкинь эти рассуждения из своей бедной головки!

— Если ты такого невысокого мнения обо мне, то я думаю, наши пути должны разойтись!

— Я знаю, что ты хорошая актриса музыкальной комедии, а такие часто попадают в беду, воображая, что они слишком хороши для своей публики.

— Долли, я ненавижу тебя.

— Дезире, я люблю тебя, но должен сообщить тебе, что ты идиотка. Ты бы по сей день торчала в заднем ряду хора, если бы я не высмотрел тебя. А теперь будь хорошей девочкой и взгляни на «Мауд» другими глазами.

— Я ненавижу «Мауд», а эти стихи смущают меня.

— Ты смущаешься! Да ты не смущалась никогда за всю свою жизнь! А «Мауд» — великая опера по сравнению со «Следуй за своим предводителем».

— Не согласна!

— Название тоже хорошее. «Графиня Мауд». Они любят такое. Все хотят видеть графиню.

— Я ненавижу это, ненавижу, ненавижу!..

— Ладно, тогда мне остается только одно. Я предложу эту вещь Лотти Лэнгтон. Ты позеленеешь от зависти, когда увидишь, что она из нее сделает.

— Лотти Лэнгтон!

— Почему бы нет? Она прекрасно справится с этой партией.

— Ее верхние ноты дребезжат!

— Некоторым слушателям это нравится. И им понравится сюжет. Молоденькая продавщица оказывается на самом деле дочерью графа Как-там-его. Это то, что им нужно. А теперь я ухожу… на встречу с Лотти.

Наступило молчание.

— Ладно, — наконец произнес Долли. — Даю тебе время подумать до завтрашнего утра. Мне нужен твердый ответ!

Он вышел из комнаты. Я проводила его взглядом и поднялась к себе. Я была уверена, что вскоре мама запряжется в репетиции «Графини Мауд».

Я была права. Долли продолжал частые визиты в наш дом. Джордж Гэрланд, пианист, который постоянно работал с мамой, не выходил от нас, и весь дом напевал мотивчики из «Графини Мауд».

Долли каждый день появлялся с новыми идеями, за которые ему следовало драться до конца; Марта носилась повсюду, покупая все, что требовалось. Наступил период, с которым все мы были хорошо знакомы, мы тоже оказались втянутыми в гонку, от которой освободимся только тогда, когда минуют все тревоги и окажется, что ночные дурные предчувствия не имели под собой оснований.

Приближался вечер премьеры, и мама пребывала в состоянии нервного напряжения. Она никогда не была уверена в этой самой «Графине Мауд», о чем все время твердила, ей не нравились стихи, к тому же она полагала, что в первой сцене ей следует быть в голубом, а не в розовом. Она уверена, что ее платье дисгармонирует с костюмами хора, к тому же у нее немного сел голос. А если у нее разболится горло накануне премьеры?

Я сказала ей:

— Ты все думаешь о несчастьях, которые могут случиться. Ты всегда всего боишься, но ничего никогда не происходит. Публика тебя любит, и «Графиня Мауд» станет одним из самых больших твоих успехов.

— Спасибо, малышка. Ты меня успокоила. Да, я только что вспомнила одну вещь… Видимо, я не смогу поужинать сегодня вечером с Чарли.

— Он в Лондоне?

— Приезжает сегодня. А у меня репетиция после полудня, и мне не нравится, как получается танец с сэром Гарнетом в последней сцене, когда он поет: «Я бы любил тебя, если бы ты еще оставалась девушкой из магазина».

— А что не получается?

— Я думаю, что ему следует выходить с другой стороны… И я должна быть уверена, что не уроню свое боа из перьев, когда делаю в конце быстрое вращение. Но мне надо как-то сообщить Чарли. Ты не передашь ему от меня записочку, дорогая?

— Конечно. А где его найти?

До меня неожиданно дошло, что, хотя мы с Чарли давние друзья, я не знаю его лондонского адреса. Бывая в Лондоне, он всегда навещал нас. Иногда казалось, что он даже живет у нас. Мама, возможно, бывала у него, но я — никогда. То же самое можно сказать и о Робере Буше.

Вообще с этими двумя людьми происходило нечто таинственное. Они появлялись и исчезали. Я часто задумывалась, чем они занимаются.

Теперь мне представилась возможность увидеть лондонскую резиденцию Чарли, и я ухватилась за нее.

Я разыскала дом неподалеку от Гайд-парка. Небольшой, типичный дом восемнадцатого века с затянутым паутиной веерообразным окном над дверным проемом.

Я позвонила, и мне открыла опрятно одетая горничная. Я спросила, могу ли видеть мистера Клэверхема.

— Вам нужен мистер Чарльз Клэверхем или мистер Родерик?

— Мистер Чарльз.

Она провела меня в хорошо обставленную гостиную. Тяжелые бархатные портьеры на окнах гармонировали с нежной зеленью ковра, и я не могла удержаться, чтобы не сравнить элегантную простоту этой комнаты с куда более современным стилем нашего дома.

Горничная не возвращалась. Вместо нее в комнату вошел высокий стройный молодой человек с дружелюбными карими глазами.

Он сказал:

— Вы хотели видеть моего отца? К сожалению, он отсутствует и, боюсь, будет только после полудня. Могу ли я чем-нибудь помочь?

— У меня письмо к нему. Что, если я вам его оставлю?

— Конечно.

— Это от моей матери. Дезире, вы слышали?

— Дезире?.. Она актриса?

Я подумала: как странно, что Чарли, один из самых близких друзей матери, никогда не упоминал о своем сыне.

— Да, — ответила я и протянула письмо.

— Я позабочусь, чтобы он получил его, как только вернется. Вы не присядете?

Я всегда отличалась любознательностью и, поскольку с моим рождением была связана какая-то тайна, то я подозревала наличие таковых и у других. Мне всегда хотелось разузнать как можно больше о людях, с которыми я встречалась, поэтому я приняла приглашение.

— Удивительно, что мы до сих пор не встречались, — сказала я. — Моя мама и ваш отец такие большие друзья. Я помню вашего отца с тех пор, когда была совсем маленькой.

— Понимаете, я не очень часто бываю в Лондоне. Я только что закончил университет, и теперь, полагаю, меня ждет много дел в провинции.

— Я слышала о вашем доме, кажется, в Кенте?

— Да, верно. Вы знаете Кент?

— Знаю только, что на карте это где-то внизу, в уголке. У правого края.

Он засмеялся:

— Ну, Кент нечто большее, чем просто коричневое пятно на карте.

— Что ж, выходит, я не знаю, что такое Кент.

— Вы должны узнать его. Это самое красивое графство. Впрочем, я полагаю, все места интересны, когда начинаешь изучать их.

— Как и люди.

Он улыбнулся. Я видела, что ему хочется задержать меня подольше, и он пытается найти тему для разговора, которая заинтересовала бы меня.

— Мы все время живем в Лондоне, — сказала я, — профессия мамы вынуждает к этому. Она или разучивает новую пьесу или играет в спектакле, должна много репетировать и все такое. Остаются какие-то урывки времени для отдыха. Но она все ждет, когда что-нибудь изменится.

— Должно быть, это очень интересно.

— Это чудесно. В нашем доме всегда полно народа. У мамы так много друзей.

— Я думаю, так и должно быть.

— Скоро у нее премьера. Сейчас все мы в напряжении из-за того, что она волнуется, как все пройдет.

— Должно быть, это очень тревожно.

— Да, это так. Она очень занята сегодня после полудня и не знает, когда освободится. Вот почему она должна отменить…

Он кивнул.

— Хорошо, я рад был встретиться с вами.

— Ваш отец, должно быть, много рассказывал вам о ней. Он всегда интересуется ее спектаклями и бывает на всех премьерах.

Он выглядел немного смущенным, и я продолжала:

— Значит, вы останетесь в провинции, когда уедете отсюда?

— О, да. Я должен помочь в поместье.

— Поместье? Что это такое?

— Это изрядный кусок земли… с фермами и тому подобным. Мы должны управлять им. Наша семья занимается этим несколько столетий. Семейная традиция.

— О, понимаю.

— Этим занимался мой дед, мой отец, и теперь пришел мой черед.

— У вас есть братья и сестры?

— Нет, я единственный сын. Так что, как видите, у меня нет выбора.

— Полагаю, это то, чего вам хочется?

— Конечно. Я люблю поместье. Там мой дом, а теперь это новое открытие… делает все очень волнующим.

— Новое открытие?

— Мой отец не упоминал о нем?

— Я вообще не помню, чтобы он упоминал о поместье. Может быть, говорил что-нибудь моей матери.

— Я уверен, что он рассказал ей о том, что там обнаружено.

— Я ничего не слышала. Это не секрет? Если секрет, то я не буду ни о чем спрашивать.

— Никакого секрета. Об этом писали в газетах. И это самое волнующее. Когда-то, тысячи лет назад, на месте наших земель было море. На протяжении столетий оно отступало, и сейчас от нас до него полторы мили. Но что самое важное, оказывается, римляне использовали это место как порт, куда доставляли свои грузы, ну и, конечно, тут было что-то вроде поселения. Мы раскопали один из домов. Это фантастическое открытие.

— Римские развалины…

— Да, разумеется. Наше поместье находится в римской провинции. Я знаю место в Диле… от нас это всего несколько миль. Там есть доска с надписью: «Юлий Цезарь высадился здесь в 55 году до Р. X.».

— Как интересно!

— Извините, я все время болтаю, это из-за того, что мало бываю в обществе.

— Ничего страшного, если второму участнику разговора это интересно, а мне как раз очень интересно. Теперь расскажите о вашем доме.

— Он очень древний.

— Я полагаю, что не одно столетие Клэверхемы исполняли свой долг по отношению к поместью.

— Я иногда думаю, что дома господствуют над семьями.

— Это мнение человека, интересующегося археологией.

— Я чувствую, что должен впредь быть осторожнее. У вас слишком хорошая память.

Я была польщена. В его словах звучала надежда, что наша встреча не останется единственной.

— Но это очень интересно — проследить историю своей семьи, — сказала я, помня, что сама могу заглянуть в прошлое не дальше моего рождения.

— Некоторые части нашего дома действительно очень древние — эпохи саксов, но, разумеется, многое было утрачено при неизбежных ремонтах.

— В нем есть привидения?

— Ну, о каждом древнем доме складываются легенды. Так что, естественно, мы тоже собрали несколько призраков…

— Мне бы так хотелось взглянуть на них!

— Я буду рад показать вам римские находки.

— Мы никогда не посещаем…

— Ну, нет, никаких возражений. Моя мать любит принимать гостей.

Я была изумлена. Даже не подозревала о существовании миссис Клэверхем.

— Миссис Клэверхем не часто приезжает в Лондон, я полагаю?

— В действительности она известна как леди Констанс. Ее отец был графом, и она унаследовала титул.

— Леди Констанс Клэверхем, — прошептала я.

— Правильно. Она не очень любит Лондон. Приезжает от случая к случаю… Купить платья и все такое.

— Я не думаю, чтобы она когда-нибудь бывала у нас. Я бы знала об этом.

Я видела, что он задумался, что-то, похоже, показалось ему странным.

— Так много людей бывает в нашем доме, — продолжала я, — особенно в такие дни, как сейчас, когда готовится новая пьеса.

— Должно быть, очень интересно иметь знаменитую мать.

— Да, это так. К тому же она самый замечательный человек, которого я когда-либо знала. Ее все любят.

Я рассказала ему, что происходит, когда ставится новый спектакль. Я рассказала о звуках музыки, о бесконечных репетициях, многие из которых проводились и у нас дома.

— Когда мама готовит какую-то новую роль, то полностью перевоплощается, и мы все участвуем в этом. В настоящий момент она графиня Мауд.

— Кто такая графиня Мауд?

— Это девушка-продавщица, которая на самом деле по происхождению графиня, и она не может произнести самые простенькие слова иначе, как не спев их.

Он засмеялся.

— Значит, это музыкальная пьеса?

— Это самая сильная сторона маминого таланта. Вокал и пластика. Пение и танец доведены у нее до совершенства. Я буду очень рада, когда выйдет «Мауд». Она всегда жутко нервничает накануне, хотя знает, и мы все знаем, что премьера пройдет великолепно. В конце концов, спектакль состоится и понемногу ей надоест. Тогда пьеса сходит, и все начинается сначала. Я люблю эти передышки, когда она отдыхает, и мы чаще бываем вместе, пока не появляется Долли с новой пьесой.

— Долли?

— Дональд Доллингтон. Вы должны были слышать о нем.

— Актер?

— Да, актер и импресарио. Похоже, он сейчас больше занят как продюсер, чем как актер.

Часы на каминной полке начали бить.

— О, я у вас уже почти час, — сказала я. — А пришла только для того, чтобы передать письмо.

— Мы очень мило провели время.

— Дома подумают, что со мной что-то случилось. Я должна идти.

Он взял мою руку и чуть-чуть задержал в своей.

— Я очень рад, что познакомился с вами, рад, что вы принесли это письмо.

— Надеюсь, что теперь, когда вы в Лондоне, ваш отец приведет вас к нам.

— Я был бы рад.

— Вы должны побывать на премьере «Графини Мауд».

— Непременно.

— Значит, увидимся.

— Я провожу вас до дома.

— О, это не слишком далеко.

Он настаивал, а так как мне было приятно его общество, я не возражала.

Когда мы подошли к дому, я пригласила его зайти.

— Мне бы хотелось встретиться с вашей мамой, — сказал он, — судя по тому, что я услышал, она очаровательна.

— Так оно и есть, — заверила я его.

Когда мы вошли в холл, я услышала голоса, доносившиеся из гостиной.

— Она дома, — сказала я, — у нее кто-то есть, но входите.

Моя мама услышала разговор и окликнула:

— Это ты, дорогая? Заходи, взгляни, кто к нам пришел.

— Могу ли я?.. — пробормотал Родерик Клэверхем.

— Конечно, у нас всегда кто-нибудь есть.

Я отворила дверь.

— Твой поход оказался напрасным, — начала мама.

Рядом с ней на софе сидел Чарли. Он уставился на моего спутника, и я сразу поняла, что он смущен.

— Я как раз говорила Чарли, что написала ему записку и послала тебя отнести ее, — сказала мама.

Она улыбнулась Родерику, ожидая, когда его представят.

— Дезире, это мой сын Родерик, — произнес Чарли.

Она встала, протянула руку и улыбнулась, сказав, что рада познакомиться.

Но я видела, что ситуация неловкая, и создала ее я, сведя сына Чарли с ним лицом к лицу в доме моей матери. Это было прямо-таки как сцена из спектакля. Возникла пауза, и Чарли, казалось, был неспособен ее прервать. Но мама великолепно умела сглаживать неловкие ситуации. Она повторила:

— Очень приятно познакомиться с вами. Вы надолго в Лондон? Погода прекрасная. Я очень люблю весну, а вы?

Она наслаждалась ситуацией, естественно входя в роль, которую должна сыграть.

— Расскажите о чудесных открытиях, сделанных на вашей земле, — обратилась я к Чарли.

— О, да! — подхватил он, — это очень интересно.

Моя мама, оказывается, слышала об этом. Она полагала, что это настоящая фантастика, и семья Клэверхемов должна гордиться находкой.

Затем она спросила Родерика, не хочет ли он выпить рюмку шерри. Он отказался, сказав, что ему пора уходить и что он рад был познакомиться с нами обеими.

— Это очень смешно, — сказала мама, — я послала записку вашему отцу, а он в это время как раз направлялся сюда.

Сразу после этого Чарли ушел вместе с сыном.

Когда за ними закрылась дверь, мама прилегла на софу и устало произнесла:

— О, дорогая, — сказала она, — что мы наделали!..

— А что случилось? — спросила я.

— Молю Бога, чтобы это никогда не достигло ушей этой ужасной леди Констанс.

— Я только утром узнала, что у Чарли есть жена и сын.

— Жены есть у большинства мужчин… Только обычно их прячут где-нибудь.

— И леди Констанс спрятана в чудесном старом особняке с римскими древностями?

— Думаю, она похожа на старую римскую матрону. Я знала, что где-то существует леди Констанс, и только. А мальчик приятный. Он пошел в отца, я полагаю.

— Чарли один из твоих лучших друзей и никогда не рассказывал о своей жене?

Она взглянула на меня и рассмеялась.

— Да, конечно, получилось неловко. Леди Констанс не позволила бы своему мужу вести дружбу с ветреной актрисой. Вот почему она никогда не слышала обо мне, а мы никогда не говорили о ней.

— Но ведь Чарли так часто наезжает в Лондон…

— Бизнес, моя дорогая. Многие мужчины занимаются бизнесом, который отрывает их от дома. Ну вот, а я частичка бизнеса Чарли.

— Ты полагаешь, что она бы возражала против его визитов к нам?

— Держу пари, что это так.

— А теперь его сын все знает.

— Я не должна была давать тебе это письмо. Как только ты ушла, я подумала, что тебе нужно было просто оставить его.

— Я так и хотела сделать, но горничная провела меня в гостиную. Я думала, что там Чарли, а пришел Родерик. Боюсь, что это моя ошибка.

— Нет, конечно. Это моя ошибка, что я послала тебя. Ладно, не будем больше печалиться об этом. Чарли не ребенок. Родерик тоже. Он поймет.

— Поймет что?

— О… он, кажется, не из болтливых, этот молодой человек. Он оценит ситуацию правильно. Мне он понравился.

— Мне тоже, — призналась я.

— Полагаю, у Чарли хороший сын. Чарли милый человек. Жаль, что он женат на такой знатной и могущественной женщине, как леди Констанс. Видимо, поэтому он и ходит сюда. Ладно, все это буря в стакане воды. Не волнуйся. Родерик будет держать рот на замке, а Чарли преодолеет шок, и через минуту или две обе его жизни по-прежнему будут мирно сосуществовать. И все останется, как прежде.

Я начала кое-что понимать, но усомнилась в том, что все останется как было…

Визит Родерика Клэверхема и действие, которое он оказал на Чарли, скоро забылись, поскольку премьера «Графини Мауд» была уже на носу. В доме стоял хаос. Царила лихорадка дурных предчувствий, в последнюю минуту принимались решения что-то изменить, яростные отказы Дезире, пылкие призывы Долли и шумные выговоры Марты. Словом, все как обычно.

Наконец подошел вечер премьеры. Накануне был день наивысшего напряжения, когда мама сначала потребовала, чтобы ее оставили одну, а затем неожиданно позвала всех. Она была обеспокоена. Не следует ли изменить кое-что в конце первого акта? Какая же она дурочка, что не подумала об этом раньше. И платье, которое на ней в первом акте, слишком тесное, нет, слишком болтается, слишком открытое. Кто захочет ее видеть после неминуемого провала? Это нелепая пьеса. Кто-нибудь слышал о графине, которая отмеривает за прилавком полотняные занавески?

— Именно то, что никто такого не слышал, и делает пьесу! — кричала Марта. — Это прекрасная пьеса, и ты сделаешь ее великой — если только перестанешь беситься.

Долли бродил по дому, принимая драматические позы, хватался за голову и молил Бога, чтобы тот впредь избавил его от работы с этой женщиной.

— Боже Всемогущий, — взывал он, — почему Ты не позволил мне пригласить Лотти Лэнгтон?

— Да-да, Господи, почему? — присоединилась Дезире. — Эта дурацкая графиня Мауд как раз по ней!

Затем Долли принял одну из поз Гаррика[5] и, словно в роли Понтия Пилата, вскричал:

— Я умываю руки!

И с соответствующим жестом направился к двери.

Конечно, он не собирался так поступать, но просто подыгрывал маме. И та сникла.

— Не уходи… Я все сделаю… Все, что ты хочешь… Даже «Мауд».

Наконец, я уже в театре, рядом с Чарли и Робером Буше в ложе напротив сцены. Занавес поднялся, и появилась Дезире. Она выглядела восхитительно в платье, которое не было ни слишком тесным, ни болтающимся, ни слишком открытым, ни неряшливым.

Зал взорвался громкими аплодисментами, так всегда встречали появление мамы, и вот уже она поет «Чем могу быть вам полезна, мадам?», прежде чем закружиться по сцене в своем неподражаемом танце.

В антракте в ложу поднялся Долли. Он сказал, что спектакль публике нравится, и с Дезире провала быть не может. Она имеет публику, которая с нетерпением ждет ее появления.

— Значит, вы не жалеете, что не пригласили Лотту Лэнгтон? — не удержалась я от вопроса.

Он выразительно посмотрел на меня, словно хотел сказать: «Ну, ты-то ведь все понимаешь».

Он исчез, и мы расселись, чтобы насладиться последним актом.

Прежде чем погасли огни, я заметила, что кто-то внизу, в партере, пытается привлечь мое внимание. Я вдруг ощутила, как внутри меня поднимается волна радости. Это был Родерик Клэверхем. Я подняла руку и, дав понять, что узнала, улыбнулась ему. Он ответил улыбкой. Я взглянула на Чарли. Он обсуждал шоу с Робером Буше и явно не видел своего сына. Я не стала говорить ему, что Родерик в театре. Я уже усвоила урок и размышляла над тем, все ли понял Родерик.

Спектакль закончился сумасшедшей овацией. На сцену посыпались цветы, и Дезире произнесла коротенькую речь. Прижав к груди руки в деланном смущении, она сказала, что самая большая радость для нее это играть для них.

— Я знала, что вы полюбите «Мауд». Я полюбила ее с самого начала.

Публика направилась к выходам. Я поймала в толпе еще один взгляд Родерика. Он повернулся ко мне и улыбнулся. Я взглянула на Чарли, он по-прежнему не видел своего сына.

Я пошла в гримерную Дезире вместе с Чарли и Робером. Марта проворно помогала ей переодеваться. Все выпили шампанского.

Дезире поцеловала Долли и сказала:

— Видишь, я справилась!

— Ты была великолепна, дорогая, — заметил Долли, разве я не говорил, что так и произойдет?

Робер произнес со своим забавным французским акцентом:

— А что, Ноэль уже достаточно взрослая, чтобы выпить шампанского?

— Сегодня — да, — сказала мама. — Подойди, дорогая. Давай выпьем за хорошее…

Мы выпили за «Мауд». Примерно через полчаса мы собрались домой. Томас поджидал нас в экипаже.

Прежде чем распрощаться, было множество поцелуев и поздравлений, потом мы сели в экипаж — мама, Марта и я. На улицах было не очень людно, публика уже разошлась.

— Ты, должно быть, очень устала, — сказала я маме.

— О, дорогая, так и есть. Я намереваюсь спать завтра до полудня.

Недалеко от дома я заметила девушку. Она стояла неподалеку от фонаря, свет падал на ее лицо. Она выглядела удрученной, и я задумалась, что она делает здесь в такой поздний час. Томас спрыгнул с козел и открыл дверцу экипажа. Мама вышла, и я заметила, что девушка сделала шаг в ее сторону. Лицо ее по-прежнему сохраняло напряженное выражение. Раньше чем я вышла из экипажа, она быстро повернулась и пошла прочь.

— Ты видела эту девушку? — спросила я.

— Какую девушку?

— Ту, что стояла здесь. Похоже, она поджидала тебя.

— Должно быть, хотела взглянуть на графиню Мауд, — заметила Марта.

— Да, но что-то в ней было необычное.

— Еще одна из помешанных любительниц театра, — сказала Марта, — думает, что она может стать второй Дезире. Не сомневаюсь в этом. Почти все они такие.

— Ну, идем, — сказала мама, — не знаю, как ты, но я уже наполовину сплю.

Несчастный случай

Постановка «Графини Мауд» стала очередным успехом Дезире. Это произошло через три недели после премьеры, в четверг, когда должен был состояться дневной спектакль. Мама уехала в театр, я собиралась сделать кое-какие покупки, потом зайти в театр после спектакля и вернуться вместе с мамой домой. Так бывало часто. Это давало возможность немного побыть вдвоем.

Только я вышла из дому, как увидела Родерика Клэверхема.

— Привет! — сказал он, и несколько секунд мы стояли, улыбаясь друг другу.

— Вы все еще в Лондоне? — спросила я.

— Я уже побывал дома и вернулся.

— Как там древности?

— Пока никаких новых открытий. Я надеялся вас увидеть. И уже был здесь раз или два с той же целью. Сегодня повезло.

Мне польстило признание, что он искал встречи со мной.

— Вы собирались зайти к нам?

— Я подумал, что при сложившихся обстоятельствах это не очень удобно. Не так ли?

— Возможно…

— В то время как случайная встреча…

— Это, конечно, совсем другое дело.

— Куда вы собрались?

— Всего лишь сделать кое-какие покупки.

— Могу я присоединиться к вам?

— Вам будет неинтересно.

— Ну почему же?

— Я не собираюсь покупать что-то определенное, просто хотела убить время, чтобы подойти к театру к концу спектакля и вернуться домой вместе с мамой.

— Тогда я провожу вас до самого театра.

— До окончания спектакля еще два часа.

— Значит, мы можем хорошо погулять. Вы покажете мне эту часть Лондона. Может быть, мы сможем выпить где-нибудь по чашке чая? Или вам это кажется скучным?

— Совсем наоборот.

— Тогда пошли?

— Вы, конечно, больше всего интересуетесь прошлым, — сказала я, когда мы начали нашу прогулку, — но, полагаю, здесь нет ничего столь древнего, как ваши римские находки. Мою гувернантку привлекает этот район. Он связан с театральной жизнью, а она очень привязана ко всему этому.

— Возможно, потому, что живет в театральной семье.

— Да, возможно, но, честно говоря, Мэтти[6] пренебрежительно относится к ее достижениям. Когда некоторые люди встречаются с кем-то, кто достиг вершины, они рассматривают этот успех как низшую ступень того, чего они могли бы достичь сами, особенно если они еще не сделали и первого шага к своей цели. Понимаете, Мэтти воображает, что она великая актриса и только впустую тратит время, занимаясь учительством.

— А я думал, что она гордится своей нынешней ученицей.

— Мы, в общем-то, с ней ладим. Думаю, в глубине души она сознает тщетность своих надежд. Но вы, наверное, заметили, что люди получают удовольствие, когда предаются мечтаниям?

— Весьма возможно.

— Это самый легкий путь. Мэтти живет в воображаемом мире, видит себя на сцене в прекрасном спектакле, где играет леди Макбет, принимает аплодисменты, цветы, а на следующее утро читает в газетах о своей гениальности. И при этом она не переживает всю эту нервотрепку, ужасающие сомнения, ночные кошмары перед премьерой, то есть все то, через что в реальной жизни проходит моя мать.

— Мне казалось, что ваша мать была абсолютно уверена в успехе.

— И тем не менее… Она говорит, что если вы не испытываете нервного напряжения, то никогда не сыграете спектакль наилучшим образом. В любом случае, уверяю вас, что быть актрисой, пользующейся успехом, нелегко, и я полагаю, мечты Мэтти гораздо более приятны, чем реальность. Ее влечет к этим местам, она любит театральное окружение и получает истинное удовольствие, прогуливаясь здесь.

— Я тоже.

— Мы посещаем библиотеки и раскапываем интересные факты из театральной жизни. Вы можете представить, насколько это интересно, вы ведь испытали нечто подобное с вашими римскими реликвиями.

— Разумеется, понимаю.

— История, которую я собираюсь рассказать вам, касается одной несправедливо обиженной женщины. Актриса театра, который как раз и находился на Вер-Стрит, она играла Роксану в «Осаде Родоса». Обри де Вер, граф Оксфордский, пришел посмотреть этот спектакль и воспылал к ней страстью. Де Вер не мог жениться на актрисе, а она не соглашалась на связь без свадьбы. Тогда негодяй нарядил своего человека священником, и тот совершил мнимый свадебный обряд. Она обнаружила, что ее обманули, когда уже было поздно.

— Полагаю, она была не единственной, кто пострадал подобным образом.

— Мэтти любит собирать подобные истории. Она может часами рассказывать о высокомерной Колли Циббер и добродетельной Энн Брэйсджирдл.

— Расскажите, пожалуйста, о добродетельной.

— Это актриса, умершая в середине восемнадцатого века, в ту пору, кажется, жили многие интересные люди. Она обладала очень высокими моральными принципами, что было большой редкостью для актрис. Часто ходила по окрестностям и помогала бедным. Она напоминает мне мою мать. Мама тоже получает сотни писем с просьбами. Люди часто поджидают ее возле театра с самыми душераздирающими рассказами.

— У вашей мамы прелестное лицо… В ней есть и мягкость, и нежность. Но она обладает и какой-то внутренней красотой. Я верю, что люди с такими лицами действительно прекрасны.

— Как хорошо вы сказали! Я обязательно передам ей эти слова. Она будет смущена. Она вовсе не считает себя таким уж хорошим человеком. Скорее грешницей. Но вы правы. Она в самом деле хорошая. Я часто думаю, как мне повезло, что я ее дочь.

Он пожал мою руку, и некоторое время мы шли молча. Потом он спросил:

— А что произошло с Роксаной?

— Мы выяснили, что у нее родился мальчик, которого назвали Обри де Вер. От этих историй можно сойти с ума. Часто даже вообразить нельзя, чем они могут завершиться…

— Один вариант можно вообразить. Надеюсь, что Роксана стала великой актрисой, а графа Оксфордского покарала Немезида.

— Мэтти обнаружила, что он славился аморальностью, но был остроумен и пользовался популярностью при дворе. Поэтому я думаю, он не пострадал за свои злодеяния.

— Какой позор! Посмотрите, это чайный магазин. Не хотите посидеть здесь немного, а потом мы как раз успеем в театр к концу спектакля?

— С удовольствием.

Чайный магазинчик оказался маленьким и уютным, мы нашли столик на двоих в уголке.

Пока я разливала чай, он рассказывал о каникулах, которые планировал провести в Египте.

— Это мечта археолога, — говорил он. — Долина Царей! Пирамиды! Там много реликвий древнего мира. Вы только представьте!

— Я это и делаю. Должно быть, это одно из самых волнующих приключений — проникнуть в захоронение одного из этих царей, хотя путь туда довольно страшный.

— Это верно. Думаю, грабители гробниц обладали большим мужеством. Когда вспоминаешь многочисленные мифы и легенды, изумляешься, на что только не шли эти люди ради добычи.

— Как для вас все это интересно!

— Для вас тоже, я знаю.

— Да, я уверена в этом.

Он пристально посмотрел на меня и стал медленно прихлебывать чай, словно погруженный в свои мысли. Потом произнес:

— Мой отец и ваша мама уже долгие годы большие друзья, не так ли?

— О, да. Моя мама часто говорит, что полагается на него, как ни на кого другого. Робер Буше тоже ее старый друг. Но, мне кажется, ваш отец для нее стоит на первом месте.

Он задумчиво кивнул головой.

— Расскажите о вашем доме, — попросила я.

— Он называется Леверсон-Мейнор[7]. Леверсон — это наш предок, но это имя оказалось утраченным, когда одна из дочерей унаследовала поместье и вышла замуж за Клэверхема.

— А ваша мама?

— Ее семья владеет поместьями на Севере. Это очень старинная семья, она прослеживает свое происхождение на столетия назад. Они считают себя ровней Невиллям и Перси, которые охраняли Север от шотландцев. У них хранятся портреты воинов, которые сражались в Войне Роз[8] и еще раньше против пиктов[9] и шотландцев. Они полагают, что мама вышла замуж за человека, строго говоря, стоящего ниже ее на социальной лестнице. На самом деле, она заботится об отце и обо мне, своем единственном сыне.

— Хорошо представляю ее. Суровая леди.

— Она хочет нам только самого лучшего. Все дело в том, что мы не всегда соглашаемся с этим, и тогда начинаются конфликты. Если бы она могла избавиться от убеждения, что ее кровь несколько более голубая, чем у моего отца, если бы могла понять, что каждый из нас вправе делать то, что он хочет, а не то, что она считает лучшим… она была бы чудесным человеком.

Я взглянула на часы и сказала:

— Спектакль подходит к концу.

Мы вышли на улицу, до театра было совсем недалеко. Прежде, чем мы расстались у дверей, он взял меня за руку и внимательно посмотрел на меня.

— Мы должны еще встретиться, — сказал он. — Мне было очень приятно провести с вами время. И я хотел бы узнать еще что-нибудь из истории театрального мира.

— А я с удовольствием услышала бы еще о римских реликвиях.

— Мы должны условиться, верно?

— Да.

— Когда будет следующее дневное представление?

— В субботу.

— Значит, до субботы?

— Мне это подходит.

С легким сердцем я направилась в гардеробную.

Там была Марта.

— Зал не слишком хорош, — сказала она, — никогда не любила дневные спектакли. Ничего похожего на вечерние. Не все билеты проданы. Дезире это не нравится. Больше всего она не любит играть перед полупустым залом.

— Он действительно полупустой?

— Нет, просто не совсем заполнен. Она такое сразу замечает. Наметанный глаз. Она более чувствительна к аудитории, чем большинство актеров.

Однако, вопреки расчетам Марты, мама была в хорошем настроении.

— Джеффри поскользнулся, когда обнимал меня, напевая «Я бы любил тебя до сих пор, если бы ты оставалась девушкой из магазина», он зацепился и оторвал мне пуговицу от платья.

— Он неуклюжий нищий, этот Джеффри, — заявила Марта, — я полагаю, что он выглядел совершеннейшим глупцом.

— Но не для них. Половина публики влюблена в его золотые волосы и лихие усы. Ну, поскользнулся, что особенного? Это только делает его человечнее. Они приходят, чтобы увидеть его, так же, как меня.

— Ладно, Ноэль пришла, чтобы вместе с нами поехать домой.

— Это очень мило, дорогая. Хорошо провела время?

— О, да, замечательно!

— Пора идти, — сказала Марта. — Не забывайте, что вечером снова спектакль.

— Ох, лучше не напоминай, — вздохнула мама.

У выхода ее поджидали несколько человек, жаждавших еще раз взглянуть на Дезире. Она обменялась с поклонниками улыбками и несколькими словами.

Томас помог ей сесть в экипаж, мы с Мартой заняли места рядом. Она весело помахала рукой поклонникам, а когда тронулись с места, откинулась на сиденье, полуприкрыв глаза.

— Купила что-нибудь? — спросила она меня.

— Нет, ничего.

Я чуть не проговорилась, что встретилась с Родериком Клэверхемом, но в последний момент удержалась. Я не поняла, как она отнеслась к тому, что я привела его в дом. Она все обратила в шутку, но мне показалось, что все же ситуация ее смутила. Свою жизнь она сделала свободной от условностей и предоставляла такую же свободу другим. Она жила, как ей нравилось, и я часто слышала, как она говорила: «Если никому не причиняешь вреда, что в этом дурного?»

Я перевела разговор на дневное представление, об этом она была готова говорить всегда. Потом мы свернули на дорогу, и лошадь навострила уши, что она всегда делала в этот момент, и сорвалась бы в галоп, если бы Томас не удержал ее.

Мама сказала:

— Она чует приближение дома, ну не замечательно ли?

Мы почти приблизились к дому, когда это случилось. Перед самым носом лошади дорогу перебежала девушка. Я не успела сообразить, что, собственно, произошло. Томас попытался свернуть в сторону, но, тем не менее, девушка упала на мостовую.

Томас осадил лошадь и спрыгнул с козел. Мама, Марта и я вышли из экипажа.

— Боже мой! — вскричала мама, — она разбилась!

— Она угодила прямо под копыто Рэнджера, — сказал Томас.

Он приподнял девушку.

— Она сильно пострадала? — озабоченно спросила мама.

— Не знаю, мадам, полагаю, что не очень.

— Подними ее скорее, — сказала мама, — надо вызвать доктора.

Томас отнес молодую женщину в дом и положил на кровать в одной из свободных спален.

Прибежали миссис Кримп и Кэрри.

— Что случилось? — закричала миссис Кримп. — Несчастный случай? Боже всемилостивейший! Что творится в мире!

— Миссис Кримп, нам нужен доктор, — заявила мама. — Томас, скорее привези доктора Грина. Бедная девушка, она такая бледная.

— Она выглядит так, что ее можно сбить с ног перышком, не нужно конного экипажа, — заметила миссис Кримп.

— Бедная девочка, повторила мама.

Она положила руку на лоб девушки и откинула волосы с ее лица.

— Такая молоденькая! — добавила она.

— Думаю, какое-нибудь горячее питье пойдет ей на пользу, — предложила я, — и побольше сахара.

Девушка открыла глаза и взглянула на Дезире. Я увидела на ее лице выражение, которое так часто замечала раньше, и испытала гордость, что даже при таких обстоятельствах мама произвела на нее впечатление.

И тут я узнала ее. Это была та девушка, которую я видела возле дома, когда мы возвращались из театра после премьеры.

Значит… она приходила, чтобы увидеть Дезире. Похоже, она была одной из тех девушек, что обожают знаменитых актрис и мечтают стать такими же, как они.

— Похоже, это одна из твоих почитательниц, — сказала я Дезире, — я уже видела ее раньше… возле дома… она поджидала тебя.

Даже в такой момент маме льстило обожание публики.

Принесли горячий чай, и мама держала чашку, пока девушка пила.

— Так-то лучше, — сказала мама. — Скоро придет доктор. Он посмотрит, есть ли какие-нибудь повреждения.

Девушка чуть приподнялась, и мама сказала успокаивающе:

— Лежите. Вам надо отдохнуть здесь, пока вы не будете в состоянии уйти. Вы получили основательную встряску.

— Я… со мной все в порядке, — пробормотала девушка.

— Не совсем… во всяком случае, вам еще рано вставать. Вы останетесь здесь до тех пор, пока мы не позволим вам уйти. Вы не хотите послать записку кому-нибудь… кто будет волноваться о вас.

Она покачала головой и невыразительным голосом, который сразу выдал состояние ее дел, сказала:

— Нет… У меня никого нет.

Ее губы задрожали, и я увидела, как в глазах мамы засветилось глубокое сочувствие:

— Как вас зовут? — спросила она.

— Лайза Финнелл.

— Вот что, Лайза Финнелл, ты останешься здесь по крайней мере на эту ночь, — ответила мама. — Но сначала мы дождемся доктора.

— Не думаю, что у нее серьезные повреждения, — сказала Марта. — Это шок, вот что это такое. А у вас сегодня вечером спектакль. Вы знаете, как сказываются эти дневные представления.

Девушка с интересом прислушалась. Я пришла к выводу, что она пострадала не так уж сильно.

Когда пришел доктор, он подтвердил это.

— Она получила лишь несколько царапин, — сказал он после осмотра. — Конечно, она в шоке. Через день или два все будет в полном порядке.

— Я предложила ей остаться здесь на ночь, — сказала мама.

— Хорошая идея. А что ее семья?

— Похоже, у нее никого нет.

— Что ж, в таком случае, самое лучшее для нее, это остаться. Я пропишу ей успокоительное, чтобы она хорошо спала всю ночь.

— А теперь, — заявила Марта, — нам самим надо отдохнуть, иначе мы разочаруем наших зрителей. Они придут, чтобы увидеть мадам Дезире, а не ее дублершу Джанет Дэр.

— Бедная Джанет, — сказала мама, — ей так хочется получить шанс, чтобы показать, на что она способна.

— Все знают, что она может делать, и это недостаточно хорошо.

После того как мама уехала в театр, я прошла к нашей гостье и остановилась возле ее постели.

— Вы так добры ко мне, — сказала девушка.

— Это единственное, что мы можем сделать. А как все произошло?

— Это моя вина. Я была так беспечна и нетерпелива. Просто не сообразила, что экипаж еще движется. Я так восторгаюсь Дезире. «Графиню Мауд» я смотрела три раза… с галерки, конечно. Большего не могу себе позволить. Дезире чудесна!

— Так думает множество людей.

— Я знаю. Она ведь на вершине, не так ли? А вы ее дочь…

— Расскажите о себе. Чем вы занимаетесь?

— Сейчас ничем.

— Вы хотели бы стать актрисой? — высказала я предположение.

— Вы угадали.

— Этого хотят очень многие. Знаете, многие люди, видевшие маму на сцене, думают, что у нее чудесная жизнь. На самом деле это чудовищная, тяжелая работа. Поймите, это все нелегко.

— Я понимаю. Но я всегда хотела быть на сцене.

Я посмотрела на нее с сожалением.

— Я могу играть, петь, танцевать, — сказала она убежденно, — уверяю вас, я могу делать все это.

— Вы уже пробовали свои силы?

— В любительской драме. Я была ведущей актрисой в нашей труппе.

— Это совсем другое, — сказала я мягко. — Сколько вам лет? Простите, что расспрашиваю, словно театральный агент.

— Мне бы так хотелось, чтобы вы были им. Я понимаю, что, благодаря матери, вы много знаете о театре. Мне семнадцать, и я чувствую, что больше нельзя терять времени.

— Давно вы в Лондоне?

— Три месяца.

— И чем занимались?

— Пыталась найти агента. Они не проявили интереса. Они даже не позволили мне показать, что я умею делать, ведь у меня нет опыта.

— Откуда вы приехали?

— Из местечка, которое называется Уаддингтон. Это всего лишь маленькая деревня. Никто о ней и не слышал, кроме тех, кто там живет. Это недалеко от Херфорда. Там у меня не было никаких шансов. Все, что я могла, это петь в церковном хоре.

— Понимаю.

— Когда я увидела вашу маму в «Графине Мауд», я захотела стать такой, как она. Я прямо-таки ощущала, как она покоряет аудиторию.

— Итак, вы оставили это место, неподалеку от Херфорда. А что ваша семья?

— У меня нет ни семьи… ни дома. Мой отец арендовал маленькую ферму, и мы жили довольно сносно, пока он не умер. Мама моя умерла, когда мне было пять лет, и я ее почти не помню. Я хозяйничала по дому и немного помогала на ферме.

— Значит, вы в Лондоне уже три месяца и находитесь в том же положении, в каком приехали?

— Только стала много беднее.

— Боюсь, что в вашей истории нет ничего необычного. Так много людей приезжает покорять Лондон, и лишь немногие добиваются успеха.

— Я знаю. Но буду и дальше пытаться.

— Понимаю, что вы чувствуете, — сказала я, — но сейчас вам надо отдыхать. Думаю, вам следует принять успокоительное и поспать. Но сначала вы должны поесть. После еды вам самой захочется заснуть.

— Вы так добры!

Я оставила ее и прошла на кухню. Все захотели услышать, что случилось, и жадно выслушали мой рассказ.

— Мисс Дэйзи Рэй так добра, — сказала миссис Кримп, — представляю, в каком она была состоянии, когда ее экипаж сбил эту бедняжку.

— Можете быть уверены, — ответила я, — что она сделает все, что в ее силах, чтобы помочь ей. Отнесите ей что-нибудь поесть.

— Я отнесу ей немного супа, — вызвалась Джейн.

Я вернулась к Лайзе Финнелл и сказала, что сейчас принесут еду. И тут же вошла Джейн. Она с интересом рассматривала Лайзу. Ей хотелось поболтать. У них было что-то общее: у обеих перехватывало дыхание от мысли, что можно добиться такой славы, какая была у Дезире.

— Здесь все так добры, — сказала Лайза Финнелл.

— Это все благодаря мисс Дэйзи Рэй, — заметила Джейн, — она всегда такая.

Джейн ушла, и Лайза Финнелл с наслаждением съела все, что принесла Джейн. Я подумала, ела ли она до сих пор досыта. Я представила, как она старалась перебиться на свои деньги — потому что была уверена, что их у нее не так много. Наверное, она постоянно размышляла, на сколько их еще хватит, с надеждой и отчаянием, сменяющими друг друга. Бедная девушка!

Я дала ей успокоительное.

— Это поможет вам заснуть. Утром вы будете чувствовать себя лучше.

Я посидела с ней еще немного, пока не заметила, что она начала дремать, а вскоре и заснула.

Я решила дождаться маму, потому что знала, она будет интересоваться, как себя чувствует Лайза Финнелл.

По ее настроению я всегда могла сказать, как прошел спектакль. Сегодня вечером, я видела: хорошо.

— Ну что там с этой девушкой? Как ее зовут?

— Лайза Финнелл. Сейчас она спит. Она хорошо поужинала, потом я дала ей успокоительное. Она сразу после этого заснула.

— Надеюсь, у нее нет серьезных повреждений?

— Нет, конечно, — сказала Марта.

— Слава Богу, что мы не переехали ее, — вздохнула мама.

— Мы поговорили, — сказала я, — она хочет стать актрисой.

Марта щелкнула языком и воздела глаза к потолку.

— Бедняжка, — сказала мама, — а она что-нибудь уже сделала для этого?

— Играла в любительской драме.

— Господи, огради нас, — пробормотала Марта. — И поэтому думает, что она вторая Дезире.

— Не совсем… Она думает, что Дезире это чудо. Она просто хочет получить шанс чего-нибудь добиться.

Я пересказала то, что услышала от Лайзы.

— Самое лучшее, что она может сделать, — заявила Марта, — это упаковать свои вещи, вернуться назад, найти какого-нибудь фермера, который бы женился на ней, а потом доить коров.

— Откуда ты знаешь? — возразила мама. — У нее может оказаться талант. Во всяком случае, у нее хватило решимости приехать в Лондон.

— Решимость это еще не талант, как вы должны знать.

— Но это одно из необходимых слагаемых успеха.

— Это хлеб, выпеченный без дрожжей. Он никогда не подойдет.

— С каких это пор ты стала экспертом в кулинарии?

— Я в театре достаточно давно, чтобы знать о нем все. И на каждого, кто достигает вершины, приходится десять тысяч, кто пытался и не сумел этого сделать.

— Некоторые справляются с этим. Почему бы бедной девушке не попробовать? Во всяком случае, она имеет право на попытку. Она же пыталась играть в своей деревне.

— Деревенская публика это не лондонская публика.

— Конечно, между ними большая разница. Но не думаю, что эта девушка откажется от своего замысла раньше, чем получит шанс показать, на что она способна.

— Значит, вы уже прикидываете, можете ли дать ей такой шанс, верно? Как и многим другим, кому вы хотели помочь. И что вы получили в знак благодарности? Некоторые из них осмеливаются упрекать вас в том, что вы помешали им, потому что они полагали, что вы преподнесете им успех на блюдечке, а этого не произошло. Они говорят, что вы так поступали из зависти. Храни нас Господь от подобной чепухи.

— Думаю, каждый должен иметь свой шанс, — настаивала мама. — По крайней мере, стоит посмотреть, что она умеет делать.

— Только не забывайте, что у вас шесть спектаклей в неделю и еще два дневных представления, прежде чем приступите к осуществлению своего самаритянского акта.

— Буду помнить, — ответила мама, зевая. — Вечерний спектакль прошел прекрасно. Они были готовы держать нас на сцене до утра. Так приятно, когда зрители приветствуют тебя. Похоже, «Графиня Мауд» продержится долго.

— А еще похоже, что вам пора отправляться в постель, — выразительно заявила Марта.

— Знаю, — ответила мама, — иначе я не высплюсь.

Неожиданно для себя я поцеловала ее. Я подумала, какая она добрая. В самый расцвет своего успеха она думала о бедной девушке, и я не сомневалась, что мама сделает все, чтобы помочь ей.

Самая главная добродетель, подумала я, это забота о других.

Лайза Финнелл оставалась у нас чуть больше недели. Мама прослушала ее пение. Она нашла, что Лайза обладает весьма неплохим голосом. Достаточно нескольких уроков, чтобы его правильно поставить. Танцевала она тоже недурно. Было решено отправить ее к учителю пения, которого знала Дезире.

Дезире занялась этим с подлинным энтузиазмом. Она вела себя, по определению Марты, как настоящая самаритянка, а часто и просто как дурочка по отношению к своей «хромой милашке». Но Дезире настаивала, что раз ее экипаж повинен в несчастном случае, будет справедливо, если она поможет бедняжке, которая так пострадала. Девушка не имела средств к существованию, но она мужественно боролась, и маме казалось совершенно естественным взять ее под свое крыло.

Было решено, что Лайза останется у нас до тех пор, пока не поправится.

Лишь некоторые вещи Лайзы мы забрали из ее комнаты, бедность которой ошеломила нас обеих. Я вполне разделяла чувства мамы и тоже старалась помочь, чем могла.

После трех уроков пения мама сказала Марте и мне:

— Я не вижу оснований, почему бы Долли не дать ей место в хоре, я всегда полагала, что линия хора слишком редкая.

— Редкая! — вскричала Марта. — О чем ты говоришь?

— В том номере, где девушки кладут руки на плечи друг друга, они должны находиться как можно ближе друг к другу. Некоторые из них испытывают при этом трудности, что снижает эффект.

— Чепуха, — сказала Марта, — это один из лучших номеров.

— Но он может быть еще лучше. Тебе так не кажется, Ноэль?

Я не замечала, чтобы девушки испытывали какие-либо трудности, но поспешила согласиться с мамой.

— Да, — сказала я, — туда вполне можно включить еще одну девушку.

— Я поговорю с Долли, — заявила мама.

— Он сойдет с ума, — колко бросила Марта.

Я присутствовала при разговоре с Долли. Мама сказала мне перед этим:

— Я не хочу, чтобы Марта вмешивалась. Она будет на его стороне. Но ты останься, Ноэль. Ты его слабость, и он не станет при тебе вести себя категорично.

Итак, я присутствовала при разговоре.

— Долли, — начала мама, — мне кажется, что линия хора у нас немного редковата.

— Редковата? — вскричал Долли.

— Мне так показалось.

— Это очередное заблуждение.

— Тут есть девушка, — продолжала она, — хорошая девушка. Для нее это может стать чудесным стартом, к тому же она пострадала от моего экипажа. Думаю, что, если включить ее в хор, это будет для меня хорошим выходом из положения.

— Я занимаюсь театром не для того, чтобы впихивать кого-либо в хор лишь потому, что он попал под копыта твоей лошади.

— Послушай, Долли, это бедная девушка.

— Не хочу и слышать, если ты собираешься говорить о том, чтобы воткнуть одну из твоих протеже в мой хор.

— Твой хор! А кто сделал эту пьесу? Разве не я?

— С небольшой помощью с моей стороны да еще некоторых других. Актеры и актрисы всегда преувеличивают свою значимость.

— Долли, ты не такой дурак, каким хочешь казаться. Мы вполне можем принять еще одну девушку, в хор. И ты это знаешь.

— Нет, — твердо заявил Долли.

— Долли, я прошу тебя, — настаивала Дезире.

— Я полностью отдаю себе отчет во всем. Тебя одолевают бредовые идеи помогать всем, кто приходит к тебе со слезливыми сказочками. Это так похоже на тебя. И это не в первый раз. Только дай этой девушке работу, и к твоим дверям проложат дорогу тысячи. Ты будешь тысячами извлекать их из-под колес своего экипажа. Мы всю сцену забьем хористками. Для ведущих актеров не останется свободного уголка.

— Долли, я прошу всего лишь за одну.

Долли принял одну из своих театральных поз, сжал голову ладонями, лицо его приняло выражение крайнего отчаяния.

— Как я страдаю! Боже всемогущий, за что ты так наказываешь меня, ну что такого я сделал, что так страдаю из-за этой женщины? Она намерена разорить меня. Она намерена все разрушить. Она хочет угробить спектакль, в который я вложил все, чем обладаю. Она хочет заполонить мою сцену сотнями жеманных, идиотских хористок!

— Заткнись! — сказала мама. — Разве кто-нибудь говорил о сотнях? Еще раз повторяю — речь идет об одной. И если вы будете разорены, мистер Доллингтон, то сделаете это своею собственной рукой. Из-за вас я чувствую себя больной… слишком больной, чтобы приехать на вечерний спектакль. Вам придется пригласить Джанет Дэр. Посмотрим, как это понравится публике. Я не хочу играть с хором, который убог лишь потому, что мистер Доллингтон, воображающий себя Гарриком и Кином[10] одновременно, боится потратить еще несколько пенсов на шоу, в то время как другие работают так, что едва не сводят себя в могилу, тишь бы пьеса шла… Пойдем, Ноэль, сделай мне компресс с одеколоном. Я чувствую, как начинается приступ ужасной головной боли.

Она взяла меня за руку и направилась к двери.

— Ладно, — сказал Долли. — Я ничего не обещаю, но я должен хоть взглянуть на эту девицу.

Мама заулыбалась. Головная боль мгновенно исчезла.

— Долли, дорогой, — проворковала она, — я знала, что ты поступишь справедливо.

В результате Лайза Финнелл спела для Долли под аккомпанемент маминого пианиста Джорджа Гарленда. Мы с Мартой присутствовали при этом.

Лайза спела «Чем я могу быть вам полезной, мадам?», удачно имитируя маму.

Долли хмыкнул и попросил ее исполнить один из танцев, что та и сделала.

Долли снова хмыкнул, но не вынес сразу никакого вердикта.

— Он просто спасает свое лицо, — шепнула мне мама, ну и пусть, все идет прекрасно.

Позднее, в тот же день Долли прислал сообщение, что Лайза может начать работу в хоре со следующего понедельника. До этого он хочет, чтобы она немного попрактиковалась в танцах.

Лайза была в состоянии полного блаженства.

— Я не могу в это поверить, действительно, не могу поверить, — не уставала она повторять, — я в одном спектакле с великой Дезире.

Но она была не в большем восторге, чем мама, которая сказала:

— Я знала, что тебя ждет успех. Ты проявила настойчивость, и вот результат.

— Подумать только, если бы я не упала…

— Такова жизнь, дорогая, — вздохнула мама. — Происходит что-то ужасное, но в конце концов оборачивается благом.

Лайза заняла место в хоре, и было очевидно, что она обожает маму.

— Она подражает твоему голосу, — говорила я, — она ходит, как ты, она так же, как ты, поворачивается. Ты ее идеал.

— Она театральная поклонница, и этим все сказано. Но она найдет свой путь к славе.

— Она так признательна тебе. Ты дала ей шанс.

— Ладно, зато теперь никто не скажет, что у нее нет опыта.

Однажды Лайза поделилась со мной:

— Мне надо подыскать комнату. Я хочу поселиться где-нибудь неподалеку от театра. Все так ужасно дорого, но я постараюсь справиться. Твоя мама замечательный человек, но чувствую, что не могу больше злоупотреблять ее гостеприимством.

Я рассказала маме об этом разговоре.

— Я ожидала, что она захочет быть независимой. Люди хотят иметь собственное жилище. Долли немного скряга. Он говорит, что не может платить хористкам баснословное жалованье. Если оно их не устраивает, они могут убираться в другое место.

— Она говорила о том, что квартиры очень дороги.

— Ладно, позови ее. Скажи, что она может остаться у нас, если ей нравится. В комнате наверху… Мы никогда не пользуемся той комнатой, и она сможет жить сама по себе.

Когда я сообщила об этом Лайзе, то увидела радость на ее лице.

— О таком я не могла даже мечтать. Жить здесь… рядом с вашей матерью… в центре всего…

— Мама сказала, что там вы можете чувствовать себя совершенно свободно.

— Не знаю, что и сказать. Никто не был так добр ко мне! Дезире — настоящий ангел. Она чудесный человек. Думаю, в этом еще многие убедятся.

Когда Лайза благодарила Дезире, та сказала:

— Вы найдете способ отблагодарить меня, если захотите. Нет, я вовсе не плату имею в виду. Я имею в виду, что мне приятно видеть, как ты занимаешься делом, которое сулит успех. Ты достигнешь славы, и я буду первой, кто поздравит тебя.

— И будете знать, что если бы не вы, этого никогда бы не произошло.

— О, есть и другие пути, дорогая…

Начались будни. Я редко видела Лайзу Финнелл. Думаю, она боялась показаться навязчивой. Она жила в большой комнате в аттиковом этаже[11] с потолком, наклоненным в одну сторону. Она часто пела песни из «Графини Мауд», и иногда мне казалось, что это поет моя мама.

Прошло три месяца со дня премьеры «Графини Мауд», а публика все еще валила на спектакль. Некоторые смотрели его по нескольку раз. То был признак настоящего успеха.

Лайза обычно возвращалась из театра вместе с мамой и Мартой. Не думаю, чтобы Марте нравился такой порядок. Она привыкла относиться к маме как к своей собственности, и, я уверена, теперь ревновала к Лайзе.

Лайза чувствовала это и изо всех сил старалась не обижаться. Мне казалось, что Лайза осознает, как правильно держать себя, она была осмотрительна, боялась задеть кого-либо.

Я поделилась этими мыслями с мамой, и она сказала:

— Да, возможно, так оно и есть. Бедная девочка очень старается удержаться на своей работе. Она боится обидеть кого-нибудь. Я хорошо понимаю ее чувства. Мы должны облегчить ее положение.

Потом произошло нечто, имевшее важные последствия. С Джанет Дэр случилась беда. Как-то после полудня она делала покупки на Риджент-Стрит, поскользнулась на тротуаре и сломала ногу в двух местах. Должно было пройти немало времени, прежде чем Джанет смогла бы вернуться к работе.

Джанет, будучи дублершей, одновременно была занята и в хоре, таким образом линия хора теперь стала такой же, как и до прихода Лайзы. Для хора это не имело значения, но дублерша, хоть нужда в ней возникала редко, была необходима.

Я увидела мечтательное выражение в глазах Лайзы.

Она подошла к маме:

— Я знаю все арии и куплеты. Я знаю танцы… И я видела все ваши выступления.

— Да, — ответила мама. — Ты подходишь для этой работы. Но я не могу решать за Долли. Если я ему предложу тебя, это непременно вызовет возражения.

— Но я так хорошо помню роль. Я разучивала… Я репетировала…

— Знаю, дорогая. Никто не подходит для нее больше, чем ты. Положись на меня. Посмотрим, что я смогу сделать.

Долли согласился с неожиданной легкостью. Думаю, он и сам понимал, что Лайза Финнелл была лучшей, кого бы он мог выбрать. Она точно смоделировала себя с моей матери. Она знала все арии.

Он не стал возражать, дело было сделано.

Лайза Финнелл стала дублершей Дезире.

Дублерша

Я встречалась с Родериком Клэверхемом один или два раза. Мы никогда заранее не договаривались. Обычно это происходило в дни дневных спектаклей.

Я выходила из дома вскоре после матери, и он обычно поджидал меня на улице. В этом всегда был какой-то момент неожиданности, потому что я никогда не знала, придет ли он в очередной раз.

Я понимала, что все это носит как бы случайный характер. Мы не могли встречаться подобным образом долго. Похоже было, что мы скрывались, поскольку я ничего не говорила матери о наших свиданиях, а ведь я никогда ничего от нее не скрывала. И как я догадывалась, Родерик ничего не рассказывал своему отцу.

Я понимала, что долго так продолжаться не может. Я хотела, чтобы он пришел к нам и встретился с мамой; он хотел, чтобы я побывала в его доме в Кенте. Больше всего на свете я мечтала посмотреть на леди Констанс.

Был вторник, и в этот день мама назначила встречу с костюмером. Она хотела сшить новые костюмы к спектаклю. Она считала, что это его оживит.

Я сказала Родерику, что в этот день буду свободна, и он тут же заметил, что мы должны встретиться.

Мы дошли до Грин-парка и сели на скамейку, когда Родерик неожиданно произнес:

— Ну и что ты собираешься делать, Ноэль?

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, как долго мы будем встречаться вот так? Ведь ты ничего не говорила матери? Я ни слова не сказал о наших встречах отцу. Это все как-то странно. Почему так получается?

— Я думаю, мы понимаем, что поставим их в неловкое положение.

— Да, похоже, для отца это так и будет.

— Полагаю, мою маму не так легко смутить. Она относится ко всему вполне спокойно. Я даже не знаю, почему так получается.

— Мы просто избегали этой темы. Это действительно нелепо.

— Просто твоя мать не знает о дружбе между моей матерью и твоим отцом, но если бы она узнала, то, конечно же, не одобрила.

— Я абсолютно в этом уверен, и отец не хочет, чтобы она знала.

— Поэтому мы и вынуждены скрываться.

— Мне бы хотелось открыто прийти к вам в дом. И я хочу, чтобы ты побывала у нас в Леверсон-Мейноре. В конце концов, мы хорошие друзья. По крайней мере, я так думаю.

— Я тоже так считаю.

— Ну, если мы оба так считаем, значит, так и есть. Так что же нам делать, Ноэль?

— Я, правда, не знаю. Понимаешь, ты и я… Мы… — я вздрогнула.

— Что случилось, Ноэль?

Я вся сжалась. К нам направлялась Лайза Финнелл. Я почувствовала, как заливаюсь краской. Она с любопытством смотрела на Родерика.

Я сказала:

— Познакомься, пожалуйста. Это мистер Родерик Клэверхем, сын мистера Чарли Клэверхема.

— О, очень приятно познакомиться.

— А это Лайза Финнелл. Она играет в спектакле «Графиня Мауд», может быть, слышал?

— Решила подышать свежим воздухом, — сказала она. — Хочу немного расслабиться перед спектаклем. Прекрасный день, правда? Обожаю лондонские парки. Можно я присяду с вами?

— Ну, конечно же, — ответил Родерик.

Она села рядом с ним.

— По-моему, я вас не видела у нас в доме, — сказала Лайза.

— Да нет, я как-то приходил, — замялся Родерик. — Это было довольно давно.

— По-моему, это было еще до того, как ты появилась у нас, — сказала я.

— Вам Ноэль говорила, каким образом я появилась?

— Да, она рассказывала об этом.

— Необыкновенная история. Как в сказке. Вы знаете, я чуть не погибла.

— Экипаж ехал не очень быстро, — сказала я.

— И все с этого началось. Дезире — такая известная актриса — была так добра ко мне. — Голос ее слегка дрогнул. — Это самый необыкновенный человек в мире.

— Да, я слышал, что она очень добрая женщина.

— Вы живете в Лондоне?

— Мы живем в провинции, однако у нас есть небольшой дом в Лондоне, это очень удобно для отца, которому часто приходится бывать здесь по делам.

— Ну, разумеется. Я обожаю Лондон. Такой древний… И в то же время такой современный. Необыкновенное сочетание! Правда, в этом есть нечто захватывающее?

Родерик согласился с ней.

— У мистера Клэверхема дома есть очень древние вещи, — сообщила я Лайзе. — На своей земле они обнаружили остатки римского поселения.

— Как здорово! — воскликнула Лайза. Она повернулась к Родерику: — Расскажите мне об этом.

Я слушала его рассказ, не переставая думать о том, что говорил Родерик до того, как появилась Лайза. Это казалось важным. Как жаль, что она появилась именно в эту минуту.

Она внимательно слушала его, поминутно задавая вопросы, совершенно не сознавая, что своим вмешательством нарушила нашу беседу. Родерик был слишком хорошо воспитан, чтобы показать разочарование, которое он испытывал.

Наконец я сказала:

— Мне пора.

— Мне тоже надо идти, — отозвалась Лайза. — Я совсем потеряла чувство времени.

— Тогда пойдем, — сказала я.

Мы подошли к дому вместе. Родерик попрощался и ушел.

— Какой приятный молодой человек! — заметила Лайза, когда мы вошли в дом. — Подумать только — Чарли такой сын, а он его прячет!

Вскоре вернулась мама. Она была очень довольна своей встречей с костюмером и хотела рассказать мне о своих планах. В первом действии она вместо синего платья будет в темно-лиловом, а в последнем переоденется в красное.

Я чувствовала, что должна рассказать маме о встрече с Родериком. Лайза случайно может упомянуть, что видела нас, и будет непонятно, почему я ничего об этом не сказала.

Когда мы остались одни, я обронила как бы невзначай:

— Между прочим, ты помнишь Родерика Клэверхема… сына Чарли? Он как-то сюда приходил.

— Да, конечно. Такой приятный молодой человек!

— Я тут как-то встречала его пару раз. Случайно.

— Правда? Как интересно.

— Мы сегодня тоже встретились. С нами была Лайза.

— А, Лайза. Я только что думала о ней. Ей так нравится играть в массовке… И дублировать мою роль.

— Она очень тебе благодарна. После всего, что ты для нее сделала.

— Я бы ничего не смогла для нее сделать, если бы она была бездарна.

— Она старается во всем подражать тебе.

— Потому что хочет играть графиню Мауд. Кто знает, может, ей когда-нибудь и придется это сделать. Мой Бог, как же она расстроится, когда узнает, что Джанет возвращается. Бедняжка так мечтает меня дублировать.

Я подумала, что мне не следует беспокоиться относительно встреч с Родериком. Мама не проявила к ним никакого интереса, да и отношения с Чарли не очень смущали ее.

Через несколько дней после этого в мою комнату пришла Джейн и сказала, что мама хочет меня видеть немедленно.

— Что-нибудь случилось, Джейн? — спросила я.

— Она неважно выглядит, мисс Ноэль.

Я поспешила в ее комнату и сразу же почувствовала тревогу. На ней лица не было.

— Мне было так плохо, — сказала она. — Наверно, это рыба, которую я ела вчера вечером. Но вообще-то это началось после обеда. Меня тошнит и кружится голова.

— Может быть, тебе лучше лечь?

— Я и так все время лежала. Самое ужасное, что я, наверное, не смогу сегодня играть.

— Наверняка не сможешь, если будешь себя так же чувствовать, как сейчас. Думаю, надо вызвать доктора Грина.

— Нет, нет. В этом нет необходимости. Просто что-то съела. Это пройдет. Лучше передай Долли, что… Ну, в случае чего… Может, обойдется… Но он должен быть готов.

— Я сейчас же пошлю Томаса, — сказала я.

Через полчаса Долли в состоянии крайнего возбуждения был у нас.

— Что случилось? Что-то съела? О, Боже Всемогущий, чем я это заслужил?

— Не нужно разыгрывать трагедию, Долли. Время для этого неподходящее. Если я сегодня не смогу играть, то придется сделать наиболее естественную в данной ситуации вещь, и этим необходимо заняться немедленно. В случае, если это понадобится, вместо меня сыграет Лайза.

— Эта любительница?

— Никакая она не любительница. Она вполне профессионально играет, и ты сам говорил это, хотя легче выдавить воду из камня, чем заставить тебя признать истину.

— Ты словно говоришь о какой-то ерунде. Ты понимаешь, что это катастрофа, бедствие. Мне придется успокаивать разъяренных людей, которые заплатили деньги, чтобы посмотреть на Дезире, а им подсунут какую-то девчонку из деревенского хора.

— Все поймут, что тебе пришлось включить в спектакль дублершу. Ничего страшного. Прекрати истерику и отнесись к этому серьезно.

— Эта девушка здесь? — спросил Долли.

— Да, — ответила я. — Попросить ее спуститься сюда?

— Пусть придет немедленно.

Я пошла к Лайзе. Она вопросительно посмотрела на меня.

— Мама плохо себя чувствует, — сказала я. — Ее очень тошнит и кружится голова. Пришел Долли. Она боится, что не сможет сегодня играть.

Она не спускала с меня глаз, стараясь скрыть свою радость, однако я не могла ее не заметить. Я вполне понимала Лайзу.

— Ей очень плохо?

— Да нет. Что-то с желудком. Ей приходится все время лежать, когда встает, у нее кружится голова. Не думаю, что она сможет играть сегодня. Долли мечется, как тигр в клетке, и мама пытается его успокоить.

— Он будет в ярости.

— Ну ты же знаешь Долли.

— Он не доверит мне эту роль.

— Ему придется, — заметила я. — Он не предложил бы тебе эту работу, если бы не был уверен, что в случае необходимости ты сможешь это сделать.

— А твоя бедная мама? Как ужасно!

— Не думаю, что это серьезно. Лучше поторопись. Чем больше Долли придется ждать, тем больше он заведется.

Она побежала вниз, а я пошла в свою комнату. Это был ее шанс. И то, что она в первую очередь подумала именно об этом, вполне естественно.

Маме стало немного лучше, но не настолько, чтобы играть в тот вечер. Я хотела остаться с ней, но она сказала, чтобы я пошла в театр поддержать Лайзу.

— Бедняжка. Я знаю, что она сейчас испытывает. Конечно, не могу не признать, что у нее крепкие нервы. И они ей здорово пригодятся сегодня.

— Она очень ответственно к этому относится.

— Ты права. Чтобы преуспеть в нашей профессии, ответственность необходима, можешь мне поверить. Однако она не должна быть слишком уверенной в себе, хотя я не думаю, чтобы она это чувствовала.

Итак, я поехала в театр, волнуясь за Лайзу.

Занавес должен был вот-вот подняться. Из ложи, в которой я сидела с Робером Буше, я следила за публикой. В течение нескольких минут мы были единственными в зале, кто знал, что произойдет.

Из-за занавеса вышел Долли.

— Дамы и господа, с глубоким прискорбием сообщаю вам, что Дезире не вполне здорова и не может быть с вами в этот вечер.

По залу прошел шум, захлестнувший волнами сначала партер, затем бельэтаж и, наконец, галерку. Я с опаской посмотрела вокруг. Эти люди заплатили деньги, чтобы видеть Дезире.

— Прежде чем приехать сюда, я навестил Дезире, — продолжал Долли. — Она в отчаянии из-за того, что не может выйти на сцену. Она умоляет извинить ее и обращается к своим горячо любимым зрителям с просьбой дать возможность Лайзе Финнелл показать свое искусство. Дезире очень верит в Лайзу, и я уверен, что после сегодняшнего представления вы тоже поверите в нее. Я знаю, что вы все любите Дезире, но вы бы не хотели, чтобы она была на сцене, когда ей нужно лежать. Она передает вам привет. Дезире желает встречи с вами так же, как и вы желаете встречи с ней. Но она очень надеется, что вы дадите Лайзе шанс и не будете разочарованы.

Занавес поднялся. Раздались звуки музыки, и после вступления хора появилась Лайза, старательно и очень похоже подражающая Дезире.

Она играла хорошо. Я очень внимательно следила за ней, замечая некоторые сбои, как, например, во вращении в конце первого акта. Публика аплодировала. Многие, должно быть, понимали, как тяжело приходится бедной девушке и, забыв о своем разочаровании по поводу болезни Дезире, старались поддержать дебютантку.

Я сказала Роберу:

— По-моему, все будет хорошо, как вы думаете?

— Она так похожа, — сказала он. — Она ведь подражает. Понимаешь, это как тень Дезире.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — ответила я. — Но мне кажется, что публика вполне довольна.

— Конечно, конечно. Однако они не забыли, что заплатили за то, чтобы видеть Дезире. Жаль, что Лайзе приходится заменять именно Дезире. Если бы это был кто-нибудь другой, не такая — как бы это сказать — яркая индивидуальность, то было бы лучше. Она совсем недурна, эта девушка, но это не Дезире.

Да, он был прав. Лайза подражала Дезире, подавляя свою индивидуальность. Если бы она не пыталась стать бледной тенью Дезире, она, вероятно, произвела бы большее впечатление. Сейчас она была похожа на Дезире, однако на Дезире без ее неповторимого обаяния.

Домой мы возвращались вместе с Мартой и Лайзой. Лайза была совершенно обессилена, однако пребывала в приподнятом настроении.

В конце спектакля публика громко аплодировала, и кто-то в зале крикнул: «Браво!»

— Там была пресса, — сказала Лайза. — Интересно, что они напишут.

Мне хотелось каким-то образом оградить Лайзу от неприятных переживаний. Мне казалось, она слишком большое внимание уделяет этому факту. Конечно, в прессе могут появиться несколько строчек о ней, но болезнь Дезире вызовет гораздо больший интерес, чем исполнение роли графини Мауд Лайзой.

Лайза не полагала, что ее появление на сцене в главной роли и чей-то крик «Браво!» потрясут театральный мир.

Мама ждала нас. Она выглядела значительно лучше и хотела, чтобы мы ей обо всем рассказали. Как реагировала публика? Как удался Лайзе этот трудный танец в конце первого акта? Смогла ли она взять верхние ноты в арии «Ах, как я хотела бы опять стать простой продавщицей»? И всегда ли она попадала в такт с женихом?

Все прошло гораздо лучше, чем она надеялась, заверила ее Лайза.

— Теперь я могу спать спокойно, — ответила мама. — Дитя мое, не сомневаюсь, что ты была великолепна. А что сказал Долли?

— Он ворчал, — ответила Лайза.

— Как именно? По тому, как он ворчит, всегда можно определить его настроение.

— Это было ворчание облегчения, — сказала я.

— Ну, слава Богу. Я думаю, он доволен, иначе он бы уже был здесь со своими истериками.

Я сказала:

— Надо ложиться спать. Лайза совершенно вымоталась. — Я повернулась к маме. — А ты нездорова. Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, мой ангел.

Мы поцеловались, пока Лайза стояла и смотрела на нас, затем она подошла к моей матери и обняла ее.

— Спасибо, сказала она. — Спасибо вам за все. Это все благодаря вам.

— Это все благодаря какой-то мерзкой рыбе, моя милая, а не мне, — ответила мама.

Мы рассмеялись, а мама продолжала:

— Я очень рада за тебя, дорогая. У тебя появился шанс, и ты смогла им воспользоваться. Так и надо.

У Лайзы был несколько виноватый вид:

— Мне действительно жаль, что так получилось из-за вашей болезни.

— Ах, перестань. Всегда пользуйся возможностью и будь благодарна, и совершенно неважно, что именно дало тебе эту возможность.

После этих слов мы разошлись по своим комнатам.

На следующий день в газетах появилось лишь несколько строчек о вчерашнем спектакле — сообщение о болезни Дезире и о том, что Лайза Финнелл заменила ее. Об игре дебютантки не было сказано ни слова.

Пришел Долли. Мне ужасно хотелось узнать его мнение.

— Она все делала правильно, — сказал он. — Но это не Дезире, можешь мне поверить.

— Но ей аплодировали, — возразила я.

— Они всегда аплодируют дебютантам. Даже у публики бывают сентиментальные чувства.

— Вы думаете, только поэтому?

Он кивнул и обратился к маме:

— А вы, мадам, пожалуйста, будьте неразборчивей в еде. Чтобы больше такого не повторилось. Публика этого не выдержит. Если это произойдет еще раз, то «Мауд» придется снимать с репертуара.

И я подумала, что это конец Лайзиного небольшого триумфа.

Я сидела в парке с Родериком. Прошла уже неделя с тех пор, как Лайза Финнелл заменила маму в «Графине Мауд». Я рассказывала об этом Родерику.

Он спросил:

— Наверное, такие вещи происходят в театре довольно часто?

— Да, конечно. Достаточно часто. Однако, когда исполнитель главной роли не может играть, это все равно вызывает шок.

— У этой девушки хватило мужества выйти на сцену перед публикой, которая хотела видеть кого-то другого.

— Лайза была очень счастлива. Она изо всех сил старалась проявить сочувствие маме — и. конечно же, вправду сочувствовала ей, но не могла скрыть своей радости.

— Как прошел спектакль?

— Очень хорошо. Мне кажется, Лайзе удалось все сделать как надо. Конечно, у моей мамы есть нечто особенное. Это больше, чем умение хорошо петь и танцевать. Это индивидуальность.

— Сия девушка не лишена обаяния.

— Не совсем так. Жаль, что Лайзе пришлось заменять такую актрису, как моя мама.

— Ты помнишь, о чем мы говорили, когда она подошла к вам?

— Да, помню.

— О нашем положении. Что нам делать, Ноэль?

— Ты знаешь, тебе рады в нашем доме. Я сказала маме, что мы встречались, и, по-моему, она не нашла в этом ничего особенного.

— Но ситуация довольно нелепая. Из-за того, что между твоей матерью и моим отцом существуют какие-то романтические отношения, нам неудобно встречаться.

— Но мы же встречаемся. Может, мы просто придумали все эти сложности?

— Моему отцу было неловко, когда я появился в вашем доме. И что странно, он никогда об этом не упоминал. Я чувствую, он хочет, чтобы его отношения с твоей матерью и его семейная жизнь никак не пересекались.

— Это наводит на мысль, что у них особые отношения.

— А что с твоим отцом? Должно быть, он давно умер? — спросил Родерик.

— Не знаю. Мама не любит говорить об этом. Единственное, что она говорила, это то, что он был очень хорошим человеком, и я могу им гордиться.

Он кивнул.

— Думаю, у нее много друзей… Как мой отец? — запинаясь, спросил Родерик.

— Есть еще один француз. Он то появляется, то исчезает, как и твой отец. Эти двое, сколько я себя помню, то появлялись, то пропадали. Я всегда знала, что это не просто друзья.

— Конечно, она очень привлекательная женщина и живет по своим правилам.

— Безусловно. Общественная мораль для нее ничего не значит. Я уверена, она понимает, что твоя мать и жена Робера — я полагаю, у него есть жена — не одобрили бы их дружбу с ней. Но мама умеет уважать чужое мнение. Она ни на что не претендует в отношении своих друзей. Она их очень любит… Понимаешь, это часть ее жизни.

— Я все прекрасно понимаю, но думаю о том, каким образом это может сказаться на нас.

— Ну, однако, нам никто не запрещал встречаться. Посмотрим, что будет дальше.

Родерик не был удовлетворен моими рассуждениями, и я подумала, что этот разговор показывает, что наша дружба развивается. Мы уже были не просто знакомыми.

Мы болтали о разных вещах, но я чувствовала, что мысль о том, что из-за отношений между нашими родителями мы оказались в ситуации, которую ему хотелось изменить, не давала ему покоя.

Когда я пришла домой, то испытала очередной удар.

Мама опять слегла с таким же приступом, как и неделю назад.

Долли сидел возле ее кровати. Она лежала пластом и была очень бледна.

Она сказала:

— Вот и Ноэль. Слава Богу, что ты пришла, дорогая. Мне лучше, когда ты рядом. У меня опять этот дурацкий приступ. Опять что-то съела.

Я с тревогой взглянула на нее. Это очень странно. Наверное, была другая причина, что-то более серьезное. Я почувствовала, как тревога охватывает меня. Она всегда казалась такой молодой, полной жизни.

— Думаю, надо позвать врача, — сказала Марта.

— Нет, нет, — воскликнула мама. — Это просто несварение желудка. Я переела за обедом. Больше этого не повторится.

Лайза тоже была там, очень взволнованная, вся как на иголках. Казалось, она старается успокоить себя.

— Если завтра мне не станет лучше, позовем врача, — сказала мама, — самое главное — это сегодняшний спектакль.

Все было как в прошлый раз. Играть пришлось Лайзе. Меня не было в театре, но я слышала, что спектакль прошел лучше. Лайза уже не подражала Дезире. Однако публика приняла ее без восторга. Но чего еще Лайза могла ожидать? Зрители пришли на Дезире, а им подсунули Лайзу Финнелл.

Я видела ее после спектакля. Она была уже не в таком приподнятом настроении, как в прошлый раз.

— Я не могу добиться успеха, — сказала она почти со злостью. — Но мне нужна практика. Если бы я смогла играть целую неделю подряд, то все было бы прекрасно.

— Ведь у тебя было так мало времени подготовиться, но ты играла замечательно. Уверена, что публика это понимает. Они этого не говорят, но все понимают. Ты же знаешь Долли. Он иногда издевается и над мамой.

Мне было жалко Лайзу. Она так старалась и хорошо справилась с ролью. Дело было лишь в том, что она не могла сравниться с Дезире. Я вообще не была уверена, что в Лондоне есть актриса, способная с ней сравниться.

На следующее утро, невзирая на мамины протесты, мы вызвали врача.

Мама казалась вполне здоровой и извинилась перед доктором Грином, когда тот пришел.

— Вам не стоило приходить, — сказала она. — Это они все настояли на вызове. Вероятно, я что-то съела, у меня началась тошнота и головокружение, и я не смогла вчера играть.

— Дело в том, — вмешалась Марта, — что подобное уже было пару недель назад.

Мне показалось, что лицо доктора после этих слов немного помрачнело. Меня выставили из комнаты, но Марта осталась.

Довольно быстро доктор вышел из комнаты. Я слышала, как он разговаривал с Мартой, когда уходил.

Я ринулась в мамину комнату. Она победоносно посмотрела на меня.

— Я же говорила, — сказала она. — Ничего серьезного. Просто что-то съела.

— Два раза подряд?

— Да, два раза подряд. Такие вещи случаются. В этом нет ничего особенного.

— Ты… Ты в этом уверена?

— Абсолютно. При легком отравлении бывают головокружения. Думаю, пора завести служителя, который пробовал бы пищу, знаешь, как раньше при королевских дворах. Только не говори этого Долли, а то он назначит кого-нибудь из кордебалета на эту должность. Самое главное, что я здорова. Но нужно внимательнее следить за тем, что я ем.

В комнату вошла Марта. Видно было, что она совершенно успокоилась.

— Я была права, — сказала мама. — А вы все мне не верили, ведь так?

— Надо поблагодарить свою звезду, что все обошлось. Скоро придет Долли.

— Да. Он будет в ярости от того, что из-за ерунды дважды чуть не сорвался спектакль.

— Он будет счастлив, что с вами ничего серьезного.

Лайза подошла к нам в парке. Как она объяснила, случайно натолкнулась на нас. Я подумала, уж не следила ли она за мной. Ее очень заинтересовал Родерик.

Мне стало жаль Лайзу. Я поняла, что ей нужно с кем-нибудь поделиться. Она пребывала то в состоянии эйфории, то в полном отчаянии.

Сразу после ее исполнения роли Мауд газеты написали следующее: «Очередное разочарование постигло тех, кто пришел посмотреть несравненную Дезире и узнал, что она не сможет выступать. Нам было сообщено, что желудочная колика вынудила ее провести вечер в кровати, а не на подмостках. Вместо нее играла дублерша, мисс Лайза Финнелл, молодая танцовщица, ранее выступавшая в кордебалете. Мисс Финнелл очень старалась. Она полностью выложилась на спектакле и, хотя в некоторых наиболее трудных танцевальных номерах и допускала небольшие сбои, в целом с ролью справилась неплохо. Способная дилетантка. Ей нужно больше практиковаться в этой роли. При такой ситуации бедная «Мауд» будет еле дышать. Спектакль имел бледный вид, и для того, чтобы придать ему блеск, необходима такая личность, как Дезире. Если у нее войдет в привычку отдыхать по вечерам, то «Графиня Мауд» не протянет и до конца месяца».

Рецензия была, конечно, ужасная, а отзыв об игре Лайзы более чем сомнителен.

Дезире сказала:

— Ну это совсем не плохо, совсем неплохо. Ты бы только видела, что писали обо мне на заре карьеры! Ты бы решила, что после этого мне оставалось только упаковать вещи и отправиться домой. Они все одинаковы, эти критики. Они сами ничего не умеют и не любят, когда кто-то другой проявляет способности. Не обращай внимания. Большинство из них отдало бы все на свете, чтобы оказаться на сцене. Я всегда это говорила, а уж я-то знаю всю эту кухню.

Лайза позволила успокоить себя. Кто-то ждал ее после спектакля за кулисами и попросил автограф, и это очень подняло ее настроение.

Как и в предыдущий раз, прессу больше занимало отсутствие Дезире, чем присутствие Лайзы. Одна желудочная колика могла приключиться с каждым, но две подряд уже вызывали подозрение. Начались различные намеки. Могло ли быть недомогание Дезире вызвано тем, что она слегка перебрала своего любимого напитка?

Мама и Долли просто кипели от негодования и возмущения — они даже хотели возбудить дело против журналиста, нанесшего оскорбление. Однако вскоре они успокоились.

— Что мы можем сделать? — сказала мама. — Приходится мириться с тем, что они вытворяют.

Но было похоже, что пресса вовсе не сочла замену знаменитой актрисы дублершей бог весть каким событием.

Поскольку все это произошло совсем недавно, темой разговора в парке стало выступление Лайзы.

Родерик вежливо выслушал рассказ Лайзы.

Бедная Лайза, подумала я. Мне казалось, что разговор об этом каким-то образом залечивал раны, нанесенные ее самолюбию. Она поведала Родерику о чувстве безумного страха, которое испытывала перед тем, как поднимался занавес.

— Я знаю все арии, все па. Я наблюдала за ними из кордебалета, когда стояла на сцене, то есть практически на протяжении всего спектакля. И все же без конца спрашивала себя: «А помню ли это? А какая следующая строчка?» Коленки дрожали. Казалось, я не смогу произнести ни слова.

— Мама всегда говорит, что если хочешь хорошо сыграть роль, то волнение необходимо, и у тебя, Лайза, так и было, — вставила я.

— Надеюсь. Только никто этого не заметил…

— Долли заметил. Он очень доволен тобой. Можешь мне поверить.

— Он сказал, что если у Дезире еще раз случится приступ, спектакль придется снять.

— Конечно же, он этого не сделает, да и с ней все будет в порядке. Один-два пропуска только еще больше распаляют публику.

Я повернулась к Родерику.

— Прости, что мы все время говорим об этом. Это действительно важно для Лайзы.

— Могу себе представить, — сказал он и повернулся к Лайзе. — Жаль, что меня не было на спектакле.

— Очень хорошо, что вас не было. Мне бы хотелось, чтобы вы увидели меня после того, как я приобрету больше практики.

— Надеюсь, что практику ты будешь приобретать не в «Мауд», — заметила я. — Ведь это возможно лишь в том случае, если у мамы опять случится приступ.

— Я вовсе не это имела в виду. Совершенно с тобой согласна. Я действительно очень испугалась, когда с ней случилось подобное во второй раз, но, разумеется, это лишь совпадение, ведь так сказал врач.

— Возможно, — сказал Родерик, — вы получите главную роль в другой пьесе после вашего дебюта. Наверное, очень трудно выходить на сцену, практически не имея возможности как следует подготовиться.

— В этом и заключается работа дублера. Я должна быть благодарна судьбе, что получила возможность выступить. Так трудно достичь чего-либо, не имея друзей.

— Ну, сейчас, у вас есть друзья, — сказал Родерик.

Очевидно, она поняла, что слишком много говорит о своих делах, и быстро переменила тему:

— Расскажите еще что-нибудь о находках в вашем поместье. Как бы мне хотелось посмотреть на них!

Мы продолжали беседовать, однако меня не отпускало чувство легкой досады из-за того, что она опять испортила наше свидание с Родериком.

Мы с мамой пошли навестить Джанет Дэр. Она жила в небольшом домике в Ислингтоне вместе с подругой. Она очень обрадовалась, увидев нас.

Первыми ее словами было:

— Посмотрите! Я уже без костылей.

— Прекрасно! — воскликнула мама. — Когда ты возвращаешься?

— Нужно сначала потренироваться. Все-таки это танцы. Так что, вероятно, не так скоро. Надеюсь, все будет в порядке, и мистер Доллингтон войдет в мое положение.

— Ну, конечно же.

— С его стороны было так любезно продолжать платить мне жалованье. Я просто не знала бы, что делать, если бы не это.

Я знала, почему он это делал. Я слышала, как мама спорила с ним по этому поводу. Долли говорил, что труппа не может позволить себе платить девушке, которая в настоящий момент не работает, особенно теперь, когда пришлось повысить жалованье Лайзе, взявшейся дублировать главную роль.

— Не жадничай, Долли, — говорила мама. — На что же жить бедной девочке, если ты не будешь платить ей жалованье?

— На то же, на что она живет, когда не работает, — отвечал Долли.

— Ты очень жестокий, Долли.

— Дезире, я деловой человек. Необходимо, чтобы спектакль приносил прибыль, или же мы все останемся без работы.

Наконец они пришли к соглашению. Театр будет платить Джанет половину ее жалованья, а мама доплатит остальное. Только Джанет не должна ни о чем знать.

Я хотела рассказать об этом, поскольку мне всегда хотелось, чтобы все знали, какой замечательный человек моя мама. Однако она, слишком хорошо меня зная, бросила на меня предостерегающий взгляд.

Джанет сказала:

— Они говорят, что я смогу начать репетиции лишь через две недели. Думаю, что смогу вернуться лишь через месяц.

— Не нужно особенно напрягаться, Джанет. Лайза Финнелл отлично справляется.

— Эта новая девушка? Как ей повезло! Выступить целых два раза!

— Из-за моего дурацкого желудка.

— Я читала об этом в газетах. Однако она не проснулась знаменитой. — В ее голосе слышалось едва заметное удовлетворение.

— Такие вещи происходят лишь в романтических мечтаниях.

— Но все же это случается. Однако не с Лайзой.

— Она еще новичок на сцене, — вмешалась я, пытаясь защитить Лайзу. — Она действительно неплохо справилась с ролью.

— Неплохо справилась — это вежливая форма «не так уж хорошо», — сказала Джанет. — Думаю, я бы смогла зажечь публику.

— Теперь понимаю, что вела себя неправильно, — засмеялась мама. — Мне давно следовало отравиться несколько раз.

— Ой, нет, только не это, — воскликнула Джанет. — Я пришла в ужас, услышав об этом.

— Да нет, все нормально, дорогая. Я понимаю. Это вполне естественно. То, что для одного лакомство, для другого — яд. В данном случае, это, похоже, действительно был яд. Однако в будущем я буду осторожнее. И не беспокойся. Когда-нибудь и ты станешь знаменитой.

Лайза проявила большой интерес к нашему посещению Джанет Дэр.

— Она еще не скоро сможет танцевать, — сказала я ей.

— Это ужасно для нее. Представляю, какое у нее состояние.

— Она думает, что будет не в форме еще месяц. Но мама считает, что не меньше полутора. Если бы она только пела, то все было бы уже в порядке. Самое трудное — танцы.

— Родерик Клэверхем ведь не часто ходит в театр?

— Нет. Он довольно редко бывает в городе. Он занят в имении.

— Наверное, оно очень большое.

— Я никогда там не была, но, по его словам, действительно огромное.

— Это просто здорово. Чарльз — его отец — очень приятный человек. А что за женщина его мать?

— Я никогда не встречалась с ней.

Лайза загадочно улыбнулась.

— Ну, разумеется. Полагаю, вы не дружите семьями. Я хочу сказать, ведь когда Чарльз в Лондоне, то приходит сюда, а он бывает в Лондоне довольно часто… Если учесть, что их большое имение требует внимания…

Лайза, несомненно, была достаточно искушена в светской жизни, чтобы оценить ситуацию. Чарли был необыкновенно предан моей матери. Они были похожи на супружескую пару, причем в период не любви-страсти, а в стадии глубокого взаимопонимания и искренней привязанности, любви-дружбы, ни на что не претендующей, спокойной и нежной.

Лайза продолжала болтать о Клэверхемах, и я сама не заметила, как рассказала ей все, что знаю об их доме в Кенте и о леди Констанс.

Она с жадностью слушала меня.

— А ты, — спросила она меня, — ты действительно очень дружна с Родериком Клэверхемом?

— Мы встречались несколько раз.

— Хотя он даже не приходит в дом.

— Он бы мог это сделать. Мама будет рада видеть его.

— Но все же не приходит. Он предпочитает, чтобы вы встречались где-нибудь на улице.

— Да нет… Мы просто встречаемся.

— Понимаю, — сказала она, скрывая улыбку. — Он сейчас довольно часто приезжает в Лондон, не так ли?

— Многие приезжают. Им нравится жить за городом, однако иногда хочется сменить обстановку.

— Он похож на своего отца. — Она слегка улыбнулась. — Он еще долго пробудет в Лондоне?

— Не знаю.

— По-моему, он говорил, что собирается пробыть здесь до конца недели.

— Ах да, припоминаю. Он тебя заинтересовал?

— Меня интересуют все, а он очень интересный человек. Так же, как и его отец… и Дезире, и ты. Меня всегда интересовали люди, меня окружающие. А тебя?

— Да, пожалуй.

Но я чувствовала, что Родерик Клэверхем интересует ее не так, как другие.

Затем опять случилось несчастье. Было три часа дня. Мама отдыхала как обычно перед вечерним спектаклем. Я зашла проведать ее.

Она лежала на кровати, и как только я вошла, то поняла: что-то не так.

— В чем дело? — спросила я.

— У меня опять эта дурацкая тошнота.

— Только не это! — воскликнула я, чувствуя, как меня охватывает тревога.

— Это пройдет. Когда такие вещи уже бывали, все время кажется, что они опять могут повториться. Просто больное воображение.

— Лежи спокойно. Может быть, и вправду пройдет.

— Надеюсь, дорогая. Думаю, это просто нервы. Эта сумасбродная графиня слишком долго владеет мной.

— Ну, спектакль не так уж и долго идет.

— У меня часто бывает подобное чувство. Какое-то нетерпение. Я начинаю думать о чем-то новом. Я нетерпелива по природе. Все обойдется. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, ничего. Просто хотела посмотреть, не спишь ли ты. Сейчас тебе не лучше?

— Что-то не очень, дорогая. Боюсь, как бы не случилось того, что и в прошлый раз.

— Послать за доктором?

— Нет, нет. Он опять скажет, что я съела что-то неподходящее.

— А что ты ела?

— После вчерашнего ужина ничего особенного: немного молока после спектакля. Утром выпила кофе с гренками и чуть-чуть рыбы на обед.

— Опять рыба?

— Я часто ем рыбу.

— Это все очень странно. Я очень беспокоюсь за тебя.

— Ну что ты, дорогая, не надо. Все обойдется. Я здорова, как лошадь.

— А эти приступы? Они слишком часто повторяются.

— Боюсь, здесь ничем нельзя помочь. Надо предупредить Долли.

В этот раз я серьезно обеспокоилась. Это повторялось уже третий раз за довольно короткий промежуток времени. Надо было что-то делать.

Долли был в отчаянии. Ему уже дважды приходилось выходить из подобной ситуации, и теперь все опять повторялось.

В пять часов мама согласилась, что в этот день играть не сможет. К тому времени Долли был уже на взводе. Что на сей раз скажет публика? Они решат, что нет смысла заранее покупать билеты, поскольку неизвестно, что тебе покажут. А газетчикам только этого и нужно. Они и так уже намекали, что у Дезире проблемы с алкоголем. Такие вещи не нравятся публике. Кто поверит в эти желудочные колики?

В этом-то и была проблема. Я тоже не очень-то в них верила. Я ужасно боялась, что причина не в том, что она съела что-то неподходящее.

Мама сказала мне:

— Поезжай сегодня в театр. Думаю, Лайзе будет легче, если ты будешь рядом. Робер тоже в городе. Он пойдет с тобой.

Я не хотела, чтобы она почувствовала, как я волнуюсь за нее, поэтому согласилась. Завтра мы с Мартой подумаем и решим, что делать. Скорее всего следует пригласить специалиста и выяснить, нет ли чего-то серьезного.

Перед самым отбытием Лайзы в театр я перекинулась с ней парой слов.

Она была бледна и очень волновалась.

— Я осмелилась сделать одну вещь, — сказала она. — Даже не знаю, что меня заставило. Я написала записку Родерику Клэверхему и пригласила его сегодня в театр, поскольку играю главную роль.

Я была поражена.

— Что он может подумать? — продолжала она. — Наверное, он не придет.

— Зачем ты это сделала?

— У меня было желание собрать в зрительном зале всех друзей, всех, кого смогу.

— Все будет хорошо, — сказала я. — Интересно, он придет?

— Он же говорил, что жалеет, что не видел меня в этой роли.

Но я не могла ни о чем думать, кроме здоровья моей матери. Мне хотелось поговорить об этом с Мартой. Чарли как назло уехал из Лондона. Он бы проявил понимание и помог найти хорошего специалиста. Мы с Мартой не сомневались в необходимости этого.

Я была очень рада, что Робер был со мной в тот вечер. Он обычно ангажировал ложу в театре на все время, пока моя мать играла в спектакле, так что мы могли пользоваться ею в любой момент. Это было очень удобно.

Я взглянула вниз. В десятом ряду партера я увидела Родерика. Он посмотрел вверх на ложу и помахал мне рукой. Значит, он пришел посмотреть Лайзу.

Я предполагала, что произойдет, когда Долли выйдет на сцену и произнесет свой монолог. Публика была ошеломлена, затем послышался ропот.

У Долли был чрезвычайно расстроенный вид, весь его облик выражал глубочайшую скорбь. Он мужественно вышел навстречу судьбе.

— Дезире в отчаянии. Она надеется, что вы простите ее. Поверьте, если бы она была в состоянии дойти до сцены, она бы сделала это.

Из зала вышли один или два человека. Мы с тревогой ждали, что за ними последуют другие. Мы пережили несколько неприятных моментов, затем все успокоилось.

Зрители пришли посмотреть спектакль. Они пришли развлечься, и хотя им предложили не совсем то, на что они рассчитывали, предпочли остаться.

Занавес поднялся, запел хор, затем хористы расступились, и появилась Лайза. «Могу ли я помочь вам, мадам?» Она выложилась полностью. Мне показалось, она была превосходна.

«Пусть она им понравится», — молилась я про себя.

В ложу тихо вошел Долли и сел рядом с нами, больше глядя в зал, чем на сцену.

Спустя некоторое время напряжение спало. Все шло совсем неплохо. Я чувствовала, что даже Долли немного успокоился.

В антракте он вышел.

Робер сказал:

— Совсем неплохо. Эта молодая девушка… Она, конечно, не Дезире, но очень хорошая актриса.

Я отозвалась:

— Да, она исполняет эту роль уже в третий раз, и с каждым разом получается все лучше и лучше.

— Для нее это тяжелое испытание.

Открылась дверь, и в ложу заглянул Родерик.

— Привет, — воскликнула я, — я видела тебя внизу. Робер, это Родерик Клэверхем, сын Чарли. Родерик, это месье Робер Буше.

Они обменялись приветствиями.

— Очень хорошо, что ты пришел, — сказала я. — Лайза будет рада.

— Как чувствует себя твоя мама?

— У нее опять приступ. Мы собираемся показать ее специалисту. Так больше не может продолжаться. Как тебе нравится спектакль?

— Очень. Я сижу довольно далеко от сцены, однако это самое лучшее, что я смог достать за такой короткий срок.

Я взглянула на Робера и сказала:

— Это ложа месье Буше. Он любезно разрешает нам пользоваться ею.

Робер быстро вмешался:

— Вы можете присоединиться к нам. Здесь хорошо видно сцену, за исключением правого угла. Но это не так важно.

— Очень любезно с вашей стороны. Я буду признателен.

— Ты долго пробудешь в Лондоне? — спросила я Родерика.

— Нет. Я обычно надолго не приезжаю. Дома много работы.

— А твой отец?

— Он сейчас дома. Думаю, скоро приедет в Лондон.

Зазвенел звонок, и начал подниматься занавес.

Я с интересом наблюдала, как Родерик смотрит на Лайзу.

— У нее хорошо получается, — сказала я. — Я очень рада.

Он кивнул.

Наконец занавес опустился в последний раз. Лайза с очевидным удовольствием выходила на поклон. Но вызывали ее не так уж много. Если бы играла мама, то ее вызывали бы бесконечно.

Мы пошли к Лайзе в ее уборную, чтобы поздравить. Она была немного возбуждена, немного встревожена и казалась такой незащищенной и хрупкой. Мне стало жаль ее, и я почувствовала, что Родерик испытывает то же. Тот шанс, который она получила, не принес ей ожидаемого успеха.

Родерик сказал:

— Мне бы хотелось пригласить вас на скромный ужин — вас и Ноэль и, может быть, месье Буше присоединится к нам?

— Прекрасная мысль! — воскликнула Лайза.

Робер извинился и отказался, а я сказала, что должна немедленно вернуться домой и посмотреть, как там мама.

У Лайзы вытянулось лицо, да и Родерик выглядел расстроенным.

Робер предложил:

— Почему бы вам двоим не пойти, а? Мисс Финнелл не помешает подкрепиться и, — как это вы выражаетесь, — немного расслабиться. Я отвезу Ноэль домой.

— Томас заедет за мной и Мартой, — сказала я.

— Тогда мы вместе сядем в экипаж, а этих двоих оставим поужинать.

Родерик вопросительно посмотрел на Лайзу. Я подумала, что он хотел бы поехать к нам и узнать о состоянии мамы, однако у Лайзы был такой несчастный вид, и Робер, конечно, прав, ей необходимо расслабиться. Что касается Родерика, он не мог отказаться от своего приглашения, раз уж сделал его. Так что мы решили, что Родерик и Лайза поедут ужинать, а все остальные отправятся домой.

Когда мы приехали, Робер остался внизу дожидаться известия о здоровье мамы, а мы с Мартой сразу же пошли в ее комнату.

Марта постучала. Но никто не отозвался.

— Спит, — прошептала она. — Это хорошо.

Она открыла дверь и заглянула в комнату. При свете луны мы увидели, что кровать пуста.

Мы вбежали в комнату. И тогда мы увидели ее. Она лежала на полу, и мне бросилось в глаза, что голова ее неестественно откинута. Затем я увидела кровь на ее лице.

Я бросилась к ней и опустилась на колени. Она выглядела очень странно, совсем непохоже на себя.

Я в тревоге окликнула ее. Она не пошевелилась, не ответила; и я внезапно поняла, что она больше никогда не ответит мне.

Та ночь навсегда осталась в моей памяти. Я помню, как все собрались в комнате, в том числе и Робер. Все были потрясены, никто не мог поверить, что произошло нечто ужасное.

Приехал доктор Грин.

Он сказал:

— Должно быть, она упала и ударилась головой об угол столика.

Маму отвезли в больницу, но к тому времени уже стало ясно, что ничего сделать нельзя.

Мы потеряли ее. Я пыталась представить, как мы будем жить без нее, без ее голоса, смеха, без ее веселья. Все осталось в прошлом, мы лишились всего за считанные часы.

Сначала в это невозможно было поверить. Я думала, что никогда не примирюсь со случившимся. Жизнь уже никогда не станет прежней. Я просто не могла представить жизнь без нее. Это было невыносимо.

Почему я не осталась дома в тот вечер? Я могла бы поддержать ее, чтобы она не упала. Я могла бы спасти ее. Пока я была в театре, ни о чем не подозревая, разговаривала с Родериком, Лайзой, Робером, произошло это. И теперь ее нет. Она ушла навсегда.

Лайза вернулась далеко за полночь. Она вся светилась и была в радостном возбуждении. Очевидно, она осталась очень довольна вечером, проведенным с Родериком.

Она лишь взглянула на меня и сразу спросила:

— Что случилось? В чем дело?

Я ответила:

— Мама умерла.

Она побледнела и уставилась на меня.

— Она встала с кровати, — сказала я, — затем у нее, по всей вероятности, закружилась голова. Она упала. Сильно ударилась, и это убило ее.

— Нет, — закричала Лайза, — только не это!

Затем она упала в обморок.

Придя в себя, она все время повторяла:

— Этого не может быть. Ей станет лучше, ведь правда? Она не могла умереть только потому, что упала.

Я не отвечала. Я отвернулась. Она схватила меня за руку. Ее лицо выражало страдание и муку. Она действительно любила мою маму. В глубине души мне казалось, что Лайза слишком занята своим успехом на сцене, представившейся возможностью показать миру, на что она способна. Это было вполне естественно. Но она была в шоке. Конечно, она очень сильно любила ее.

Я отвела Лайзу в ее комнату и попросила миссис Кримп принести ей что-нибудь горячего. Миссис Кримп была рада чем-нибудь заняться.

Все в доме были потрясены случившимся. Он стал уже другим домом, не тем, в котором мы жили прежде.

Все газеты писали о Дезире.

«Одна из наших самых ярких примадонн, Дезире произвела переворот в жанре музыкальной комедии, она сделала ее любимым жанром многих. Она была слишком молодой, чтобы умереть. Ее путь прервался в самом расцвете. Ее будут горячо оплакивать». Публиковались списки спектаклей, в которых она играла, перепечатывались из разных газет отзывы о ее спектаклях.

Около нас все время кружили репортеры. Интересовались мнением Джейн. «Это была очень милая дама», — сказала Джейн.

Миссис Кримп сказала: «Такие редко встречаются».

Чаще других обращались к Лайзе. Она ведь была ее дублершей. «Я всем обязана ей. Она чудесно ко мне относилась. Она дала мне мой первый шанс».

Ее любили все, но никто не любил так, как я. Я была ей самым близким человеком, и для меня это была страшная потеря.

Чарли впал в отчаяние, Робер чувствовал себя глубоко несчастным, Долли ходил подавленный. Театр закрыли на неделю, отдавая дань памяти Дезире. «А что потом?» — спрашивал Долли. Вряд ли «Графиня Мауд» будет идти и дальше. Долли из-за этого очень переживал, но, как и мы все, он искренне оплакивал Дезире. Как и все мы, он любил ее.

Затем выяснилось, что поскольку смерть наступила внезапно, необходимо провести расследование причин смерти.

Это была ужасная процедура!

Присутствовали все мы: прислуга, Марта, Лайза, Чарли, Робер и Долли. Лайза сидела рядом со мной, очень напряженная и взволнованная.

Что касается причины смерти мамы, то здесь вопросов не возникло — она упала и сломала шею, кроме того, были и другие повреждения, вызвавшие немедленную смерть, однако доктор Грин сообщил, что в последнее время у нее несколько раз подряд были желудочные колики, которые объяснялись тем, что она ела какую-то недоброкачественную пищу. Поэтому возникла необходимость сделать вскрытие.

Показание давали два врача. В желудке были обнаружены следы яда, хотя и не он явился причиной смерти. Может быть, только косвенным образом. Чувства слабости и дурноты, которые она испытывала и которые вызвали ее падение, и явились следствием действия этого яда.

Врачи упоминали какой-то латинский термин, и я наконец поняла, зачем они отправили своих людей осмотреть наш сад. Доктор объяснил, что речь идет о растении, называемом в обиходе молочай. Это растение содержит млечный сок, который обладает сильным слабительным и раздражающим свойством. Если он попадает в организм, то может вызывать тошноту и расстройство желудка, а иногда и головокружение.

Возможно, не зная о неприятных свойствах молочая, Дезире дотрагивалась до него, после чего ей становилось плохо.

Мы были в полном недоумении. Мама никогда особенно не интересовалась садом — этим небольшим клочком земли, позади кухни, на котором росли несколько кустиков, одним из которых и оказался злосчастный молочай.

Я не могла представить ее в саду, однако вывод был таков, что в дни, когда у нее случались приступы, она каким-то образом касалась этого растения.

В саду стояла скамейка, и миссис Кримп один или два раза видела Дезире сидящей на ней, хотя и довольно давно. Молочай рос рядом со скамейкой. Следствие пришло к выводу, что сок ядовитого растения каким-то образом попадал ей на руки, которыми она впоследствии касалась еды.

Может, кому-то это и показалось допустимым объяснением, только не мне, слишком хорошо ее знавшей. Бывает так, что некоторые люди более других чувствительны к яду. Было решено, что покойная относилась к этому разряду. Но смерть наступила не от отравления ядом, а вследствие падения.

Так что окончательный вывод был: «Смерть в результате несчастного случая».

И все было кончено. Она ушла от нас навсегда. Будущее казалось мне пустым и неясным.

А что теперь, спрашивала я себя. Что мне делать? Я не знала, и мне было все равно. Единственное, о чем я думала, это о том, что она ушла навсегда.

Прошло несколько дней. Это были пустые мрачные дни. Я была слишком поглощена своим горем, чтобы воспринимать окружающее, следить за тем, что происходит вокруг.

Чарли и Робер очень мне помогли. Я видела их каждый день. Я чувствовала, что они оба хотят дать мне понять, что они мои друзья и позаботятся обо мне.

Долли был в полном отчаянии и не только из-за того, что придется снять «Графиню Мауд», поскольку без Дезире ее не было смысла продолжать играть. Лайза совсем расклеилась. Она не выходила из своей комнаты и не хотела никого видеть.

Я не знала, каково мое финансовое положение. Мама зарабатывала довольно много, но и тратила, не считая, а в жизни знаменитой актрисы бывают простои. Она тратила практически все, что зарабатывала, и после уплаты долгов выяснилось, что у меня остались какие-то средства, и если их вложить с умом, то я смогу получать небольшой доход, вполне достаточный для скромного существования. Дом принадлежал мне, однако я бы не смогла его содержать вместе с прислугой.

В первую очередь я подумала о Кримпах. Они оба, так же, как Джейн и Кэрри, были частью моей жизни. Мэтти предполагала в скором времени уехать, поскольку, по ее словам, мне уже больше не нужна гувернантка.

Затем Робер заявил, что купит у меня дом. Ему нужен дом в Лондоне. Ему надоели гостиницы. Он оставит всю прислугу, и, разумеется, я могу считать его своим домом так долго, как сама этого захочу.

Я сказала:

— Робер, вам же на самом деле не нужен этот дом. Вы покупаете его, потому что беспокоитесь о нас.

— Нет, нет, — возражал он. — Мне действительно нужен дом. Зачем же я буду что-то искать, когда есть этот… ее дом. Я чувствую, ей бы хотелось этого. Она много говорила о тебе. Она просила позаботиться о тебе. Ты меня понимаешь?

Я понимала. Он любил ее. Он делал это ради нее.

Встал вопрос, как быть с Лайзой.

— Не нужно ее тревожить, — попросила я. — Она очень переживает. Она так благодарна Дезире. Пусть останется, если захочет.

Миссис Кримп заявила, что она всегда знала, что Робер прекрасный человек; хотя и иностранец, он настоящий джентльмен. Они с мистером Кримпом позаботятся о нем. Они не могли скрыть облегчения, что их будущее обеспечено.

Оставалась еще Марта. Она уже переговорила с Лотти Лэнгтон, которая всегда хотела, чтобы та работала у нее, и пару раз пыталась ее переманить у Дезире.

Однажды вечером ко мне подошел Чарли и сказал:

— Мне нужно с тобой серьезно поговорить, Ноэль.

Когда мы прошли в гостиную, он сказал:

— Ты, конечно, знаешь, что мы с твоей матерью были очень близкими друзьями.

— Да, я знаю.

— Эта дружба длилась много лет. Я знал ее лучше, чем кто-либо. Я очень любил ее, Ноэль.

Я кивнула.

— Мое дорогое дитя, она всегда думала в первую очередь о тебе. Она была необыкновенной женщиной. Конечно, для нее не существовало условностей. Она не всегда действовала так, как принято в обществе. Но что это по сравнению с горячим и любящим сердцем? — Он замолчал, не в силах справиться со своими чувствами.

Молчала и я, испытывая те же чувства, что и он.

— Она просила меня позаботиться о тебе, — продолжал он. — Она говорила: «Если я умру и Ноэль потребуется поддержка, я рассчитываю на тебя, Чарли». Она так говорила. И дело не только в этом, — я очень привязан к тебе, Ноэль.

— Вы всегда были очень добры ко мне, Чарли, всегда. И вы, и Робер.

— В этом доме слишком много воспоминаний, Ноэль. Я разговаривал с Мартой. Она тоже считает, что тебе лучше уехать. Это действительно необходимо. Здесь все напоминает о ней. Я знаю, ты никогда ее не забудешь, но тебе надо попытаться.

— Ничего не поможет. Я никогда не забуду ее.

— Любое горе, как бы глубоко оно ни было, со временем теряет свою остроту. Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Леверсон-Мейнор. Я хочу, чтобы ты жила там, и я мог заботиться о тебе.

Я не могла прийти в себя от удивления.

— Но… Я никогда там не была… ни я, ни мама. Это был другой мир. Мы всегда это знали. Ваша жена не захочет, чтобы я жила там.

— Этого хочу я, и это мой дом. Я обещал Дезире, что позабочусь о тебе. Больше всего на свете я желаю выполнить обещание, которое я дал ей.

И тогда я впервые подумала о чем-то другом, кроме смерти моей матери. Покинуть этот дом, наполненный воспоминаниями… С неожиданной радостью я поняла: я увижу Родерика. Буду постоянно его видеть… Все узнаю об их поместье и о тех удивительных находках, которые там обнаружены. Впервые за то время, как я нашла маму лежащей на полу в комнате, я думала о чем-то другом и, казалось, темная и мрачная завеса слегка приподнялась надо мной.

В этот день Чарли отправился домой — полагаю, чтобы подготовить семью к моему приезду. Я не могла поверить, что леди Констанс когда-либо позволит мне переступить порог своего дома. Но это был также и дом Чарли, и я знала, каким решительным он мог быть.

Через несколько дней Чарли вернулся.

— Ты можешь подготовиться к отъезду в конце недели? — спросил он.

— Но…

— Никаких но, — сказал он твердо, — ты едешь со мной.

— Ваша семья…

— Моя семья с радостью встретит тебя, — сказал он, и на этом разговор был закончен.

Так я оказалась в Леверсон-Мейноре.

Кент

Леверсон-Мейнор

Я ожидала увидеть симпатичную усадьбу, но, увидев Леверсон-Мейнор, была потрясена. По мере того как экипаж, присланный за нами на станцию, приближался к дому, я все явственнее видела величественный замок с зубчатыми пристройками, высокими башнями с бойницами.

Какое-то тревожное предчувствие охватило меня, когда мы въехали через стрельчатую башню в мощеный двор. Казалось, замок смотрит на меня, оценивает, презирает за то, что я принадлежу другому, чуждому ему миру, что я чужая здесь и ничего не знаю о жизни, кроме искусственного мира театра. Я была не обычной гостьей. Я все больше и больше сомневалась в правильности своего решения.

Когда мы выходили из экипажа, Чарли успокаивающим жестом дотронулся до моей руки, и я поняла, что он почувствовал мое состояние.

— Пойдем, — сказал он, стараясь придать своему голосу бодрость. Он открыл окованную железом тяжелую дверь, и мы вошли.

Вот теперь я почувствовала, что действительно оказалась в средневековье. Я смотрела на тяжелые балки потолка, на побеленные стены, увешанные мечами, щитами, пистолетами и старинными ружьями. В конце зала скрещивались два флага. Один, как я поняла, с изображением фамильного герба, другой — национальный флаг Британии. Около лестницы, как часовой, стояли рыцарские доспехи. Пол был выложен плитками, и наши шаги отдавались по всему залу. В конце зала, на возвышении находился огромный камин, возле которого, как я представляла, собиралась семья после трапезы за большим обеденным столом.

Окна, два из которых были из цветного стекла, украшали фамильные гербы с изображением битв, прославивших представителей этого рода. Свет, проходящий через цветные стекла, слегка окрашенный, придавал какой-то жутковатый вид всему помещению.

И опять я сказала себе, что мне не стоило приезжать. Меня охватило какое-то странное, однако вполне определенное чувство, что сам замок внушает мне эту мысль. Я была чужой в этом доме со всеми его традициями. Мне захотелось убежать, добраться до станции и как можно быстрее оказаться в Лондоне.

Затем отворилась дверь наверху, там, куда вела короткая лестница, начинающаяся справа от возвышения.

— Ноэль! Я так рад видеть тебя.

Я увидела Родерика, спешащего ко мне. Он взял меня за руки.

— Я был так счастлив, когда узнал, что ты приезжаешь.

Чарли ласково смотрел на меня, и я почувствовала, что мои страхи уходят прочь.

— Похоже, вы хорошо знакомы, — сказал он.

— Мы несколько раз встречались на улице, — объяснила я.

— Я очень переживал, когда узнал о случившемся, — сказал Родерик.

— Ноэль необходимо переменить обстановку, — проговорил Чарли.

— Здесь ты увидишь много интересного, — пообещал Родерик.

— Мне кажется, этот дом… совершенно необыкновенный. Я никогда не видела ничего подобного.

— Ну, таких просто больше нет, правда? — засмеялся Родерик, глядя на отца. — По крайней мере нам так кажется.

— Мы очень гордимся им, — сказал Чарли. — Мы уже привыкли к нему, прожив здесь всю свою жизнь. Но нам нравится видеть, какое впечатление он производит на посторонних. А он всегда производит впечатление, правда, Родерик?

— Безусловно. Хотя этот замок — смесь различных стилей. Это часто происходит со старинными зданиями. В течение многих лет его ремонтировали, и каждый раз при перестройке использовали модные течения того времени.

— Ну, это делает его еще более интересным.

Мрак развеялся, и я почувствовала, как у меня поднимается настроение.

Затем Чарли спросил Родерика:

— А где твоя мать?

— Она в гостиной.

— Тогда пойдем наверх, — сказал Чарли.

Он отворил дверь гостиной, и мы вошли. Я краем глаза увидела комнату с тяжелыми гардинами на окнах, натертым до блеска деревянным полом, покрытым коврами, гобеленами на обитых панелями стенах. В кресле, похожем на трон, восседала дама, которую я часто пыталась себе представить, но никогда не думала увидеть воочию — леди Констанс.

Мы подошли к ней, и Чарли сказал:

— Констанс, это мисс Ноэль Тремастон. Ноэль, это моя супруга.

Она не поднялась с кресла. Поднесла к глазам лорнет и стала меня рассматривать. Я почувствовала, что этим жестом она желает подчеркнуть мою незначительность. Хотя мне это не понравилось, я кротко стояла перед ней. В ней было нечто такое, что вызывало трепет.

— Добрый день, мисс Тремастон, — сказала она. — Ваша комната уже приготовлена, и горничная проводит вас туда. Полагаю, вам необходимо отдохнуть после путешествия.

— Добрый день, леди Констанс, — ответила я. — Благодарю вас. Но путешествие было не очень утомительным.

Она отвела лорнет и указала мне на стул.

— Как я понимаю, вы прибыли из Лондона, — сказала она.

— Да, это так.

— Мне не нравится этот город. Слишком шумный, слишком много народу и среди них много очень неприятных людей.

— Многие находят Лондон чрезвычайно интересным местом, мама, — вмешался Родерик, — а неприятных людей хватает везде.

— Может, это и так, — возразила она, — но в Лондоне все в большем масштабе, значит, там их больше. — Она повернулась ко мне. — Если я не ошибаюсь, ваша мать работала в театре. — В ее голосе слышалось явное неодобрение. — Здесь совсем другая жизнь. Мы живем здесь, в деревне, очень тихо.

— У вас очень интересный дом, — сказала я.

— Благодарю вас, мисс… ээ…?

— Для нас она Ноэль, — сказал Чарли, в голосе его послышались металлические нотки.

— И на вашей земле были сделаны удивительные находки, — продолжала я.

— Ноэль хочет посмотреть раскопки, — заметил Родерик.

— Гм, но сейчас она хочет посмотреть свою комнату, — проговорила леди Констанс. — Родерик, позвони, пожалуйста.

Родерик послушался, и вскоре вошла горничная.

— Отведите мисс… э… э… Тремастон в ее комнату, Герти, — приказала леди Констанс. — И проследите, чтобы там было все, что ей нужно.

— Слушаюсь, ваша светлость, — сказала Герти.

Родерик ободряюще посмотрел на меня, во взгляде Чарли была скрытая тревога, когда я последовала за Герти.

Мы опять пошли по каким-то лестницам, минуя множество комнат.

— Это Красная комната, мисс, — сказала Герти, когда мы пришли. — Вы будете жить здесь. Она вся отделана красным. А еще есть Голубая комната и Белая, но ими редко пользуются. Поначалу вы здесь можете заблудиться, в этом доме все так запутано. Но вы привыкнете. Ваши вещи уже доставили, так что можете их распаковать. Вам помочь? Не надо? Ну если вам что-нибудь понадобится, то только позвоните. Вот здесь горячая вода и полотенца, а через полчаса я зайду за вами и провожу в столовую. Ее милость не любит, когда опаздывают к столу.

Когда она ушла, я села на кровать. Это была огромная кровать с балдахином, которой было не менее ста лет. Я потрогала красные занавеси и почувствовала, как растет моя тревога.

Леди Констанс настроена явно недружелюбно. Это вполне естественно и меня не удивило. Я думала об улицах Лондона, об экипажах, в которых люди ездили в театр, о маме, смеющейся, беззаботной, веселой. Неудивительно, что Чарли любил мою мать. У нее было все то, чего не хватает леди Констанс. Я тосковала по ней больше, чем когда-либо. Я чувствовала себя такой одинокой в этом чужом мире.

Мне ужасно хотелось плакать. Мне так недоставало заботливой опеки Дезире, однако теперь вместо любви и тепла я столкнулась с холодностью и враждебностью леди Констанс.

Но здесь находился Родерик — напомнила я себе. Он и Чарли желают мне счастья. Я не одинока.

Я умылась и переоделась. Я была готова к встрече с леди Констанс.

В самом начале моего пребывания в Леверсон-Мейноре бывали моменты, когда я говорила себе, что мне надо уехать. Только настойчивые просьбы Чарли и Родерика остаться заставляли меня изменить решение и не уехать немедленно.

Мне вскоре стало ясно, что леди Констанс лишь терпит мое присутствие, поскольку ничего другого ей не остается.

Я увидела Чарли в совсем другом свете. Мне всегда казалось, что он мягкий, добродушно-веселый человек, но здесь, в Мейноре, он был хозяином в доме, и даже грозная леди Констанс вынуждена была признать это. Я также поняла, насколько сильно и глубоко он любил мою мать. Я знала, что без нее он чувствует себя одиноким и потерянным, и это было очень сильное чувство, которое мы оба испытывали. Он молча умолял меня не уезжать. Ведь это было ее желание, чтобы мы держались вместе, если что-нибудь случится. Это случилось. И он был полон решимости заботиться обо мне, эта мысль хоть немного утешала его.

Кроме того, был еще и Родерик. Не могу отрицать, что он успокаивающе на меня действовал. Как и его отец, он не сомневался в том, что я должна остаться, и — глубоко несчастная и одинокая — я была чрезвычайно им благодарна.

Родерик предложил мне учиться ездить верхом.

— Здесь, в деревне, это просто необходимо, — сказал он.

Уроки верховой езды проходили весьма успешно. Родерик оказался хорошим и терпеливым учителем, и занятия казались мне восхитительными. Я быстро добилась успехов, и бывали моменты, когда я несколько часов подряд не возвращалась мыслями к маме.

— Через неделю-другую ты станешь прекрасной наездницей, Ноэль, — говорил Родерик. — И тогда мы с тобой будем ездить подальше. Здесь есть на что посмотреть.

Первое, что хотел сделать Родерик, это показать мне развалины древнеримского поселения.

— Это одна из самых интересных находок в стране. Здесь было что-то вроде перевалочного пункта, но заправлял всем, очевидно, очень важный человек, и неподалеку находился его дом. Ты увидишь мозаичное панно и бело-красный шахматный пол — белые клеточки выложены мелом, а красные — песчаником. Это так оригинально и к тому же смотрится современно! Распад Римской империи — это трагедия. Если бы этого не произошло, мы бы не переживали смутные времена. — Он засмеялся. — Ой, прости меня. Я могу распространяться на эту тему часами. Я очень увлекаюсь.

— Конечно, ведь это невероятно увлекательно, и мне очень интересно слушать тебя. А что это за домик вдалеке?

— Это владение Фионы. Ее мастерская.

— Фионы?

— Фионы Вэнс. Ты увидишь ее. Наверное, она работает, как всегда. Я тебе объясню. Ты спросила, что это за домик. В нем долго никто не жил, и о нем как-то забыли. Он был заброшен, стал разрушаться. Мы уже решили снести его, но тут обнаружились эти находки, и домик оказался в самом центре. Когда начались раскопки и стали находить различные вещи — черепки, оружие и прочие, с ними надо было работать. Тут и приехала Фиона.

— Чем она занимается?

— Работает как заведенная. Она посвятила себя этой работе. Понимаешь, большинство предметов искусства находятся в фрагментах. Их надо пригнать друг к другу, как мозаичную картинку. Это могут сделать только специалисты. Кусочки дерева, металла, керамики — с каждым из них нужно обращаться особым образом. Если нет специальных знаний, можно многое потерять.

— А у Фионы есть специальные знания?

— Да. Она живет со своей бабушкой, миссис Карлинг, довольно необычной пожилой леди. Она действительно довольно странная. Некоторые суеверные люди считают ее ведьмой. Они очень боятся чем-нибудь обидеть ее, чтобы она не наслала на них порчу. Она обожает Фиону. Она вырастила ее с пеленок, потому что ее родители умерли, когда та была совсем крошкой. Их карета перевернулась, и они оба погибли, когда Фионе было около года. Она совсем не похожа на свою бабку. Ну, ты сама все увидишь.

— Как интересно!

— Здесь очень много интересного, Ноэль.

— И ты, и твой отец так добры ко мне.

Я почувствовала, как задрожал голос, а Родерик торопливо сказал:

— Мы покажем тебе все, что здесь есть интересного. Мы хотим, чтобы тебе было хорошо здесь. Я знаю, как тебе трудно, но со временем все наладится.

— Расскажи мене еще о Фионе.

— Все началось с того, что она нашла несколько монет в саду. Это вызвало большой шум. Находка указывала, что могут быть и другие. Сэр Гарри Харкорт… Это один из ведущих археологов — он недавно был в Египте и сделал там поразительные открытия. Ты наверняка слышала о нем.

— Да, его имя мне знакомо.

— Он приехал к миссис Карлинг, и, как я понимаю, Фиона произвела на него хорошее впечатление. В то время ей было около шестнадцати, и он предложил ей работать в одной из своих экспедиций. Старая миссис Карлинг не хотела, чтобы внучка уезжала, однако Фиона ни о чем другом и слышать не хотела. Фиону взяли на работу, и она очень хорошо себя проявила. Поэтому, когда обнаружились наши находки, ее прислали сюда, чтобы она занималась теми предметами и фрагментами, которые начали выкапывать здесь. Старая миссис Карлинг была очень довольна, поскольку ее внучка вернулась домой, да и Фиона была рада. Она очень славная девушка и не хотела расстраивать бабушку. Так что теперь она может заниматься любимым делом и не чувствовать угрызений совести. А ее мастерская всего в нескольких десятках метров от дома миссис Карлинг.

— Я хотела бы с ней познакомиться.

— Я собираюсь тебе показать самую интересную находку, а затем мы зайдем к Фионе. Вот, посмотри. Это то, что осталось от дома. Ступай осторожно. Земля здесь неровная. Лучше возьми меня под руку.

Я так и сделала, и он прижал мою руку к себе.

— Это часть здания. Этот мозаичный пол, один из наиболее хорошо сохранившихся с древних времен. А сейчас я тебе покажу то, что мне кажется самым интересным. Вот здесь будь осторожнее. Фиона считает, что это место надо огородить.

— Много людей приезжают посмотреть на раскопки?

— Бывает. Особенно когда находят что-нибудь новое и об этом пишут в газетах. Я хочу показать тебе бани. Купальни сохранились в прекрасном состоянии. Здесь три бассейна: «тепидариум» — с теплой водой, «калидариум» — с горячей и «фригидариум» — с холодной, в которую, как я понимаю, они окунались напоследок. Очень закаленные люди. Посмотри, какие глубокие бассейны. Не подходи близко — можно оступиться и упасть.

Я вновь повторила то, что уже не раз говорила:

— Это действительно очень интересно, и я с удовольствием тебя слушаю.

— Ты еще многое услышишь, поверь. Ой, посмотри! Вот и Фиона. Она, наверное, слышала, как мы подошли.

Из домика вышла девушка. На ней был рабочий халатик зеленого цвета, который очень шел к ее льняным волосам. Я заметила, что глаза у нее зеленые, и цвет их подчеркивался цветом халата. При виде Родерика ее лицо расплылось в улыбке. Затем с любопытством, которое ей не удалось скрыть, она взглянула на меня.

— Знаешь, Фиона, — сказал Родерик, — мы как раз говорили о тебе.

— Это ужасно, — сказала она с притворным возмущением.

— Естественно, я превозносил твои достоинства. Это мисс Ноэль Тремастон, она гостит у нас.

— Добрый день, — улыбнулась Фиона. — Я слышала о вас. Новости здесь распространяются быстро.

Родерик рассмеялся.

— Мисс Ноэль Тремастон уже знает, кто ты мисс Фиона Вэнс, эксперт-археолог.

— Он мне льстит, — сказала Фиона. — Я всего лишь любитель.

— Не скромничай, Фиона. Ты бы только видела, Ноэль, какую работу она проделала с некоторыми находками. Теперь мы имеем представление об узорах и украшениях на керамике, которую римляне здесь использовали, и все благодаря стараниям Фионы. Ты не пригласишь нас к себе, Фиона? Мисс Тремастон хочет взглянуть на те чудеса, которые ты сотворила.

Она улыбнулась мне.

— Я просто соединила то, что уже когда-то было единым целым, — сказала она. — Я как раз собиралась выпить чашечку кофе. Вы не присоединитесь ко мне?

— С удовольствием, — ответил Родерик за нас обоих, и я тотчас же согласилась.

Это был когда-то жилой дом, теперь превращенный в мастерскую. Из двух комнат сделали одну. Кругом стояли скамейки, на которых находилось множество непонятных мне предметов и инструментов, но Фиона объяснила, что это мехи, чтобы сдувать землю с предметов, металлические сита для просеивания земли, совки, металлические прутья, чтобы протыкать почву, которые называются щупами, и всевозможные метелочки и щеточки. Повсюду валялись коробочки, различные клеи и бутылки с какими-то растворами, а в центре комнаты находилась печка, на которой кипела кастрюля с водой.

В конце комнаты был небольшой альков, приспособленный под кухню. Там стояли глубокая лохань и умывальник. Там же были старая печка и буфет, из которого Фиона достала чашки и кофейник.

Родерик сказал, что этот дом не пришлось сильно перестраивать.

— Лестница, начинающаяся у старой кухни, ведет наверх, где находятся две спальни. Там Фиона отдыхает, если сильно устает.

— Неправда! — воскликнула из алькова Фиона. — Днем я никогда не устаю. Я приношу с собой бутерброды на обед и варю кофе. Иногда я поднимаюсь наверх, просто чтобы передохнуть от всей этой грязи и беспорядка и запахов растворов, которые мне приходится применять.

Она принесла поднос с кофейником и чашками.

— Вы еще долго пробудете в Леверсоне? — спросила она меня.

Я не знала, что ответить, и Родерик сказал:

— Мы пытаемся ее уговорить на это.

— Как я понимаю, вы приехали из Лондона?

— Да.

— Боюсь, что вам здесь покажется немного скучно.

— Как не стыдно, Фиона! — воскликнул Родерик. — Когда здесь, прямо у порога, так много интересного. Я только что показывал Ноэль бани.

Ее глаза загорелись:

— Правда, здорово?

— Никогда ничего подобного не видела, — сказала я.

— Мало кто видел… Особенно в таком прекрасном состоянии. Ведь правда, Родерик?

— Вот какие мы хвастуны! И Фиона еще хуже меня.

Они обменялись взглядами, а я подумала о том, какие отношения связывают их. Видно было, что он относится к ней с большой теплотой, а она… Мне казалось, что он ей нравится.

Я подумала, что она, наверное, тоже спрашивает себя, в каких я отношениях с Родериком. Она все время смотрела на меня. Но я не увидела враждебности в ее взгляде. Она была очень дружелюбна и мила.

Когда мы возвращались в дом, болтая о том, что видели в то утро, я думала о своих чувствах к Родерику.

Хотя мое положение оставалось неопределенным, я все больше и больше втягивалась в жизнь Леверсон-Мейнора. Я испытывала смешанные чувства. Дом все больше меня интересовал. Иногда мне казалось, что он приветствует меня, а иногда — что отвергает.

Однажды я в нем заблудилась. Здесь было так много дверей, можно было случайно пропустить ту, которая нужна, и оказаться в незнакомой части дома.

Это произошло в первую неделю. Я вышла из своей комнаты и свернула в коридор, который, как я думала, приведет меня к лестнице. Поняв свою ошибку, я хотела вернуться. Однако очутилась в той части замка, где прежде не бывала. Я вошла в комнату с несколькими окнами и картинами на противоположной стене. Освещение было очень сильным — это происходило ранним утром, я шла завтракать. Окна комнаты выходили на восток. Стояла глубокая тишина. В углу комнаты я заметила столик, а рядом с ним в раме — незаконченный гобелен. В другом углу стояла прялка.

Я огляделась. Как я поняла, это была наиболее старая часть дома. Я старалась побороть уже знакомое чувство, которое я не раз здесь испытывала, — словно за мной наблюдают. Чувство какой-то тревоги.

Мне следовало сразу выйти из этой комнаты и попытаться вернуться назад, однако что-то заставило меня задержаться.

Я посмотрела на картины, висящие на стенах. Их было шесть, все в золоченых рамах. На них были изображены люди в старинных костюмах, причем относящихся к различным эпохам. Я стала внимательно разглядывать их — как я поняла, это были представители рода Леверсонов и Клэверхемов. Мне казалось, что некоторые смотрят на меня в упор, и это усиливало ощущение тревоги. По мере того, как я смотрела на них, выражение их лиц менялось, казалось, они смотрят на меня с недоверием, неприязнью и издевкой.

С тех пор, как я поселилась здесь, мое воображение играло со мной странные штуки. Наверное, потому, что, несмотря на доброжелательность Чарли и Родерика, в глубине души я понимала, что не должна здесь находиться. Я думала, какой бы стала моя мама, если бы вышла замуж за Чарли и поселилась здесь. Дом бы тогда выглядел совсем по-другому. Она бы избавилась от этой атмосферы холодности и напыщенности. Она бы просто отмахнулась от прошлого.

Я подошла к незаконченному гобелену в раме. Я сразу же узнала изображение. Это был замок во всем его великолепии. Я узнала сине-красно-золотой фамильный герб.

Услыхав шорох, я оглянулась с виноватым видом. Леди Констанс, незаметно вошедшая в комнату, смотрела на меня.

— Вам нравится моя работа, мисс Тремастон?

— О, да… просто прекрасная.

— Вы имеете какое-нибудь представление о гобеленах?

— Никогда этим не занималась.

— Это, как видите, наш дом. Он имеет для меня огромное значение.

— Я понимаю. Замок великолепен.

Она подошла поближе и встала напротив, не спуская с меня глаз.

— С тех пор, как я поселилась здесь, я делала все, чтобы поддерживать традиции, заложенные нашими предками.

— Не сомневаюсь, мадам.

— И я сделаю все, чтобы ничто не изменило эту атмосферу.

— Ну, конечно, — сказала я. — Было бы очень жаль, если бы это произошло.

— Вы что-нибудь искали? — спросила она.

— О нет, нет. Я просто заблудилась.

— Так легко заблудиться без привычки… — Она смолкла.

Я почувствовала, что меня охватила дрожь. У меня было единственное желание повернуться и убежать подальше от этого дома.

Я робко сказала:

— Я шла завтракать.

— Ну конечно. Возвращайтесь на то место, откуда начали путь. В конце коридора увидите лестницу. Она ведет вниз, в зал. Комната, где подается завтрак, справа от него.

— Теперь я поняла, как мне следовало идти. Благодарю вас.

Я была рада уйти. Она прямо сказала мне, чтобы я убиралась, что я чужая здесь. Это читалось в каждом ее движении, слышалось в интонации ее голоса. Я должна уехать как можно скорее.

Но в тот же день, несколько позже, когда Родерик давал мне очередной урок верховой езды, я видела, как он рад тому, что я рядом, и мне захотелось остаться.

Когда я занималась верховой ездой с Родериком или с растущим интересом изучала вместе с ним древние развалины, то чувствовала себя менее несчастной. Я подружилась с Фионой, и она показала мне, как очищать черепки мягкой кисточкой, чтобы снять слой почвы.

Я подружилась и с Герти, горничной, которой было поручено опекать меня. Она по вечерам приносила мне горячую воду, а по утрам убирала мою комнату.

Ей было лет семнадцать, а в замке она появилась, когда ей исполнилось двенадцать. Я ей нравилась, потому что была не такой важной, как большинство гостей, останавливающихся в Леверсон-Мейноре. Мне нравилось болтать с ней.

Она знала, что я дочь Дезире, и это произвело на нее впечатление.

— Я однажды видела Дезире, — говорила она мне. — Это было несколько лет тому назад, когда выходила замуж моя сестра. Ее жених был человек зажиточный. Он держал две палатки в Паддингтоне на рынке, торговал морскими продуктами. Дело у него шло прекрасно. Было так здорово. Он сказал: «Я поведу вас посмотреть великую Дезире. Весь Лондон увлечен ею». Мы видели ее в «Цыганке».

Я прикрыла глаза. Я хорошо помнила то время. Как всегда были ссоры. Мама отказывалась от каких-то костюмов, Долли бушевал, убегал, возвращался, затем они находили какой-то компромисс и костюмы утверждались. Воспоминания были просто невыносимы.

Герти не догадывалась об этом.

— Она была такая красивая, — продолжала она. — В ее ушах блистали большие золотые кольца. А как она танцевала с лордом Джеймсом! Она кружилась по всей сцене, и это было так здорово.

— Я хорошо помню это, — сказала я.

— А теперь вы здесь, мисс. Это так интересно.

Я понимала, что мое родство с Дезире в значительной степени привлекало ее, именно это и делало ее со мной более откровенной.

Она сказала, что леди Констанс «немного мегера».

— Все должно быть так, как она скажет. Иначе тебя к ней вызывают. Сначала предупреждают, а в следующий раз выгоняют. Она всегда говорит о каких-то трад… трад…

— Традициях? — предположила я.

— Да, точно, мисс. Все в доме должно быть как следует, как было в далекие времена.

— Могу себе представить.

— Она может быть очень жестокой. Вот был случай с Эмми Джентл…

— Одной из горничных? — уточнила я.

Герти кивнула.

— Она была довольно необузданной. Больше любила мужчин, чем работу. Крутила со всеми, кто носил брюки. И часто что-нибудь разбивала. Иногда можно было ее как-то прикрыть… Но здесь много драгоценного фарфора. Ее предупредили один раз, потом другой. Ну, а когда это случилось в третий раз, ее выгнали. Без рекомендаций трудно найти место. Эмми ничего не нашла. И свернула на дурную дорожку.

— На дурную дорожку?

— Ну да. Так говорят. Вы бы посмотрели на нее. Вся расфуфыренная. Платье из настоящего шелка. Она говорит, что это лучше, чем быть в услужении у леди Констанс… Да, с леди Констанс надо быть очень осторожной. Ее милости не нравится, что мисс Вэнс часто встречается с Родериком, — продолжала Герти.

— Правда? — спросила я. — Почему?

— Ну, она, наверное, боится. В конце концов, кто такая мисс Вэнс? Некоторые говорят, что эта старуха, ее бабушка, — ведьма. Как-то, когда у Эмми Джентл были какие-то неприятности, она к ней ходила. Эмми всегда говорила, что та помогла ей. Ну, а мисс Фиона — говорят, у нее хорошее образование. Старая миссис Карлинг позаботилась об этом. Она все для нее сделает. Приезжал сюда какой-то Гарри, не помню фамилии. Он многое объяснил ей про эти римские вещи, научил ее всему и дал ей работу. Она уехала, а потом вернулась. Она настоящая леди, но леди Констанс не такую девушку хотела бы для Родерика.

— А что ты скажешь о… Родерике?

— Он вполне самостоятельный. И он, и хозяин сами все решают, особенно в серьезных делах. В других они могут и уступить. У них много общего. Но я думаю, что, когда придет время, Родерик выберет себе невесту без помощи матери. Но все равно, если он так и сделает, то грандиозного скандала не избежать. Она хочет женить его на настоящей леди, с высоким титулом. Не забывайте, что она сама леди Констанс, и не любит, когда об этом забывают.

— Но ведь ты говоришь, решать будет сам Родерик.

— Да, но не надо сбрасывать со счетов старую миссис Карлинг. Она всегда добивается, чего хочет; говорят, она обладает такой силой…

Я промолчала, неуверенная, что поступила правильно, ведя подобную беседу в доме, где являюсь гостьей. Я заговорила о находках, сделанных на земле Леверсонов, но Герти эта тема была неинтересна, и на этом наш разговор иссяк.

Однажды я зашла в домик Фионы и застала там незнакомую женщину, как я сразу поняла, миссис Карлинг, о которой была столько наслышана.

Она действительно была непохожа на других — высокая, подтянутая, густые черные волосы заплетены в косы и уложены вокруг головы; большие испанские серьги оттягивали мочки ушей. Но что поразило меня больше всего, так это ее сверкающие пронзительные глаза. Они как бы светились, и казалось, проникают прямо в душу и видят то, что не дано видеть другим. Мне стало не по себе под ее тяжелым взглядом, который пронзил меня, пытаясь прочесть то, что мне хотелось скрыть.

Я сказала:

— Вы, наверное, миссис Карлинг. Я так много слышала о вас. Меня зовут Ноэль Тремастон.

— Ну, конечно. Я тоже много слышала о вас. И я так рада наконец-то встретиться с вами. Как вам здесь нравится?

— Очень интересно, особенно эти раскопки.

Она кивнула:

— Фиона вышла. Кто-то что-то нашел в своем саду. Она пошла посмотреть: действительно это что-нибудь древнее или относится к нашему времени. Вы представить себе не можете, какое количество людей считает, что нашли нечто ценное, с тех пор как здесь начались раскопки.

— Мне кажется, это неизбежно. Никогда не знаешь, что именно представляет настоящую ценность.

— Садитесь, пожалуйста. Не выпьете ли чашечку кофе?

— Нет, спасибо. Я только что пообедала.

— Фиона скоро придет. Она ушла уже больше часа назад.

Я села.

— Она очень увлечена раскопками, — сказала миссис Карлинг.

— Я могу понять, это так захватывает.

— Г-мм, — сказала она. — Они с Родериком такие энтузиасты.

— Да, я знаю.

Она с участием посмотрела на меня.

— А как вы, милая? Я слышала, вам пришлось пережить большую потерю.

Я не ответила, и она продолжала:

— Простите, мне не следовало говорить об этом. Но я вас хорошо понимаю. Может быть, вы что-нибудь слышали обо мне?

Я кивнула.

— Вы очень понравились Фионе. Мне бы хотелось вам помочь.

— Спасибо, но что вы можете сделать? Ничего нельзя изменить.

— Я знаю, милая, но вы молоды. В любой момент, если вам понадобится помощь… Не знаю, слышали ли вы, что судьба наградила меня особым даром.

Мне стало не по себе, потому что, произнося эти слова, она не спускала с меня глаз.

Я ответила:

— Да, я слышала.

— Я тоже испытала горе, поэтому хорошо понимаю вас, — продолжала она. — Я потеряла дочь, когда ей было двадцать два года. В ней заключалась вся моя жизнь. Я взяла к себе Фиону, и она стала мне утешением в жизни. В жизни всегда есть утешение, дорогая. Нужно только об этом помнить.

— Я стараюсь помнить об этом.

— Я знаю, ваша мать была необыкновенной женщиной и очень знаменитой. Я знаю, что значит неожиданная смерть близкого человека. Но даже в скорби может родиться нечто хорошее. По крайней мере легче понять страдания других. Мне бы хотелось, чтобы вы поняли это.

— Спасибо. Вы очень добры.

— Вы должны как-нибудь зайти ко мне. Может быть, я смогу вам помочь.

— Вы очень любезны.

— Обещайте, что зайдете ко мне.

— Спасибо, обязательно.

— Самое главное я сказала, и хватит об этом. Расскажите о себе. Клэверхемы — очень приятные люди, правда? Я имею в виду хозяина и его сына. Трудно желать лучших господ. Очень известный род, его история уходит в глубь веков. Родерик станет таким же, как его отец. Это очень хорошо для наших мест. Не сомневаюсь, что они прекрасно относятся к вам.

— Да, это так.

Она посмотрела на меня с некоторой хитрецой.

— А ее светлость?

Я не знала, что ответить, и она засмеялась.

— У нее свои принципы. Но мистер Клэверхем очень хороший и добрый человек, а его сын Родерик пошел в него.

Неожиданно она сменила тему разговора.

— Некоторые зовут меня ведьмой, — сказала она. — В старые времена меня могли бы сжечь за это на костре. Только подумайте о тех бедных добрых женщинах, которые встретили свою печальную судьбу. Ведь кроме обычных, существуют еще и белые ведьмы. Белые ведьмы делают только добро. Можно считать меня одной из них. Я хочу помочь другим. Я хочу помочь тебе.

Я почувствовала облегчение, услышав стук копыт. Миссис Карлинг встала и подошла к окну.

— Это Фиона, — сказала она, и через несколько секунд Фиона вошла в дом.

— А, Ноэль, рада видеть вас. Вы уже познакомились с моей бабушкой?

— Мы очень хорошо поладили, — сказала миссис Карлинг.

— Мне пришлось поехать в Джасмин Коттедж, — сказала Фиона. — Знаете, они нашли в саду какие-то фаянсовые черепки. Кто-то, очевидно, выбросил старый молочник несколько лет тому назад. — Она невесело улыбнулась. — Такие вещи иногда происходят. Но все равно мы должны посмотреть. Мы не можем позволить себе что-то пропустить.

— Ну, конечно, — заметила я.

— Я рада, что моя бабушка немного развлекла вас. Спасибо, ба.

Мы пили кофе, когда приехал Родерик.

Он сказал, что встречался с одним из арендаторов и на обратном пути решил заехать сюда. Казалось, он был рад видеть меня здесь. Я знала, ему нравится, что мы сошлись с Фионой.

Когда мы с Родериком собирались возвращаться домой, миссис Карлинг, взяв меня за руку, серьезно на меня посмотрела.

— Я очень хочу, чтобы вы пришли ко мне, — сказала она.

— Спасибо. Обязательно.

— Пожалуйста, обещайте мне, — настаивала миссис Карлинг.

— Приду обязательно.

— Надеюсь, вам это пригодится.

Мы попрощались, и по дороге домой Родерик спросил:

— Ну и что ты думаешь об этой даме?

— Очень необычная.

— Необычная! Некоторые считают, что она немного не в себе.

— Она говорила, что лет двести тому назад ее бы сожгли на костре.

— Ну, значит, ей повезло, что она не родилась раньше.

— Мне кажется, она обожает Фиону.

— В этом нет никакого сомнения. Фиона очень приятная девушка. И ничем не похожа на свою бабку. Никаких фантазий. Фиона твердо стоит на земле. Для ее бабушки это странно, и мне кажется, та ее немного раздражает.

Мы приехали. Я пошла в дом, а Родерик отвел в конюшню наших лошадей.

Я получила письмо от Лайзы Финнелл. Она писала:

«Дорогая Ноэль!

Я не писала тебе раньше, потому что была больна. Я все еще живу в доме. Месье Буше сказал, что я могу оставаться до тех пор, пока не найду что-нибудь подходящее. Миссис Кримп очень добра ко мне. Просто не знаю, что бы я делала без нее — ну и, разумеется, без месье Буше.

Смерть твоей матери просто потрясла меня. Я очень ее любила. Ее доброта и поддержка так много значили для меня. Я никогда не забуду, как она помогла мне. Она была самым замечательным человеком из тех, кого я знала.

И то, что она умерла таким образом — в расцвете сил и так неожиданно, — действительно потрясло меня. В то время я простудилась, и после осложнения всерьез слегла.

Сейчас я уже поправилась и собираюсь погрузиться в работу. Мне очень повезло. Мистер Доллингтон дал мне роль в своем новом спектакле «Тряпье и Лохмотья». Он пойдет через несколько недель. Я еще не знаю, в каком помещении. Сейчас мы репетируем, как сумасшедшие — ну, ты можешь себе представить. Всем заправляет Лотти Лэнгтон. Мистер Доллингтон пребывает в подавленном состоянии духа. Кажется, что-то в нем сломалось. Но ведь мы все должны жить дальше, не правда ли?

Я очень надеюсь, что ты посмотришь спектакль. Может быть, ты сможешь уговорить и мистера Клэверхема приехать в Лондон. Мне будет очень приятно повидать вас обоих.

С наилучшими пожеланиями.

Лайза Финнелл».

Все вернулось опять… Тяжелые воспоминания… Лайза под копытами лошади… Ее появление в доме… Забота о ней Дезире… Ее требование, чтобы Долли взял Лайзу хористкой…

Наверное, мне от этого не отделаться.

Прошло несколько дней, а я так и не смогла ничего решить относительно своего будущего. То мне хотелось остаться в Леверсон-Мейноре, то я испытывала жгучее желание уехать. Основной причиной этого была, несомненно, леди Констанс. За ужином я часто ловила на себе ее взгляд. Ощущение было не из приятных. Однажды в саду я разговаривала с Родериком и, посмотрев наверх, увидела в окне какую-то тень. Я знала, что это леди Констанс. Я чувствовала, что она хочет, чтобы я уехала. Но стоило мне заговорить об этом, как Чарли и Родерик начинали бурно протестовать.

Мне предстояло встретиться с адвокатом, занимающимся делами моей матери, и, узнав свое финансовое положение, следовало принять решение.

Родерик и Чарли много времени уделяли хозяйству. Поместье было очень большим, и они часто отсутствовали целыми днями.

Родерик сказал:

— Когда ты научишься ездить верхом, ты сможешь ездить со мной и посмотришь наши владения, познакомишься с арендаторами. Думаю, тебе будет интересно.

Мои отношения с Фионой стали еще более близкими. Она очень интересовалась миром театра, и мы часто болтали за кофе. Мне было легче разговаривать о Дезире с теми, кто не знал ее. Я рассказывала о спектаклях и о том, как она работала. Я уже могла улыбаться, вспоминая премьеры, напряжение, предшествующее им, и чувство радости, когда все оказывалось позади, людей, приходивших в дом, переживания и успехи.

В свою очередь она рассказывала мне о своей жизни, о том, как много сделала для нее бабушка.

— Иногда, — говорила она, — я боюсь, что не смогу отплатить ей за все. Она потратила на мое образование больше, чем могла себе позволить. Иногда мне кажется, что я для нее — центр мира, и я боюсь разочаровать ее. Она ничего мне не говорила, но мне кажется, что ей не очень нравится моя работа. Помню, она однажды сказала: «Ты становишься взрослой, Фиона. Я хочу, чтобы у тебя в жизни было все самое лучшее. Моя дочь, твоя мама, была всем для меня, и когда она умерла, у меня осталась только ты». Вскоре после этого я нашла монеты в саду, и все изменилось. Она намекнула, что это она указала мне на монеты. У нее было предчувствие, что они находятся в саду, и когда я найду их, они изменят мою жизнь, определят мою судьбу. И действительно, эти монеты заинтересовали сэра Гарри Харкорта, и он дал мне шанс. Понимаешь ли, бабушка считает, что у нее есть особый дар и естественно она хочет употребить его мне во благо.

Я рассказала ей, что ее бабушка пригласила меня к себе.

— Да, я слышала, как она разговаривала с тобой. Ее интересуют все, кто приходит сюда, а ты ее особенно заинтересовала.

— Это из-за мамы, — сказала я.

Казалось, все ведет к ней, и в любую минуту мое горе могло опять обрушиться на меня.

Фиона поняла и перевела разговор на другую тему.

На следующий день я отправилась в гости к миссис Карлинг. Я без труда нашла ее дом. Это был большой дом, вокруг которого росли кусты. Короткая дорожка вела от калитки к двери. Было очень тихо. Я постояла немного у входа, сомневаясь, стоит ли мне заходить. В этой женщине было что-то странное, и мне становилось немного не по себе от ее чрезмерного интереса, от ее манеры резко наклоняться к тебе, сверля испытующим взглядом.

Интересно, а Родерик когда-нибудь приходил сюда? Я чувствовала, что ему нравится Фиона. Однако довольно часто он давал мне понять, что неравнодушен ко мне. Родерик по природе был очень добрым человеком. Он ко всем хорошо относился. Для него это было естественно. Наверное, не стоит воображать, будто между нами сложились какие-то особые отношения, только потому, что он добр ко мне.

Я подняла дверной молоток и услышала, как звук разносится по всему дому. Я стояла и ждала. Хорошо, если бы Фиона оказалась там, а может быть, и Родерик заглянет сюда.

Дверь отворилась. Миссис Карлинг радостно улыбалась мне. На ней было свободное длинное платье в черно-желтую тигровую полоску; ее испанские серьги зазвенели, когда она протянула мне руку.

— Заходите, заходите, — воскликнула она. — Я так рада, что вы решили зайти. У меня такое чувство, что вы сомневались, стоит ли идти.

— Нет, нет. Я действительно хотела прийти.

— Тогда проходите. Уверена, мы прекрасно проведем время. Здесь намного уютнее, чем у Фионы, со всеми этими черепками и осколками, и кисточками, и прочими вещами, которыми пользовались так давно. Я все время говорю Фионе, что это то же самое, что тревожить мертвых.

— Может быть, им было бы приятно, что нас так интересует их жизнь, если бы они узнали об этом, — сказала я.

— Может быть, может быть. Надеюсь, вы не откажетесь от чашечки чая? Чайник скоро закипит.

— Спасибо.

— Сейчас Китти принесет. Это моя маленькая служанка.

Мы сидели в комнате с двумя небольшими окнами в мелких переплетах. Плотные гардины сильно затемняли комнату. Мебель была громоздкой, а на стене висело несколько картин. На одной был изображен святой мученик, которого забрасывали камнями, другая изображала женщину, привязанную к деревянной колоде с молитвенно сложенными руками; она стояла в воде, и было ясно, что, когда начнется прилив, ее затопит. Я прочла надпись: «Святая мученица». Была и еще одна картина, изображавшая большого черного кота с зелеными глазами. Глаза были нарисованы светящейся краской, и картина производила сильное, даже жутковатое впечатление. Животное казалось живым.

Мне стало не по себе, и я надеялась, что появится Фиона, хотя я знала, что она в это время работает.

Миссис Карлинг села напротив меня и заговорила.

— Хочу рассказать вам о Китти. Она немного отстает в развитии. Однажды она пришла сюда и попросила кое-что сделать для нее. Она слышала, что я могу вылечить некоторые болезни. Я проявила к ней участие. У нее не так уж много возможностей. Я подумала, что о ней стоит немного позаботиться, это ей может помочь. Когда она появилась здесь, она могла лишь произносить нечто нечленораздельное, а теперь уже делает успехи. У них большая семья. Отец работал на шахте. Братья Китти пошли той же дорогой, а сестры поступили в прислуги. Никто не хотел иметь ее в доме. Ну а когда она пришла сюда, я взяла ее и постаралась кое-чему научить. Она славная девочка и очень мне благодарна.

— Вы очень добры.

Она ласково улыбнулась мне.

— Я люблю помогать другим. У некоторых из нас имеется особый дар, и мы должны использовать его. Если этого не делать, можно его лишиться.

Вскоре Китти принесла чай. Это была совсем молодая девушка, лет шестнадцати, очень робкая и все время старающаяся услужить.

Миссис Карлинг показала ей, куда поставить поднос. Китти поставила его и застенчиво взглянула на меня. Я улыбнулась, и она ответила мне улыбкой, осветившей ее личико. Я с теплотой подумала о миссис Карлинг, сумевшей помочь бедняжке.

Миссис Карлинг похлопала Китти по плечу.

— Славная девочка. — А когда та ушла, миссис Карлинг сказала: — Бедняжка, она так старается. Ну и как чай?

Мы пили чай с маленькими пирожными и вели беседу.

— В жизни нет ничего определенного. Беда может угрожать, но всегда есть возможность избежать ее, — говорила она.

— Вы хотите сказать, что судьба человека зависит от него самого и трагедий можно избежать?

— Я хочу сказать, что иногда их можно избежать.

— Разве это не предопределено судьбой?

— Не совсем. Трагедии могут подстерегать нас, но если мы знаем об опасности, то можем предотвратить ее.

— Как интересно!

— Это врожденный дар. Вы, дорогая мисс Тремастон, сейчас находитесь на ответственном этапе вашей жизни. Это я сразу же почувствовала.

Я подумала: «Она знает, что умерла моя мама, и наверняка слышала, как близки мы были. Похоже, она догадывается, что я не очень обеспечена. Так что здесь обычное предположение».

— Возможно, — продолжала она, — я и смогу вам помочь.

— Вы очень любезны.

— Мы все должны помогать друг другу. Провидение дало нам такую возможность, и мы не должны забывать об этом. Дорогая мисс Тремастон, я знаю, что вам нужна помощь, поэтому и настаивала, чтобы вы пришли ко мне. Вам действительно нужна помощь… и немедленно. Когда мы допьем чай, я отведу вас в свой кабинет. Так много людей побывало там, и я уверена, что это им помогло. Убеждена, что сейчас я могу помочь и вам. Мне было интересно, но одновременно что-то отталкивало меня. Что-то в ней казалось мне фальшивым, но все же я почти верила в ее силу и необыкновенный дар.

Мы оставили на столе пустые чашки, и она повела меня по небольшой лестнице в комнату с такими же окнами в мелких переплетах и такими же тяжелыми гардинами, однако тут был более высокий потолок, и поэтому она казалась более светлой. Первое, что бросилось в глаза, это стол, покрытый зеленым сукном, в центре которого на деревянной подставке лежал большой стеклянный шар.

Миссис Карлинг подошла ко мне совсем близко.

— Сядьте за стол, — прошептала она, — а я сяду напротив.

Я села.

— Дайте свою руку. — Она взяла меня за руку. — Я чувствую, как ко мне идут волны. Мы настроены на одну волну. Я чувствую, что смогу помочь вам.

Ее тяжелое дыхание было неприятно. Я не отводила глаз от стеклянного шара.

— Так… О, теперь я все вижу! Дорогое дитя, это совсем близко. Вам что-то угрожает. Да, да, вот оно. Не могу не видеть этого… Я чувствую это… это близко… очень близко. Как я рада, что решила поговорить с вами. Да… Да. Самое время…

Она положила руку на шар и не отрывала от него глаз.

— Опасность, — шептала она. — Опасность.

— Где? — спросила я. — Откуда?

— Не могу сказать точно, не вижу. Но она здесь… Смутная… Угрожающая вам. Нет… Все очень нечетко. Но я знаю, что она есть.

— Вы хотите сказать, здесь, в Леверсон-Мейноре?

Она кивнула.

— Недруги, — сказала она. — Они выжидают… Наблюдают… Да, это предупреждение. Нельзя терять времени. Вам необходимо уехать. Как можно скорее…

— Но в чем это опасность?

— Она здесь… Нависла над вами. Я вижу черные тучи. Это беда. Больше я ничего не могу сказать… Только то, что она совсем близко. Она приближается… Ближе… Еще ближе. Она уже почти над вами. Это здесь… В этой местности. Опасность поджидает вас только здесь. Вам нужно уехать отсюда. Нельзя задерживаться. Еще есть немного времени.

Она откинулась на спинку кресла, тяжело дыша.

— Это все, — еле слышно прошептала она. — Это все… Но этого достаточно.

Она опять нагнулась вперед и заглянула внутрь шара.

— Все исчезло, — сказала она. — Больше ничего нет. Вам было предупреждение. Этого достаточно.

Она слегка задыхалась.

— Так происходит всегда, — пояснила она. — Это берет много сил.

Я спросила:

— Могу ли я сказать Клэверхемам, что вы посоветовали мне уехать?

Она улыбнулась:

— Они поднимут тебя на смех. Леди Констанс считает, что здесь всем управляет она, а не Господь Всемогущий. Его пути неисповедимы, а для таких, как она, они закрыты. Не говорите, что вы были здесь. Уложите свои вещи. Если необходимо, придумайте какой-нибудь предлог, но не говорите о том, что услышали от меня. Вас не поймут.

Я с трудом поднялась. Вся это процедура меня сильно взволновала, хотя я и воспринимала ее с некоторой долей сомнения. Темная комната казалась зловещей, моя необычная собеседница почти убедила меня, что здесь происходит нечто сверхъестественное.

— Но, может быть, я смогу уберечься от этого… Этой неприятности, которая ожидает меня? — с надеждой спросила я.

— Конечно, сможете. В этом-то и весь смысл. Вот почему я и хотела встретиться с вами. Я должна была заглянуть в ваше будущее. Это было предопределено. Я почувствовала это, как только увидела вас… Нет, даже еще раньше, когда услышала о вашем приезде. Идите домой, упакуйте вещи… И уезжайте, пока еще есть время.

— Мне надо как следует подумать, — неуверенно пробормотала я.

Она смиренно улыбнулась:

— Ваша судьба в ваших руках. Как и у всех нас.

По дороге от миссис Карлинг чувство, что я заглянула в будущее, стало улетучиваться. На улице ко мне вернулось нормальное восприятие жизни.

Как я могла позволить — даже на короткое время — дать одурачить себя этим спектаклем? Уж кому, как не мне, знать, что такое хорошо сыгранная роль? Конечно, сказалась та необычная атмосфера, которая царила в доме. Кроме того, я чувствовала враждебность и в Леверсон-Мейноре. Может быть, мне действительно следует уехать. Мое присутствие, несомненно, оскорбляет леди Констанс.

Миссис Карлинг была права в одном: мне следует уехать из Леверсон-Мейнора, но не из-за какой-то призрачной угрозы. Однако когда я встретила Чарли и Родерика, то почувствовала, что не могу заявить им о немедленном отъезде без каких-либо причин, кроме той, что одна слегка тронутая старуха прочла мою судьбу в стеклянном шаре.

Проснувшись утром, я, как обычно, подошла к окну, чтобы полюбоваться красотой и великолепием сада, который в это время дня был особенно прекрасен. К своей радости, первым, кого я увидела, был Чарли, сидящий в одиночестве на лужайке в плетеном кресле.

Самое подходящее время для разговора. Я поспешила одеться и умыться в надежде, что он еще не уйдет к тому моменту, как я смогу спуститься. К счастью, он оставался там. Он приветливо поздоровался со мной, когда я вышла из дома и подошла к нему.

— Прекрасное утро, — сказал он.

— Чарли, мне надо поговорить с вами.

— Садись, — произнес он, с тревогой глядя на меня. — Что-нибудь случилось?

— Да. Мне необходимо уехать, Чарли. Я не могу больше здесь оставаться.

Он помолчал некоторое время. Затем спросил:

— Это… из-за моей супруги?

— В общем-то, да. Она не хочет, чтобы я оставалась здесь.

— Она изменит свое отношение.

— Не думаю. В конце концов нельзя требовать от нее слишком многого.

Он помрачнел и немного помолчал.

— Она привыкнет к тому, что ты живешь здесь, — сказал он, но в его голосе была скорее надежда, чем уверенность.

— Нет, Чарли, этого не будет. И я решила, что мне лучше уехать.

— Куда? Что ты будешь делать?

— Мне нужно еще это решить. Горе обрушилось так внезапно. Мама была такой здоровой, полной жизни, и вдруг такая смерть.

Он взял меня за руку и сжал ее. Он понимал меня и испытывал те же чувства.

— Что мне делать, Чарли? — спросила я.

— Я обещал Дезире, что этот дом всегда будет твоим…

— Я знаю. Но она бы первая поняла, что мне следует уехать, и чем скорее, тем лучше.

— В Лондон?

— Сначала да. Думаю, я смогу найти какую-нибудь работу.

— Работу? Какую работу?

— Гувернанткой. Компаньонкой. Обычно в моем положении выбирают нечто подобное.

— Это не для тебя, Ноэль. У тебя такой же независимый характер, как и у твоей матери.

— Независимый характер хорош, когда есть средства его поддерживать. Я примерно знаю, каково мое финансовое положение. Мне следует думать о будущем.

— Моя дорогая Ноэль, тебе не надо ни о чем думать. Я буду выплачивать тебе содержание.

— Благодарю вас, Чарли, но я не могу принять этого. Я должна встать на ноги сама. Когда юристы дадут мне подробную картину моего состояния, я буду точно знать, каково мое положение и что мне делать дальше. Очень скоро я пойду в контору «Мейсон и Кревитт», и все станет ясным. А пока я должна поехать в Лондон. Робер позволит мне некоторое время пожить в доме.

— Робер купил этот дом, так что он будет и твоим домом, как всегда.

— Я не могу принять этого так же, как не могу принять содержания от вас. У меня будут кое-какие средства. По сравнению со многими я буду вполне обеспечена. Чарли, мне надо уехать.

— Я поклялся заботиться о тебе, Ноэль. Я обещал это твоей матери.

— Да, я знаю. Но мама не могла предвидеть всех обстоятельств, и потом я уже решила.

Он вздохнул. Затем произнес:

— Очень скоро я уеду по делам за границу. Может быть, даже послезавтра. Меня не будет несколько недель. Обещай мне одно. Ты никуда не уедешь, пока я не вернусь.

Казалось, у меня в ушах звучал голос миссис Карлинг: «Вы должны уехать немедленно».

Но это было в каком-то другом, нереальном мире. Здесь в саду, в это раннее свежее утро я сказала себе, что глупо попасть под влияние какой-то старухи со стеклянным шаром. Это все напоминало театральную мелодраму. Я была уверена, что Чарли просто поднял бы меня на смех, если бы узнал об этом.

— Ты дала мне слово, — сказал он. — Знаешь, что мы сделаем, Ноэль? Почему бы не повидаться с адвокатом сейчас? Ты можешь поехать в Лондон со мной и остановиться или у нас, или в своем старом доме. Это займет день-два. Ты получишь информацию, а когда я вернусь, мы все обсудим. Как мой план?

— Вполне приемлемо.

Я почувствовала облегчение. Несмотря на враждебность леди Констанс, предупреждение миссис Карлинг и собственное ощущение, что я не должна здесь находиться, мне не хотелось покидать Леверсон-Мейнор.

Огонь и дождь

Мы с Чарли приехали в Лондон в конце дня. Я была глубоко взволнована, и знакомые места вызвали смешанное чувство радости и боли. Все так напоминало о ней. Мы с Чарли мало говорили, но понимали друг друга, так как испытывали одно и то же.

Я остановилась в его лондонском доме. Я могла бы поехать в свой старый дом, но подумала, что это пока будет слишком болезненно, а во временном жилище была определенная анонимность, что-то безличное, что устраивало меня в данный момент.

На следующий день Чарли отправился в Европу, а я — к Мейсону, в «Мейсон и Кревитт». Разговор с ним дал мне уверенность в том, что деньги, оставленные мамой, будут давать небольшой доход — достаточный, если жить скромно. Ситуация оказалась почти такой, как я и ожидала.

Я решила, что пока не вернусь в Леверсон-Мейнор.

Визит в мой старый дом был неизбежен. Я прошла мимо него и с трудом сдержала себя, чтобы не постучать в дверь. Даже на улице меня охватили воспоминания. Вот то место, где Лайза Финнелл упала прямо перед экипажем и таким образом вошла в нашу жизнь. Вот окно, у которого я обычно поджидала маму из театра.

Тогда я почувствовала, что мне будет невыносимо трудно войти внутрь.

Но на следующий день желание войти стало настолько сильным, что я не смогла его преодолеть.

Я постучала в дверь. Ее открыла Джейн. Она на мгновение уставилась на меня, а затем ее лицо расплылось в широкой улыбке.

— Мисс Ноэль!

— Да, Джейн, это я.

— Входите скорее, я скажу миссис Кримп.

— Я проходила мимо, — начала я, — и решила…

Но она уже не слушала. Она побежала через прихожую, и я пошла за ней.

— Миссис Кримп! Миссис Кримп! Посмотрите, кто пришел!

И вот появилась миссис Кримп. Она бросилась ко мне и обняла.

— Ой, миссис Кримп, — сказала я дрожащим голосом.

— Боже мой! — воскликнула миссис Кримп. — Мисс Ноэль, как приятно вас видеть.

— Я вчера проходила мимо, но не смогла…

— Понимаю. Ой, мисс Ноэль, ваш приход напомнил прошлое. — Она достала носовой платок и вытерла глаза. Затем выпрямилась и быстро сказала: — Пойдемте лучше ко мне в комнату. Мне хочется поскорее узнать, как ваши дела.

— А как вы живете, миссис Кримп?

— Ай… все не так, как было. «Смотрители, — сказала я мистеру Кримпу. — Вот мы кто!» Когда я думаю о прошлом, поверьте, я могу расплакаться.

Мы сели у нее в комнате, и она спросила:

— Как вы живете у мистера Чарли?

— У него красивый дом, но я не уверена, что останусь там жить. Я должна подумать.

— Мы надеялись, что вы вернетесь.

— Это уже не мой дом, миссис Кримп.

— Да, но мосье Робер не будет возражать. Он очень добрый человек. Мало здесь бывает. Довольно смешное положение дел. Вот мы, опытный дворецкий и домоуправительница, но не за чем следить или управлять. Все не так, как было. Мосье Робер заглянет ненадолго, и все. Позволил нам делать все, чтобы сохранить дом. Я полагаю, что он будет рад, если вы вернетесь к нам, мисс Ноэль. Он приезжал сюда две недели тому назад. Хотел узнать, не вернулись ли вы. Похоже, что эта мисс Финнелл поселилась здесь навсегда.

— У нее все хорошо?

— Она играет в «Тряпье и Лохмотьях». Не так уж плохо, говорят, но и не так уж хорошо. Мисс Финнелл довольна собой. Мы часто слышим, как она репетирует арии. Она все время говорит, что найдет себе другое жилье, но думаю, что это ей вполне подходит, она бесплатно живет здесь, поэтому нельзя ее винить. Мы не против того, чтобы кто-то здесь жил. Это немного оживляет дом. Мосье Робер не против.

— Мисс Финнелл сейчас дома?

— Нет. Она вышла ненадолго. Она будет рада, что вы заходили.

Я выпила бокал вина и похвалила ее печенье, вспомнив, как она любит, чтобы ее хвалили.

— Как в старое время мы сидим с вами и разговариваем, мисс Ноэль, — сказала она. — Вы должны поговорить с Джейн и Кэрри. Мы не держим экипаж сейчас. Нет нужды. Нас немного. Мосье Робер будет очень рад, если вы вернетесь. Мы знаем, что он купил этот дом, чтобы вы могли пользоваться им. Сейчас же получается, что он сделал это для мисс Финнелл. Все хорошо, но она же не член семьи, верно? Мистер Кримп и я, мы все время надеемся, что вы вернетесь.

В ее голосе были слышны умоляющие нотки, и я сказала:

— Я ничего не могу сейчас сказать, миссис Кримп. Посмотрим, как сложатся обстоятельства.

Мы молча посидели несколько минут, думая о Дезире, затем я собралась уходить.

— Только несколько слов с Джейн и Кэрри… и, может быть, взглянете на ее комнаты? Как я уже сказала, они остались такими, как и были. Распоряжение мосье Робера. Когда он сюда приходит, то поднимается наверх. Он даже иногда спит в ее комнате. Он чудной, этот мосье Робер. Ну, он же иностранец. Он не такой, как господин Чарли. С ним вы знаете свое место.

Я поговорила с Джейн и Кэрри и была вознаграждена, так как они обе, так же как и миссис Кримп, дали ясно почувствовать, что счастливы меня видеть.

Возможно, мне следует вернуться домой, хотя бы ненадолго? Поможет ли мне это разобраться в моей жизни?

Я заставила себя зайти в ее комнаты. Они были такими же, как и прежде. Ее одежда висела в гардеробе: я даже ощутила запах ее духов.

В этих комнатах я чувствовала, что она где-то близко, смотрит на меня, любит меня, старается направить меня по правильному пути.

Уже наступил вечер, когда я вернулась в дом Чарли. Я чувствовала себя эмоционально опустошенной и в то же время немного успокоенной.

Не прошло и получаса с момента моего прихода, как мне доложили, что меня ждут в гостиной.

Я спустилась вниз. Это была Лайза Финнелл.

Она выглядела здоровой и цветущей. Она взяла обе мои руки и поцеловала их.

— Мне сказали, что ты приходила, — сказала она.

— Было очень приятно повидать домашних.

— Жаль, что меня не было дома. Как только я узнала, что ты приходила, я приехала прямо сюда. Я не могу оставаться долго. Мне надо спешить в театр, но я должна была повидать тебя. Как долго ты пробудешь в Лондоне?

— Я приехала на день или два, но, возможно, останусь и дольше.

— Да, конечно… Ноэль, как ты?..

— Все хорошо, спасибо. А ты?

— Хорошо. Это было ужасно… Я не могу забыть. Чарли с тобой?

— Он уехал на несколько недель.

— А как насчет…

— Родерика? Он в Леверсон-Мейноре. Это огромное имение. Родерик и Чарли вынуждены уделять ему много времени.

— Не сомневаюсь в этом. Я полагаю, вы с Родериком много общаетесь?

— Да. Он учил меня ездить верхом. Я скоро овладею этим искусством, как он говорит.

— Это, должно быть, интересно. И Чарли, наверное, очень мил. И его жена?..

— А, да, леди Констанс.

— Я полагаю, вы с ней ладите?

— Она довольно суха.

Она кивнула, оценив значение моих слов.

Я быстро спросила:

— Но скажи мне, Лайза, как ты живешь?

— Мне не на что жаловаться. Хорошо, что я работаю.

— Я слышала. В «Тряпье и Лохмотьях». Что это за шоу?

— Обычное представление с песнями и танцами.

— Все идет хорошо?

— Неплохо. Первый ряд кордебалета. Долли поставил меня на замену Лотти Лэнгтон.

— Это ведь хорошо?

— Думаю, да. Я никогда не перестану быть благодарной. Я всем обязана твоей маме.

— Да, именно она заставила Долли взять тебя.

— Она была замечательной женщиной.

Мы обе какое-то время помолчали. Затем я сказала:

— Мы должны постараться забыть прошлое.

— Это нелегко. — Она улыбнулась, пытаясь развеселиться. — Ты должна посмотреть «Тряпье и Лохмотья», пока ты здесь.

— С удовольствием.

— Я могу достать хорошее место для тебя на послезавтра на вечер. Долли сделает это.

Я колебалась. Это будет предлогом остаться, а у меня была только одна причина, почему я хотела вернуться в Леверсон-Мейнор, это — желание увидеть Родерика, которого, как я поняла, мне не хватало гораздо больше, чем я ожидала.

Я быстро сказала:

— Это было бы чудесно, Лайза. Буду с нетерпением ждать встречи с тобой.

— Тогда решено. Послезавтра вечером.

Родерик приехал в Лондон. Я собиралась уходить, когда послышался стук в дверь. Я крикнула:

— Входите!

И тут вошел Родерик.

Моя радость, должно быть, была очевидной. Он схватил мои руки, смеясь.

— Я подумал, что мне стоит навестить тебя, — сказал он. — Я давно тебя не видел.

— Три дня, — сказала я.

— Казалось больше. Когда ты возвращаешься?

— Я… я не знаю.

— Я подумал, что ты приехала сюда, чтобы встретиться с адвокатом. Уверен, что ты это уже сделала? Я решил узнать, что тебя задерживает здесь.

— О, Родерик, как это мило!

Он выглядел печальным, и я подумала, что он собирался что-то сказать, но затем, казалось, передумал. Потом он спросил:

— Что у тебя нового?

— Ты помнишь Лайзу Финнелл?

— Конечно. Она была на заменах.

— Правильно. Я видела ее. Она все еще живет в доме. Робер сказал, что она может там оставаться, пока не найдет себе что-нибудь. Она играет в каких-то «Тряпье и Лохмотьях». Я собираюсь посмотреть спектакль сегодня.

— Одна?

— Это неважно, я многих знаю в труппе. Там, конечно, будет Долли. Он отвезет меня домой.

— Я думаю, тебе нужен сопровождающий. Я пойду с тобой.

— О? Ты хочешь?

— Ничего не хочу больше этого. Я немедленно пойду и договорюсь о местах.

Я почувствовала себя счастливой.

— Не надо. Лайза в кордебалете. Она что-то говорила о билетах. Достаточно просто сказать ей, что нас будет двое.

— Будет очень интересный вечер, — сказал он.

Вечер был восхитительным. Мы пообедали рядом с Гайд-парком и после этого погуляли там, посидели на берегу Серпентайна. За это время он уговорил меня вернуться в Мейнор на следующий день. Должна признаться, что для этого ему потребовалось немного усилий. Мое пребывание в Лондоне убедило меня, что здесь для меня нет ничего, кроме тяжелых воспоминаний, которых невозможно избежать.

Более того, я поняла свое истинное отношение к Родерику. В его обществе я чувствовала себя более счастливой, чем могла себе представить после потери мамы, и я начала осознавать, что он стал единственным человеком, кто был мне так же дорог, как мама.

В тот день в Гайд-парке я была почти счастлива.

Лайза сказала Долли, что я собираюсь посмотреть представление с другом, и он договорился о местах в партере. Я знала, что посещение театра, где играла моя мама, явится для меня нелегким эмоциональным испытанием, и приготовила себя к этому.

Когда занавес поднялся, я сразу узнала Лайзу. Я пристально следила за ней. Она была превосходна. Она пела с особым жаром и танцевала со страстью. Неудивительно, что Долли выбрал ее заменять Лотти Лэнгтон. Лотти была очень профессиональной актрисой, но ей не хватало очарования, которое было у моей мамы.

Пьеса оказалась банальной, но не более, чем «Графиня Мауд», и в ней не хватало изюминки, а это означало, что в ней нет Дезире.

Долли подошел к нам во время антракта. Он хотел узнать, как я поживаю, и смотрел на меня с такой нежностью, что я испытала прилив чувств.

— Что ты думаешь о спектакле? — спросил он.

Родерик подтвердил мои слова, что спектакль очень развлекателен.

— Да, неплохо, — сказал Долли. — Если бы только… — Он печально вздохнул.

— Как дела у Лайзы Финнелл? — спросила я.

— Неплохо, — улыбнулся он. — Совсем неплохо. Она полна энергии. Она, конечно, не Дезире, но кто может с нею сравниться?

Мы немного помолчали, думая о маме.

— Я бы хотела увидеться с Лайзой после представления, — сказала я.

— Зайди в уборную. Ты найдешь ее там. Она во второй уборной для кордебалета. Ты знаешь дорогу.

— Да, разумеется.

— Ну, ладно. Я должен вас оставить. За кулисами обязательно что-то случается. Ни одно представление не обходится без этого. Увидимся еще, Ноэль. Ты знаешь, что для тебя всегда есть место на моих спектаклях.

— Спасибо, Долли.

Он поцеловал меня и удалился, а после спектакля мы пошли в уборную кордебалета и нашли Лайзу.

Она была в восторге, увидев нас.

— Ты должна поужинать с нами, — сказал Родерик.

Ее лицо засветилось от радости.

— Это было бы чудесно! Вы можете подождать немного, пока я переоденусь?

Лайза была очень оживлена во время ужина в тот вечер и даже возбуждена, так как ее карьера складывалась хорошо.

— Конечно, я только в кордебалете, — объясняла она. — Но будут перемены. Тот факт, что Долли поставил меня на замену Лотти, говорил о многом. Я жду только шанса показать, на что способна.

Я не могла не подумать о том шансе, который был у нее в связи с болезнью мамы. Тем небольшим недомоганием, которое привело ее к смерти.

— Когда-нибудь этот шанс представится, — сказал Родерик. — Самое главное быть готовым к нему.

— Да, это правда. Я буду готова. Я хотела бы участвовать в чем-то получше, чем «Тряпье и Лохмотья».

— Это непременно произойдет, — сказал Родерик пророчески.

Она улыбнулась ему:

— Теперь расскажите мне о себе и том удивительном месте, где жили древние римляне.

— Ноэль очень заинтересовалась им.

— Да, призналась я. — Это очень захватывает. Мне позволили очищать некоторые фрагменты керамики и других вещей, которые там были найдены.

— Как удивительно! Мне бы хотелось это увидеть.

— Ты должна как-нибудь приехать, — сказал Родерик.

Я не могла не представить себе реакцию леди Констанс, когда она окажется лицом к лицу с танцовщицей кордебалета из «Тряпья и Лохмотьев». Эта мысль вызвала неприятные воспоминания о том, как была принята я.

Я больше молчала, и Родерик понял, что театр вызвал во мне печальные воспоминания. Наверное, еще слишком рано возвращаться в Лондон. Мне необходимо больше времени, чтобы отодвинуть прошлое. Я правильно решила уехать с Родериком. Пусть и ненадолго.

Леди Констанс холодно приветствовала меня, дав понять, что она надеялась, что я останусь в Лондоне. Герти была рада видеть меня. Именно от нее я узнала последние новости.

Погода стояла ужасная. Дождь пошел на следующий день после моего отъезда и с тех пор почти не прекращался. Река вышла из берегов и возникли сложности с раскопками. Пришлось приостановить их. Грейс споткнулась на лестнице и вывихнула ногу.

Грейс была одной из горничных, которая убирала в комнатах леди Констанс. Она была старше большинства остальных и жила в доме с тринадцати лет.

— Надеюсь, она не очень пострадала, — сказала я.

— Ну, ей надо лежать. Поэтому теперь я должна убирать комнаты ее милости. — Герти скривила лицо.

— И это тебя не радует, Герти?

— Вы знаете, что собой представляет ее милость. Она очень придирчива. Я лучше буду с вами, мисс.

— Спасибо, Герти, надеюсь, что Грейс скоро поправится.

— Скорее бы.

Я зашла к Фионе. Она тепло встретила меня и рассказала о наводнениях и оползнях.

— Это недалеко от мозаичного тротуара. Я очень разволновалась, когда это случилось. Скоро начнутся исследования, но пока земля еще слишком мокрая. Как только она немного подсохнет, там начнутся работы.

— Интересно, найдут ли там что-нибудь еще?

— Возможно. А пока взгляни на этот сосуд для питья. Посмотри, какая замысловатая резьба! Было чудесно собирать его по частям.

Пока она показывала сосуд, появилась миссис Карлинг. В ее взгляде был явный упрек, который, как я знала, означал, что она недовольна мною за то, что я не воспользовалась ее советом держаться подальше.

— Мисс Тремастон была в Лондоне, — сказала Фиона. — Они с Родериком вчера вернулись.

— Приехали вместе, не так ли?

— Да, — ответила я. — Он приехал в Лондон, когда я была там. А вернулись мы вместе.

Пока мы пили кофе, я все время чувствовала, что миссис Карлинг внимательно следит за мной. Видно, она действительно рассердилась, что я не приняла ее совет.

Было утро. Родерик с агентом по делам имения уехал рано утром, а я не знала, чем заняться. Мне бы хотелось покататься верхом, может быть, поездить по окрестным деревням, но я еще не очень хорошо сидела в седле, чтобы отправиться одной.

Я решила прогуляться и навестить Фиону, что стало уже привычкой. Казалось, ей приятно мое общество и явно доставляет удовольствие рассказывать об остатках материальной культуры древнего человека и о том, как она обращалась с ними.

Я спускалась по лестнице мимо комнат, которые занимала леди Констанс, и вдруг заметила, что одна дверь открыта.

Герти, должно быть, услышала мои шаги и вышла на лестницу.

— Мисс, — прошептала она. — Я должна вам показать то, что я нашла. — Она приложила палец к губам и добавила: — Зайдите.

Я колебалась. Это была спальня леди Констанс, где обычно убирала Грейс, а сейчас Герти, заменявшая ее.

— Вы должны посмотреть, — продолжала Герти. — Вас это заинтересует.

Я все еще не решалась.

— Посмотрите… Я вам покажу.

Она вернулась в комнату. Я все еще стояла у двери. Я видела, как Герти подошла к туалетному столику, выдвинула ящик и вынула альбом. Он был довольно большой. Герти раскрыла альбом на столике и через плечо заговорщически посмотрела на меня, приглашая взглянуть.

Я знала, что мне следует отказаться, но, действуя по какому-то внутреннему побуждению, на цыпочках вошла в комнату.

Герти указала на открытый альбом.

Я ахнула от удивления, так как увидела фотографию своей мамы. Я хорошо помнила эту фотографию. Она была сделана, когда мама играла в «Сладкой Лаванде». Это платье с кринолином цвета лаванды. На шее была розовато-лиловая бархатная лента с бриллиантами.

Теперь я уже не могла остановиться и подошла ближе.

«Дезире, Мисс Лаванда, господствует на сцене, — прочитала я. — Ее яркое присутствие может осветить любую скучную пьесу».

Я почувствовала слезы в глазах, и мгновенно поняла, почему фотография моей мамы оказалась в альбоме, который принадлежал леди Констанс.

— Здесь все о ней, мисс, — сказала Герти. — Посмотрите. — Она перевернула страницу. Там были фотографии мамы — одной или с другими актерами и актрисами. «Дезире в «Цветке страсти», «Дезире в «Красных розах для мая». Вырезки из газет были тоже о ней. «Дезире изысканна и принесла что-то свое в известные старые мелодии». «Деревенская девушка, бедная, но истинная Дезире».

В альбоме оказалось множество таких вырезок. Кто-то потрудился тщательно вклеить их в альбом.

Я была полностью поглощена фотографиями, и вдруг меня пронизал ужас. Дрожь пробежала по телу. Инстинктивно, не оборачиваясь, я почувствовала, что за нами наблюдают.

Леди Констанс стояла в дверях.

Она подошла к нам. Ее взгляд упал на альбом. Ледяным тоном она спросила:

— Чем обязана вашему присутствию в моей комнате?

— Э, — проговорила я запинаясь. — Я проходила… и просто остановилась поговорить с Герти.

Герти дрожала. Порывистым движением она закрыла альбом и положила его в еще открытый ящик туалетного столика.

— Я думала, Герти, что вы закончили, по крайней мере, десять минут тому назад, — сказала леди Констанс. — Грейс делает это гораздо быстрее.

Я что-то пробормотала о том, что ухожу. Она кивнула, и я, охваченная смущением и виной, выскользнула из комнаты.

У меня в голове был полный сумбур, когда я вышла из дома. Я почувствовала на разгоряченном лице прохладный ветерок. Какая ужасная ситуация! Как я могла вести себя так глупо? Я позволила себе сунуть свой нос в ее тайны…

Я не сомневаюсь, что именно она вырезала эти фотографии, наклеивала рецензии в альбом, именно она читала и перечитывала их, страдала и терзалась над ними.

Я знала о глубине чувств Чарли к маме, и леди Констанс знала тоже.

Герти была напугана. Она считала, что сама себя погубила. И сейчас ожидала, когда наступит расплата.

— Она почти ничего не сказала, — продолжала она. — Но если бы взглядом можно было убить, я бы уже лежала мертвая. Я знаю, что она станет следить за мной, ища, к чему придраться. Она только и ждет, чтобы придраться, и я не знаю, что делать, мисс. Где я найду другое место? Вы же понимаете, что она не даст мне рекомендацию.

Я все понимала, и мне было ее ужасно жаль.

Я также жалела леди Констанс. Теперь я знала, что сделало ее такой, какой она сейчас была. Я не переставала думать о том, как она страдала все эти годы. Она, должно быть, любила Чарли. Я чувствовала это. Чарли и Родерик были для нее всем. Много лет она знала о привязанности своего мужа к Дезире. Естественно, она хотела побольше знать о своей сопернице. И составила целый альбом о ее карьере. Бедная леди Констанс! И бедная Герти!

Происшествие с бюстом на лестнице случилось три дня спустя. Это был бюст одного из членов семьи в генеральской форме. Он стоял на резном пьедестале из красного дерева на площадке между вторым и третьим пролетами лестницы.

Когда я спускалась по ступенькам, Герти стояла возле бюста с метелкой из перьев для смахивания пыли.

— Здравствуйте, мисс, — сказала она. — Уходите?

Я кивнула.

— Идете к мисс Вэнс, я полагаю. Вам нравятся старые черепки и осколки, которые они находят, не так ли?

— Да, нравятся.

Она улыбнулась мне довольно снисходительно и подвинулась немного поближе к бюсту, но в это время слегка покачнулась и схватилась за пьедестал, чтобы не упасть. Фигура качнулась и рухнула на пол. Я отпрыгнула и в ужасе уставилась на Герти, в то время как она в полном отчаянии смотрела на осколки бюста.

— Да поможет мне Бог! Это конец, — пробормотала она.

Я приняла неожиданное решение.

— Я скажу, что это сделала я. Проходила мимо подставки. Она стояла непрочно, я ее слегка задела, и бюст упал.

Надежда засветилась на лице Герти.

— О, нет, мисс, вы не можете этого сделать, — сказала она.

— Почему же?

— Ее милость очень рассердится.

— Придется примириться с этим.

— Она вас и так не очень любит, мисс… Не больше, чем она не любит меня.

— Но ты потеряешь работу. Что касается меня, то она не может любить меня меньше, чем сейчас, а если скажет, что я должна уехать, я так и сделаю.

— Хозяин вас не отпустит. И господин Родерик. Они вас так любят. А она не обращает на них внимания.

— Оставь это мне, Герти.

— О, мисс, вы такая чудесная!

— Мне лучше поговорить с ней немедленно.

Я решительно пошла вверх по лестнице. Герти смотрела на меня с чувством, похожим на обожание.

Я постучала в дверь гостиной леди Констанс и услышала:

— Войдите! Добрый день, — сказала она холодно, увидев меня.

— Добрый день, — ответила я. — Сожалею, но произошел неприятный случай.

Она подняла брови.

— Я очень сожалею, — повторила я. — Проходя мимо бюста по лестнице, я, должно быть, дотронулась до него и он свалился с пьедестала. Боюсь, что он очень пострадал.

— Бюст? Вы имеете в виду генерала?

— Да, — сказала я. — Бюст на лестнице.

— Я сама посмотрю, насколько он пострадал.

Я последовала за ней вниз по лестнице и заметила, что Герти быстро ретировалась.

Леди Констанс в ужасе уставилась на осколки.

— Боже мой, — проговорила она. — Он стоял здесь с тех пор, как его отлили.

— Я не могу выразить, как я сожалею.

Она глядела на отколотый кончик генеральского носа.

— Это очень неприятно.

Я почувствовала себя опустошенной, но в то же время радовалась за Герти, которая была спасена — по крайней мере, на какое-то время.

После этого я все время ощущала на себе взгляд леди Констанс. Казалось, она все время наблюдает за мной. Хотя о разбитом бюсте больше ничего не было сказано, он постоянно был у нас в мыслях. Я думала, она радовалась моему смущению, надеясь, что я совершу еще какой-нибудь проступок, который сделает мое пребывание здесь невозможным.

Я жила в мире отчаяния, в котором был слабый проблеск надежды, что благодаря Родерику я смогу добраться до более светлого будущего.

Я призналась себе, что осталась из-за него. Я влюблялась в него и чувствовала, что и у него особое отношение ко мне.

Однажды ко мне в комнату пришла Герти в сильном возбуждении. Она поставила горячую воду и повернулась ко мне.

— Ой, мисс, — сказала она. — Ночью был пожар. Где вы думаете? В мастерской, знаете, там, где работает мисс Вэнс.

Я села в кровати.

— Как ужасно! Велик ли ущерб?

— Нет, почти никакого. Благодаря дождю, говорят. Лило как из ведра всю ночь. Ливень начался почти сразу же после пожара. Фермер Меррит ехал на своем «догкарте» поздно ночью и увидел дым, идущий из мастерской. Он и поднял тревогу. Но затем начался дождь. Очень сильный, поэтому ущерб оказался намного меньше, чем мог бы быть.

— О, Боже! Что собирается делать мисс Вэнс?

— Говорят, не все так плохо. Однако это удивительно. Хорошо, что никого там не было.

Все говорили о пожаре.

Я увидела Родерика за завтраком. Он сказал, что уже ходил туда, чтобы самому посмотреть на все.

— Загорелось наверху, — сказал он. — Хорошо, что был сильный ливень и, конечно, хорошо, что Том Меррит случайно там проезжал. Они с женой возвращались домой. Он и поднял тревогу, и вскоре с огнем справились.

— Бедная Фиона…

— Почему бы тебе не пойти со мной на пожарище?

Я сказала, что мне бы очень хотелось.

Пока мы шли, он задумчиво сказал:

— Интересно, как мог начаться пожар в таком месте.

— Ты не думаешь, что…

— Что это был поджог? Боже мой, нет. Кому это нужно?

— Есть люди со странными идеями… Они не любят беспокоить мертвых, и все такое.

Он рассмеялся.

— Я не знаю никого, у кого было бы подобное отношение к древним римлянам.

— Но должна же быть причина.

— Вчера ночью была гроза. Может быть, туда попала молния?

— Возможно.

Мы нашли Фиону уже там. Она была сильно расстроена.

— Как это могло случиться? — плакала она. — Я просто не могу понять.

— Не волнуйся, — сказал Родерик. — Какой причинен вред?

— Комнаты наверху в жутком состоянии. Что-то нужно делать с крышей. К счастью, здесь внизу все в порядке.

— Все находки целы?

— Кажется, да.

— Давай посмотрим, что делается наверху, — обратился ко мне Родерик.

Мы поднялись по лестнице. В каждой комнате стояли кровати, и все они были абсолютно мокрые. С одной стороны через дыру в потолке виднелось небо.

Родерик сказал:

— Это можно починить сегодня же. Желательно до того, как опять пойдет дождь.

— Мы должны быть благодарны дождю, — вздохнула Фиона.

На лестнице послышались шаги, и мы обернулись к двери, из-за которой появилась миссис Карлинг.

— Я пришла посмотреть на причиненный вред, — сказала она, — О, мой Бог! Ты не сможешь здесь работать, Фиона.

— Внизу все нормально. Там даже незаметно, что был пожар.

Миссис Карлинг поджала губы.

— Здесь потребуется большой ремонт, — сказала она.

Мы спустились в комнату, где обычно работала Фиона.

— Да, иногда нет худа без добра, — произнесла миссис Карлинг, словно глядя в будущее.

Фиона бросила на нее быстрый взгляд.

— Послушай, — продолжала миссис Карлинг. — Ты должна найти более подходящее место для работы.

— Но это идеальное место, — закричала Фиона. — Оно прямо рядом с раскопками. Всё у меня здесь под рукой.

— Ты знаешь, я всегда могу найти для тебя комнату в доме, — сказал Родерик.

— Вот именно, Фиона! — воскликнула миссис Карлинг. — Это было бы прекрасно.

— Это очень мило с вашей стороны, — сказала Фиона. — Спасибо за предложение. Но мне лучше всего здесь. Вы понимаете, что нет ничего лучше, чем быть на месте раскопок.

Миссис Карлинг поджала губы. Какое-то мгновение она выглядела зловещей. Я видела, что она очень недовольна Фионой. Она сказала, что вынуждена нас оставить, и быстро ушла.

— Бедная бабушка, — сказала Фиона. — Она всегда считала, что я не должна здесь работать. Она говорит, что это лачуга.

— Предложение остается в силе, — сказал Родерик. — Я бы нашел для тебя удобную комнату.

Когда он ушел и мы остались вдвоем, Фиона сказала:

— Мне совсем не нравится мысль о комнате в замке.

— Тебе неудобно?

— Не в этом дело. Ее милости это не понравится. Откровенно говоря, она не в восторге от меня.

— Она и меня не любит.

— Конечно. Ей не нравится ни одна молодая девушка, которую не она сама выбрала для общения с сыном.

— Понимаю.

— Мы обе попадаем в эту категорию. Она считает, что мы имеем виды на Родерика, а она сохраняет его для более высоких целей. Это довольно смешно. Она сделала бы что угодно, чтобы я не виделась с Родериком. Только представь себе, что было бы, если бы я жила в доме! Я уверена, она сожалеет, что древнее поселение было обнаружено на их земле.

Мое настроение немного поднялось. Было спокойнее от того, что кто-то еще находится в таком же положении, как и я.

— Вот почему ты не хочешь работать в доме?

— Ну, если бы я думала, что это будет лучше для работы, я бы согласилась примириться с недовольством леди Констанс. Но я так не думаю. Здесь, правда, лучше для работы.

Ее работа, подумала я, кажется ей важнее, чем присутствие Родерика, и эта мысль вызвала какое-то удовлетворение и облегчение.

Загадочность возникновения пожара в мастерской была основной темой для разговоров в округе в течение нескольких дней. Выдвигались разные версии, и самая популярная была, что какой-то бродяга забрался туда и поджег ее.

Вниз, в опасность

В течение последующих нескольких дней шли очень сильные дожди и вода причинила определенный вред. На протяжении столетий море постепенно отступало и земля стала мягкой, а в некоторых местах болотистой; кое-где появилась опасность оползней.

— Такое уже бывало у нас, — сказал Родерик. — Это случается после дождливой погоды. Мы должны быть очень внимательны.

— Что можно сделать? — спросила я.

— Самое важное — предупредить людей, чтобы они туда не ходили до тех пор, пока мы не укрепим место и не предпримем необходимые меры. Раскопки, которые делались с тех пор, как обнаружили следы римлян, конечно, усугубили положение. Когда приедет отец, мы решим, что делать дальше. А пока поставим предупреждающие об опасности знаки там, где есть уязвимые места.

Мы обсуждали это за ужином в тот вечер.

— Твой отец скоро приедет, — заметила леди Констанс.

— Да. Он вот-вот будет дома. Мастерской причинен гораздо больший ущерб, чем мы предполагали. Я думаю, что мисс Вэнс следует переехать к нам на какое-то время. Ей здесь будет гораздо удобнее, чем там, с рабочими.

— Пусть сама выбирает, — сказала леди Констанс резко. — Ты же предложил ей комнату, не так ли?

— Да, предложил.

— И она отказалась. Я думала, что на этом все закончилось.

Родерик внимательно посмотрел на свою мать.

— Я полагаю, что она не хочет переезжать сюда из-за тебя.

— Из-за меня? Какое я имею к этому отношение?

— Ты хозяйка дома. Если ты ясно показываешь, что не хочешь ее присутствия здесь, она и не считает возможным переезжать.

Леди Констанс взглянула на меня виновато, и мне стало ее жаль.

Я сказала:

— Я поняла, что мисс Вэнс предпочитает работать возле площадки. Разве не так?

Родерик ответил:

— Она так говорит, но я уверен, мама, что если ты ее пригласишь, она переедет — хотя бы на некоторое время — пока ведется ремонт.

— Ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Я был бы тебе очень признателен.

— Хорошо. Я поговорю с ней.

— Это правда? — воскликнул Родерик с явным удовольствием.

— Если ты считаешь, что я должна это сделать, я поговорю с ней сегодня же.

Я была поражена и Родерик тоже. Он был просто в восторге. Я с интересом наблюдала, как леди Констанс наслаждалась его признательностью. Не было сомнения в том, что она обожает своего сына. Он и муж были единственными людьми, которых она любила. Я понимала холодность леди Констанс к Фионе. Теперь я начала понимать леди Констанс. Мое отношение к ней менялось. Мне стало ее жаль: я прощала ее негодование, потому что знала теперь его причину. Она, такая гордая, чувствовала себя униженной. Она, такая сильная, управляющая всем в своем доме и готовая все делать для мужа и сына, была уязвлена.

Я видела, как леди Констанс вышла из дома после обеда. Она пошла пешком, так как расстояние между домом и местом раскопок было очень небольшое. Она выглядела решительной, как будто готовилась к битве. Она взяла с собой черный зонт. В тот момент дождя не было, но он мог начаться в любую минуту.

Я подумала, что разговор будет коротким, и я все узнаю от Фионы. Сидя у окна, я целый час прождала возвращения леди Констанс и была удивлена, что ее нет так долго. Дорога занимала полчаса туда и обратно. Прошел час. О чем они могли говорить все это время?

Спустя еще полчаса я решила посетить Фиону. Леди Констанс должна была уже давно уйти, и если по какой-то причине она не сделала этого, я придумаю какой-либо предлог и удалюсь.

Я оделась потеплее, надела теплые ботинки и взяла с собой зонт. Был довольно серый день, и все кругом выглядело совершенно пустынным. Все было насквозь мокрым, и в воздухе, казалось, висела влага, хотя на самом деле дождь уже кончился.

Когда я подошла к мастерской, снова начался дождь. Я раскрыла зонт и двинулась по дорожке, которая вела к дому.

Дорожка выглядела не такой, как всегда. Всюду валялись комья земли. Я подумала, что их, должно быть, намыло дождем.

Я взглянула на бани и мозаичный пол. Они не изменились. Затем — слишком поздно — я заметила перед собой зияющую яму. Я резко остановилась, но земля тут же ушла у меня из-под ног. Я споткнулась, зонт отлетел в сторону, и я начала падать… В темноту.

На несколько секунд я была парализована и обескуражена, пока не поняла, что со мной происходит. Это оказалось одно из тех мест, о которых говорил Родерик. Почва уходила у меня из-под ног. Земля попала мне в глаза. Я на секунду зажмурилась и попыталась ухватиться за что-либо, но мокрая земля выскальзывала из рук.

Мое падение не было стремительным. Оно замедлялось, так как земля опускалась постепенно под тяжестью моего тела. И вдруг падение прекратилось. Я открыла глаза. Я с трудом различала что-либо вокруг. Дыра, в которую я провалилась, пропускала немного света.

Я стояла на чем-то твердом и почувствовала некоторое облегчение оттого, что перестала падать.

Я поняла, что бесполезно пытаться выкарабкаться отсюда. Ничего, кроме мягкой сырой земли, не было вокруг. Не за что было зацепиться.

Я услышала крик:

— Помогите… помогите мне!..

Я узнала голос леди Констанс.

С ней случилось то же самое! Ведь она шла к Фионе тем же путем.

— Леди Констанс, — произнесла я.

— Ноэль? Где вы? Здесь?

— Я упала.

— И я тоже. Вы можете двигаться?

— Я… я боюсь.

Не было нужды объяснять. Она оказалась в таком же положении, что и я. В данный момент мы были в относительной безопасности, но как знать — малейшее движение может вызвать новый обвал и похоронить нас заживо.

Глаза привыкли к темноте. Я стояла на подобии каменного пола. Я увидела медленно двигающуюся фигуру. Это была леди Констанс.

— Вы можете подойти сюда очень медленно? — спросила я. — Мы, кажется, находимся в какой-то пещере. Здесь, у меня, немного светлее. Я боюсь двигаться, так как земля вокруг меня очень рыхлая.

Она начала медленно подползать ко мне. Послышался шум падающей земли. Я затаила дыхание. Я очень боялась, что земля начнет оседать и похоронит нас.

Я сказала:

— Подождите немного.

Она повиновалась, и все стихло.

— Теперь попробуйте опять.

Она была уже близко. Я смутно различала ее.

Она протянула руку и дотронулась до меня. Я схватила ее руку и почувствовала, что ее облегчение подобно моему.

— Что делать? — прошептала она.

— Возможно, кто-нибудь спасет нас, — сказала я.

Она молчала.

— С вами все в порядке? — спросила я.

— Болит нога. Я рада, что вы здесь. Мне не следовало бы… Но теперь — нас двое.

— Конечно, — сказала я. — Я тоже рада, что вы здесь.

Мы помолчали какое-то время, потом она сказала:

— Это, возможно, для нас конец…

— Не знаю.

— Что может произойти?

— Они спохватятся. Когда вернется Родерик, кто-нибудь придет искать нас. Мы должны стоять спокойно. Нельзя ничего трогать.

— Вы стараетесь меня успокоить.

— И себя тоже.

Мы рассмеялись. Это был невеселый смех, защита от судьбы.

— Странно, — сказала она, — что мы вместе оказались здесь.

— Очень странно.

— Я чувствую себя гораздо лучше сейчас. Я думала, что умру в одиночестве, и очень испугалась.

— Всегда хорошо, чтобы кто-то был рядом, даже здесь, — сказала я.

— Может, стоит покричать? — предложила леди Констанс.

— А нас услышат?

— Если мы услышим их, они смогут услышать нас. Там есть дыра. Вон виден свет.

— Пока он есть, есть и надежда.

— Вы разумная девушка, — сказала она. — Я боюсь, что была не очень добра к вам.

— Нет, все в порядке. Я понимаю…

— Вы имеете в виду Чарли и вашу мать?

— Да.

Мы некоторое время помолчали. Она все еще держала меня за руку. Ее близость успокаивала меня.

Она сказала:

— Давайте поговорим. Я чувствую себя лучше, разговаривая… Я знаю, что случилось с бюстом генерала.

— С бюстом?

— На лестнице. Ведь это Герти разбила его, и вы взяли на себя ее вину.

— Но каким образом?

— Я следила сверху и все видела. Зачем вы это сделали?

— Герти была в ужасе, что ее выгонят. Она посылает деньги своей семье. Она боялась, что вы уволите ее, отказав в рекомендации…

— Понимаю. Вы поступили хорошо.

— Ничего особенного. Ведь я скоро уеду. И полагала, лучше, чтобы вы думали, что это сделала я.

— Откуда вы знаете о семье Герти?

— Мы разговорились, и она рассказала о своей семье.

— Вы часто беседуете со слугами?

— Полагаю, это вас шокирует. Но я воспитана в другой среде, где различия в классах не так важны, как человеческие отношения. Люди в доме были людьми, а не слугами и господами.

— Такова была Дезире?

— Да. Она была дружелюбна ко всем.

И вновь молчание. Я подумала: «Жаль, что разговор о моей маме возник в такой момент».

Леди Констанс все еще держала меня за руку.

Неприятно было молчать. Это как бы делало наше и без того отчаянное положение еще хуже.

— Я не имела понятия, что вы знаете о бюсте, — сказала я.

— Я все время следила…

— За мной?

— Да, за вами!

— Я это ощущала.

— Да? Но не подавали виду. Я не могу передать, как я рада, что вы свалились туда же, куда и я. Я очень эгоистичная женщина.

— Нет, нет. Я все понимаю… И рада, что вы здесь.

Она рассмеялась и подвинулась ко мне поближе.

— Странно, не правда ли? Нам лучше продолжить беседу. Когда разговариваешь, страх, кажется, уменьшается… Но он остается. Я думаю, мы, скорее всего, умрем.

— Полагаю, есть шанс на спасение.

— Вы боитесь умереть? — спросила она.

— Не думала об этом до сегодняшнего дня. Человек рождается с мыслью, что будет жить всегда. Трудно представить мир без себя.

— Это называется эгоцентризм, не правда ли?

— Но мы в таком странном положении узнаем друг друга гораздо лучше, чем смогли бы в безопасности, — грустно улыбнулась я.

— Это потому, что мы оказались перед лицом смерти. Это сближает людей.

— Я все время прислушиваюсь, — сказала я. — Если мы услышим что-нибудь наверху, то должны сразу же кричать, чтобы дать знать, что мы здесь.

— Но все же давайте продолжим разговаривать… Вы нашли мой альбом с рецензиями. Вы разглядывали его с Герти…

— Я сожалею об этом. Она позвала меня в комнату и когда я увидела… Было выше моих сил удержаться.

— Что вы об этом подумали?

— Я подумала, что это очень печально, ведь это говорит о том, что вы чувствовали все эти годы.

— Я знала все пьесы, в которых она играла, что о ней говорили и писали. Я все понимала. Она вскружила ему голову.

— Не ему одному.

— Она, должно быть, была удивительной женщиной.

— Она была самой удивительной женщиной в мире.

— Хорошей матерью, не так ли?

— Самой лучшей.

— Это кажется маловероятным. Такая женщина, как она… Что она могла знать о воспитании детей?

— Она знала, что такое любовь!

И опять молчание. Я почувствовала, что она тихо плачет.

— Расскажите мне о ней еще.

И я стала рассказывать. Это было похоже на сон — то, как мы с леди Констанс сидели в темной дыре, разговаривая о моей матери. И это помогало мне так же, как и ей, и в тот момент мы были благодарны друг другу только за то, что были вместе.

Я подумала: если мы когда-нибудь выберемся отсюда, то станем друзьями. Мы уже не вернемся к нашим прошлым взаимоотношениям после всего этого.

Прошло два часа. Мы прислушивались к звукам наверху, но ничего не слышали. Я боялась наступления ночи, так как это означало бы, что нет никакой надежды на спасение до утра.

Родерик вернется домой. Он быстро узнает, что мы обе пропали — его мать и я. Куда он пойдет нас искать? Возможно, направится к этому месту?

— Как давно мы здесь? — спросила леди Констанс.

— Уже более двух часов.

— Я здесь еще дольше. Без вас было самое страшное время.

Ей необходимо было говорить. Она не могла выносить тишину. Она рассказала мне о своей юности в величественном доме ее предков, где всегда не хватало денег. Чарли был очень богат. Не совсем тот социальный уровень, но семья приняла его. Он очень помог, и поэтому они согласились на свадьбу.

— Но вы знаете, я любила Чарли, — продолжала она. — Он самый добрый человек, которого я когда-либо знала. Он так не похож на других. Я вышла замуж за Чарли, потому что моя семья хотела этого, но я влюбилась в него. Более того, я хотела, чтобы и он полюбил меня. Он любил… до какой-то степени. Но, конечно, была еще Дезире.

— Я уверена, что она бы очень расстроилась, если бы узнала, что заставляет вас страдать. Она не хотела никому причинять боль. Жизнь была для нее легким делом. У нее были друзья среди мужчин. Было очень весело. Вы понимаете?

— Не очень. Чарли мой муж… А у нее не было мужа?

— Мой отец умер очень давно. Я его не помню.

— Понимаю. И после этого она считала, что чужие мужья всегда могут стать ее, если она захочет?

— Она никогда так не думала. Она не завладевала никем. Они сами приходили. Все они были друзьями. Жизнью надо наслаждаться, такова ее философия. Она хотела наслаждаться, и чтобы все вокруг нее тоже.

Мы замолчали, напрягая слух.

Ничего.

— Мне показалось, я слышала голос, — сказала я, и мы вновь замолчали, прислушиваясь.

— А… опять!

— Давайте крикнем вместе. Эй! Эй! Сюда! Сюда!

Леди Констанс кричала вместе со мной. Наступила тишина, пока мы ждали, затаив дыхание.

— Кто-то там есть, — прошептала я. — Они, должно быть, ищут нас.

Мы обнялись с облегчением, готовые расплакаться.

Мы сидели обнявшись, напряженно прислушиваясь. Но, увы, ни звука. Разочарование было огромным.

— Давайте крикнем еще раз, — сказала я и крикнула: — Мы здесь! Мы здесь, внизу!

Затем я услышала голос Родерика:

— Ты меня слышишь?

— Да, да!

— Не двигайтесь. Ждите. Мы сейчас придем.

Над головой появилась темная тень.

— Ноэль!.. Мама!..

— Мы здесь! — прокричала я. — Мы здесь… вместе!

— Слава Богу! Не двигайтесь, не шевелитесь. Это опасно.

Наступила пауза, которая, казалось, длилась вечно, но на самом деле прошло не более пяти минут. Затем вновь появился Родерик. С ним были еще люди, я слышала голоса.

Он крикнул:

— Мы спускаем веревки! Обвяжите себя вокруг пояса. Мы вас вытащим!

Мы подняли глаза на отверстие над головой и увидели спускающиеся веревки. Я схватила их. Сначала я помогла леди Констанс обвязаться вокруг талии. Затем сама сделала то же самое.

— Вы готовы? — прокричал Родерик.

— Вы должны идти первая, — сказала я леди Констанс.

— Вдруг земля вновь начнет оседать?

— Я привязана веревкой. Со мной будет все в порядке.

— Ноэль, Ноэль! — Это был Родерик.

— Я здесь, — ответила я.

— Мы поднимем вас одновременно. Держитесь друг за друга и смотрите, чтобы веревки были крепко привязаны. Готовы? Начинаем!

Мы так и были подняты, обнявшись. Камни падали на площадку, которую мы только что покинули. Ближе и ближе к поверхности. И вот наконец мы стоим на твердой земле. Воздух кажется опьяняющим. И, самое удивительное, рядом Родерик. Он обнимает нас обеих.

— Вы нас так напугали, — его голос звучал напряженно от волнения.

Леди Констанс не могла стоять на ногах, и ее отнесли в экипаж. Земля сыпалась с меня, я шла, спотыкаясь, и упала бы, если бы Родерик не подхватил меня.

— Это так чудесно, что ты нашлась, — сказал он. — О. Ноэль, когда тебя не было…

Я шепнула:

— Я чувствовала, что ты придешь. Это спасало меня от отчаяния.

Он держал меня очень крепко, и эти несколько мгновений я была по-настоящему счастлива.

— Я люблю тебя, Ноэль, — сказал он. — Ты никогда больше не уйдешь от меня.

— Я и не хочу этого.

Мы стояли, прижавшись друг к другу.

Он сказал:

— Мы поговорим об этом. Сначала нужно отвезти вас обеих домой, убедиться, что вы не пострадали. Дорогая Ноэль, я благодарю Бога, что нашел тебя.

И вот я в экипаже. Леди Констанс полулежит с закрытыми глазами. Ее почти не узнать, лицо и одежда в подтеках грязи, волосы растрепались. Боже мой, как же я выглядела, когда Родерик сказал, что любит меня!

Леди Констанс открыла глаза и улыбнулась мне. Теплота, которую я ощущала, когда мы были в опасности, осталась в ее глазах.

Это и было самое потрясающее в случившемся. Я поняла, что впереди у меня может быть счастливая жизнь.

Мне казалось, что все это сон, и стало страшно, вдруг я проснусь, и он закончится.

Остаток ночи прошел как в тумане. Я испытала гораздо более сильное потрясение, чем мне показалось сначала. Меня отвели в мою комнату, где первое, что я сделала, — сбросила с себя грязную одежду и приняла ванну. Это мне разрешили до прихода доктора.

Я уже лежала в постели, когда пришел доктор. Он осмотрел меня и сказал, что все кости целы, хотя на теле множество синяков, и что я испытала сильнейший шок, и поэтому должна съесть что-нибудь горячее, а затем выпить успокоительное.

Я с радостью согласилась. Не хотелось думать о случившемся, потому что я не могла забыть те страшные минуты, когда падала и боялась оказаться похороненной заживо. Мне хотелось остаться одной и вспоминать, как Родерик обнимал меня и признавался в любви.

Что касается леди Констанс, то у нее оказалось растяжение связок и острый шок, и доктор запретил ей вставать.

Я хорошо спала и проснулась на следующее утро отдохнувшей. Мне не терпелось увидеть Родерика и леди Констанс.

Я потянулась в кровати, наслаждаясь чистотой простыней и мягкостью подушек.

Дверь моей комнаты медленно открылась, и вошла Герти. Она выглядела возбужденной и нетерпеливой.

— Я просто заглянула, чтобы узнать, проснулись ли вы, мисс, — сказала она. — И не хотите ли чего-нибудь.

— Спасибо, Герти.

Она подошла к кровати, ее широко раскрытые глаза смотрели на меня так, словно я была совершенно другим человеком, не такой, как раньше.

— Я так рада, что вы спасены, мисс.

— Спасибо, Герти.

— И это случилось в какой-то степени благодаря мне. После всего, что вы для меня сделали, и я смогла что-то сделать для вас.

— О чем ты, Герти?

— Ну, это Китти… Она пришла ко мне… Она была такой расстроенной. Она знала, понимаете. Она сейчас здесь, не хочет уходить. Господин Родерик сказал, что ей нужно дать комнату. Полагаю, для нее здесь найдется работа. И ее милость не откажет, зная, что именно она спасла ее.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Герта.

— Ну, она пришла сюда. Она была в ужасном состоянии. Она не знала, что делать, поэтому пришла ко мне и рассказала, как старая миссис Карлинг убрала указатель.

— Какой указатель?

— Предостережение, чтобы не ходили по этой дороге.

— Там был указатель?

— Когда вы шли туда, она его уже убрала. Настоящее злодейство! Китти полагает, это для того, чтобы вы провалились. Миссис Карлинг знала, что вы каждый день приходите к мисс Вэнс…

— Герти, я не могу этому поверить. Мисс Карлинг убрала указатель в надежде, что я попадусь в ловушку?

Герти кивнула и посмотрела на меня серьезно.

— Она потеряла голову за последние несколько недель. Они с ней измучились. Она подожгла мастерскую, так как хотела, чтобы мисс Вэнс переехала в замок.

— Подожгла мастерскую?

— Она хочет заполучить Родерика для Фионы, — выпалила Герти. — Она разговаривает сама с собой. Китти слышала. Итак, она пыталась убрать вас с дороги.

— Этого не может быть!

— Зачем же тогда она убрала указатель? Китти видела, как она выходила из дома той ночью, когда случился пожар, и взяла с собой парафин. Кроме того, Китти видела, как та убрала указатель. Она не заметила леди Констанс, но видела вас. Китти не знала, что ей делать. Через некоторое время она пришла ко мне. Я была потрясена. Я рассказала обо всем господину Родерику, и он вызвал людей с веревками. Но Китти боится возвращаться домой. Она у меня в комнате. Мне все время приходится твердить ей, что все хорошо, что она правильно поступила, рассказав о своей хозяйке. Я обещала позаботиться о ней.

— Ах, Герти…

Она бросилась ко мне, и мы крепко обнялись.

— Я так рада, что вы спаслись, мисс. Я счастлива, что смогла вам помочь. Принести вам что-нибудь поесть?

— Только кофе. Я хочу поскорее встать.

— Я этим займусь, — сказала она и торопливо вышла.

Я лежала в кровати, удивляясь услышанному, и не могла поверить, что это правда.

Я быстро умылась, оделась и выпила кофе. Должна признаться, что ощущала легкое головокружение, но не от того, что плохо себя чувствовала, а от всего случившегося.

В голове все смешалось: страшные моменты, когда я летела вниз, разговор с леди Констанс, спасение, рассказ Герти, — и надо всем этим доминировало признание Родерика в любви.

Я хотела видеть его больше всего на свете.

Когда я уже была готова спуститься, я подошла к окну и увидела Родерика, следившего за моим окном. Он заметил меня.

— Я спускаюсь! — крикнула я.

Я побежала вниз по лестнице. Он быстро шел мне навстречу и, подойдя, взял мои руки в свои.

— Ноэль, как ты себя чувствуешь? Чудесно видеть тебя! Я сижу здесь с тех пор, как Герти сказала, что ты собираешься вставать.

— Я так хотела поговорить с тобой.

— И я тоже. Ты хорошо спала?

— Я ничего не помню с того момента, когда выпила успокоительное, а затем проснулась и увидела солнечный свет, струящийся в комнату.

— Мне снились кошмары, мне казалось, что мы не можем тебя вытащить.

— Забудь обо всем, я же здесь.

— И ты всегда будешь со мной, Ноэль. Давай сядем и поговорим. Я люблю тебя, Ноэль. Очень люблю. Я хотел сказать тебе об этом уже давно. Но после смерти мамы ты замкнулась. Я боялся, что ты еще не можешь ни о чем другом думать. Я говорил себе, что мне следует подождать, пока ты немного придешь в себя. Но вчера слова любви вырвались помимо моей воли. Я не мог сдержаться.

— Я очень рада!

— Означает ли это, что ты тоже любишь меня?

Я кивнула, и он положил мне руку на талию и прижал меня к себе.

— Нам не нужна долгая помолвка, — сказал он. — Отец будет очень рад. Это верный способ удержать тебя здесь.

— Я вдруг стала такой счастливой, — призналась я. — Я думала, что уже никогда не смогу быть счастлива. Все казалось таким мрачным… Я ненавидела Лондон. Там все напоминало о ней… И там я была вдали от тебя. Потом ты приехал, и стало легче. Я все время думала, что же будет дальше…

— Мы обязательно будем счастливы!

— А как твоя мама? Как она себя чувствует? — спросила я.

— Она еще спит. У нее сильный шок. Ей нужен длительный отдых.

— А как быть с ее планами в отношении тебя?

Он рассмеялся.

— Она согласится, когда поймет, что это неизбежно. Не думай о преградах. Их не будет, а если и будут, мы их быстро преодолеем.

Он нежно поцеловал мои волосы. Я подумала, как неожиданно приходит счастье. Еще вчера все было по-другому. И все потому, что я едва не лишилась жизни. Сегодня и птицы поют веселее, и трава ярче блестит капельками утренней росы, и цветы кажутся более свежими и более ароматными после недавнего дождя — весь мир стал прекраснее потому, что я счастлива.

Мы некоторое время помолчали. Я уверена, что он, как и я, наслаждался красотой природы, думая о будущем, которое стало для нас общим.

Наконец я сказала:

— Герти рассказала мне странную историю сегодня утром.

— Да, — подтвердил он. — О служанке Китти и миссис Карлинг.

— Так это правда?

— Да. Похоже, что она убрала указатель. Том Меррит поставил его утром, он поставил четыре или пять указателей в тех местах, которые считал опасными. Это были предупреждения не пользоваться тропинками до тех пор, пока не определят их безопасность.

— Герти сказала, что Китти видела, как миссис Карлинг унесла его, и девушка не знала, что делать.

— Да, это так. Ты же знаешь, миссис Карлинг сумасшедшая. Мы догадывались об этом уже давно. Фиона очень переживала, замечая странное поведение бабушки, которое становилось все хуже и хуже. Фиона измучилась, она вынуждена постоянно следить за ней. Сейчас миссис Карлинг отвезли в больницу. Ее застали за попыткой снова поджечь мастерскую. Слава Богу, ее служанка сообразила прийти к Герти. Это помогло вызволить вас без особого промедления. Я не перестаю думать, что могло бы случиться…

Я сказала:

— Нам повезло, что мы упали на какой-то выступ. Иначе мы бы провалились глубже. Земля была такая рыхлая… Я рада, что оказалась рядом с твоей мамой. Я хочу увидеть ее, как только ей станет лучше. Ты думаешь, мне позволят?

— Ну, конечно. Мы пойдем вместе и скажем ей…

— О, нет. Не нужно вызывать еще один шок. Родерик, позволь мне это сделать самой… через какое-то время? Думаю, я смогу ей все объяснить.

— Ты не считаешь, что было бы лучше, чтобы это исходило от меня?

— Я так думала раньше… Но после вчерашнего, когда мы были там, внизу, вместе все это время, не зная, удастся ли когда-нибудь выбраться наверх… Такое даром не проходит. Думаю, это могло изменить твою маму…

Доктор пришел немного попозже тем же утром. Он осмотрел меня и сказал, что, по его мнению, я вполне оправилась от шока. Синяки со временем пройдут, а переломов и вывихов, к счастью, у меня не было.

Он оставался у леди Констанс значительно дольше. Она также вышла из этого испытания довольно легко. Но ей было предписано лежать из-за растяжения связок. Доктор надеялся, что вскоре она почувствует себя лучше. Когда я спросила, могу ли навестить ее, доктор сказал:

— Конечно. Недолгая беседа пойдет ей на пользу. Она не хочет, чтобы ее превращали в инвалида. Но помните, что шок может вызвать такой эффект, который не сразу заметен.

Я пошла навестить леди Констанс.

Она полулежала в кровати и выглядела уже совсем не так, как тогда, когда я видела ее в последний раз. Волосы были аккуратно причесаны, убраны со лба и собраны в пучок на макушке. Когда я вошла в комнату, то почувствовала, что моя подруга по несчастью осталась где-то далеко, и вновь превратилась в грозную хозяйку дома, которая до смерти запугала Герти и, должна была признаться, меня тоже.

Я подошла к кровати. Я знала, она старается восстановить барьер между нами, борется с собой, чтобы вернуть то строгое высокомерие, которое всегда было ее щитом.

— Как вы, Ноэль? — спросила она холодно.

— Довольно хорошо, спасибо. А как вы, леди Констанс?

— Все еще в состоянии потрясения, и нога очень болит.

Она пристально посмотрела мне в глаза. Я догадалась, что она сожалеет о своих откровениях. Думала ли она, что их можно отбросить, забыть? Нет, вряд ли. Можно ли их назвать истеричными излияниями человека, который оказался на пороге смерти? Она гордая женщина, и теперь, вернувшись к обычной жизни, станет вспоминать и заново переживать все унижения, которые испытывала из-за безумной страсти ее мужа к другой женщине.

— Это было страшное испытание, которое мы пережили, — начала она, и затем добавила: — Вместе.

— Слава Богу, что мы были вместе, — сказала я.

— Да, действительно.

Я увидела слезы на ее щеках и поняла, что ее внутренняя борьба почти закончилась. Я смело подошла к кровати и взяла ее руки в свои.

— Это было страшное испытание, — повторила я, — однако я могу сказать, что рада случившемуся.

Она молчала.

Я поняла, что должна взять инициативу на себя.

— Надеюсь, — сказала я, — что теперь мы подружились.

Она тихо ответила:

— Я тоже на это надеюсь.

Стена рухнула. Казалось, мы опять были вместе в той темной и страшной дыре.

Она достала носовой платок из-под подушки и вытерла глаза.

— Я глупо веду себя.

— О, нет, нет!

— Да, дорогая Ноэль. Мы всегда будем помнить, что нам пришлось пережить, и, как ты правильно сказала, во всем есть что-то хорошее.

— Я боялась, что наша дружба не будет иметь продолжения.

— Дружба стала очень крепкой, несмотря на то что возникла так недавно. Должна признаться, я всегда восхищалась тобой… так же, как и… ею.

— Мы начнем все заново, — сказала я. — Старое все в прошлом. Важно настоящее. Я чувствую себя счастливой и полной надежд.

Леди Констанс перевела разговор, вспомнив о Китти:

— Девушка, конечно, не может вернуться домой. Мы оставим ее здесь, — сказала она. — Интересно, как там Фиона Вэнс.

— Думаю, для нее будет лучше, если о ее бабушке станут заботиться врачи. Полагаю, ей было нелегко с миссис Карлинг, хотя она никогда не жаловалась.

Мы помолчали некоторое время, затем леди Констанс сказала:

— Мой муж должен скоро вернуться.

Я приняла неожиданное решение.

— Леди Констанс, — начала я. — Я должна вам сказать кое-что. Не знаю, как вы к этому отнесетесь. Но если это очень расстроит вас…

— Похоже, я знаю, о чем речь. — Она откинулась на подушки. — Родерик хочет на тебе жениться, не так ли?

Я кивнула.

— И, — она продолжала, — ты хочешь выйти за него замуж. Я чувствовала, что это должно случиться.

Я торопливо заговорила:

— Я знаю, что вы желали для своего сына совсем другой жены, не такой, как я.

Она ответила не сразу, словно говоря сама с собой.

— Я не очень счастливая женщина. В течение многих лет я размышляла. Все эти годы мой муж встречался с другой. Она оказалась таким человеком, с которым мужчина может обрести целый мир… Может быть счастлив… Такие ничего не требуют взамен. Я понимаю теперь, что все это время я пыталась заставить близких мне людей стать такими, какими бы я хотела их видеть. Когда мы оказались в той темной дыре, я увидела вещи в ином свете, какими никогда не видела их до этого. Как будто на прошлое пролился свет… И я спросила себя, не сама ли я виновата в том, что случилось со мной. Если бы я была другой, возможно, все было бы по-другому. Я всегда буду благодарна тебе, Ноэль. Я хочу пронести нашу дружбу через всю жизнь и надеюсь, ты никогда не покинешь наш дом.

Я не могла сдержаться. Я обняла ее и какое-то время мы сидели, крепко прижавшись друг к другу.

— Я так счастлива. — Слезы мешали мне говорить.

Шок

Родерик и я пребывали в состоянии блаженства. Леди Констанс проявляла большой интерес к нашим планам. Я еще никогда не видела ее такой оживленной. Перемена в ней была столь внезапна, что временами я ждала ее возвращения в облик прежней леди Констанс, ждала, что вновь увижу холодно-равнодушную манеру обращения со слугами. Но даже в отношении к ним она стала мягче. Я была уверена, что слуги чувствовали это.

Однажды я отправилась повидать Фиону, выбрав другой путь, потому что дорога была огорожена и на ней велись работы.

Фиона сердечно встретила меня.

— Дорогая Ноэль, какой ужас! Я так довольна, что ты в порядке, у меня словно гора с плеч свалилась. В какой-то мере я виню и себя. Я знала, что бабушка становится все более странной, но не хотела, чтобы люди знали об этом. Думала, смогу справиться с ней.

— Ты не должна говорить так. Уверена, ты сделала все, что от тебя зависело. У меня даже в мыслях не было, что она настолько больна.

— Она стала жертвой навязчивых идей. Мне следовало быть более бдительной. Но мне даже в голову не пришло, что это она подожгла мастерскую, хотя у меня были подозрения…

— Что могло заставить ее сделать это?

— Моя бабушка хочет, чтобы я вышла замуж за Родерика. В этом кроются причины всех неприятностей.

— О! — сказала я.

Она улыбнулась.

— Я слышала, — продолжала она, — о вас двоих. Прими мои поздравления! Я, конечно, видела, что к этому все идет, но самое замечательное в том, что леди Констанс благословила вас.

— Как быстро распространяются новости!

— Я сказала, что у моей бабушки была навязчивая идея выдать меня замуж за Родерика. Она думала, что если подожжет мастерскую, то мне придется продолжить работу в одной из комнат замка, а потому мои контакты с Родериком станут более близкими. Отсюда и пожар. Затем она увидела препятствие в тебе. Она прекрасно понимала, как обстоят дела между тобой и Родериком.

— Как случилось, что ее разум повредился? — спросила я.

— Бедная бабуля! Странности начались у нее уже давно, после смерти моей матери. Тогда она попала в больницу, но потом выздоровела, и я переехала к ней. Забота обо мне, кажется, помогла ей. Конечно, она всегда считала, что у нее особый дар, но в то время это не влияло на нормальную жизнь. Она заботилась обо мне отменно. Когда же я выросла и начала интересоваться археологией, все началось снова. Ее мучила мысль о моем будущем. Она желала для меня грандиозного замужества, и Родерик оказался тем, кого она выбрала для меня. Тогда же она обнаружила, что я переписываюсь со студентом, с которым познакомилась, работая у сэра Гарри Харкорта. Он изучает археологию. Мы до сих пор поддерживаем контакт. Между нами очень крепкая дружба.

— Я рада.

Она слегка покраснела.

— Поэтому ты должна понять, что фантазии бабушки безосновательны.

— Бедная старушка. Она поняла, что случилось?

— Не думаю. Когда я в последний раз видела ее, она рассказывала мне о моей матери, как будто та только что умерла. Поэтому я поняла, что она вернулась в те годы.

— Надеюсь, с ней будет все в порядке.

— Думаю, ей опять придется провести какое-то время в больнице.

— А ты без Китти справляешься?

— О, да. Миссис Хизер приходит убирать в доме. Она же каждый вечер готовит мне еду. Честно говоря, я рада, что за бабушкой есть надлежащий уход.

В дверь постучали. Фиона открыла. Пришел один из рабочих.

— Там что-то есть, мисс, — сказал он. — Понимаете, там, где обрывается дорога… Камень или что-то еще.

— Это, должно быть, тот выступ, о который мы ударились, — предположила я.

— Мы копнули немного глубже, мисс, — продолжал рабочий, — похоже, что там остатки какого-то римского строения.

С этого все и началось. Несколько дней продолжались раскопки, и всех охватило огромное ликование, когда обнаружилось, что каменный выступ, на который мы с леди Констанс упали, оказался частью пола сооружения, похожего на храм.

Фиона и Родерик находились в состоянии необычного возбуждения. Я ходила с Родериком на площадку наблюдать за работами. Несколько представителей археологического мира приехали, чтобы проинспектировать находку. Каждый день обнаруживалось что-то новое. Фрагмент статуи был найден на месте предполагаемого алтаря. Это были остатки трезубца и что-то похожее на дельфина. Новое открытие получило название — храм Нептуна.

В самый разгар охватившего нас волнения вернулся Чарли.

Он был рад услышать об открытии, и я собиралась рассказать ему новости обо мне и Родерике.

Тот вечер ясно запечатлелся в моей памяти.

Мы обедали, и главной темой разговоров оставался храм Нептуна.

— Наши раскопки можно с уверенностью назвать самыми интересными в стране, — сказал Родерик.

— Возможно, — сказал Чарли. — Как обнаружилось, что на этом месте что-то есть?

— Конечно, вы ведь не слышали, — сказала леди Констанс. — Произошел несчастный случай.

Чарли с тревогой посмотрел на каждого из нас.

— Несчастный случай? — повторил он.

— Теперь все позади, — сказала леди Констанс. — Но если бы мы не провалились в яму, храм Нептуна никогда бы не увидел свет.

Мы коротко описали Чарли случившееся. Он был в смятении.

— Как много событий произошло за то время, пока меня не было, — сказал он. — Благодарите Господа, что с вами все в порядке.

— Храм помог, — объяснила я. — Мы упали на него, что, вероятно, спасло нас и мы не оказались похороненными в этой рыхлой земле.

— Есть еще новость, — сказал Родерик. Он смотрел на меня и улыбался.

— Какая? — спросил Чарли.

— Ноэль и я решили… В общем, мы собираемся пожениться.

Я внимательно наблюдала за Чарли. Его лицо на минуту застыло, а затем я увидела тревогу в его глазах. Я была удивлена. Я ожидала, что он будет рад. И сразу подумала: «Он беспокоится о леди Констанс». Мне захотелось сказать ему, что нет нужды беспокоиться.

Он улыбнулся, но мне показалось, что улыбка его была деланной.

— О, — сказал он, — понимаю.

Леди Констанс добавила:

— Мы не хотим, чтобы были какие-то проволочки.

— Вы, кажется, довольны? — спросил Чарли.

— Да, — твердо ответила леди Констанс, — очень.

— Я… Я понимаю, — сказал Чарли.

Он улыбнулся. Конечно, он был доволен. В конце концов, а почему бы и нет?

Это случилось около десяти часов на следующее утро. Я собиралась пройтись с Родериком, мы намеревались посетить храм Нептуна.

Герти вошла ко мне.

— Мистер Клэверхем желает, чтобы вы зашли в его кабинет, мисс.

— Сейчас?

— Да, мисс.

Я немедленно спустилась и была удивлена, увидев, что и Родерик там.

— Входи, Ноэль, — сказал Чарли. — Закрой дверь. Мне надо кое-что сообщить вам обоим. Боюсь, это будет для вас ужасным шоком. Я виню во всем себя. Я должен был предвидеть такую возможность. Всю ночь я обдумывал, что можно сделать, и пришел к заключению, что единственный выход — рассказать правду. Вы должны знать. Вы не можете пожениться. Ноэль, ты моя дочь. Родерик — твой брат.

Париж

Я сидела в поезде, увозящем меня в Лондон. Я все еще не могла оправиться от удара. Услышав признание Чарли, мы были слишком потрясены, чтобы осознать, что это для нас значит. Несколькими словами он разбил все наши мечты, мир вокруг нас разрушился. Единственное, что мы понимали, это то, что наши жизни — в руинах.

Не знаю, как я прожила несколько последующих дней. Мы много разговаривали. Уверен ли Чарли? Он сказал, что всегда это знал. Между ним и моей мамой не было секретов.

— Вы не должны были встретиться, — сказал он. — Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем везти тебя сюда. Я во всем виноват. Я считал, что Родерик собирается жениться на Фионе Вэнс. Казалось, у них столько общих интересов. Твоя мать была бы очень расстроена, если бы узнала, что случилось. Меньше всего она хотела обидеть кого-либо, особенно тебя, Ноэль. Она любила тебя больше всех.

Из этой ситуации выхода не было. Тогда я поняла, что мне остается одно — уехать.

Но куда я могла уехать? Что я могла делать?

Мой старый дом теперь принадлежал Роберу Буше. Я могла на какое-то время поехать туда. Я могла остановиться там, пока не определюсь в жизни, не начну сначала, не попытаюсь построить что-то на руинах своего счастья.

Чарли сказал:

— Ноэль, ты должна позволить мне заботиться о тебе. Я назначу тебе содержание.

Я не слушала. Я всегда хотела узнать своего отца, но почему это должен быть Чарли!

Бедный Чарли был глубоко расстроен. На его совести тяжким бременем лежала неверность жене, а теперь еще и это. Грехи отцов настигают детей. Оба его ребенка, Родерик и я, должны платить за его грех сполна.

Он был самым несчастным человеком — таким же несчастным, как и мы.

Я написала миссис Кримп и сообщила, что возвращаюсь домой, пока не обдумаю дальнейших планов. «Каких планов?» — спрашивала я себя.

В то время жизнь была мне не мила. Даже сейчас мне тяжело вспоминать об этом. Смерть мамы и последовавшая вскоре эта жуткая трагедия сломили меня.

Мне хотелось поскорее вернуться в свою комнату, запереться и молиться, чтобы Бог ниспослал мне силы, способность и желание собрать осколки моей разбитой жизни и попытаться начать все заново.

Вот знакомые улицы, по которым я ездила с мамой, когда мы возвращались из театра… Возвращаюсь домой… Дом воспоминаний. На короткое время я поверила, что смогу освободиться от преследовавшего меня прошлого… Но только для того, чтобы вновь столкнуться с трагедией, такой же сильной, как и первая.

Я сознавала, что должна перестать предаваться свалившимся на меня несчастьям. Жалость к самому себе еще никогда никому не помогала. Я должна заставить себя оглядеться вокруг, найти интерес в чем-то, в чем угодно, лишь бы это избавило меня от меланхолии.

Миссис Кримп встретила меня радушно.

— Я рада видеть вас, мисс Ноэль, и мистер Кримп тоже. Ваша комната готова, а пообедать вы можете, когда захотите.

— Я не голодна, миссис Кримп, благодарю вас.

Лайза Финнелл в это время спускалась по лестнице. Она подбежала ко мне и обняла.

— Меня прямо дрожь пробрала, когда миссис Кримп сообщила, что ты приезжаешь, — сказала она. — Как ты? — Она разглядывала меня с тревогой.

— О, все в порядке, — ответила я. — А ты как?

— Прекрасно! Пойдем к тебе в комнату.

Она наблюдала за мной и, когда мы оказались наедине, с тревогой спросила:

— Моя бедная Ноэль, случилось что-то ужасное, не так ли? Это Чарли?

Я покачала головой.

— Проблемы с леди Констанс?

— Нет, нет. — Я колебалась, не зная, что ответить. Затем подумала: «Рано или поздно она все узнает. Лучше рассказать ей сейчас». И я сказала: — Мы с Родериком собирались пожениться.

Она широко открыла глаза, а я почувствовала, как у меня задрожали губы.

— Но, — продолжала я, — он — мой брат, Лайза. Мой сводный брат. Чарли — мой отец.

У нее от удивления округлились глаза.

— О, моя бедная, бедная Ноэль! Вот почему ты вернулась!

Я кивнула в знак согласия.

— Понятно. Как это чудовищно! Кто-то же должен был догадаться!

— Я всегда считала их хорошими друзьями. С моей стороны, вероятно, это было очень наивно.

— Что ты собираешься делать? — спросила Лайза.

— Не знаю. Я об этом еще не думала.

— А Родерик?

— Мы оба были озадачены. Все шло хорошо. Леди Констанс благословила нас. Но затем приехал Чарли и рассказал правду. И все рухнуло. О, Лайза, я не знаю, как смогу все это вынести!

Лайза покачала головой, и на глазах ее появились слезы.

— Это ужасно, — сказала она.

— Именно теперь, когда я думала, что снова буду счастлива, случилось такое.

— Ты должна перестать убиваться, Ноэль. Тебе необходимо как-то отвлечься.

— Знаю. Расскажи, как у тебя дела?

— Я получила работу, а Долли, я уверена, уже смотрит на меня как на одну из постоянных членов своей труппы. В один из вечеров Лотти Лэнгтон отсутствовала, и я получила шанс занять ее место. Публика встретила меня хорошо. По-моему, я играла довольно прилично. Все это оказалось мне на руку. Уверена, что в следующем спектакле Долли даст мне роль.

— Я рада, что у тебя все в порядке.

— Ты должна посмотреть наше шоу еще раз. Его улучшили с тех пор, как ты его видела.

Я поняла, что оказалась права, приехав в Лондон, несмотря на то, что здесь все напоминало о матери, и первая трагедия накладывалась на вторую. Но ведь я научилась жить без мамы и даже рассчитывала на счастливую жизнь. Теперь следовало научиться жить без двух людей, самых любимых на свете.

Все помогали, чем могли. Появился Долли. От Лайзы он слышал о том, что случилось, а потому был само сострадание, и даже на удивление нежным. Я обещала дать ему знать, если почувствую желание посетить театр. Даже если я захочу посмотреть не его шоу, он гарантирует хорошие места. Между театральными работниками существует дух товарищества, и дочь Дезире всегда встретят по-доброму.

Пролетали дни. Жизнь превратилась в существование. Только так я могла охарактеризовать ее. Каждое утро я просыпалась в состоянии депрессии и проводила дни в полном отчаянии.

Лайза считала, что я должна заняться какой-нибудь работой.

Я подумывала, что могла бы пойти работать в больницу. Вероятно, там нашлось бы для меня дело.

Лайза считала, что такая работа будет угнетать меня, и предложила поговорить с Долли.

— Что я смогу делать в театре? — спрашивала я.

Я плыла по течению. И, возможно, так продолжалось бы и дальше, если бы не приехал Робер Буше.

Робер был удивлен и обрадован, обнаружив меня в доме, но понял: что-то случилось.

— Ты должна рассказать мне все, — ласково сказал он.

Я рассказала. Он был глубоко потрясен.

— Ты абсолютно не догадывалась?

— Нет. Мне и в голову не приходило.

— Ты когда-нибудь интересовалась, кто твой отец? И спрашивала об этом маму?

— Она всегда уклонялась от ответа. Она только сказала мне, что он хороший человек. Что же… Чарли — хороший человек.

— Их дружба продолжалась очень долго.

— Да, я знаю. Возможно, мне следовало догадаться.

— Он настаивал, когда решил забрать тебя к себе?

— Я теперь понимаю почему. Боюсь, я слишком простодушна… И очень наивна. Я считала, что они большие друзья. И все-таки мама должна была рассказать мне правду.

— Моя дорогая Ноэль, ты перенесла два тяжких удара. Ты в замешательстве, и будет лучше, если ты подумаешь о будущем. Тебе надо что-то предпринять. По-моему, самое лучшее уехать отсюда.

— Куда же я поеду?

— Как и Чарли, я обещал твоей матери позаботиться о тебе. Почему бы тебе не поехать со мной во Францию, хотя бы на то время, пока ты примешь решение о своем будущем. Ты окажешься на новом месте. Там все будет иначе. Ты сможешь начать все заново. Построить новую жизнь.

— Уехать… — тупо повторила я. — Уехать… Вы никогда не рассказывали о своем доме, Робер.

— Возможно, тебе будет интересно самой все увидеть.

— А как к этому отнесется ваша семья?

— Там живет моя сестра, моя внучатая племянница… Иногда приезжает мой племянник, сын сестры. Все будут рады тебе.

— Я думала, у вас есть жена.

— Она умерла восемь лет назад. Ну, как тебе мое предложение?

— Я не думала покидать Англию.

— Лучше уехать отсюда. Прямо сейчас. Во Франции все будет по-другому. У тебя начнется совершенно новая жизнь.

— Робер, вы так добры ко мне.

— Конечно. Я ведь обещал это Дезире. Моя дорогая, я люблю тебя. Твоя мать была очень мне дорога. И если она не может о тебе заботиться, то это моя обязанность. Что ты на это скажешь?

— Я должна подумать. Я собиралась найти работу…

Он покачал головой.

— Я позабочусь о тебе. Ты поедешь со мной.

Я колебалась. С того времени, как Робер предложил мне уехать, моя меланхолия немного ослабла. Надо продолжать жить. Но на этот раз я должна быть более осторожна. Я должна точно знать, что собираюсь делать. По крайней мере, у Робера нет жены, которая не одобряла его дружбу с моей матерью. Я колебалась. Спрашивала себя, не будет ли лучше, в конце концов, остаться здесь.

— Робер, — попросила я однажды, — расскажите о вашем доме.

— В Париже у меня есть дом, — начал он, — но родовое поместье находится в пяти или шести милях от города.

— В деревне?

Он кивнул.

— Это прелестный старый дом. Он чудом сохранился во времена Революции, и семья живет в нем уже несколько столетий.

— Вероятно, внушительный особняк?

— Ну, можно действительно так описать. Он называется «Серый дом», и этим все сказано. Построен из серого камня, который не подвластен ни ветрам, ни погоде.

— А ваша семья?

— Нас теперь не так уж много. Моя сестра, Анжель, постоянно живет в доме. Когда Анжель вышла замуж, ее муж, Анри дю Каррон, помогал управлять поместьем.

— Он умер? — спросила я.

— Да, еще молодым. Сердечный приступ. Жерару едва исполнилось семнадцать, когда это случилось. Это сын моей сестры. Он унаследует Серый дом, когда я умру.

— У вас нет детей?

— К сожалению, нет.

— Расскажи о своей жене.

— Прошло уже восемь лет, как я потерял ее. Несколько лет она была инвалидом.

— Итак, в Сером доме живут только ваша сестра и ее сын.

— Жерар бывает там редко. У него студия в Париже. Он — художник. Анжель управляет домом, есть еще Мари-Кристин.

— Внучатая племянница, не так ли?

— Да, она дочь Жерара.

— Значит, Жерар женат?

— Он — вдовец. Это была трагедия. Прошло три года, как умерла его жена. Мари-Кристин сейчас… Да, двенадцать лет.

— Вы думаете, ваши родные не будут возражать против моего приезда?

— Уверен, они будут вам рады.

Я серьезно подумывала об отъезде. Казалось, что никаких сложностей не будет. Поэтому я решила навестить Серый дом и с радостью обнаружила, что мое решение значительно изменило мое душевное состояние.

Морское путешествие прошло гладко и, высадившись на берег, Робер и я сели на поезд до Парижа, где семейный экипаж ожидал нашего приезда. Это была громоздкая карета, украшенная по бокам гербом Буше. Я была представлена Жаку, кучеру, и, когда наш багаж был пристроен, мы отправились.

Робер вел легкую беседу и, когда мы проезжали по Парижу, показывал мне достопримечательности. Я чувствовала замешательство, впервые глядя на город, о котором столько слышала. Я выхватывала взглядом широкие бульвары, мосты и парки. Рассеянно слушая Робера, я с беспокойством думала о том, что меня ждет в Сером доме.

— Приготовься к длинному путешествию, — сказал Робер, когда город остался позади. Мы едем на юг. Эта дорога ведет к Ницце и Канну, но они очень далеко. Франция — большая страна.

Я откинулась на спинку сиденья, слушая цокот копыт лошадей.

— Кажется, будто они сами знают дорогу, — заметила я.

— О, конечно. Они проделывали этот путь столько раз, именно эти две лошадки всегда нас возят.

Мне показалось, что Робер немного нервничает. Ему с трудом удавалось вести спокойный разговор.

Было далеко за полдень, когда мы добрались. Мы проехали по дороге, обсаженной деревьями, почти полмили, прежде чем увидели дом. Название очень подходило ему, потому что он действительно был серым, но зеленая листва покрывала его стены и несколько скрадывала мрачный вид. По обеим сторонам дома возвышались две цилиндрические башни, прозванные «перечницами» — характерная черта французской архитектуры. Перед домом было несколько каменных ступеней, ведущих на террасу, которая придавала дому уютный вид и смягчала эффект грубого серого камня.

Когда мы подъехали, появились два грума. Робер вышел из кареты и помог мне.

Один из грумов спросил, как прошло путешествие.

— Спасибо, хорошо, — сказал Робер. — Это мадемуазель Тремастон. Подыщи ей лошадь для прогулок, пока она будет здесь.

Мучительное чувство потери вновь охватило меня, когда я вспомнила уроки верховой езды с Родериком. Я вдруг страстно захотела вернуться в Леверсон-Мейнор. Я поняла, что никогда не забуду прошлого. Почему я решила, что смогу забыть, просто уехав?

Робер в это время говорил:

— Я хочу показать тебе наши деревни. Они покажутся тебе интересными. Они очень отличаются от английских.

— С удовольствием!

Он взял меня за руку, и мы поднялись по ступеням террасы.

Я вошла в холл, заканчивающийся лестницей, у подножия которой стояла женщина. Она подошла ко мне, и я сразу поняла, что это — мадам дю Каррон. Анжель, потому что она была похожа на Робера, и не стоило труда догадаться, что это его сестра.

— С приездом, мадемуазель Тремастон. — Она говорила по-английски с французским акцентом. — Рада вашему приезду.

Она пожала мне руку, и я подумала: «Как она не похожа на леди Констанс. — И тут же укорила себя. — Я должна перестать оглядываться назад».

— Я рада, что я здесь, — сказала я.

— Как прошло путешествие? — спросила Анжель. — Ла-Манш может быть чудовищем.

— На этот раз он был доброжелательным чудовищем, — ответила я, — нам повезло.

— Но это длинное путешествие. Чего вы желаете сейчас?

Я ответила, что предпочту подняться в свою комнату и умыться.

— Так будет лучше. Берта! — позвала она.

Берта, должно быть, вертелась поблизости, потому что появилась мгновенно.

— Это Берта. Она будет прислуживать вам. Берта, принесите горячую воду для мадемуазель.

— Непременно, мадам. — Берта улыбнулась мне и исчезла.

— Сюда, пожалуйста, — сказала Анжель. — Когда вы будете готовы, мы сможем поговорить. Мы должны узнать друг друга, не так ли? Если мой английский позволит нам это. Возможно, вы немного знаете французский?

— Немного, но, думаю, ваш английский более надежный.

Она засмеялась, и я почувствовала, что мы поладим.

Меня проводили в комнату. Она казалась темной, пока Анжель не открыла ставни. Свет заполнил комнату, и я увидела, какая она прелестная. Ковер и занавеси были бледно-розового оттенка, мебель — изящная, и я будто бы оказалась в прошлом, поскольку здесь царила элегантная атмосфера восемнадцатого столетия. На одной из стен висел изящный гобелен — очаровательная репродукция фрагонаровской «Девушки на качелях».

Я распаковала вещи, и пока приняла ванну и переоделась в шелковое голубое платье, прошел почти час. Я села у окна и смотрела на лужайку и дальше, на небольшую рощицу. Видимо, поместье было обширным.

Раздался стук в дверь. Вошла Анжель.

— Я не поторопила вас?

— Нет, нет, я готова.

— Тогда прошу, идемте.

Робер ждал нас, а с ним и молодая девушка, как я догадалась, Мари-Кристин.

Робер спросил:

— Надеюсь, тебе понравилась комната?

— Она очаровательна, — ответила я и повернулась к девушке.

— Это Мари-Кристин, — представил Робер.

— Здравствуйте, — сказала она по-английски и сделала реверанс, который показался мне прелестным.

— Очень рада познакомиться с вами, — ответила я.

Она смотрела на меня пристальным взглядом.

— Я полагаю, — сказал Робер, — Мари-Кристин достаточно практиковалась в английском, чтобы приветствовать тебя на твоем родном языке.

— Очень приятно, — ответила я.

Она продолжала наблюдать за мной, и я почувствовала себя неловко от столь внимательного изучения.

— Обед подан, — сказал Робер. — Уверен, что ты проголодалась, и я тоже.

— Сегодня мы обедаем в малой столовой, — сказала Анжель. — Нас только четверо, и там будет удобнее.

Столовая оказалась не такой уж маленькой и была обставлена очень элегантно. Робер сел на одном конце стола, Анжель — на другом, я — по правую руку Робера, Мари-Кристин — по левую. Прислуживало за столом двое слуг. Робер говорил, что домочадцев мало, но, похоже, штат слуг был многочисленный.

Пока мы ели, Анжель спросила о моем доме в Лондоне. Я сказала, что у меня теперь нет дома в Лондоне, а Робер посмотрел на меня укоризненно.

— В последнее время я жила с друзьями в деревне. Я действительно не знаю, что мне делать дальше.

— Тяжелая утрата, конечно, — сказала Анжель, — я вам сочувствую.

Воцарилось молчание. Я нарушила его, обратясь к Мари-Кристин:

— У вас есть гувернантка?

— О, да. Мадемуазель Дюпон. — Она сделала легкую гримасу, как бы показывая, что мадемуазель Дюпон несколько сурова.

Я улыбнулась.

— Она учит вас английскому?

— О, да. Но она говорит не так хорошо, как вы.

Все засмеялись.

— Ну, что ж, возможно, вы усовершенствуете английский язык, пока я здесь.

— Мне бы очень хотелось.

— Мари-Кристин хочет во всем быть первой, — сказала Анжель снисходительно.

— Вы любите верховую езду? — спросила меня Мари-Кристин.

— Да, люблю. Я научилась не так давно.

— Я буду брать вас с собой, — пообещала она. — Я очень опытный наездник.

Робер явно был доволен, что я поладила с его семьей. А я чувствовала себя удобно, потому что они все, казалось, полны решимости сделать меня здесь счастливой. В тот вечер, вернувшись в элегантную обстановку моей комнаты восемнадцатого века, я поняла, что поступила разумно, приехав сюда.

На следующее утро Берта принесла мне горячую воду в половине восьмого и сказала, что вернется с легким завтраком. Это означало, что все завтракают в своих спальнях. Я быстро расправилась с поджаренным хлебом и чашкой кофе с молоком, которые принесла Берта, и старалась угадать, какие испытания ждут меня в течение дня.

Отыскав лестницу, ведущую в холл, я спустилась в сад. Воздух был свеж и полон цветочных ароматов. Я направилась к водоему в центре лужайки, посреди которого две нимфы обвивали друг друга руками.

— Доброе утро, — идя мне навстречу, сказал Робер. — Надеюсь, ты хорошо спала?

— Прекрасно. Моя комната такая красивая. Я чувствую себя в ней мадам Помпадур.

— О, ты преувеличиваешь. Но нам действительно хочется, чтобы ты чувствовала себя в нашем доме уютно. Анжель собирается показать тебе дом.

— Как интересно!

— После полудня ты обещала покататься на лошади с Мари-Кристин.

— Мне она очень понравилась, — призналась я.

— Иногда с ней трудно. Анжель многое ей прощает, ведь девочка потеряла мать и растет среди стариков… А ее гувернантка похожа на дракона, честное слово. Однако пойдем на конюшню. Я хочу выбрать для тебя подходящую лошадку.

Пройдя через сад, мы очутились в конюшне. Жак был уже там. Робер заговорил с ним о лошади. У Жака все было готово. Он выбрал небольшую гнедую кобылу, имя которой ей очень подходило — Марро. Она была послушной и не взбрыкивала. Марро нравились спокойные наездники, а потому на нее можно положиться. Такую характеристику ей выдал Жак.

— Кажется, это именно то, что тебе надо, Ноэль, — сказал Робер. — По крайней мере, для начала.

На обратном пути к дому мы встретили Анжель, которая разыскивала меня.

— Я хочу показать Ноэль дом, — сказала она, — в таких старых домах можно столкнуться с непредвиденным, например заблудиться.

Робер перепоручил меня Анжель, и мы начали обзор дома. Она объяснила, что, как и в большинстве старых домов, в их доме были сделаны изменения.

— В этом холле в центре когда-то находился очаг. Место выбрано разумно, чтобы люди могли сидеть вокруг него.

— Но это место также и опасно, — сказала я.

— Как все, что связано с огнем. Видите, дым выходил через отверстие в потолке. Конечно, крыша с тех пор уже столько раз переделывалась, что от отверстия почти не осталось следа. Но на полу следы еще видны.

— Да, вижу. Зал производит большое впечатление, — сказала я.

— Там дальше кухни. Мы их пропустим.

Мы поднялись по лестнице, и она повела меня по анфиладе комнат, обставленных в том же стиле, что и моя. В большинстве из них ставни были закрыты.

Мы поднялись по ступеням и оказались в галерее, на стенах которой висело несколько портретов. Мы остановились перед ними, и Анжель показала портреты членов семьи, среди них Робера и свой.

— Это мой муж, — сказала она, — а вот Жерар.

Я задержалась у портрета Жерара, он меня интересовал, поскольку Жерар был жив и я могла встретиться с ним.

На портрете он был изображен в темном костюме с белым галстуком. Его волосы казались почти черными на фоне бледного лица. У него были темно-синие глаза, и он очень напоминал Мари-Кристин. Естественно, что между ними было сходство. А если она не его дочь? В его глазах видна была та же тревога, которую я заметила и в глазах девочки.

Анжель сказала:

— Вы находите моего сына интересным?

— Да, но он выглядит здесь несчастным.

— Было ошибкой писать его портрет в то время, но была уже договоренность, вы понимаете? Портрет писал Аристид Лонжер. Вы знаете это имя?

— Нет.

— Он — один из наших модных художников. О, да, было ошибкой писать его вскоре после…

— После чего?

— Он только что потерял свою молодую жену… Эта лестница ведет в северную башню, — сказала она, когда мы оказались перед винтовой лестницей. — Там живет Жерар, когда приезжает в Серый дом. Там северное освещение. Ему это нравится. Оно идеально для его работы.

— Можно пройти туда?

— Ну, конечно.

Мы поднялись к двери в конце лестницы. Она открыла ее, и мы оказались в большой комнате с несколькими окнами. В углу стоял мольберт, несколько холстов были сложены у стены.

— В основном Жерар работает в Париже, — сказала Анжель, — поэтому он здесь редко бывает. Но это его башня. У него здесь спальня, еще несколько комнат. Мы зовем северную башню его студией.

— Должно быть, вы очень скучаете о нем, коль скоро он большую часть времени проводит в Париже?

Она пожала плечами:

— Так лучше для него. У него там друзья-художники, а здесь его преследуют воспоминания…

— Его жена была очень молода, когда умерла?

Она кивнула.

— Они поженились очень молодыми. Жерару сейчас тридцать два года. Уже три года, как она умерла. Жерару исполнилось двадцать, когда родилась Мари-Кристин. Он был слишком молод. Ни мой муж Анри, ни я не хотели этого, но…

Она сделала характерный и уже знакомый мне жест.

— Теперь у него есть работа. Своя жизнь в Париже. Так лучше. Приезжать сюда ему трудно, ведь все произошло здесь.

Я обратила внимание на портрет. Я догадалась, кто на нем изображен еще до того, как спросила об этом. Она была очень хороша, отличаясь какой-то дикой, цыганской красотой. Ее волосы были темно-рыжего цвета, глаза — блестящие, карие. Очертания губ говорили о своенравном, капризном характере, а в глазах светилось озорство. Она была очень привлекательна.

— Это Марианна, жена Жерара. Мать Мари-Кристин, — сказала Анжель.

— Она очень красивая, — заметила я.

— Да, — спокойно согласилась Анжель.

Меня интересовало, как она умерла. Я чувствовала, что ее смерть сопряжена с какой-то тайной, но об этом я пока не могла спросить. Мне показалось, что Анжель была недовольна, что привела меня в северную башню.

Осмотр дома продолжался. В западной башне располагалась классная комната.

— Не будем прерывать урока Мари-Кристин, — сказала Анжель, — хотя вряд ли Мари-Кристин стала бы возражать.

Во время осмотра Анжель вновь упомянула имя Жерара. Она сказала:

— Думаю, однажды он вернется сюда и останется здесь жить. Ведь дом перейдет ему по наследству. Возможно, он еще женится. Я все еще надеюсь.

Прогулка верхом с Мари-Кристин в тот день стала началом нашей дружбы. Мне удалось получить кое-какую информацию. Она рассказала, что ездит верхом с двухлетнего возраста и первой ее лошадью был пони.

Я ей сообщила, что, живя в Лондоне, не училась верховой езде и села на лошадь только тогда, когда оказалась в деревне, а это случилось не так давно.

— Вас кто-нибудь учил?

Невыразимое отчаяние охватило меня от этих слов. Я так ясно представила Родерика, держащего поводья и уговаривающего меня сесть на лошадь.

Мари-Кристин быстро уловила смену моего настроения.

— Кто учил вас? — спросила она.

— Друг из того дома, где я жила.

— Вы будете кататься с другом, когда вернетесь домой?

— Нет… Теперь нет.

Она задумалась, подыскивая слова.

— Я бы хотела научиться говорить свободно. Когда все время подыскиваешь слова, не можешь выразить все, что хочешь. Знаете, я буду учить вас французскому, а вы меня — английскому, — предложила девочка. Ее глаза сияли. — Давайте начнем прямо сегодня.

— Согласна.

— Я ненавижу ждать. Начнем сейчас.

Итак, мы провели день, устраивая друг другу небольшие тесты и поправляя друг друга, когда необходимо. Это было довольно занимательно.

Проведенный с Мари-Кристин день был самым приятным за то время, что прошло с тех пор, как Чарли произнес слова, разбившие мое счастье.

Я проводила с Мари-Кристин все дни. Она удивительно быстро все схватывала, и через неделю или две ее успехи в английском были значительными. Мой французский прогрессировал медленнее, но дружба между нами росла.

Меня познакомили с мадемуазель Дюпон. Средних лет, полностью поглощенная своей профессией, она ко мне отнеслась с уважением и была довольна, что я помогаю Мари-Кристин совершенствовать английский.

Робер и Анжель были рады нашей дружбе, и я думаю, Робер укрепился в мысли, что принял правильное решение привезти меня во Францию.

Я удивлялась, как быстро летит время. Мари-Кристин решила стать, как она говорила, моей покровительницей. Она показала мне городок Вильмер, где мы посидели в кафе, уплетая великолепные пирожные. Она представила меня мадам Лебран — хозяйке кафе, крупной и темноволосой даме, которая сидела за кассой и алчно подсчитывала франки, познакомила с ее невысоким кротким мужем, который пек пирожные, и с Лилли, официанткой, любовник которой был моряком. Я обнаружила, что могу опять смеяться, когда мы прогуливались вдоль прилавков в базарный день, который устраивали каждый четверг в Вильмере. Я выискивала покупки и чувствовала себя победительницей, когда делала их. Мари-Кристин знала множество людей. Они приветствовали ее, когда мы проходили мимо. Мари-Кристин сказала мне, что все они очень интересуются «мадемуазель англичанкой».

Я была удивлена, что могу представлять интерес для этих людей, но когда я наблюдала, как жены и мужья болтают и смеются, меня вновь охватывала глубокая меланхолия. Ведь это были проявления тех отношений, которые мне никогда не придется узнать. Но все-таки случались моменты, когда я испытывала удовольствие, как бы мимолетно оно ни было.

Я связывала это прежде всего с Мари-Кристин. Совместные чтения, прогулки, ее явный интерес ко мне служили мне огромной поддержкой.

Я говорила без конца. Она постоянно задавала вопросы. Она хотела все знать о моей жизни и проявляла большой интерес к рассказам о театральных кругах.

— Мадемуазель Дюпон говорит, что мне полезно узнать об английском театре. Она говорит, что ваш Шекспир — величайший драматург. Он, должно быть, действительно такой, поскольку обычно мадемуазель Дюпон думает, что французские писатели самые лучшие.

— Театральный мир, который я знаю, далеко не тот, который мог бы завоевать одобрение мадемуазель Дюпон.

— Расскажите мне о нем.

Я рассказывала о «Графине Мауд» и «Леди Лавендер», о песнях, танцах, туалетах, премьерах, о перебранках с Долли. Эти рассказы ее завораживали.

— Я люблю вашу маму! — кричала она. — А она умерла!

У меня был портрет мамы, который я повсюду возила с собой, я показала его Мари-Кристин.

— Она хорошенькая, — сказала она. — Вы на нее не похожи.

Я рассмеялась.

— Благодарю покорно. Но дело в том, что никто не может сравниться с ней.

— У нас обеих красивые мамы, у вас и у меня. Не просто красивые, а красавицы из красавиц.

Я молчала, думая о Дезире, сияющей после премьеры, беспрестанно говорящей о провалах, которые превращались в катастрофы, о мужчине из первого ряда партера, который ждал у выхода из театра, в то время как она ускользала через черный ход. Воспоминания, воспоминания, никуда от них не деться…

— Вам стало грустно при мысли о маме, не так ли? — спросила Мари-Кристин.

— Да, ее больше нет.

— Я знаю. И моей тоже. Расскажите, как умерла ваша мама?

— Она болела. Не очень серьезно, просто что-то съела. Доктора думали, что это было какое-то растение, которое росло в нашем саду.

— Ядовитое?

— Да. Оно называется молочай. Если выдавить его сок на руку и попробовать, то заболеешь.

— Какой ужас!

— Именно это и случилось с моей мамой. Она плохо себя почувствовала, а когда встала с постели, то упала. Ударилась головой об острый угол, и это оказалось смертельно.

— Как странно, ведь моя мама умерла потому, что упала с лошади. Почти как ваша мама, правда? Они обе упали. Обе были молодыми. Обе были красивые. Возможно, поэтому мы и стали друзьями.

— Я думаю, не только поэтому, Мари-Кристин.

— Вы все еще много думаете о маме, ведь так?

— Да.

— И я тоже о своей. Я думаю о ней и еще много думаю о том, как она умерла.

— Мари-Кристин, мы должны постараться забыть.

— Как можно заставить себя забыть?

— Я думаю, надо смотреть вперед и пытаться забыть прошлое. Перестать думать об этом.

— Да, но как?

Это был разумный вопрос. Как забывают?

Я гостила в Сером доме уже четыре недели, но не испытывала желания покидать его. Я начинала сознавать, что понять Мари-Кристин не так-то просто. Настроение ее было переменчивым: то в какой-то момент она оживлялась, то вдруг впадала в меланхолию. Это интриговало меня. С самого начала нашего знакомства я чувствовала, что временами ее тревожит какая-то тайна.

Однажды я спросила:

— Мари-Кристин, что у тебя на уме?

Она сделала вид, что не понимает, услышав вопрос, на который ей не хотелось отвечать.

Она нахмурилась:

— На уме? Что это значит?

— Я имею в виду, что тебя беспокоит?

— Беспокоит? Видите ли, мадемуазель Дюпон говорит, что мои познания в математике ужасны.

Она произнесла «ужасны» по-французски, как бы подчеркивая значение этого слова.

Я улыбнулась.

— Мне кажется, есть что-то более важное, чем математика.

— Математика очень важный предмет, так говорит мадемуазель Дюпон.

— Мари-Кристин, по-моему, что-то терзает тебя, о чем ты, возможно, хочешь поговорить?

— Вы ошибаетесь, — ответила она твердо, — а что до этой глупой математики, Бог с ней.

Мне все-таки хотелось знать. Но я ее понимала. Разве у меня самой не было тайных переживаний, которые я не стала бы обсуждать ни с кем?

Однажды она сказала:

— Я собираюсь пригласить вас навестить мою тетушку Кандис.

Я была удивлена, потому что никогда не слышала, чтобы Робер или Анжель упоминали о ней.

— Она — сестра моей мамы, — сказала она, когда мы после скачки пустили наших лошадей шагом.

— Она живет неподалеку?

— Да, недалеко. Около получаса езды. Моя мама и она — сестры-близнецы.

— Она редко посещает Серый дом, ведь так?

— Так. Бабушка Анжель звала ее. И дедушка Робер тоже. Потом они привыкли. Больше ее не приглашают. Ей действительно не хочется приезжать. Думаю, потому, что это ей напоминает о смерти мамы, а она хочет все забыть.

Мы подъехали к ручью.

— Мельница уже недалеко, — сказала Мари-Кристин.

— Мельница?

— Так называется дом — «Мельница на перекрестке». Он действительно стоит на перекрестке. Отсюда и его название. Теперь там уже нет мельницы. Мой прадедушка был мельником.

— Что-то я плохо понимаю. Будет лучше, если ты мне немного расскажешь об этом месте и о людях, к которым ты меня везешь.

— Я же сказала, мы едем навестить мою тетушку Кандис, а она живет в доме, который был когда-то мельницей, стоявшей на перекрестке дорог.

— Это я поняла, но…

— Ну, мой прадедушка был мельником, а дедушка заработал кучу денег на бирже или еще где-то и сказал, что не собирается всю жизнь оставаться мельником. Поэтому он закрыл мельницу и стал знатным человеком. Но он опозорил себя, женившись на цыганке. У них родились две дочери — Кандис и Марианна. Марианна была самая красивая женщина на свете. Она уехала в Париж и стала натурщицей. Она вышла замуж за моего папу и родилась я, а когда мне было девять лет, она умерла. Тетя Кандис живет в старом доме с Нуну.

— С кем?

— Со старой няней, конечно. Нуну никогда не покинет Кандис.

— А Кандис… Она не вышла замуж?

— Нет. Она и старая Нуну живут вдвоем. Я не думаю, что они когда-нибудь забудут Марианну.

— Очень странно, что они не навещают вас.

— Ничего странного. Вы это поймете, когда их узнаете. Кандис не была у нас три года.

— С тех пор, как умерла ее сестра?

— Правильно. Поехали. Я покажу место, где упала моя мама. Это гиблое место. Одного человека лошадь сбросила почти на том же месте, где умерла мама. Это место называют «чертов угол». Говорят, это происходит потому, что люди скачут галопом через поле и неожиданно оказываются на перекрестке, поэтому вынуждены резко останавливаться. Смотрите. Это здесь.

Она внезапно остановилась, я тоже. Мы смотрели на поле, покрытое травой. Перекресток находился у ручья, который мог быть притоком протекавшей поблизости реки. Там стоял дом мельника. Дом возвышался над местностью, а за домом стояли, как мне показалось, амбары.

На воротах было написано «Мельница на перекрестке».

— Твоя тетя ждет нас?

— О, нет. Мы просто нанесем визит.

— Но, может быть, она не хочет меня видеть?

— О, она захочет. И она будет рада видеть меня. И Нуну тоже будет рада.

Она спрыгнула с лошади. Я последовала ее примеру. Мы привязали лошадей к столбу ворот и пошли по заросшей травой дороге.

Мари-Кристин взяла дверной молоток и стукнула по двери. Раздался громкий удар. Тишина. Я чувствовала себя неудобно. Нас не ждали. С чего это Мари-Кристин пришло в голову навестить свою тетю?

Я с облегчением подумала, что дома никого нет, но дверь открылась и в проеме показалось лицо. На нас смотрела седая женщина лет, должно быть, семидесяти.

— О, Нуну, — сказала Мари-Кристин, — я пришла навестить вас. А это мадемуазель Тремастон, которая приехала из Англии.

— Из Англии? — Старая женщина разглядывала меня подозрительно, а Мари-Кристин продолжала:

— Двоюродный дедушка Робер был другом ее мамы, известной актрисы.

Дверь широко открылась, и мы с Мари-Кристин вошли в темный холл.

— Тетя Кандис дома? — спросила Мари-Кристин.

— Нет, она вышла.

— Когда она вернется?

— Не знаю.

— Тогда мы побеседуем с тобой, Нуну. Как поживаешь?

— Ревматизм замучил. Думаю, будет лучше, если мы пройдем в мою комнату.

— Что ж, пошли. Возможно, тетя Кандис скоро вернется.

Мы поднялись по ступенькам и вошли в открытую Нуну дверь. Нуну пригласила нас сесть.

— Ну, Мари-Кристин, — сказала она, — давненько ты не была у нас. Ты должна приезжать чаще. Ты же знаешь, что мадемуазель Кандис не желает ездить в Серый дом.

— Я показываю мадемуазель Тремастон наши окрестности, интересные места, людей и все прочее. Ты и тетя Кандис — часть моей программы.

— Как вам здесь нравится, мадемуазель?

— Я нахожу, что здесь очень интересно.

— Далекий путь вы проделали из Англии. Я отсюда никуда не выезжала с тех пор, как родились Марианна и Кандис. Давненько это было. Их мама умерла после родов, и кто-то должен был присматривать за детьми.

Она заметила мой взгляд и сказала, почти извиняясь:

— Привязываешься к детям, за которыми ухаживаешь. Я была нянькой их отца. Я смотрела за ним как за собственным сыном. Его мать и то меньше о нем беспокоилась. Он рос послушным мальчиком. Позднее у него обнаружились редкие способности делать деньги. Мельница ему не подходила. Он всегда заботился обо мне. «Ты не должна нуждаться, пока я жив», — говаривал он. Затем он женился на этой цыганке. Это он-то, который всегда отличался умом… Уехал и женился! А потом остался с двумя малютками. Ей нельзя было рожать детей. Кто-то может, кто-то нет. Он сказал мне: «Нуну, ты должна вернуться». И я вернулась.

— Мне кажется, что именно здесь вы и хотели бы жить, — заметила я.

— Надеюсь, вам понравится у нас. — Она вытерла глаза, в которых стояли слезы. — Вы должны простить меня, — продолжала она. — Иногда я не могу сдерживаться. Горько терять тех, кто так дорог.

— Я знаю, — сказала я.

В разгар нашей беседы вернулась Кандис.

Мы услышали, как она вошла, и Мари-Кристин вскочила со стула.

— Тетя Кандис, я здесь, с Нуну. Я привезла мадемуазель Тремастон повидать тебя!

Кандис вошла в комнату. Она была высокая, стройная и симпатичная и очень напомнила мне портрет ее сестры, который я видела. Цвет ее волос был тот же, что и у женщины на портрете, но более приглушенный, глаза были серьезными, в них полностью отсутствовало озорное выражение, которое делало ее сестру такой привлекательной. Короче, она была бледной тенью своей сестры.

Она казалась очень сдержанной и быстро оправилась от удивления, увидев Мари-Кристин и гостью.

Меня представили.

— Я слышала, что вы живете в Сером доме, — сказала она, — в деревне быстро распространяются новости. Мари-Кристин заботится о вас, как я вижу.

— Мы большие друзья, — объявила Мари-Кристин, — я учу мадемуазель Тремастон французскому, а она меня — английскому.

— Очень полезное занятие. Вы познакомились с месье Буше в Лондоне, верно?

— Да, он был другом моей матери.

— Ее мама была известной актрисой, — заметила Мари-Кристин.

— Я слышала, — сказала Кандис. — Как вам нравится во Франции? Здесь совсем не так, как в Англии, я думаю?

— Да, вы правы, и мне очень нравится.

— Серый дом интересный дом, не так ли?

— Очень.

— Вы уже были в Париже?

— Нет, еще нет.

— Вы, конечно, поедете туда?

— Надеюсь, скоро. Мы собираемся за покупками, и я надеюсь увидеть студию отца Мари-Кристин.

Выражение ее лица заметно ожесточилось. Похоже, она к нему небезразлична и не может скрыть своих чувств при упоминании его имени.

Она сказала:

— Париж очень интересный город.

— Я с удовольствием съезжу туда.

— Вы собираетесь долго пробыть во Франции?

— Она останется надолго, — вмешалась Мари-Кристин. — Дедушка Робер говорит, что она должна считать Серый дом своим домом.

Я сказала:

— Мои планы еще не ясны.

— Потому что ее мама умерла, — вставила Мари-Кристин.

— Сочувствую вам, — сказала Кандис. — Смерть может быть… опустошающей.

Я подумала: память о Марианне преследует этот дом. Кандис чувствует это не меньше, чем Нуну.

Кандис показала мне дом, и мы мило провели время, непринужденно болтая.

— Вы должны приехать снова, — сказала на прощание Кандис.

Мари-Кристин удовлетворенно улыбалась, когда мы сели на лошадей и поехали обратно.

— Ну, вот, — сказала она, — вы познакомились с тетей Кандис и Нуну.

— Она, кажется, не стремится встречаться с вашей семьей? — осторожно спросила я.

— Это потому, что она обвиняет папу в смерти моей мамы.

— Обвиняет твоего папу? Я думала, это был несчастный случай.

— Все равно, она винит его. Я знаю это. Поэтому она не приезжает в Серый дом.

Это был интересный и необычный день.

Я упомянула о своем визите Анжель. Она была поражена.

— Мари-Кристин возила вас туда? Поистине, она может быть иногда несносна. С Кандис мы почти не поддерживаем контактов. Она, похоже, не желает нас видеть. Может быть, потому что воспоминания слишком болезненны. Мы никогда не были очень близки, но Марианна постоянно бывала на мельнице у сестры и няни.

— Вероятно, это был ужасный удар для них.

— Вы виделись с няней, не так ли? Она души не чаяла в девочках. Я думаю, что для нее это действительно был шок. Одна из наших служанок дружна с их экономкой, Луизой Грилльон, и иногда до нас доходят кое-какие слухи. Старая няня была очень преданна Марианне, а со времени ее смерти изменилась. Так говорит Луиза Грилльон. Жерар поступил глупо, женившись на Марианне. Мы все пришли в замешательство, но он был просто опьянен. Натурщица! Что ж, возможно, она действительно была очень привлекательна.

— Это видно по ее портрету.

— Ее писали несколько художников. Ее портреты есть в нескольких галереях. Самый известный из них был сделан норвежцем, а может быть, шведом, в общем, скандинавом — Ларсом Петерсеном. Бедный Жерар! Думаю, это его немного раздражало. Естественно, он думал, что его портрет написан более мастерски.

— Вы, должно быть, хорошо знали ее.

— Не могу этого сказать. Они с Жераром проводили большую часть времени в Париже.

— А Мари-Кристин жила здесь?

— Да. Ребенку здесь было лучше. Я забочусь о ней всю ее жизнь. Марианна была не очень хорошей матерью. Временами была чересчур нежной, а затем вовсе забывала о ребенке.

— Вот как?

— С самого начала все было не так. Даже когда Марианна бывала здесь, она большую часть времени проводила на мельнице, а не в нашем доме. Она была очень близка с сестрой, и, конечно же, няня поощряла ее поездки туда. — Анжель пожала плечами. — Что ж, теперь все в прошлом.

— И ваш сын проводит в Париже большую часть времени.

— Так было всегда. Искусство — его жизнь. Оно целиком поглощает его. Нам хотелось, чтобы он занялся банковскими делами с Робером или юриспруденцией, как его отец, или в конце концов поместьем. Но он знал, что хочет заниматься живописью, будучи еще ребенком. Мари-Кристин не следовало устраивать ваш визит таким образом.

— Думаю, идея пришла ей в голову неожиданно.

— Слишком много идей ей приходит таким образом.

— Что ж, они были очень приветливы и пригласили нас навестить их еще.

Анжель повела плечами в своей обычной манере, как бы смиряясь с судьбой, а я подумала, что она, должно быть, очень расстроена тем, что я посетила Мельницу на перекрестке.

Через несколько дней она предложила, чтобы мы наконец отправились в Париж.

— У Робера есть небольшой дом на Рю де Мерле, — сказала она, — там живут консьерж и его жена. Они следят за домом во время его длительных отлучек и заботятся о Робере, когда он останавливается там.

Я немедленно начала приготовления к отъезду.

Портрет

Я была очарована Парижем — городом садов и мостов, темных аллей и широких бульваров; казалось, что в его древних строениях и памятниках заключена вся его бурная история.

Мне хотелось увидеть все, а Робер и Анжель были горды и счастливы, что могут мне это показать.

Мы много бродили по городу. Для того, чтобы увидеть Париж, нужно ходить по нему пешком. Мы побывали в Лувре, сидели в садах Тюильри, провели несколько часов в «Чреве Парижа», гуляли по самому старому парижскому мосту — Понт Неф и украшения на его парапетах показались мне одновременно и восхитительными и отталкивающими.

Было совершенно очевидно, что Робер гордится своим городом и ему нравится быть моим гидом. Я замечала, что он счастлив, видя на моем лице восторг, который был абсолютно неподдельным. Меня всегда завораживали большие города. Наверно, потому, что я родилась и выросла в одном из самых больших городов мира. Я любила Лондон, но мое желание вернуться туда сдерживали неотступные воспоминания. Парижем же я могла наслаждаться безоговорочно — от Монмартра до Рю де Риволи, от Монпарнаса до Латинского квартала. Я просто упивалась им.

Мари-Кристин почти все время проводила со мной. У нее начал проявляться новый интерес к городу.

Она говорила:

— Я все это видела и раньше, но с тобой все выглядит как-то по-новому.

Наконец, наступил день, когда мы поехали навестить Жерара.

Как я и предполагала, он жил в Латинском квартале. Когда мы отправились туда, я была по-настоящему взволнована. Я ожидала возможности побывать у него уже давно и недоумевала, почему эта встреча уже два раза откладывалась.

Мы должны были прибыть к нему в три часа.

Я обратила внимание, что Робер и Анжель находились в каком-то напряжении. Мари-Кристин тоже изменилась. Она держалась несколько отчужденно. Мне было непонятно, почему предстоящий визит к Жерару так повлиял на них.

Мы отправились в путь по бульвару Сен-Жермен, мимо одноименной церкви.

Мастерская Жерара располагалась в верхнем этаже высокого здания. Пришлось долго взбираться по лестнице, пока мы добрались до двери с табличкой «Жерар дю Каррон».

Робер постучал, и дверь открыл сам Жерар. Я сразу узнала его по портрету, который видела в галерее.

Он воскликнул:

— Моя матушка, мой дядя и моя дочурка! — Он обернулся ко мне и, улыбнувшись, продолжал по-английски: — А вы, очевидно, мадемуазель Тремастон. Добро пожаловать в мою мастерскую.

Он провел нас в большую комнату. В ней было несколько больших окон, включая веерообразное окно в наклонном потолке. Мебель состояла из кушетки, которая ночью, очевидно, служила постелью, нескольких стульев и стола, на котором лежали тюбики с краской и кисти; в комнате было также два мольберта, а у стены стояли холсты в подрамниках. Это была комната художников. Застекленные двери вели на балкон, откуда открывался прекрасный вид на Париж.

— Как хорошо, что вы зашли ко мне, — сказал Жерар.

— Мы хотели прийти раньше, — сказала Анжель, — но подумали, что ты, наверное, занят. Как ты поживаешь, Жерар?

— У меня все в порядке, а тебя мне и спрашивать не надо. Ты выглядишь блестяще. А как моя дочурка?

— Занимаюсь английским, — ответила Мари-Кристин. — И уже неплохо говорю. Со мной занимается Ноэль — мадемуазель Тремастон. А я учу ее французскому. И мы обе уже сделали большие успехи.

— Очень рад это слышать, — сказал Жерар. — Благодарю вас, мадемуазель Тремастон, за то, что вы обучаете мою дочку.

Я улыбнулась.

— Это полезно обеим.

— Я вижу, вы преуспели во французском. Вы говорите очень мило.

— Но с явным английским акцентом, — заметила я.

— Ну, в этом-то как раз и состоит очарование. А теперь, моя дорогая семейка, предлагаю перекусить. Как насчет кофе?

— Я приготовлю, — сказала Анжель.

— Дорогая мамочка, я вовсе не такой уж беспомощный, каким ты меня считаешь, но, наверное, мне все-таки лучше остаться с гостями. Поэтому будет отлично, если кофе приготовишь ты.

Анжель вышла в дверь, которая, по-видимому, вела на кухню. Мы с Робером устроились на стульях, а Мари-Кристин расположилась на кушетке.

— Это настоящая мастерская художника, — обратилась ко мне Мари-Кристин. — В Париже таких очень много.

— Не так уж много, детка, — сказал Жерар. — Хотя есть несколько. Я думаю, мне очень повезло, что я приобрел эту студию. — Он повернулся ко мне. — Она просто идеальна. Великолепное освещение и захватывающий вид на Париж, не правда ли, мадемуазель Тремастон?

— Совершенно согласна с вами, — ответила я.

— Отсюда открывается прекрасный вид на весь город. Должен вам сказать, что многочисленные художники, живущие в этом городе, много бы отдали, чтобы иметь такую мастерскую.

— Здесь живут и другие художники, — сказала мне Мари-Кристин.

— Художников очень много, — улыбнулся Жерар. — Ведь это Латинский квартал, а Париж, как вы знаете, — центр искусств. И художники собираются именно здесь. Днем и ночью они толпятся в кафе и рассказывают о великих произведениях, которые собираются создать… увы, как правило, только собираются.

— Но когда-нибудь они заговорят о великих произведениях, которые создали, — сказала я.

— Тогда они будут уже слишком знаменитыми, чтобы жить в этом квартале или посещать такие кафе. А здесь по-прежнему будут говорить о еще не написанных шедеврах.

Мы заговорили о моем путешествии по Парижу.

— Для Ноэль это все так ново, — сказал Робер. — Мне доставляло истинное наслаждение показывать ей достопримечательности.

— Это замечательно, — сказала я.

— Надеюсь, ты покажешь Ноэль свои работы, — сказал Робер. — Уверен, что она хочет их посмотреть.

— В самом деле? — спросил Жерар, взглянув на меня.

— Конечно, хочу.

— Не ждите чего-нибудь необыкновенного, вроде Леонардо, Рембрандта, Рейнольдса, Фрагонара или Буше.

— Я полагаю, у вас свой собственный стиль.

— Благодарю вас. Признайтесь, вы из вежливости проявляете интерес к моим работам? Мне не хотелось злоупотреблять вашей любезностью и заставить вас скучать, что вполне может произойти.

— Но я же не знаю, что буду ощущать, пока не увижу ваши работы.

— Знаете, что я сделаю. Я покажу вам несколько картин, и, если замечу следы скуки на вашем лице, мы прекратим это. Согласны?

— По-моему, отлично.

— А эта мадам Гарнье все еще работает у тебя? — спросила Анжель.

— О, да, конечно.

— Пол в кухне довольно грязный. Что же она тогда здесь делает?

— Славная мадам Гарнье. У нее удивительное лицо.

— Ты что, рисовал ее?

— Конечно.

— Выходит, вместо того, чтобы убирать в квартире, она тебе позирует?

Жерар повернулся ко мне.

— Вы говорили, что хотите посмотреть мои картины. Начнем с мадам Гарнье.

Он взял одно из полотен и поставил его на мольберт. Это был портрет женщины — полной, веселой, с решительными складками у рта, в глазах которой светилась алчность.

— Очень похоже, — сказала Анжель.

— Интересный портрет, — заметила я. Жерар внимательно следил за мной. — Кажется, она мне знакома.

— Скажите мне, что вы о ней думаете? — спросил Жерар.

— Она любит пошутить и посмеяться. Знает, чего хочет, и стремится к этому. Хитровата и себе на уме.

Он улыбнулся и кивнул головой.

— Благодарю вас, вы мне сделали очень приятный комплимент.

— Не сомневаюсь, — сказала Анжель, — что мадам Гарнье гораздо больше устраивает сидеть в кресле с дурацкой улыбкой вместо того, чтобы делать работу.

— И это меня вполне устраивает, мама.

— Вы обещали показать и другие свои работы, — напомнила я.

— После того как я услышал ваше мнение об этой картине, я сделаю это с большей охотой.

— Разве вы не уверены в своих работах? — спросила я. — Я всегда считала, что художник должен быть абсолютно уверен в себе. Ведь если это не так, кто же поверит в него?

— Вашими устами говорит сама мудрость! — сказал он с некоторой иронией в голосе. — Вот, смотрите. Это — консьержка. А это натурщица, которая иногда позирует для нас. Традиционный сюжет, не правда ли? Натурщица слишком привыкла позировать и поэтому выглядит здесь не совсем естественно.

Его работы показались мне очень интересными, особенно виды Парижа. Здесь были Лувр и сады Тюильри, уличная сценка и вид Ла Мэзон Гриз с лужайкой и прудом. Я вздрогнула, когда он достал картину, изображающую мельницу.

— Это та самая мельница! — воскликнула я.

— Это старый пейзаж, я написал его несколько лет назад. Но вы все-таки ее узнали.

— Мы ходили туда с Мари-Кристин.

Он повернул полотно к стене и показал мне другую картину, на ней была изображена женщина, стоящая за прилавком на рынке. Она продавала сыр.

— Вы специализируетесь на портретах?

— Да. Меня интересует человеческое лицо. В нем так многое скрыто… Конечно, если сможешь это заметить.

— Значит, когда вы пишете портрет, вы стараетесь показать именно то, что спрятано в душе?

— Если хочешь написать по-настоящему хороший портрет, нужно хотя бы что-то знать о предмете изображения.

— А не кажется ли вам, что люди хотят выглядеть на портретах не такими, какие они есть на самом деле, а такими, какими им хотелось бы быть? — спросила я.

— Именно это обычно и делают модные художники. А я не модный художник.

— Но приукрашенное изображение доставляет удовольствие, какой от этого вред?

— Никакого. Я просто не хочу так писать.

— А я хотела бы, чтобы меня изобразили красивее, чем я есть, — сказала Мари-Кристин.

— Я уверена, что большинство хотят этого же, — добавила Анжель.

— Вы считаете, вам удается раскрыть секреты, которые люди пытаются скрыть? — спросила я.

— Возможно, иногда удается. Но портретист чаще всего обладает богатым воображением и то, что ему не удается раскрыть, он додумывает сам.

— Мне кажется, — сказал Робер, — что, заказывая портрет, надо быть очень осторожным, раз твой характер подвергается такому тщательному анализу.

— По-моему, у вас создалось неправильное представление, — беспечно сказал Жерар. — Я просто говорил об умственных упражнениях художника исключительно для собственного удовольствия. Это абсолютно безвредно.

На стеклянную дверь, ведущую на крышу, упала тень, а затем появилась фигура очень высокого человека, который заглядывал в комнату.

— Добрый день, — сказал он по-французски с сильным акцентом.

— Заходи, — пригласил Жерар, что было совершенно излишне, так как гость уже вошел в комнату.

— О, я, кажется, не вовремя, — сказал он, оглядывая всех присутствующих и улыбаясь.

Это был блондин с необыкновенно яркими голубыми глазами. Он как бы подавлял остальных своим присутствием, но не только из-за своего роста. В нем сразу чувствовалась сильная личность.

— Это Ларс Петерсен, мой сосед, — представил гостя Жерар.

Я уже слышала это имя. Это был художник, который написал портрет Марианны.

Жерар представил ему меня. С остальными, судя по всему, Ларс уже был знаком.

— Очень рад вас всех видеть, — сказал Ларс Петерсен. — Прошу простить меня за то, что я заявился таким образом. Я зашел попросить немного молока. У тебя есть молоко, Жерар? Если бы я знал, что ты принимаешь гостей, я бы выпил свой кофе без молока.

— Мы тоже пьем кофе, — сказала Анжель. — Правда, он, наверно, уже остыл…

— Я люблю кофе в любом виде.

— Вот, пожалуйста, молоко.

— Вы очень любезны.

— Пожалуйста, садитесь, — сказала Анжель, и Ларс сел на кушетку рядом с Мари-Кристин.

Мне показалось, что Жерар остался недоволен тем, что его сосед присоединился к нашей компании. Этот великан, несомненно, производил на всех впечатление. Вскоре он уже завладел беседой, при этом рассказывая в основном о себе: о том, как он был студентом в Осло и как однажды ему в голову пришла мысль стать художником.

— Считается, что жизнь впроголодь в мансарде это непременное условие расцвета великого искусства, — продолжал Ларс Петерсен. — Поэтому мы все живем одним днем, зная, что находимся на пути к славе и богатству, а лишения сегодняшнего дня — это цена, которую нужно заплатить во славу будущего. Когда-нибудь имени Ларса Петерсена и Жерара дю Каррона будут стоять рядом с именем Леонардо да Винчи. Можете не сомневаться. Мы, по крайней мере, твердо верим в это.

Он рассказал нам о том, как приехал в Париж. В течение нескольких лет ему пришлось бороться за существование, он скитался по временным жилищам. А затем ему удалось продать несколько картин. Одна из них имела большой успех, о ней говорили.

После этих слов Жерар изменился в лице. Я поняла, что речь идет о портрете Марианны.

— Стоит только один раз добиться успеха, и тобой уже интересуются, — продолжал Ларс Петерсен. — Мои картины стали покупать. Это была ступень наверх. То, что нужно каждому. Теперь у меня прекрасная квартира, такая же, как эта. Точная копия. А где найдешь что-нибудь более подходящее?

Он рассказывал о своей стране, о величественных фьордах.

— Красивейший ландшафт. Его стоит рисовать, но… — Он пожал плечами и покачал головой: — Публике подавай Лувр или Нотр-Дам, а не дикие ландшафты Норвегии. Да, да, если вы хотите добиться успеха, нужно пройти школу ученичества в Париже. Париж — это магическое слово. Без Парижа великим не станешь.

— Жерар тоже утверждает это, — сказал Робер и взглянул на Анжель. — Думаю, дорогая, нам пора.

— Это было так здорово! — воскликнула Мари-Кристин.

— Но вы ведь живете не очень далеко, — сказал Ларс Петерсен. — Всего лишь в нескольких милях от Парижа?

— Да, — ответил Жерар, — вам следует почаще приезжать в Париж.

— С удовольствием, — отозвалась Мари-Кристин.

— Я так рада была повидать тебя, Жерар, — сказала Анжель. — Приезжай поскорее домой.

— Обязательно.

Жерар взял мою руку.

— Я был очень рад познакомиться с вами. Хорошо, что вы еще побудете во Франции. Мне хотелось бы написать ваш портрет.

Я рассмеялась.

— После ваших рассуждений?

— Есть люди, которых достаточно один раз увидеть, чтобы захотелось написать их. Я чувствую, что вы одна из них.

— Что ж, я польщена, но мне следует быть поосторожней, не так ли?

— Обещаю вам, что процесс будет безболезненным.

— Мы уезжаем послезавтра.

— Но вы ведь живете недалеко отсюда. Вы согласны? Я был бы очень рад этому.

— Можно мне подумать?

— Разумеется, пожалуйста.

— А вы не приедете в Серый дом?

— Я предпочел бы писать портрет здесь. Освещение хорошее и все необходимое под рукой.

— Но тогда мне придется остаться в Париже.

— Всего на неделю или чуть больше. Почему бы и нет? Вы могли бы пожить в нашем доме. Это ведь совсем близко от мастерской.

Я была в восторге. Визит прошел просто замечательно.

Вечером Анжель зашла в мою комнату.

— Мне хотелось бы узнать, что ты думаешь по поводу нашего визита к Жерару, — сказала она.

— Я получила огромное удовольствие. Это было очень интересно.

— Он меня беспокоит. Мне хотелось бы, чтобы он вернулся домой.

— Но он ведь так увлечен живописью.

— Он мог бы заниматься этим и дома.

— Жерар хочет написать мой портрет. — Я украдкой следила за реакцией мадам Анжель.

— Я думаю, он может написать хороший портрет. Некоторые его работы по-настоящему прекрасны, — заметила она бесстрастно.

— Он, наверное, написал много портретов своей жены?

— О, да. Она была его главной моделью. Некоторые из ее портретов просто замечательные. Жаль, что подняли такую шумиху вокруг портрета, написанного Ларсом Петерсеном. Я считаю, что портреты, сделанные Жераром, не хуже. Все зависит от того, что придется по вкусу критикам.

— Он не показал нам ни одного из портретов жены.

— Я думаю, он не хочет возвращаться к прошлому. Кажется, это было совсем недавно. Вы будете позировать ему?

— Мне кажется, это будет довольно забавно.

— Мы все организуем. Я не могу надолго оставлять хозяйство, поэтому сейчас нам придется вернуться. Но мы можем снова приехать через несколько недель. Я бы поехала с вами и вы смогли бы ходить в мастерскую каждый день. Думаю, Жерар будет работать по утрам. В это время освещение лучше. Да-да, конечно, мы все устроим. Скажем, недельки через три.

Когда мы вернулись в Серый дом, меня ждало письмо от Лайзы Финнелл. Мне стало не по себе, когда я узнала ее почерк. Отъезд в Париж помог мне немного забыть прошлое. Встреча с Жераром и знакомство с его творчеством пробудили интерес к жизни. Я чувствовала к нему симпатию. А теперь я мгновенно перенеслась обратно в тот мир, из которого так недавно мне пришлось бежать.

Я отнесла письмо в свою комнату, чтобы никто не помешал мне прочитать его.

«Дорогая Ноэль,

Последнее время я много думаю о тебе. Честно говоря, я думаю о тебе постоянно с тех пор, как ты уехала. Как ты поживаешь? Я уверена, что ты чувствуешь себя лучше. Робер — добрейший из всех людей, которых я знаю, и ты правильно сделала, что уехала с ним.

Спектакли закончились, а премьера новой пьесы состоится только через несколько недель. Долли обещал мне роль в ней. Хотя всего лишь в кордебалете. Я думаю, главную роль получит Лотти Лэнгтон. А я надеюсь стать дублершей. Сейчас я отдыхаю.

Представь себе, я ездила в Леверсон-Мейнор. Мне хотелось, чтобы ты знала об этом.

Видишь ли, в газетах очень много пишут о раскопках храма Нептуна. Мне показалось это страшно интересным, и я написала Родерику, что мне очень хотелось бы увидеть храм.

Он приехал в Лондон. В то время я еще работала, и он пришел на спектакль. После спектакля мы вместе поужинали. Он выглядел очень грустным. Он не хотел говорить о тебе, разговор шел о храме, и он пригласил меня приехать в Мейнор на уик-энд. Я так и сделала. Это было потрясающе. Мне понравилось все. Я познакомилась с Фионой Вэнс. Уик-энд прошел очень интересно. Но леди Констанс была со мной весьма холодна. Совершенно очевидно, она не одобряла моего присутствия. Теперь я понимаю, как ты должна была себя чувствовать, общаясь с ней.

В остальном все прошло замечательно.

И Чарли, и Родерик пригласили меня приехать к ним снова. Однако леди Констанс промолчала.

Ну что ж, может быть, я поеду туда еще раз.

Я живу в том же доме. Пожалуйста, скажи Роберу, что мне стыдно, но мне здесь так уютно, да и Кримпы не хотят, чтобы я уезжала.

Постарайся разузнать у Робера, считает ли он, что я должна уехать. Мне кажется, это не так уж необходимо, а для меня жизнь в этом доме очень многое значит.

Очевидно, я скоро снова начну работать. Надеюсь на это. В этом случае я уже не смогу ездить в Леверсон-Мейнор по выходным.

Вот и все. Я подумала, мне следует написать тебе, что я была там. Может быть, как-нибудь мне удастся повидаться и с тобой. Какие у тебя планы?

Ноэль, дорогая, я так надеюсь, что у тебя все будет в порядке…»

Письмо выпало из моих рук.

Итак, она побывала там. Она встретилась с Родериком, Чарли и леди Констанс. Она пишет, что они грустят.

Милый Родерик… О чем он сейчас думает? Забудет ли он со временем обо мне? Я знаю, что никогда не смогу забыть его.

Я ощущала покой и даже некоторое блаженство, сидя в мастерской и глядя на панораму города, пока Жерар дю Каррон работал над моим портретом. Я была, как никогда, далеко от трагических ударов судьбы. Я сидела в кресле, и свет падал на мое лицо. Жерар стоял у мольберта. Иногда он разговаривал со мной во время работы, иногда замолкал.

Он рассказал мне о своем детстве в Сером доме, о том, как любил проводить время в северной башне. Он начал рисовать в раннем возрасте, и живопись всегда глубоко интересовала его.

Я рассказала ему о своей жизни, о подготовке спектаклей, о Долли. Я вспоминала разные случаи и поняла, что даже могу смеяться над ними, как когда-то. Он смеялся вместе со мной.

Приходила мадам Гарнье, и кухня наполнялась шумом. По-моему, она считала, что шум необходим, чтобы показать, как усердно она работает. Сначала она относилась ко мне с некоторой неприязнью, но через несколько дней стала дружелюбнее. В конце концов, с нас обеих писали портреты, и это нас сближало.

Она рассказала мне, что ее портрет будет представлен на выставке. Люди будут приходить, смотреть на него и, возможно, кто-нибудь захочет купить его.

— Интересно, кому захочется повесить мой портрет в своей гостиной, мадемуазель?

— А мой?

У нее была привычка подталкивать меня локтем и заливаться смехом. Она приносила хлеб, молоко и деликатесы, цены на которые безбожно преувеличивала. Я сразу начала подозревать это, помня тот алчный блеск, который заметила в ее глазах на портрете. Я решила проверить свои подозрения и оказалась права. Меня поразила реакция Жерара.

Однажды я спросила:

— Вы знаете, что мадам Гарнье обманывает вас, когда отчитывается о расходах на продукты?

— Ну, конечно, — ответил он.

— И вы ей не сказали об этом?

— Нет, это пустяки. Мне нужно, чтобы она покупала для меня продукты. Поэтому пускай празднует свои маленькие победы. Ей это доставляет удовольствие. Она думает, что ужасно хитрая. А если она почувствует, что я знаю об этом, то лишится этого удовольствия. В английском языке, кажется, есть пословица: «Не будите спящую собаку»?

Я рассмеялась.

Иногда я оставалась в мастерской и после обеда. Часто, когда мы обедали вместе, приходил кто-нибудь еще. Я уже познакомилась с некоторыми из друзей Жерара. Например, с Гастоном дю Пре, молодым человеком из провинции Дордонь. Он был очень беден, и в основном его подкармливали братья-художники. Он частенько появлялся, когда мы сидели за столом, и присоединялся к нам. Заходил и Ричард Харт, сын землевладельца из Стаффордшира, который всю свою жизнь мечтал быть художником. Были и другие, но главенствовал, конечно, Ларс Петерсен, самый удачливый из них, поскольку стал знаменитым благодаря портрету Марианны.

Это была беззаботная жизнь, и через несколько дней я почувствовала, что она меня увлекает. Каждое утро я просыпалась с радостным чувством. Мне все нравилось в этой жизни, и это было неожиданно для меня самой.

Я больше не позволяла мадам Гарнье завышать стоимость покупок. При этом она, прищурившись, смотрела на меня, и ее маленькие глазки превращались в щелочки. Но она уважала меня. Думаю, что она следовала теории о том, что если люди настолько глупы, что позволяют себя обманывать, значит, они этого заслуживают. Поэтому между нами не было настоящей вражды.

Мне нравилось готовить, и я часто приносила с собой продукты. Она не возражала против этого, потому что все равно больше не могла греть руки на приобретении продуктов, и, кроме того, это позволяло ей меньше возиться на кухне и пораньше отправляться домой. И хотя я положила конец ее прибыльному делу, я в то же время облегчила ей работу.

Жерара очень позабавил мой рассказ об этом, и мы вместе от души посмеялись. Мы быстро стали друзьями, как это нередко происходит при подобных обстоятельствах, и я уже подумывала о том, что, когда портрет будет закончен, жизнь моя станет скучной и неинтересной.

Однажды во время работы над портретом Жерар сказал:

— Есть еще какая-то причина вашей грусти.

Я немного помолчала, а он стоял, внимательно глядя на меня и не опуская кисти.

— Вы… любите кого-нибудь? — спросил он.

Я все еще колебалась. Я не могла заставить себя заговорить о Родерике. Жерар сразу понял причину моего молчания.

— Простите, — сказал он, — я слишком любопытен. Забудьте о моем вопросе.

Он вернулся к работе над холстом, но немного спустя сказал:

— Сегодня ничего не получается. Не могу работать. Давайте погуляем по Латинскому кварталу, я еще не все вам здесь показал.

Я поняла. Мое настроение изменилось. Наверное, Родерик опять возник в моих мыслях, и моя безмятежность исчезла. Когда мы вышли на улицу и я погрузилась в атмосферу квартала, настроение немного улучшилось. В воздухе пахло свежевыпеченным хлебом, а из окон одного из домов слышались звуки концертино.

Жерар показал мне дом, в котором умер Расин, а затем мы пошли на площадь Фюрстенбур, где была мастерская Делакруа.

— Он умер совсем недавно, — сказал Жерар, — а его мастерская уже стала местом поклонения. Как вы думаете, наступит такой день, когда будут приходить в мою студию и говорить: «Здесь жил и работал Жерар дю Каррон?»

— Я уверена, что она станет святилищем, если вы сами очень захотите этого.

— Значит, вы верите, что у человека достаточно сил, чтобы управлять судьбой?

— Приходится бороться с обстоятельствами. Кто из нас знает, что принесет грядущий день? Но я действительно верю, что у каждого человека есть силы, чтобы преодолеть превратности судьбы.

Мы подошли к кафе, где под ярко раскрашенными тентами были расставлены столики.

— Хотите перекусить? — спросил он. — Вижу, что нет. Тогда давайте просто посидим здесь. Мне нравится наблюдать за прохожими, это успокаивает.

Мы сели за столик, заказали кофе и стали наблюдать за прохожими.

— Вы хотели бы написать кого-нибудь из этих людей?

— Большинство. Хотя у некоторых на лице чересчур ясно написано, что они собой представляют. Я ищу лица с печатью таинственности.

Мы купили немного паштета и вернулись в мастерскую. Жерар достал бутылку белого вина и, усевшись на кушетке, мы выпили по бокалу, закусывая вино паштетом.

— По-моему, — сказал Жерар, — у вас начинает появляться вкус к богемной жизни.

— Может быть, я рождена для такой жизни.

— Возможно, и так. Поэтому она вам и нравится. Мою мать, например, шокирует мой образ жизни. Она не может понять, почему я не возвращаюсь в Серый дом.

Немного помолчав, он заметил:

— Теперь вы чуть-чуть повеселели.

— Это вы меня развеселили.

— Значит, наша небольшая увеселительная прогулка была как раз тем, что надо.

— Да. И я думаю, мне не стоит скрывать от вас правду.

И я рассказала ему все, в том числе и о Родерике.

Слушая печальную историю моей жизни, Жерар смотрел на меня с изумлением. Когда я смолкла, он придвинулся ближе и обнял меня.

— Моя бедная Ноэль, как вы страдали! — сказал он.

— Мне не хотелось ни с кем говорить об этом, — призналась я.

— Но вы правильно сделали, что рассказали мне. Я вас понимаю. Вы ведь знаете, я потерял жену.

Неожиданно он встал и подошел к окну. Затем обернулся ко мне и сказал:

— Освещение все еще хорошее. Я мог бы еще немного поработать.

И вот наступил день, когда портрет был закончен. Было грустно думать, что и этот период в моей жизни подошел к концу. Не будет больше сеансов, задушевных бесед, предлогов для того, чтобы приходить в мастерскую каждый день. Несомненно, это было замечательное время.

Я внимательно разглядывала портрет, а Жерар с некоторым волнением наблюдал за мной.

Я понимала, что портрет хорош. Конечно, я не такая красавица, как Марианна, но в портрете было что-то, приковывающее взгляд. Это было лицо молодой женщины, достаточно невинное, но в глазах чувствовалась некая затаенная печаль.

Я сказала:

— Очень верно подмечено.

— Вам нравится?

— Я думаю, он выдает кое-какие тайны.

— Которые вы предпочли бы скрыть?

— Возможно.

— Но это — вы, — сказала он. — Каждый раз, когда я смотрю на него, я чувствую ваше присутствие.

— Что ж, наверно, портрет и должен быть таким.

Вошел Ларс Петерсен.

— Сгораю от нетерпения, — сказал он. — Где шедевр?

Он подошел к мольберту и встал перед ним, широко расставив ноги. Каждый раз, входя в комнату, он, казалось, заполнял ее всю.

— Хороший портрет, — объявил он. — Это большая удача, Жерар.

— Ты так считаешь?

— Давай посмотрим. В портрете есть глубина. Кроме того, это портрет красивой девушки. А ничто так не ласкает глаз, как женская красота.

— Здесь дело не в красоте, — сказала я. — Портрет интересный.

— Дорогая мадемуазель Тремастон, смею утверждать, что художник знает лучше. Это — портрет красивой девушки. Продолжим. Где шампанское? Мы должны выпить за успех нашего гения. Прошу извинить, я сейчас вернусь.

И он исчез через дверь, ведущую на крышу.

— Ему нравится портрет, — сказал Жерар. — Я сразу это понял.

Ларс Петерсен вернулся с бутылкой шампанского.

— Бокалы! — скомандовал он.

Я принесла бокалы. Ларс открыл бутылку и разлил шампанское.

— Это здорово! Здорово! — воскликнул он. — Жерар, за успех! Ноэль положит начало твоей карьере, так же как Марианна — моей. Может быть, не такой блестящей, но все же.

Он расхохотался. Я не знала, что упоминание Марианны повлияет на Жерара, но он просто пил вино и глаза его блестели. Ларс убедил его, что портрет удался.

Анжель и Робер согласились с этим вердиктом и завели разговор о выставке. У Жерара уже собралось достаточно картин, которые он считал достойными показа на выставке, и начались дискуссии о том, как ее организовать.

Мы оставались в Париже, и я продолжала часто заходить в мастерскую. Я помогала Жерару выбирать картины для выставки.

Мадам Гарнье еще больше выросла в собственных глазах, поскольку ее портрет тоже был отобран для выставки. Мы выбрали также несколько сельских пейзажей, а также виды Парижа, однако наиболее сильной стороной творчества Жерара были портреты, и они преобладали.

Анжель и Робер тоже участвовали в общей суматохе подготовки к выставке. Анжель сообщила, что Мари-Кристин все время спрашивает, когда я вернусь.

— Мы все, конечно, приедем на выставку, — сказала Анжель, и я поняла, что скоро нам придется покинуть Париж. Но ведь будут и другие поездки? Остается с нетерпением ждать их.

Открытие выставки назначили на сентябрь, и я вдруг поняла, что прошло уже почти шесть месяцев с тех пор, как я приехала во Францию.

Я возвратилась с Анжель в Серый дом, где меня встретила упреками Мари-Кристин.

— Как долго вас не было! — сказала она. — Неужели нужно так много времени, чтобы написать портрет? Мой английский теперь просто в ужасном состоянии. Нужно ведь постоянно практиковаться. Держу пари, ваш французский тоже не лучше.

— Но у меня как раз было много практики.

— Чего не могу сказать о себе. Это было просто нечестно с вашей стороны оставаться там так долго. Неужели вам так понравилось позировать?

— Это интересно.

— Я надеюсь, что когда-нибудь напишут и мой портрет. Так всегда бывает, когда в семье есть художник. Вас обязательно нарисуют. А вы собираетесь поехать на открытие выставки?

— Да.

— Вы станете знаменитой.

— Я? А что я сделала?

— После того, как был написан портрет моей мамы, все сразу заговорили о ней. Теперь все знают, кто была Марианна.

— Мной никто не станет интересоваться.

— Почему вы так думаете?

— Твоя мама была красавицей.

Девочка окинула меня критическим взглядом.

— Да, — сказала она медленно, — она была красивая. Наверное, поэтому все о ней говорили.

Казалось, это ее успокоило. Раз я не стану знаменитостью, значит, все уладится, я вернусь в Серый дом и буду продолжать заниматься с ней английским.

Время летело быстро. Все дни были заполнены подготовкой к выставке. Я снова уехала с Анжель в Париж и часто заходила в мастерскую. Мне нравилось готовить Жерару еду, и к нашим совместным трапезам часто присоединялся кто-нибудь из его друзей.

Ларс Петерсен в это время работал с моделью по имени Клотильда. Я была почти уверена, что они были любовниками. Когда я спросила об этом Жерара, он рассмеялся и сказал, что Ларс часто позволяет себе романтические увлечения. Таков его образ жизни.

Я все больше и больше чувствовала себя членом этого братства и очень скучала, когда приходилось уезжать из Парижа. И тем не менее я так и не смогла окончательно избавиться от тоски по Родерику. Мне даже приходила мысль написать ему. Но я знала, что это было бы безумием. Ни я, ни он ничего не смогли бы изменить. Поэтому нам лучше оставаться вдали друг от друга. Если бы я снова увидела его, это только усилило бы мои страдания. Мне нужно вычеркнуть его из своей жизни. Мы никогда не смогли бы относиться друг к другу как брат и сестра. А раз нам нельзя любить друг друга, то лучше никогда не встречаться.

Я с радостью сознавала, что, несмотря ни на что, меня продолжали интересовать люди. И старалась убедить себя, что со временем все образуется.

Странно было видеть собственное лицо, заключенное в массивную позолоченную раму, смотревшее на меня сверху вниз со стены. Да, в нем было что-то, не оставлявшее равнодушным. Какой-то едва различимый трагический оттенок, который Жерар смог уловить. Он сделал это с большим мастерством. Неужели я действительно так выгляжу, думала я.

Это были необыкновенные дни. Я часто приходила на выставку, просто не могла не приходить туда. Жерар был в восторге от моего энтузиазма.

О моем портрете много говорили и писали в рецензиях, появившихся в газетах.

«Ноэль — украшение выставки», «Ноэль получает пальму первенства». «Юная девушка с тайной в душе. Покинутая возлюбленным?», «О чем пытается поведать нам Ноэль? От этого портрета невозможно оторвать глаз».

О портрете мадам Гарнье тоже упоминали. «Прекрасный этюд», «Ярко очерченный характер», «Жерар дю Каррон многого достиг за последние годы, и это не предел».

Я была польщена, когда кто-то захотел купить мой портрет, но Жерар отказался продать его.

— Он принадлежит мне, — сказал он. — И я сохраню его навсегда.

После закрытия выставки мы вернулись в Серый дом. Мари-Кристин держалась со мной отчужденно, но я скоро поняла, что причиной этому было мое долгое отсутствие.

Однажды, когда мы вместе отправились на прогулку верхом и ехали рядом по узкой аллее, она сказала:

— По-моему, вам больше понравилось в Париже, чем здесь, со мной.

— В Париже было замечательно, — ответила я, — но и здесь мне тоже очень нравится.

— Но вы ведь не будете жить здесь всегда. Когда-нибудь вы уедете?

— Вы все здесь так добры ко мне, но ведь я только гостья. Это не мой дом.

— А мне так не кажется.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне кажется, что вы родной мне человек, член семьи, больше, чем кто-либо.

— О, Мари-Кристин! — Я была глубоко тронута.

— Я никогда не встречала кого-либо, похожего на вас. Вы мне как сестра. Мне всегда хотелось иметь сестру.

— То, что ты сказала, очень приятно мне.

— Это правда. Бабушка добрая, но она старая, и никогда по-настоящему не любила мою маму, а когда она смотрит на меня, то думает о ней. Моя мама иногда занималась мной, но потом, казалось, забывала обо мне. Мой отец тоже почти никогда не обращал на меня внимания. Мама всегда хотела жить в Париже. И отец тоже. Дядя Робер очень милый, но он тоже старый. Я для него просто «малышка». Они заботятся обо мне, потому что должны это делать, а не потому, что действительно хотят этого. Это их обязанность. А мне нужна семья, люди, с которыми я могла бы и посмеяться, и поссориться. Которым можно все рассказать… И ты всегда знаешь, что они рядом, что бы ты ни сделал — они никогда не бросят тебя, потому что они — твоя семья.

— Я не знала, что тебя тревожат такие мысли, Мари-Кристин.

— Вот и вы тоже. Вы уедете. Я знаю.

— Послушай, почему бы тебе не поехать со мной в Париж? В доме достаточно места.

— А как же мадемуазель Дюпон?

— Пусть и она поедет с нами. Ты сможешь там заниматься и изучать историю города прямо на месте.

— Отец не захочет видеть меня там.

— Ты ошибаешься.

Она покачала головой.

— Я напоминаю ему маму, а он не хочет вспоминать о ней.

Некоторое время мы ехали молча. Когда мы доехали до конца аллеи, она пустила лошадь галопом. Я была несколько обескуражена этим разговором, поняв, как глубока была ее привязанность ко мне.

Она крикнула мне через плечо:

— Я хочу вам что-то показать.

Мы подъехали к церковному кладбищу. Она спрыгнула с седла и привязала лошадь к столбу ворот. Я тоже спешилась. Она открыла калитку, и мы вошли. Она повела меня по дорожке через кладбище. Справа и слева от нас были могилы с красивыми скульптурными надгробиями и массой цветов. Она остановилась перед одной из них, над которой высилась плита с искусно вырезанным изображением Мадонны с младенцем.

Я прочитала надпись на камне:

МАРИАННА ДЮ КАРРОН

27 лет

Ушла из жизни 3 января 1866 г.

— Вот, — сказала Мари-Кристин, — здесь похоронена моя мама.

— Могила так хорошо ухожена.

— Мы никогда не приходим сюда.

— А кто же за ней присматривает?

— В основном Нуну. Или тетушка Кандис. Нуну приходит сюда каждую неделю, по воскресеньям. Я часто ее видела здесь. Она опускается на колени и молит Бога позаботиться о своей девочке, так она называет мою маму. Я стояла недалеко от нее и слышала. Но она ни разу меня не видела.

Я почувствовала огромную нежность к Мари-Кристин. Мне захотелось защитить ее, помочь ей стать чуточку счастливее.

Вскоре после моего возвращения в Серый дом приехал Жерар. Он рассказал, что был очень занят. Сразу после выставки он получил несколько заказов.

— Это все благодаря вашему портрету, — сказал он. — Портрет привлек большое внимание, и я вам очень благодарен.

— Но это ваша работа, а я только позировала.

— Я не смог бы написать портрет без модели. — Он продолжал: — Я буду очень занят, я привез с собой работу. Здесь ее можно делать с таким же успехом, как в Париже, а смена обстановки всегда полезна.

Большую часть времени он проводил в северной башне. Анжель была в восторге от того, что он вернулся домой. Я знала, что она волнуется за него. Она доверительно сказала мне, что, по ее мнению, беспорядочный образ жизни может принести ее сыну большой вред. Она была уверена, что он нерегулярно питается или вообще недоедает.

— А кроме того, — добавила она, — он так и не смог преодолеть шок после смерти Марианны. Я уверена, что это одна из причин, почему он предпочитает жить в Париже. Здесь воспоминания слишком живы.

Мы часто разговаривали с ним о его работе и друзьях, со многими из которых я была знакома. Иногда после обеда мы брали с собой Мари-Кристин и катались верхом. Я обратила внимание на то, что он всегда избегал ехать дорогой, ведущей к мельнице.

Робер был доволен, что Жерар вернулся. Обычно за обеденным столом они обсуждали политические проблемы, и я тоже начала разбираться в некоторых вопросах, о которых раньше и представления не имела.

Оказалось, что Робер обожает императора Наполеона III, племянника великого Наполеона, который женился на ослепительной красавице Евгении. Однако Жерар не испытывал к нему таких восторженных чувств.

— Император понимает, что нужно народу, — утверждал Робер.

— Он одержим идеей превращения Франции в великую державу, — возражал Жерар. — Ему нужна власть. Он — точная копия своего дядюшки.

— Его дядя сделал Францию великой державой, — продолжал настаивать Робер.

— И все закончилось Эльбой и островом Святой Елены…

Впрочем, жаркие споры не мешали им сохранять добрые отношения.

Однажды за обедом Жерар сказал:

— Скоро мне придется вернуться в Париж. Между прочим, Ноэль, Петерсен хотел бы написать ваш портрет.

— Почему бы тебе не согласиться? — спросила Анжель. — Тебе же понравилось позировать для Жерара. Было бы интересно посмотреть, что у него выйдет.

— Он не может пережить, что ваш портрет принес мне некоторый успех, — сказал Жерар. — Он хочет доказать, что у него получится лучше.

— Дай ему возможность доказать, что он ошибается, — сказала Анжель.

Я согласилась.

— А не могла бы и Мари-Кристин поехать со мной в Париж? Мадемуазель Дюпон пусть тоже поедет, и тогда Мари-Кристин сможет продолжать учебу. Она очень обиделась, что ее не взяли в прошлый раз.

— Она очень привязалась к вам, — сказала Анжель. — Я рада этому. Конечно, она может поехать с вами, почему бы и нет?

— Я буду с нетерпением ждать этой поездки, — сказала я.

— Тогда решено, — сказала Анжель. — Когда ты собираешься уезжать, Жерар?

— В начале следующей недели, я думаю. Это вас устраивает?

Меня это, конечно, устраивало.

Когда я увидела Мари-Кристин и сказала, что собираюсь на следующей неделе ехать в Париж, лицо у нее вытянулось. Я быстро добавила:

— Хочешь поехать с нами? Мадемуазель, конечно, будет нас сопровождать, уверена, ты узнаешь там много нового.

Она бросилась мне на шею и крепко обняла.

Ларс Петерсен был счастлив, что я согласилась позировать для него.

— В самый же первый день, когда я вас увидел, мне захотелось написать ваш портрет, — сказал он. — Я понял это сразу.

— Что ж, полагаю, я должна быть польщена.

— Вы знаете, что у вас очень интересное лицо?

— Я этого не знала, но мне кажется, что вы заметили это только после успеха портрета, написанного Жераром.

Он лукаво взглянул на меня.

— Я не могу позволить ему обойти меня. Он написал хорошую картину. Я должен написать лучше.

Я наблюдала за процессом работы над портретом. Картина была хороша, но в ней недоставало того тонкого подтекста, который привнес в свою работу Жерар. Возможно, это произошло потому, что я не открыла Ларсу своего сердца. Между нами не было взаимопонимания.

Жерар обычно заходил к концу утреннего сеанса, и мы обедали втроем. После этого я возвращалась к себе и остаток дня проводила с Мари-Кристин. Мы гуляли по городу с мадемуазель Дюпон, осматривая достопримечательности. Я много узнала об истории Франции, поскольку мадемуазель Дюпон имела привычку превращать каждую увеселительную прогулку в урок истории. Мы с Мари-Кристин тайком переглядывались и едва сдерживались, чтобы не расхохотаться.

Мы часто заходили в мастерскую Жерара, и в этих случаях нам обычно удавалось отделаться от мадемуазель Дюпон. Жерар тоже приходил к нам домой, и мы много времени проводили вместе.

Однажды произошел случай, который привел меня в замешательство.

Я была в мастерской Ларса Петерсена, когда ему вдруг понадобилась какая-то специальная краска, которой у него не оказалось. Он знал, что она есть у Жерара, и сказал мне, что пойдет и займет у него немного. Я осталась в мастерской одна.

Пока я сидела без дела, ожидая его возвращения, я вдруг заметила кусок ткани, который защемило дверью шкафа. Я решила, что это тряпка, которой вытирают пыль. У меня была привычка наводить порядок и в мастерской у Жерара и у Ларса, так как оба они были неряхами. Поэтому я встала, подошла к шкафу и открыла дверцу, чтобы положить тряпку на место, но когда сделала это, из шкафа выпала груда картин. Возвращая их на место, я обнаружила альбом для эскизов. Собирая картины, я, к своему изумлению, увидела портрет обнаженной женщины в позе, которую можно было охарактеризовать только как соблазнительную. Без сомнения, это была Марианна.

Я почувствовала, что кровь бросилась мне в лицо. Совершенно очевидно, что картины в шкафу не были предназначены для моих глаз. Я поспешно поставила картину обратно, спрятав ее среди остальных. Альбом для эскизов лежал на полу. Я подняла его и перелистала. Он был заполнен рисунками, все они изображали Марианну в различной степени обнаженности…

Я бросила альбом в шкаф, закрыла дверцу и вернулась в свое кресло. Все эти картины и наброски были сделаны Ларсом Петерсеном. Значит, она позировала для него в таком виде. Я была потрясена и чувствовала, что за этим что-то скрывается.

Ларс вернулся в комнату.

— Вот и отлично. Это то, что мне нужно.

Он продолжал работать, а я не могла не думать об этих рисунках. Марианна была моделью для художника. Означает ли это, что она должна была позировать в таком виде? Меня не покидала мысль, что между Марианной и Ларсом Петерсеном были какие-то особые отношения.

Марианна

Через неделю после того, как я вернулась из Парижа, пришло письмо от Лайзы. Я была настолько потрясена его содержанием, что мне пришлось перечитать его несколько раз, прежде чем я поверила, что все написанное в нем — правда.

Она писала из Леверсон-Мейнора.

«Дорогая Ноэль,

Мне нужно о многом тебе рассказать, и я хочу, чтобы ты узнала это от меня.

Я провалилась в люк на сцене и повредила спину. Сначала я подумала, что это несерьезная травма, но как глубоко я заблуждалась! Отдохнув три недели, я пошла к врачу, и он вынес мне страшный приговор. Он сказал, что травму спины вылечить невозможно и мое состояние за это время вовсе не улучшилось, а ухудшилось. Представь себе мои чувства после этого! Я вышла в тот роковой вечер на сцену, чтобы доказать всем, что я ничуть не хуже Лотти Лэнгтон, и я бы, конечно, это сделала. Это был мой шанс. И вот случилось такое несчастье.

Долли был по-своему добр ко мне, но по-настоящему его интересует только работа над спектаклем. Я знала, что у меня не оставалось никакой надежды получить роль в какой-нибудь другой пьесе. Это был конец.

Я была так несчастна. Мне хотелось умереть. Моя жизнь, все мои честолюбивые мечты — все пошло прахом.

В те дни в город приехал Родерик и навестил меня. Он ужаснулся переменой во мне. О, он был так добр ко мне, Ноэль. Ты знаешь, какой он. Он всегда добр и внимателен к тем, кто попадает в беду. Он, как никто другой, понял, что я чувствую. Я действительно была в отчаянии.

Он отвез меня в Леверсон-Мейнор. Леди Констанс была не очень довольна, но Фиона отнеслась ко мне очень хорошо. Она заинтересовала меня своей работой, и я стала ей помогать. Она собиралась выйти замуж за молодого человека, с которым недавно познакомилась: он занимался этой же работой и приехал в Мейнор помочь ей, так как в храме Нептуна еще многое нужно сделать. Они будут жить в доме Фионы. так как ее бабушка все еще в больнице.

Я не знаю, зачем я тебе все это так подробно рассказываю. Наверное, потому, что стараюсь заставить себя перейти к самому главному.

Не знаю, как ты все это воспримешь, после того что было между вами. Я была в отчаянии. Я даже думала о том, чтобы покончить с собой. И наверно, так бы и сделала, если бы не Родерик. Он понял, о чем я думаю. Никто этого не понимал, кроме него. Я не только потеряла работу, которая так много значила для меня, но и средства к существованию. Ты можешь себе это представить.

Итак, нам обоим нужно было что-то предпринять в жизни, и он вдруг объявил, что позаботится обо мне. Он на мне женится.

Вот что произошло, Ноэль.

Теперь я чувствую себя совсем иначе. Чарли относится ко мне очень хорошо. Он такой же добрый, как Родерик.

Леди Констанс очень сердится, но ты знаешь, какой спокойной и невозмутимой она может казаться, в то же самое время давая ясно почувствовать свою неприязнь.

Моя жизнь обрела смысл.

Ноэль, прости меня. Я представляю, что ты должна сейчас чувствовать. Но кто знал, что все так произойдет? Родерик говорит, что в жизни должны быть цель и смысл, и мы стараемся ее сделать такой. Я очень надеюсь, что и в твоей жизни произойдет что-нибудь очень хорошее, как это случилось со мной. Мы не всегда получаем от жизни то, на что надеемся, правда? Поэтому нужно принимать то, что она нам дает.

Я постоянно с любовью вспоминаю о тебе. Пусть Господь благословит тебя и принесет тебе надежду на счастье — такое же, как то, что обрели мы с Родериком.

Лайза».

Письмо ошеломило меня. Родерик и Лайза — муж и жена!.. Перед моими глазами проплывали эпизоды прошлого. Первая встреча в парке; в тот вечер Лайза заняла в спектакле место моей матери; Родерик присутствовал там; она попросила его прийти и посмотреть спектакль. Ну конечно, она с самого начала была влюблена в него.

Где-то в глубине души я надеялась, что произойдет чудо и все образуется. Как я была глупа! Разве можно что-то исправить? А теперь… Это конец. Он женат на Лайзе.

Мне нужно все забыть, перестать думать о нем.

Я положила письмо в ящик стола, но забыть о нем не могла. Снова и снова я вынимала его и перечитывала.

Я обо всем рассказала Роберу. Он был потрясен.

— Робер, — сказала я. — Я в растерянности… Мне кажется, я бесцельно плыву по течению. Меня просто куда-то уносит волнами. Я четко это осознаю.

— Это ужасная трагедия, Ноэль. Жаль, что я ничем не могу тебе помочь. Но мне кажется, что здесь ты чувствуешь себя более счастливой, чем где-либо?

— Да, Робер, но не могу же я бесконечно оставаться у вас.

— Почему? Считай этот дом своим.

И я осталась.

Незаметно летели недели. Прошло почти два месяца с тех пор, как я получила письмо от Лайзы. Я написала ей в ответ коротенькое письмо, в котором поблагодарила за то, что она мне сообщила эту новость, и пожелала ей и Родерику счастья. С тех пор вестей от нее не было. И это было к лучшему.

Ларс Петерсен устраивал выставку своих работ, и я помогала ему. Он выставил мой портрет, и его купили для какой-то национальной галереи. Ларс был в восторге. А Жерар повесил мой портрет в своей мастерской.

— Мне нравится смотреть на него, — говорил он. — Он вдохновляет меня.

Мы с Мари-Кристин и вездесущей мадемуазель Дюпон проводили больше времени в Париже, чем за городом.

Пока они занимались уроками, я отправлялась в мастерскую. Мне нравилось перед этим заходить на рынок и покупать что-нибудь вкусное к обеду. Это вошло в привычку. Когда мы с Жераром садились за стол, к нам часто присоединялся Ларс Петерсен или какой-нибудь бедный художник в поисках бесплатного обеда.

Робер был прав, когда сказал, что богемная жизнь пришлась мне по вкусу.

Жерар сразу заметил перемену во мне после этого письма и однажды, когда мы были одни, спросил меня, что произошло.

Я не могла не рассказать ему обо всем.

— Бедняжка Ноэль. Жизнь — жестокая штука. Несчастья не приходят в одиночку. Кажется, это сказал Шекспир?

— По-моему, да, и в моем случае это как раз верно.

— Но должно же все измениться когда-нибудь. Это — закон природы.

— Я никогда не смогу забыть Родерика.

— Я знаю.

— Он всегда мысленно будет рядом, и я всегда буду думать о том, что потеряла.

— Понимаю.

— Из-за Марианны?

— Я тоже никогда не смогу забыть ее.

Тень упала на дверь, ведущую на крышу. В комнату заглянул Ларс Петерсен.

— Пахнет чем-то вкусным, — сказал он. — Не найдется ли у вас чего-нибудь для бедного голодного художника?

Мне казалось, что Марианна преследует меня всюду. Я не могла забыть те наброски, которые случайно обнаружила в шкафу у Ларса Петерсена.

Я расспрашивала о ней. Разговаривала с Мари-Кристин. Пыталась поговорить с Анжель. Они все в один голос твердили: она была очень красива.

— Самая красивая женщина на свете, — сказала Мари-Кристин.

— У нее была такая внешность, на которую нельзя не обратить внимания, — сказала Анжель. — Жизнь в деревне казалась ей скучной. Ей было не больше пятнадцати, когда один из художников, приезжавших к Жерару, мельком увидел ее. Он захотел написать ее портрет, и это стало началом ее карьеры натурщицы. Она уехала в Париж. Но она довольно часто возвращалась, чтобы повидаться с сестрой и няней.

Мне удалось обнаружить очень мало нового о Марианне, почти все уже было известно. Однако я продолжала думать о ней, потому что когда-то она околдовала Жерара и многих других.

Я предложила Мари-Кристин снова навестить ее тетку.

— По-моему, они были очень рады видеть тебя, — сказала я.

— Хорошо, — согласилась Мари-Кристин, — хотя я думаю, что им все равно, приду я или нет.

— Но ты же дочь Марианны. Давай еще раз сходим туда.

Мы отправились, и нас приняли очень тепло. Меня вежливо спрашивали о моих впечатлениях.

— Вы стали почти членом семьи, — сказала Кандис.

— Да, я уже так давно здесь.

Кандис захотела показать мне сад, и, пока мы прогуливались, я сумела ненадолго остаться наедине с Нуну.

— Я хотела поговорить с вами о Марианне, — сказала я.

Ее лицо просияло.

— Мне хотелось бы узнать о ней побольше, — продолжала я. — Многие считают, что она была интересным человеком, а вы наверняка знаете о ней больше, чем кто-либо.

— Интересным! Еще бы… С ней рядом никогда не было скучно! Кандис мало говорит о ней, особенно когда здесь Мари-Кристин.

— У вас, наверно, сохранилось много ее фотографий?

— Я постоянно смотрю на них, и кажется, она снова со мной. Мне хотелось бы показать их вам, но боюсь, Кандис это не понравится.

— Жаль. Мне очень хотелось бы их увидеть.

— Почему бы вам как-нибудь не прийти ко мне одной? Скажем, утром. Кандис не будет дома. По утрам она отправляется за покупками в Вильмер на двуколке. И заходит там к друзьям. Так что приходите утром.

— С удовольствием.

— Я покажу вам ее фотографии. И мы сможем спокойно поговорить.

Кандис вернулась к нам.

— Я показывала Мари-Кристин куст остролиста. На нем завязывается очень много ягод. Говорят, что это к суровой зиме.

Так начались мои посещения Нуну.

Это было легко делать по утрам, когда Мари-Кристин была на занятиях, а Кандис уезжала за покупками. Наши встречи носили некий заговорщицкий оттенок, что нам даже нравилось. Это отвлекало меня от постоянных мыслей о том, что происходит в Леверсон-Мейноре. Я представляла себе, как они едут на место раскопок, разглядывают находки, пьют кофе с Фионой и ее мужем уютной маленькой компанией. Я изводила себя этими мыслями и чувствовала некоторое облегчение, только когда ездила на бывшую мельницу поболтать с Нуну. Я спрашивала себя, а что я скажу, если Кандис неожиданно вернется или окажется дома, когда я приеду? «О, я просто была недалеко от вас и решила заглянуть». Я полагала, что она, может быть, и поверит этому, но вряд ли.

Нуну получала огромное удовольствие от наших встреч. Больше всего на свете она любила поговорить о своей обожаемой Марианне. Она показывала мне фотографии Марианны. Марианна — девочка, с признаками будущей красоты, Марианна — молодая женщина, воплощение тех ранних признаков красоты.

— Она была чародейкой, — рассказывала Нуну. — Все мужчины стремились завоевать ее. Здесь, в деревне, ей было не по себе. Слишком тихо для нее. Кандис была серьезной девушкой. Пыталась удержать сестру. Она хотела, чтобы Марианна вышла замуж за хорошего молодого человека и угомонилась.

— Кандис сама не вышла замуж, — заметила я.

— Она всегда жила в тени своей сестры. Люди замечали только Марианну. Хотя, когда ее не было рядом, Кандис могла показаться очень симпатичной девушкой. Конечно, ей следовало выйти замуж за какого-нибудь хорошего юношу. Но рядом всегда была Марианна. А потом приехал этот художник в гости к господину Жерару, и достаточно было ему один раз взглянуть на нее, чтобы он захотел нарисовать ее портрет. Так все и началось. А стоило Марианне чего-либо захотеть, ее было уже не остановить. И она уехала в Париж. Сначала ее рисовал один художник, потом другой. Она стала знаменитой. Все заговорили о Марианне. А потом она вышла замуж за господина Жерара.

— Вы были рады этому?

— Конечно, это была хорошая партия. Буше всегда были уважаемыми людьми в округе. Это не показалось неожиданным, Жерар ведь все время рисовал ее.

— Значит, это был счастливый брак?

— Господин Жерар всегда был гордым. И он получил свою награду, не так ли?

— А жили они в основном в Париже?

— Нет, и сюда частенько приезжали. Марианна постоянно возвращалась сюда. Не могла бросить свою старую Нуну. Я всегда считала ее своей девочкой.

— Значит, вы хорошо знаете, что тогда происходило?

Нуну многозначительно кивнула.

— Я видела, что-то происходит, но она мне и половины всего не рассказывала. О, она была сумасбродкой. А затем с ней произошло это… Увидеть, как она лежит мертвой у моих ног! Я думала, что не переживу этого. Лучше бы мне умереть и ничего не видеть. Даже сейчас я не могу об этом вспоминать.

Мы немного помолчали. Я слышала, как часы на камине отсчитывали секунды, напоминая мне о том, что время проходит. Я должна уйти, прежде чем вернется Кандис и закончит уроки Мари-Кристин.

— Приходите снова, когда пожелаете, дорогая, — сказала Нуну. — С вами так приятно поговорить, хотя это и заставляет вспоминать прошлое. Мне кажется, она снова где-то недалеко от меня… Как раньше.

Я пообещала вскоре снова навестить ее.

Мы опять приехали в Париж. Мари-Кристин всегда оживлялась во время этих поездок, поэтому Робер и Анжель считали, что это полезно для нее: кроме того, раз есть дом, где можно жить, почему бы не использовать его?

Я всегда ощущала подъем, приезжая в этот город. Вдали от него я скучала по свободной и беззаботной жизни, которой жили Жерар и его друзья. Студия стала частью моей жизни, и я верила, что там мне легче не думать о Родерике.

Я с нетерпением ожидала наших бесед с Жераром за обедом, особенно когда никто не мешал нам. Жерар становился одним из самых лучших моих друзей. Нас связывали похожие несчастья: я потеряла Родерика, он — Марианну. Поэтому мы так хорошо понимали друг друга.

Я говорила с ним о Родерике. Рассказывала об остатках римского храма и ужасном приключении, когда леди Констанс и я чуть не оказались заживо погребенными; о том, как миссис Карлинг убрала предупреждающие знаки.

Он слушал меня с неподдельным интересом.

— Вы много пережили, — говорил он. — Мне кажется, что все это началось со смерти вашей матери. Бедняжка Ноэль, сколько вам пришлось страдать!

— И вам тоже, — заметила я.

— Но по-другому. Как вы думаете, сможете ли вы когда-нибудь забыть Родерика?

— Думаю, что всегда буду его помнить.

— И всегда с горечью? Даже если… появится кто-то другой?

— Я думаю, Родерик навсегда останется в моей душе.

Он ненадолго замолчал, а я спросила:

— А вы… и ваш брак?

— Я никогда не забуду Марианну, — ответил он.

— Понимаю. Она была такой красивой, необыкновенной. Ее никто не сможет заменить. Вы любили ее всем сердцем. Я хорошо понимаю вас, Жерар.

— Ноэль, — произнес он медленно, — я несколько раз пытался поговорить с вами об этом. Мне нужно кому-то рассказать, чтобы снять тяжесть со своей души. Я ненавидел Марианну, и я убил ее.

Я замерла от изумления. Я была уверена, что ослышалась.

— Вы… убили ее?

— Да.

— Но ее же сбросила лошадь!

— Косвенным образом убил ее я. Это будет преследовать меня всю мою жизнь. В душе я знаю, что именно я повинен в ее смерти. Я убил ее.

— Каким образом? Ее няня рассказывала мне, что нашла ее в поле недалеко от их старого дома. Ее сбросила лошадь, и у нее была сломана шея.

— Да, это так. Позвольте мне объяснить. Я скоро понял, каким я был глупцом. Она никогда не любила меня. Я происходил из богатой семьи, а все, что ей было нужно, — это лесть, поклонение и деньги. Первого и второго было в избытке.

— Но почему вы утверждаете, что убили ее?

— Мы были в Сером доме. Поссорились. В этом не было ничего необычного. Она насмехалась надо мной. Повторяла снова и снова, что никогда меня не любила. Говорила, что вышла за меня замуж потому только, что я был хорошей партией для натурщицы, что ненавидит меня. Она издевалась и насмехалась надо мной, как могла. Тогда я сказал: «Убирайся из этого дома! Убирайся из моей жизни! Я не хочу больше никогда тебя видеть!» Она растерялась. Она думала, что настолько желанна, что может поступать, как ей заблагорассудится, и при этом оставаться неотразимой. Ее поведение сразу же изменилось. Она стала уверять, что ничего такого не имела в виду, что не хочет меня терять, что муж и жена должны быть вместе, должны преодолеть все трудности. Я повторил: «Убирайся! Уходи из моей жизни! Я не хочу тебя больше видеть». Она начала плакать. «Я солгала, прости меня. Я буду вести себя по-другому». Она упала на колени. Но я не верил ее слезам. Она хотела остаться со мной, потому что эта жизнь была легкой и беззаботной, но в то же время она хотела жить, не считаясь со мной. С меня было довольно. Я больше не мог этого выносить. Ее красота была олицетворением зла. Я понял, что вновь обрести спокойную жизнь можно, только избавившись от нее. Я хотел навсегда забыть, что был женат на ней.

Его лицо исказила горечь и боль. Он продолжал.

— Я твердил: «Убирайся отсюда. Иди, куда хочешь, лишь бы от меня подальше». Она спросила: «Куда же я пойду?». — «Мне все равно, — ответил я. — Только убирайся отсюда прежде, чем я что-нибудь с тобой сделаю». Она плакала, умоляла простить ее. Затем она вдруг вскочила и побежала на конюшню. Взяла свою лошадь и умчалась. А потом я узнал, что она мертва.

— Но это же был несчастный случай.

— Он произошел потому, что она была в отчаянии. Она помчалась бешеным галопом и неожиданно выскочила на перекресток. Она не соображала, куда мчится, потому что была слишком взволнованна. И это я расстроил ее… Выгнал, вышвырнул… Вот видите, это я убил ее. Эта мысль преследует меня, и я знаю, что никогда не избавлюсь от нее.

— Значит, вы не любили Марианну.

— Я ненавидел ее. Но я виноват в ее смерти.

— Это неправда, Жерар. Вы же не собирались убивать ее. Жерар, — сказала я, — вы должны забыть об этом. Перестаньте винить себя во всем.

— Вы никогда не заставите меня думать иначе, Ноэль.

— Жерар, — сказала я. — Я глубоко убеждена в этом и постараюсь переубедить вас.

Он улыбнулся, а я сказала:

— Я рада, что вы обо всем мне рассказали.

Откровения Жерара поразили меня. Оказывается, меланхолическая грусть, которую я иногда замечала на его лице, объяснялась вовсе не тоской по Марианне, а сознанием собственной вины в ее гибели.

Через два дня после этого признания он сказал мне:

— С тех пор, как я все рассказал вам, я чувствую себя иначе. Мне кажется, что теперь бремя вины не так давит на меня. Вы — единственный человек, который знает правду. Я не мог себя заставить кому-либо рассказать об этом. А с вами это произошло так естественно.

— Вы правильно сделали, Жерар. Я постараюсь убедить вас не винить себя в случившемся.

— Я никогда не избавлюсь от чувства вины. Она была в таком отчаянии, когда убегала! Конечно, не потому, что любила меня… Она поняла, что ее уютная жизнь ускользает от нее. Вернуться в свой прежний старый дом? Но она сбежала оттуда и меньше всего на свете хотела бы вернуться. Она могла бы уехать в Париж и стать профессиональной натурщицей. Но она была ленива и избалованна…

— Жерар, — прервала я его. — Все это в прошлом. Ее больше нет. Вы должны все забыть. Не думайте больше о ней.

— А вы — о Родерике.

Я не ответила, и он сказал:

— Видите, как легко давать советы другим и как трудно самому им следовать.

— Да, всегда кажется, что знаешь, как решить чужие проблемы. Только для своих нет решений.

— Я должен забыть Марианну. А вы должны забыть Родерика. Ноэль, может быть, нам стоит сделать это вместе?

Я удивленно посмотрела на него.

— Вместе? — пробормотала я.

— Да. Я полюбил вас. Те дни, которые мы провели вместе, были чудесными днями. Почему бы нам не быть вместе всегда?

— Вы имеете в виду?.. — Я смолкла на полуслове.

— Я имею в виду, почему бы вам не выйти за меня замуж. Моя жизнь изменилась с тех пор, как появились вы… Изменилась во всем. Я знаю, что вы будете продолжать думать о Родерике. Но он ушел из вашей жизни. Он никогда не сможет вернуться. Вы не можете тосковать о нем вечно. Нужно начать жизнь заново. Это шанс для нас обоих.

Он с мольбой смотрел на меня. Мы по-настоящему подружились за это время и хорошо понимали друг друга. Когда он был рядом, мне было легче не вспоминать о прошлом.

Но на свете был только один человек, за которого я хотела бы выйти замуж, а то, что я не могла этого сделать, вовсе не означало, что я с легкостью переключусь на другого.

И все же Жерар мне нравился. Самые лучшие часы, с тех пор как я потеряла Родерика, я провела именно с ним.

Я была в замешательстве, и он понял это.

Он взял мою руку и поцеловал ее.

— Вы не уверены, — промолвил он. — Но по крайней мере, вы не сказали твердого «нет», значит, сама эта мысль не претит вам.

— Конечно, нет. Вы мне нравитесь, Жерар. Я всегда с нетерпением жду возможности прийти к вам в студию, но я в растерянности. Боюсь, что это будет нечестно по отношению к вам. Видите ли, я любила Родерика и все еще его люблю…

— Однако он понял, что жизнь продолжается. И теперь он женат.

— Я думаю, он сделал это, потому что пожалел Лайзу. Это была просто жалость.

— Что бы там ни было, он женился. Подумайте о том, что я вам сказал. Может быть, вы поймете, что так будет лучше для нас обоих. Подумайте, обещаете?

— Да, Жерар, — сказала я. — Обещаю.

Я действительно думала об этом. Эта мысль не выходила у меня из головы. Жерар очень нравился мне. Студия стала частью моей жизни. Мне доставляло огромное удовольствие готовить для него еду, а теперь меня переполняло желание сделать его жизнь уютной, постоянно заботиться о нем. Мне хотелось помочь ему навсегда избавиться от чувства вины. Я по-своему любила его. Возможно, если бы я никогда не знала Родерика, этого чувства было бы достаточно. Но Родерик был. Воспоминания о нем никогда не исчезнут. Я знала, что до конца своих дней буду мечтать о нем.

Я продолжала, как обычно, приходить в мастерскую. Там всегда был кто-то из художников, велись обычные разговоры, но в них появилось что-то новое. Я ощущала какое-то беспокойство, возникало все больше разногласий, и молодые люди спорили все более ожесточенно.

— Куда ведет нас император? — воскликнул Роже Ламон однажды. — Он думает, что он такой же, как его дядя. Если он не будет поосторожнее, то закончит свои дни на острове Святой Елены.

Роже Ламон был ярым антироялистом.

— Если поступать по-твоему, то мы окажемся перед лицом новой революции, — возразил Жерар.

— Я бы избавил Францию от этого Бонапарта, — резко парировал Роже.

— И поставил у власти еще одного Дантона или Робеспьера?

— К власти пришел бы народ.

— Все это уже было, помнишь? И посмотри, к чему это привело.

— Император — больной человек, одержимый манией величия.

— Перестаньте спорить, все образуется, — сказал Ларс Петерсен. — Вы, французы, слишком эмоциональны. Пусть политики занимаются своими делами, а мы займемся своими.

— Увы, — напомнил ему Жерар, — мы все в это вовлечены, и проблемы эти — наши общие. Мы живем в этой стране, и ее судьба неотделима от нашей. Мы переживаем финансовые трудности. Нет свободы прессы. И я думаю, что императору следовало быть сдержаннее в спорах с пруссаками.

Они могли спорить часами. Было ясно, что Ларса Петерсона все это мало интересовало. Он перебивал их споры рассказами о некой мадам де Вермон, которая заказала ему свой портрет.

— Она бывает при дворе. Держу пари, что недалеко то время, когда сама императрица будет мне позировать.

Роже Ламон презрительно усмехнулся, и Ларс обратился ко мне.

— Мадам де Вермон увидела ваш портрет и спросила имя художника. Она сразу же заказала мне портрет. Так что видите, дорогая Ноэль, своему успеху я обязан вам.

Я ответила, что польщена тем, что смогла быть ему полезной. А сама думала в это время о том, как приятно сидеть в их компании и слушать их беседы. Я чувствовала себя здесь своей. Этот образ жизни был мне по душе. Могла ли я рассчитывать на такую жизнь до конца дней своих? Временами я верила в это, а затем вновь всплывали воспоминания. Я часто видела Родерика во сне, он умолял меня не выходить замуж ни за кого другого, а когда я пробуждалась от этих снов, они казались мне реальностью.

Но ведь он женился на Лайзе Финнелл. И все было кончено. Он принял нашу разлуку как неизбежность. Значит, я должна сделать то же самое? Это было невозможно. Я уверяла себя, что не могу поступить так же.

Затем я отправлялась на рынок, покупала какие-нибудь деликатесы, приносила их в студию и готовила обед. И повторяла себе: это выход для тебя. А потом меня опять одолевали сомнения.

Марианна не выходила у меня из головы, и, когда наше пребывание в Париже подошло к концу, я почти сгорала от нетерпения вернуться поскорее в Серый дом, поскольку чувствовала, что смогу разузнать у Нуну что-нибудь важное.

Прощаясь, Жерар просил меня поскорее вернуться.

— Я знаю, что вам трудно сделать выбор, — сказал он. — Но иногда в жизни нужно идти на компромиссы, и результат может быть совсем неплохим. Ноэль, я готов принять то, что вы сможете мне дать. Тень прошлого висит над нами обоими. И вряд ли мы когда-нибудь забудем его. Но мы так хорошо подходим друг другу. Давайте возьмем от жизни то, что она нам предлагает.

— Мне кажется, вы правы, Жерар, но я еще не уверена в себе.

— Как только вы поверите, приезжайте ко мне. Приезжайте сразу же, не откладывая.

Я обещала это.

Возвратившись в Серый дом, я сразу же отправилась к Нуну. Она была очень рада видеть меня.

— Мне так не хватало ваших визитов, — призналась она. — Я вижу, что Париж околдовал вас, как когда-то Марианну, не правда ли?

Я согласилась с ней. Я не знала, как приступить к расспросам. Но она сама заговорила о Марианне. Она нашла еще несколько портретов. Рассказала, что у нее были толпы поклонников.

— Она могла бы выйти замуж за кого-нибудь из самых высокопоставленных людей в стране.

— Может быть, она это поняла после того, как вышла замуж за господина Жерара, и пожалела об этом браке? — высказала я предположение.

— О, эта семья всегда пользовалась большим уважением. Так что в этом смысле брак был удачным для Марианны. Этого никто не может отрицать.

— А если не говорить о престиже, была ли она счастлива?

— Достаточно счастлива. Она была алчной, моя девочка. Еще ребенком она протягивала свою маленькую ручонку и говорила: «Хочу», когда видела что-то приглянувшееся ей. Я всегда смеялась над ней. Называла ее «мадемуазель Хочу». Я собираюсь пойти на кладбище положить цветы на ее могилу. Хотите прогуляться со мной?

Я наблюдала, как Нуну убирала могилу. Она опустилась на колени и несколько минут молилась. А я смотрела на могильную плиту и представляла красивое лицо Марианны с насмешливой улыбкой.

Нет, подумала я, ты не будешь преследовать его до конца жизни. Я найду способ освободить его от тебя.

По этим мыслям можно было заключить, что я собралась выйти замуж за Жерара. Но позже я почувствовала, что не смогу ни с кем связать свою судьбу. Родерик ушел из моей жизни, унеся с собой все надежды на счастливую семейную жизнь.

Был жаркий июльский день. Мы с Мари-Кристин гуляли в саду, когда Робер неожиданно возвратился из Парижа. Он был очень взволнован. Мы видели, как он вошел в дом, и поспешили за ним. Анжель была в зале.

Робер произнес:

— Франция объявила войну Пруссии.

Мы были потрясены. Я слышала споры в мастерской об этом, но не восприняла их серьезно. Это было как раз то, чего они опасались.

— Что же теперь будет? — спросила Анжель.

— Остается надеяться на то, что это не продлится долго, — вздохнул Робер. — Такое маленькое государство, как Пруссия, против всей мощи Франции! Император никогда бы не пошел на это, если бы не был уверен в быстрой победе.

За обедом Робер сказал, что ему придется почти сразу же вернуться в Париж. Нужно предпринять кое-какие меры предосторожности на случай, если война не закончится через несколько недель.

На следующий день Робер возвратился в Париж. Анжель поехала с ним.

Прошло несколько месяцев. В начале августа мы узнали, что пруссаков выбили из Саарбрюккена, и радости не было предела. Все говорили, что это послужит хорошим уроком немцам. Однако несколько дней спустя пришли менее радостные сообщения. Оказалось, из Саарбрюккена был выбит только небольшой отряд и французы не сумели воспользоваться этим частным успехом. В результате они были разгромлены и в беспорядке отступили в Вогезские горы.

Повсюду виднелись угрюмые лица, слышался ропот против императора. Он втянул Францию в войну из-за ничтожного повода — ему хотелось показать всему миру, что он ни в чем не уступает своему дяде. Но французскому народу не нужны были завоевания и тщеславные военные успехи. Ему нужен был мир. И тем более что это оказался не успех, а унизительное поражение.

Ненадолго вернулся Робер. Он посоветовал нам оставаться в деревне, хотя сам должен был возвратиться. Ситуация в Париже осложнялась. Народ был неспокоен. На улицах собирались студенты. В кафе и ресторанах появлялись люди, призывавшие всех к активным действиям. Революционные дни были еще слишком свежи в памяти, чтобы о них можно было так быстро забыть.

Иногда я заходила к Нуну. Ее мало интересовали военные события. Я так до сих пор и не смогла найти повода заговорить с ней о том, что все еще занимало мои мысли.

Случай поговорить с Нуну представился неожиданно. Однажды мы сидели и разговаривали о Марианне. Она нашла ее фотографию, о существовании которой совсем забыла и не видела несколько лет.

— Она была спрятана в конце одного из альбомов под другой фотографией. Марианна, должно быть, сама ее спрятала, она никогда ей не нравилась.

— Можно посмотреть? — спросила я.

— Пойдем, — сказала Нуну.

Она повела меня в комнату, которая, видимо, была раньше комнатой Марианны. На стенах были развешаны фотографии, а на столе лежали альбомы, которые для Нуну были летописью жизни ее любимцы.

Она показала мне фотографию.

— Она выглядит здесь немного дерзкой, правда? Готовой на любые проделки. Да, она была такой, и эта фотография выдает ее с головой.

— И она хотела, чтобы никто это фото не видел?

— Она говорила, что оно слишком многое говорит о ее характере. Это насторожит тех, кто увидит.

Я внимательно смотрела на фотографию. Да, подумала я, в ней есть что-то… почти зловещее.

— Она была счастлива с Жераром?

Последовало долгое молчание.

— Ну, он был без ума от нее.

— В самом деле?

— О, да. Как все. И он ревновал ее. — Она рассмеялась. — Это легко понять. Все мужчины добивались ее.

— Они ссорились?

Нуну задумалась, и улыбка скривила ее губы.

— Она была умной девочкой. Ей нравилось, чтобы все было, как она хочет.

— Этого все хотят.

— Хотят-то все, но она считала, что так и должно быть, потому что была такой красавицей. Если что было не по ней, она все равно делала по-своему.

— Наверно, ее мужу приходилось с ней нелегко.

— Да, она была чистое наказание! Уж мне ли этого не знать? Иногда она и меня доводила до отчаяния. Но это нисколько не влияло на мое отношение к ней. Она принадлежала мне, и похожих на нее не было. Она мне все рассказывала — или почти все. Старая Нуну всегда была рядом, чтобы помочь ей.

— Она рассказывала вам о ссорах со своим мужем?

— Она почти ничего от меня не скрывала.

Я рискнула сказать:

— Я не уверена, что он был так уж безумно влюблен в нее, как вы говорите.

— Почему вы так считаете?

Я решила, что уже приблизилась к разгадке тайны, а ради Жерара готова была сделать все, чтобы узнать ее, даже если для этого мне пришлось бы немного исказить правду.

Я начала:

— В тот день, когда она умерла…

— Да? — живо откликнулась Нуну.

— Одна из служанок слышала, как они ссорились. Он велел ей уходить, сказал, что с него довольно. Если бы он был безумно влюблен, вряд ли бы он так сказал.

Она немного помолчала, потом улыбка осветила ее лицо.

— Верно, — сказала она. — Но именно этого она и хотела. — Встав, Нуну подошла к шкафу. — Вот. Взгляните на это.

Она открыла дверцу шкафа, и я увидела дорожную сумку.

— Это ее сумка, — сказала она. — Догадайтесь, что в ней. Ее драгоценности. Кое-что из одежды. Я говорила вам, что она была умной. Он действительно велел ей уходить. Но именно этого она и хотела. Она заставила его сказать ей это.

— Тогда почему она была так расстроена?

— Расстроена? Вовсе нет. Она все рассчитала. Я знала об этом, она посвятила меня в свои планы. Она обвела его вокруг пальца. Он сказал именно то, что она хотела. Она спровоцировала его на это. Все вышло именно так, как она задумала. Она все мне рассказала. Я знала, что было у нее на уме.

— А почему ей нужно было, чтобы он прогнал ее?

— Потому что ей нужно было уйти. Она хотела быть свободной. Но ей нужно было, чтобы это исходило от него. Она начала приносить сюда вещи, и я прятала их. Она хотела, чтобы он ее выгнал. И не хотела, чтобы говорили, будто она ушла от него к другому. Но на самом деле именно это она и собиралась сделать. Я как сейчас вижу озорной огонек в ее глазах. Она сказала мне: «Нуну, я собираюсь заставить его выгнать меня из дома. Я смогу это сделать. И тогда я уйду к Ларсу. Ларс хочет, чтобы я сделала так. Ему не хочется, чтобы подумали, будто он разлучил нас. Ларс не хочет неприятностей. А так все будет как надо». Я видела этого Ларса. Красивый, хорошо сложенный молодой человек. Он больше подходил ей, чем мосье Жерар. Конечно, мосье Жерар из хорошей семьи, с положением в обществе, но он был слишком серьезен для такой девушки, как Марианна. С Ларсом ей было бы лучше. Поверьте мне, это она все сама придумала. Она хотела, чтобы мосье Жерар ее выгнал, и так и произошло. Они с Ларсом все обдумали. Потом Ларс мог бы сказать: «Что ж, ты ее отпустил — поэтому никаких обид». Они ведь были друзьями, жили рядом. О, все могло бы закончиться так хорошо, если бы не случилась эта беда.

— Значит, она мчалась, не разбирая дороги, не потому, что была так расстроена всем этим?

— Нет. Она не была расстроена. Ее переполняла радость. Я ясно представляю ее скачущей по дороге, смеющейся и поющей от радости. По крайней мере, она умерла, ликуя.

По щекам Нуну текли слезы.

— Я никогда не забуду ее, мою умную и красивую девочку.

Я была в восторге: «Завтра же поеду к Жерару и расскажу правду. Я расскажу ему также об эскизах и картине, которые видела в мастерской Ларса. Теперь я смогу помочь ему избавиться от чувства вины».

Я не поехала в Париж, потому что на следующий день мы узнали новость. Император вместе со своей армией сдался в плен под Седаном.

В конце месяца пал Страсбург, одна из последних надежд французов. Мы слышали, что под Парижем было много германских войск, и понимали, что рано или поздно начнется штурм города. Мы очень беспокоились о Жераре, Робере и Анжели.

Немцы продвигались по Франции, подавляя на своем пути очаги сопротивления. Они захватили весь север Франции, и Париж оказался в осаде. Каждый день мы ждали появления у нас вражеских войск.

Мы очень сблизились с Мари-Кристин за это время. Ей уже исполнилось четырнадцать, и она была зрелой не по годам. Я пыталась, как могла, поддерживать в доме нормальную жизнь и каждый день давала ей несколько уроков. Это отвлекало нас от мыслей о том, что происходит в Париже. Иногда вдали слышалась перестрелка. Мы старались все время быть рядом.

Сотни раз в день я повторяла себе, что если мы останемся живы, я выйду замуж за Жерара. Я помогу ему понять, что он никоим образом не повинен в смерти Марианны. Нуну все объяснила. Я попытаюсь забыть Родерика и начну новую жизнь. Мари-Кристин будет очень рада, если я выйду замуж за ее отца.

Эта ужасная катастрофа, обрушившаяся на Францию, помогла мне понять, что нужно делать. Каждый день я думала о том, сколько еще продлится война. Мы узнали, что Париж подвергся бомбардировке, и я не переставала беспокоиться о том, что происходит в мастерской. Собираются ли все еще там друзья Жерара? Конечно, теперь они говорят не об искусстве, а о войне. Они думают о том, где достать какую-нибудь еду — мы слышали, что в столице начался голод.

Нам повезло — вражеская армия прошла мимо. Мы были окружены прусскими войсками, хотя и не видели их, но знали об этом. Мы не могли уходить далеко от дома и каждый день и час ожидали гибели, но мы выжили. Потом мы узнали, что пруссаки в Версале. А в январе, под угрозой голода, Париж пал.

Был очень холодный день, когда мы с Мари-Кристин приехали в Париж. Нас привез один из кучеров. Его дочь жила в Париже, и ему не терпелось поскорей найти ее. Этот день принес нам большое горе.

Сначала мы поехали к дому Робера. Его больше не существовало. На месте дома была большая яма, куча битого кирпича и камней. Мы встретили несколько человек на улице. Но никто из них не мог сказать, что стало с жильцами дома. Казалось, никто не был удивлен, что дом превратился в руины. Многие дома в городе были в таком же состоянии.

— Давай пойдем в мастерскую, — предложила я.

С огромным облегчением я увидела, что здание цело. Меня ужасала мысль о том, что я могу снова увидеть развалины.

Я поднялась по лестнице, постучала в дверь. Ответа не было. Я подошла к двери напротив. К моей радости, на стук дверь открыл Ларс Петерсен.

— Ноэль! — воскликнул он. — Мари-Кристин!

— Мы приехали при первой же возможности, — сказала я. — Что случилось? Наш дом разрушен. Где Жерар?

Я никогда не видела его таким мрачным. Казалось, это совершенно другой человек.

— Входите, — пригласил он.

Он провел нас в знакомую студию, где были мольберты, тюбики с краской, шкаф, в котором хранились портреты Марианны и эскизы к ним.

— Разве Жерара здесь нет? — спросила я.

Он молчал.

— Ларс, — сказала я. — Пожалуйста…

— Если бы он остался здесь, все было бы в порядке…

Я тупо смотрела на него.

— Но в Париже везде было опасно. Это было просто невезение.

— Что? — заикаясь, спросила я. — Где?

— Он был в доме у дяди. Он беспокоился о нем и о матери. Он хотел, чтобы они вернулись в деревню. Но это было невозможно. Конечно, во всей Франции не было безопасного места. Война ужасна. Она все разрушает. Жизнь была такой прекрасной…

— Расскажи о Жераре!

— Он был там. И больше не вернулся. Дом был разрушен, и все погибли.

— Умерли? — прошептала я.

Ларс отвернулся.

— Прошло два дня, и он не вернулся. Тогда я пошел туда и все узнал. Погибли все, кто был в доме. Сказали, что было девять человек.

— Жерар, Робер, Анжель и все слуги! Не может быть!

— Такое происходило повсюду. Погибали целые семьи… Это война!

Я повернулась к Мари-Кристин. Она смотрела на меня ничего не выражающим взглядом. Я подумала: ребенок лишился всей своей семьи. Я обняла ее, и мы прижались друг к другу.

— Вам нужно ехать обратно, — сказал Ларс. — Здесь нельзя оставаться. Сейчас здесь тихо, но Париж уже не тот.

Я не помню, как мы добрались до Серого дома. Кучер сиял от счастья, когда приехал за нами. Он нашел свою дочь и ее семью. Они все уцелели при бомбардировке Парижа. Но когда он услышал о том, что произошло, его восторг сменился ужасом.

Единственное, о чем я могла думать, что больше никогда не увижу Жерара, о том, что мои добрые друзья Робер и Анжель ушли навсегда.

Мне было очень горько, потому что судьба наносила мне один удар за другим. Мое детство было заполнено весельем и смехом, но затем я лицом к лицу встретилась с трагедией — не однажды, а трижды. Судьба отняла у меня всех, кого я любила.

Я чувствовала себя страшно одинокой, но затем, подумав о Мари-Кристин, поняла, что ей еще тяжелее. Она лишилась всей семьи, осталась одна на целом свете, о котором она в силу своего юного возраста еще так мало знала. Она стала моим спасением так же, как я для нее. Мы были нужны друг другу.

Она сказала мне:

— Вы ведь никогда не бросите меня? Мы всегда будем вместе?

Я ответила:

— Мы будем вместе столько, сколько ты захочешь.

В марте был ратифицирован мирный договор в Бордо. Условия оказались жесткими. Франция была унижена, и это вызвало волнения и недовольство в стране. Эльзас и часть Лотарингии отошли к Германской империи, а Франция должна была выплатить контрибуцию в размере пяти миллиардов франков. До окончательной выплаты германские войска оставались на территории Франции. Император был выпущен из плена, но так как во Франции его присутствие стало нежелательным, он отправился в Англию, чтобы присоединиться к императрице, которая жила там в изгнании.

Франция бурлила. В апреле в Париже произошли выступления коммунаров и городу был причинен большой ущерб, пока в мае восстание не было подавлено.

Жизнь начала входить в привычное русло.

Мы узнали, что дом и поместье Робера унаследовал его кузен. Они не отошли Мари-Кристин, потому что в силу старого закона, который все еще применялся к дворянским семьям, члены семьи по женской линии не имели права наследования. Однако в финансовом смысле Мари-Кристин была хорошо обеспечена. Мне Робер оставил некоторую сумму и дом в Лондоне, который он давно хотел перевести на мое имя.

Ларс Петерсен пришел меня навестить. Он очень изменился: его обычная жизнерадостность почти исчезла, и он стал гораздо серьезнее. Он сказал, что возвращается домой. Париж потерял для него свое очарование. Он перестал быть беспечным городом, прибежищем художников. С него было довольно Парижа — слишком много воспоминаний мешало ему быть счастливым здесь.

— Кто мог представить себе, что все так обернется? — сказал Ларс. — Жерар. Старина Жерар… Вы знаете, я любил его.

Он грустно покачал головой. Я подумала, что он, наверно, испытывает некоторое чувство вины и угрызения совести, вспоминая, что когда-то собирался увести у Жерара жену.

Мы с грустью смотрели ему вслед.

Несколько дней спустя в Серый дом приехал кузен Робера. Он был очень любезен, и дом, который он и не мечтал получить, ему очень понравился. Я объяснила ему, что мы готовимся к скорому отъезду в Лондон, на что он любезно ответил, что нам вовсе не нужно спешить. Он переночевал у нас, а когда на следующий день уехал, я сказала Мари-Кристин:

— Все решено. Интересно, как тебе понравится Лондон?

— Если мы будем там вместе, он мне понравится, — ответила Мари-Кристин. — И все будет по-другому, правда?

— Правда.

Французский эпизод моей жизни подошел к концу. Я спрашивала себя: а если бы Жерар остался жив, вышла бы я за него замуж? Смогла бы я построить новую жизнь, в которой воспоминания перестали бы наполнять мою душу печалью?

Мне не дано было это узнать.

Корнуолл

«Танцующие девушки»

Мы понемногу обживались в доме. Кримпы тепло встретили нас. Было ясно, что они рады нам, не только потому, что мы живем здесь, но и потому, что дом теперь принадлежал мне.

В доме были только две служанки — Джейн и Кэрри. Этого было вполне достаточно: они следили за домом, но не жили в нем.

— Мисс Ноэль, вы, может быть, захотите что-то изменить?

Я ответила, что дальше будет видно.

— А эта мисс дю Каррон, она будет здесь жить?

— Да, это будет и ее дом. Она лишилась всей семьи. Она внучатая племянница мосье Робера.

— Бедная девочка!

— Мы должны ей помочь, миссис Кримп. Она так много страдала.

Мари-Кристин понемногу приходила в себя после ужасного шока. Ей было полезно оказаться в новой обстановке. Ей понравился Лондон. Мы гуляли в парках, посетили Тауэр, рассматривали исторические здания, а также театры, где работала мама. Она была просто восхищена.

Прошло совсем немного времени, прежде чем нас навестил Долли.

— Я узнал, что ты вернулась в Лондон, — сказал он. — Так приятно видеть тебя. — Он внимательно посмотрел на меня. — Как у тебя дела, дорогая?

— У меня все в порядке, Долли, благодарю тебя.

— Я слышал насчет Робера. Эта идиотская война, сколько она принесла горя. Ты привезла с собой его племянницу?

— Это его внучатая племянница. Она потеряла всех родственников — отца, бабушку и Робера. Это так ужасно, Долли!

— Я понимаю. Уверен, ей будет хорошо с тобой.

— Ты что-нибудь слышал о Лайзе Финнелл? — спросила я.

— А, эта девица. У нее неприятности. Все получилось гораздо хуже, чем мы предполагали. Она вышла замуж. За сына Чарли, между прочим.

— Да, она писала мне об этом.

— Чарли почти не приезжает в Лондон. Я не видел его тысячу лет!

Вошла Мари-Кристин, и я представила их друг другу.

— Я прекрасно знал вашего дядю, — сказал Долли. — Вы обязательно должны посмотреть мое шоу.

Мари-Кристин с радостью согласилась.

— Оно называется «Счастливица Люси», — продолжал он. — На это шоу никогда нет билетов. Прекрасно играет Лотти Лэнгтон.

— Она, конечно, играет Люси? — спросила я.

— Разумеется. Ты тоже обязательно должна прийти. Я оставлю вам лучшие места. Я так рад, что ты вернулась в Лондон, Ноэль.

Мари-Кристин начала приходить в себя после испытанного шока. Она быстро взрослела. Мне кажется, трагедии неизбежно приводят к подобному явлению.

Я была очень рада, что ей понравилась «Счастливица Люси». Долли пришел к нам в антракте, а потом отвел нас за кулисы. Мари-Кристин представили Лотте Лэнгтон, которая была просто великолепна. Возбужденная и ликующая от огромного успеха, Лотти была очень любезна с Мари-Кристин и очаровательна по отношению ко мне.

У Мари-Кристин было хорошее настроение, но я слишком ясно вспомнила прошлое. Я не могла заснуть. Повинуясь внезапному побуждению, я решила побывать в комнате матери, как делала это по утрам, когда она поздно вставала и я забиралась в ее постель, чтобы поболтать с ней.

Я вошла в ее комнату и легла на кровать с мыслями о ней. Светила полная луна, бросая серебристые тени на все окружающее. Я чувствовала присутствие матери. Я не могу сказать, сколько времени пробыла в комнате, предаваясь воспоминаниям. Вдруг я вздрогнула — дверь медленно отворялась. В комнату вошла Мари-Кристин.

— Ноэль, что ты здесь делаешь? — спросила она.

— Я не могла заснуть.

— Посещение театра навеяло воспоминания?

— Мне кажется, что ты права, — вздохнула я.

— Твоя мама была такая же красивая, как Лотти?

— Она была гораздо красивее Лотти!

— У нас с тобой были красивые матери.

Я сказала:

— Мари-Кристин, а почему ты не спишь в это позднее время?

— Я слышала, как ты вышла из комнаты. Я подсмотрела, куда ты пошла. Тебя не было так долго, и мне показалось, что я должна узнать, в чем дело.

— Ты опекаешь меня, Мари-Кристин?

— Мы должны помогать друг другу, не так ли? — Она внимательно посмотрела на меня.

— Да. Пока нам обеим это необходимо.

Она подошла к кровати и легла.

— Я думала, что ты собиралась выйти замуж за моего отца, — сказала она. — Мне так нравилась эта идея. Тогда ты бы стала моей мачехой. Он ведь тебе нравился, правда?

— Да!

— Значит, если бы он не погиб…

— Я не знаю, — призналась я.

— Но если бы он сделал тебе предложение?

— Он сделал… Я ответила ему, что не могу сразу принять решение. Мне нужно было подумать.

— Почему?

— Это очень длинная история.

— Был кто-то другой, кого ты любила?

— Да.

— И он не любил тебя.

— Нет, он любил меня, но выяснилось, что мы брат и сестра.

— Я не могу понять, как это… Почему вы этого не знали раньше?

— Я давно знала его отца. Я считала, что он был одним из друзей моей матери. У нее было много друзей. Оказалось, что они были любовниками, и потом родилась я. Он жил за городом со своей женой и сыном.

— Как тебе должно быть тяжко!..

— Если бы мама не умерла, все было бы по-другому. Она не допустила бы подобного… Но она умерла… И все произошло именно так.

— Понятно, почему ты грустишь иногда.

— Я была очень несчастна. Трудно все забыть, Мари-Кристин.

— Если бы ты вышла замуж за моего отца, всем нам было бы хорошо.

— Возможно, но теперь этого никогда не узнать.

— Ноэль, мы должны начать новую жизнь. Мы вернулись в этот дом, в котором жила твоя мать. Все в нем будет напоминать тебе о ней. Ноэль, так не должно быть. Теперь это наш дом, твой и мой. Его следует изменить. Он должен отличаться от старого дома. Нельзя жить одними воспоминаниями. Мы начнем все менять именно с этой комнаты. Мне кажется, что этого хотела бы твоя мать.

— Что ты имеешь в виду? Что ты собираешься поменять?

— Я хочу избавиться от всей одежды, которая находится в этом шкафу. У нас будут новые занавески, новый ковер. Мы перекрасим стены, вынесем эту мебель, возможно, сложим ее на чердаке, а может, что-то и продадим. Все здесь будет новое, и когда мы закончим, это будет моя комната. И ты перестанешь жить воспоминаниями и перестанешь грустить. Ей следует уйти. Здесь не останется вещей, которые напоминали бы тебе о ней. Что ты думаешь о моей идее?

— Я… Пока не знаю. Мне следует об этом подумать.

— Не делай этого. Скажи сразу «да». Мне кажется, что я все правильно придумала. Здесь, в этой комнате… У меня такое ощущение, что она подсказывает мне, что нужно делать. Она говорит мне: «Позаботься о Ноэль. Пусть она перестанет думать о прошлом. Скажи ей, что лучше забыть меня, чем все время грустить».

— О, Мари-Кристин! — воскликнула я, и мы тесно прижались друг к другу на мгновение.

Она сказала:

— Так интересно будет заняться ремонтом. Мне кажется, занавески у нас должны быть желтого цвета, потому что желтый цвет — это цвет солнца, а мы собираемся избавиться от темноты и впустить солнечный свет. Ковер будет синий. Синее и желтое. Синие небеса и солнечное сияние. Давай займемся этим, Ноэль!

— Возможно, ты и права… — начала было я.

— Я знаю, что я права. Мы начнем прямо завтра!

Именно Мари-Кристин обнаружила письма.

Она с азартом начала заниматься переоборудованием комнаты моей матери. Она стала заметно оживленнее с тех пор, как потеряла свою семью. Она была права. Никто не должен поклоняться мертвым, если не хочет постоянно вынашивать свою скорбь и чувство потери.

Она влетела в мою комнату — ее глаза сверкали. Мари-Кристин размахивала какими-то бумагами.

— Ты помнишь это бюро? — спросила она. — Я расчищала его. Мне казалось, что его следует отправить на чердак. За одной дверцей оказалась другая, поменьше. Если не знаешь о ней, то никогда и не найдешь. Я просто пошарила глубоко внутри, чтобы проверить, не застряло ли там что-нибудь, и обнаружила это! За дверцей были письма! Я считаю, что это очень важно.

— Какие письма? — спросила я. — Письма моей матери?

— Они, как мне кажется, адресованы ей. Она хранила их. Ее звали Дейзи, не так ли? Все они начинаются словами «Моя дорогая, любимая Дейзи».

— Ты их прочитала?

— Конечно, я их прочитала. Я думаю, что обнаружила нечто очень важное.

— Это же ее личные письма!

Мари-Кристин возмутилась:

— Я еще раз повторяю, это очень важные для тебя письма. Прочти их. На них не указаны даты, но они лежали именно в этом порядке.

Она подала мне письма. Я начала читать первое из них.

«Менингарт,

недалеко от Бодмина

Моя дорогая и любимая Дейзи! Я был поражен, когда узнал новости. Я очень горжусь тобой. Я даже не предполагал, что это возможно. Я, конечно, понимаю, что ты можешь чувствовать, мое сокровище. Я знаю, что ты ненавидишь это место после всего, что тебе пришлось здесь пережить. Я помню, как ты сказала, что никогда больше не желаешь возвращаться сюда. Но у меня теплится маленькая надежда, может, что-то изменилось. После того что случилось, ты должна вернуться.

Ты знаешь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была счастлива. Кроме того, ведь теперь будет ребенок!

До свидания, моя вечная любовь.

Эннис».

Мари-Кристин внимательно смотрела на меня. — Прочитай остальные, — сказала она.

«Менингарт,

недалеко от Бодмина

Моя дорогая и любимая Дейзи!

Я знал, каков будет твой ответ. Я помню, как ты хотела славы и богатства. От этого ты не можешь отказаться, особенно сейчас, когда появилась возможность, чтобы мечты стали явью. Если ты вернешься сюда, ничего не сбудется.

Итак, у тебя появились хорошие друзья. Они сделают для тебя все — гораздо больше, чем смогу сделать для тебя я. Они богаты, и именно с такими людьми ты бы хотела общаться. Я только мешал бы тебе, и ты абсолютно права, когда говоришь, что в этом случае всем мечтам придет конец. Ребенок должен иметь все возможности. Ты не можешь привезти ее сюда. Когда ты уехала отсюда, я понял, что это навсегда.

Я думал, тебе будет трудно одной. Но, как видно, ты справляешься со всеми трудностями. Я также думал, что, может быть, из-за ребенка ты вернешься ко мне, но ты говоришь, что должна остаться именно из-за ребенка. Я попытаюсь понять это.

Прощай, моя любимая, навсегда.

Эннис».

Там также было еще одно письмо.

«Менингарт,

недалеко от Бодмина

Моя дорогая и любимая Дейзи!

Я очень рад, что у тебя все в порядке и ты добилась успеха. Дорогая, ты теперь знаменитость. Я всегда знал, что ты добьешься всего, о чем мечтала. С ребенком все в порядке — девочка счастлива.

У нее есть все, чего только можно пожелать, гораздо больше того, что можно было бы предложить ей здесь. Ты хочешь, чтобы ей никогда не пришлось столкнуться с тем, через что ты сама была вынуждена пройти.

Ты станешь еще более известной. Ты всегда добиваешься поставленной цели.

Я, как всегда, люблю тебя и ребенка.

Эннис».

Как только я закончила читать. Мари-Кристин спросила:

— Ну, что ты об этом думаешь? Ты именно тот ребенок, о котором он пишет?

— Да, мне кажется, ты права.

— Почему он так писал? Почему он так интересовался тобой?

— Он просил ее вернуться и выйти за него замуж.

— Ноэль, ребенок, о котором он писал, это его ребенок.

— Он так прямо об этом не говорит.

— Прямо нет… но все равно существует подобная возможность. Ноэль, мы должны все выяснить. Мы просто обязаны сделать это. Мы поедем, — она выхватила письмо из моих рук, — в Менингарт, недалеко от Бодмина. Мы должны найти Энниса. Мы просто обязаны. Только подумай… — сказала она.

— Вдруг он мой отец?

— И если это действительно так?

— Слишком поздно, Мари-Кристин.

— Мы должны узнать. Разве тебе не хочется узнать, кто же твой отец?

— Все, что у нас есть, — эти письма.

— Для начала — неплохо. Менингарт не может быть слишком большим городом, иначе ему не пришлось бы добавлять «недалеко от Бодмина»… И Эннис не такое распространенное имя, как Джон или Генри. Эннисов не так уж много.

Она была очень возбуждена.

— Мы должны найти его. Мы узнаем правду!

— Мне не хотелось бы копаться в прошлом моей матери, выяснять те вещи, о которых она предпочитала молчать.

— Это твоя жизнь. Ты должна знать правду. Если бы она могла предугадать, что может случиться, она не стала бы скрывать правду. Ноэль, давай поедем в Менингарт. Мы должны найти Энниса. Мы узнаем правду!

Через несколько дней после того, как мы обнаружили письма, мы уже отправлялись в Бодмин. До Таунтона поезд был полностью заполнен. Потом люди начали выходить. В нашем купе не было никого до самого Эксетера. Там к нам присоединились две дамы среднего возраста.

Мари-Кристин сидела у окна. Она постоянно привлекала мое внимание к проносившемуся мимо нас пейзажу. Она очень обрадовалась, когда увидела море.

Обе дамы слушали ее с заметным интересом и доброжелательно улыбались. Затем одна из них спросила:

— Вы, наверно, в первый раз едете на запад?

— Вы правы, ответила я.

— Нет места лучше Корнуолла, правда, Мария? — обратилась к своей попутчице одна из дам.

— Вы не знаете место, которое называется Менингарт? — живо поинтересовалась Мари-Кристин.

— Менингарт? — протянула та, что постарше, ее звали Кэролайн. — Что-то я о нем никогда не слышала, а ты, Мария?

— Ты сказала Менингарт? Нет, я никогда не слышала подобного названия.

— Где вы собираетесь остановиться? — спросила Кэролайн.

— Мы еще не решили, — ответила я.

— Они должны остановиться в «Танцующих девушках». Не правда ли, Мария?

— Конечно, только в «Танцующих девушках». Им не найти ничего лучше, чем эта гостиница. Но только если их не смутит, что она расположена на небольшом расстоянии от города.

— Для нас это не имеет никакого значения, — сказала я.

— На станции можно нанять одноконную повозку. Она довезет вас. От Бодмина всего несколько миль до гостиницы. До нее можно добраться и пешком. В ней несколько комнат. Об этой гостинице очень хорошо отзываются. Наши друзья останавливались там. Скажите, что вы от мисс Трегорран, и хозяева позаботятся о вас.

— «Танцующие девушки» — это звучит очень заманчиво, — заметила Мари-Кристин.

— Название произошло от камней, похожих на танцующих девушек. Вы можете увидеть эти камни из окон гостиницы. Камни лежат здесь сотни лет.

— Спасибо вам за помощь, — поблагодарила я.

— Между прочим, мы — Трегорраны, Мария и Кэролайн.

— Меня зовут Ноэль Тремастон, а мою подругу — Мари-Кристин дю Каррон.

— Тремастон! Это старая корнуэльская фамилия. И очень почтенная. Вы, должно быть, родственники тех самых Тремастонов?

— Каких тех самых?

— Кто такие Тремастоны? Кэролайн посмотрела на Марию и обе рассмеялись. — Они живут в Большом доме. Сэр Найджел и леди Тремастон. Их дом находится в полумиле от города. Тремастоны живут здесь не одно столетие.

Во взгляде Мари-Кристин можно было прочитать: я говорила тебе, что мы должны были ехать сюда. С каждой минутой становилось все более интересно.

Я поняла, что Мари-Кристин решила, будто Тремастоны приходятся мне родственниками.

Сестры продолжали рассказывать о Тремастонах. Разговоры продолжались, пока мы не прибыли в Бодмин. Обе мисс Трегорран никак не могли распрощаться с нами. Они проводили нас до повозки.

— Здравствуй. Джемми, — сказала мисс Кэролайн кучеру.

— Как вы съездили, мисс? Как поживают мисс Сара и ее дети?

— Все хорошо. Джемми, благодарю тебя. Отвези этих двух молодых девушек в гостиницу «Танцующие девушки».

— Хорошо, мисс.

Она повернулась к нам, когда мы садились в повозку, и добавила:

— Не забудьте сказать хозяевам, что мисс Трегорран прислала вас. Они все для вас сделают.

— Вы так добры, — поблагодарила я. — Нам так повезло, что мы оказались в поезде вместе с вами.

У хозяина «Танцующих девушек», конечно, нашлась комната для друзей мисс Трегорран. Он сообщил нам, что давал приют многим друзьям мисс Трегорран, и все остались очень довольны.

Гостиница была построена из серого корнуэльского камня. Над дверью висела вывеска, изображающая три каменные фигуры, которые, если немного напрячь воображение, можно было назвать танцующими.

Здание, видимо, было построено в семнадцатом веке. Комнаты оказались достаточно просторными, но с очень низкими потолками и маленькими окошками. Нас окружал дух старины, Мари-Кристин и я находили его интригующим.

Хозяин проводил нас в нашу комнату: две кровати, шкаф, стол, на котором стояли таз и кувшин для умывания, еще один маленький столик и два стула.

— Все так интересно, — сказала Мари-Кристин. — Как я рада, что мы поехали сюда.

Она подошла к окну.

— Здесь как-то мрачно, — сказала она, — похоже, тут могут происходить всякие странные вещи.

Я подошла к ней. Окно выходило на болото. Легкий ветерок колыхал траву, в нескольких местах возвышались огромные валуны. Чуть в стороне мы заметили камни, похожие на те, что были изображены на вывеске, те самые, что называются «Танцующие девушки».

Внизу нас ждали суп, холодный ростбиф с картофелем в мундире. Обед закончился пирогом с патокой.

— Здесь мы с голоду не умрем, — заметила я.

Нас обслуживала полненькая служанка, как она представилась, ее звали Сэлли. Сэлли любила поболтать, но нам это только нравилось. Она смотрела на меня, как зачарованная, и я скоро поняла почему.

— Вы мисс Тремастон, — заметила она. — Вы, наверное, родственники хозяев из Большого дома.

Я заметила:

— До сегодняшнего дня я ничего не слышала о Большом доме. Я не могу сказать, что имею честь принадлежать к этой династии.

— Все в этих местах знают Тремастонов. Я никогда не слышала, чтобы у кого-то, кто не принадлежал к этому семейству, была такая фамилия.

— Я всегда жила в Лондоне, кроме того времени, когда находилась во Франции.

Сэлли посмотрела на Мари-Кристин и кивнула.

Мари-Кристин спросила:

— Вы слышали о месте, которое называется Менингарт?

— Менингарт? — повторила Сэлли с сомнением. — А где он находится?

— Он находится недалеко от Бодмина, — ответила я.

— Он не может быть недалеко от Бодмина, потому что я никогда о нем не слышала.

Когда она ушла, Мари-Кристин вздохнула:

— Довольно странно, что ни обе мисс Трегорран ничего не слышали о Менингарте, ни Сэлли…

У нас возникли некоторые сомнения. Я начала думать, куда же нам теперь обратить взоры. Цель нашего путешествия состояла в том, чтобы найти Энниса, фамилию его мы не знали. И теперь выясняется, что никто не слышал о месте, в котором он жил.

Мари-Кристин сказала:

— Нам придется всех спрашивать. Обязательно найдется кто-то, кто слышал об этом месте.

Утром следующего дня нам повезло больше, когда мы встретились с женой хозяина. Она тепло приветствовала нас, когда мы спустились вниз. Восхитительный запах жареного бекона и кофе наполнял гостиницу.

— Доброе утречко, — сказала она. — Вы друзья мисс Трегорран? Мы рады, что вы остановились в «Танцующих девушках»!

Она была словоохотливой женщиной, и через некоторое время уже рассказывала нам, что выросла в гостинице, которая принадлежала ее отцу.

— Джим, мой муж, потом стал заниматься гостиницей, и это все еще мой дом. Всю жизнь я живу в «Танцующих девушках».

— Вы, наверно, прекрасно знаете эти места? — спросила Мари-Кристин. — Может быть, вы сможете нам сказать, где находится Менингарт?

Мы внимательно смотрели на нее и увидели изумление на ее лице. Затем она сказала:

— О, так вы имеете в виду место, где живет мистер Мастерман? Конечно. Оно называется Гартом. Вы правы, когда-то оно называлось Менингарт, но уже более десяти лет зовется Гартом.

Мари-Кристин улыбнулась.

— Значит, оно теперь называется Гартом, — повторила она с улыбкой.

— Да, конечно. Я вспомнила. Это случилось во времена октябрьского шторма. Здесь в октябре сильные штормы. Было слышно, как ветер завывал на болотах. Это случилось как раз десять лет назад. Год был очень тяжелым. Шторм многое повредил в гостинице. Менингарт пострадал больше всех — он находился на открытом месте. С дома сорвало крышу, вырвало с корнем ворота и отнесло на четверть мили. Пришлось трудиться несколько месяцев, прежде чем все удалось привести в порядок. Ворота пришлось делать новые, старые были все изломаны. Когда их поставили, знак на них гласил «Гарт». Рабочие ошиблись и не написали «Менингарт», как было раньше. Ничего не стали переделывать, и сейчас это просто Гарт.

— У нас были друзья, которые знали людей, которые там жили, — бойко заявила Мари-Кристин.

— А, вы имеете в виду хозяина. Он ни с кем не общается. Живет один со своей собакой. Любит музыку. Играет на скрипке или как там ее…

— Это, должно быть, Эннис, — начала Мари-Кристин.

— Правильно, это Эннис Мастерман.

— Нам нужно навестить его, — сказала я. — Как туда добраться?

— Отсюда не так уж близко. Что-то около двух миль, так мне кажется. Леди, а вы ездите на лошадях?

— Да, — хором сказали мы.

— Люди, которые останавливаются в гостинице, всегда просят напрокат лошадей. У нас имеется парочка. Мы обычно сдаем их на целый день. Мне кажется, что я смогу вам помочь. Парочка молодых спокойных кобылок. Они не очень резвые, но зато знают дорогу через болото. Там встречаются довольно коварные места!

— Вы можете нам показать дорогу на Гарт, не правда ли? — спросила я.

— Конечно, покажу. Вот ведь как бывает! Кто бы мог подумать, что Энниса Мастермана приедут навестить две молодые девушки из Лондона!

Мы закончили завтрак и сразу же пошли в конюшню. Там мы увидели кобылок, о которых говорила хозяйка. Мы сказали, что они нам прекрасно подойдут, и после того, как хозяйка объяснила нам дорогу, сразу же отправились в путь.

Мы проехали небольшой поселок, о котором упоминала хозяйка. Там было несколько домиков, сельская лавчонка и церковь.

— Если мы едем правильно, — заметила я, — Гарт должен быть за тем невысоким холмом.

Мы проехали холм, и перед нами предстало длинное строение из серого камня, одинокое и холодное.

Мы спешились и привязали лошадей к столбу возле ворот. Затем прошли к дому. Клочок земли перед входом с трудом можно было назвать садиком. Там росли несколько неряшливых кустов. На двери висел молоток. Я постучала. В наступившей тишине его звук показался нам очень громким. Мы ждали, затаив дыхание. Никакого ответа.

— Там никого нет, — предположила я.

— Он просто вышел. Он живет здесь. Это совершенно ясно. Он вернется.

— Хорошо, подождем.

Мы прошлись по дорожке и вышли из ворот, рядом лежал валун, и мы уселись на него.

Мы прождали около часа, и когда я уже собиралась предложить Мари-Кристин уйти, он приехал на двуколке, в которую был запряжен пони.

Это был высокий, стройный мужчина. Лицо его не было красивым, скорее его можно было назвать приятным и располагающим. Уже в первое мгновение я поняла, что он добрый человек. Мы пошли ему навстречу, и я сказала:

— Я надеюсь, вы не против того, что мы заехали к вам. Меня зовут Ноэль Тремастон.

Он покачнулся, как от удара молнии. Его глаза пристально смотрели на меня. Затем он покраснел и медленно промолвил:

— Вы — дочка Дейзи. Я рад, что вы приехали.

— Да, — ответила я. — Я — дочь Дейзи. А это мадемуазель дю Каррон. Она живет со мной с тех пор, как потеряла свою семью во время осады Парижа.

Он повернулся к Мари-Кристин и сказал, что рад познакомиться с ней.

— Нам хотелось бы поговорить с вами, — продолжала я. — Мне кажется, вы были другом моей матери.

— Конечно. Боже, о чем я только думаю. Проходите, пожалуйста. Я только поставлю повозку.

— Может быть, вам помочь? — спросила я.

Он с удивлением посмотрел на меня.

— Вы очень любезны, но сначала мне нужно разгрузить повозку.

Он открыл дверь, и я подумала, как странно, что я начинаю свое знакомство с человеком, который может оказаться моим отцом, с того, что тащу мешок с мукой в его кухню.

Мне сразу стало ясно, что у него очень простой домик. В кухне с каменным полом стояли деревянный стол, буфет, несколько стульев и керосиновая плита.

Когда мы внесли все продукты, он провел нас в комнату, которая служила ему гостиной и была очень просто обставлена.

Он предложил нам сесть, и я заметила, что он не сводит с меня глаз.

— Я не знаю с чего начать, — сказала я. — Мне хотелось бы поговорить с вами о моей матери. Вы знали ее?

— Да, я ее знал.

— Она жила здесь?

— Недалеко отсюда. В деревне. Вы проезжали ее. Карренфорт. Отсюда до нее полмили.

— Наверно, в то время она была совсем молодой?

— Ей было четырнадцать лет, когда я впервые встретил ее. Я приехал сюда из университета. Не мог решить, чем же хочу заняться. Мне хотелось пожить простой жизнью. Мне нравилась музыка, но я знал, что мне не хватает таланта, чтобы она стала моей профессией. Мне также хотелось стать скульптором. Я сделал несколько работ, но мне не хватало решимости.

Я почувствовала нетерпение Мари-Кристин. Она выпалила:

— Мы нашли ваши письма в бюро.

— Она их сохранила? — удивился он.

— Эти письма, наверно, были весьма важными для нее. В них говорилось о ребенке. Мне кажется, что я и есть этот ребенок. Но мне хотелось бы быть в этом уверенной, — заметила я.

— Это очень важно, — добавила Мари-Кристин.

Он задумался на несколько секунд, затем сказал:

— Может, будет лучше, если я начну с самого начала. Я имею в виду, что стоит рассказать вам всю историю.

— Спасибо. Мы готовы выслушать вас.

— Я родился в Корнуолле недалеко отсюда. Я сын священника. В семье было шесть детей — два мальчика и четыре девочки. С деньгами всегда было очень трудно, но мой отец считал, что дети должны получить хорошее образование, и с трудом, но я попал в университет. Учился я неплохо, но по мере того, как взрослел, никак не мог решить, чем же хочу заниматься. Отец был разочарован. У меня было несколько увлечений, но из тех, с помощью которых не заработаешь. Мне следует воздать должное своей семье, которая пошла на большие жертвы, чтобы дать мне образование.

Мне нравилась музыка, я даже вполне прилично играл на скрипке, но понимал, что не смогу таким образом заработать на жизнь. Мне также нравилось заниматься скульптурой. Я просто разрывался между долгом и желанием творить.

Мне хотелось побыть одному в тишине. Просто скрыться от всех и вся, спокойно подумать и что-нибудь спланировать. Я остановился в «Танцующих девушках» и намеревался там пробыть день или два.

Мне хотелось посмотреть на каменных девушек, и вот однажды в полдень я отправился туда. Это был странный, гнетущий день. Ни намека на ветерок, собирались облака. Когда я подошел к камням, я увидел молоденькую девушку. Я немного знаком с корнуэльским фольклором. Возможно, на меня повлияли все эти легенды, я был немного суеверен, но, когда я подошел поближе, мне показалось, что ожил один из камней — девушка танцевала. Она была такой прекрасной и грациозной, что казалось, она порхает в воздухе. Я никогда не видел ничего более восхитительного.

Вдруг она меня заметила, повернулась ко мне и засмеялась. Так я впервые увидел Дейзи. Никто не умеет смеяться так, как Дейзи.

— Да, вы правы, заметила я. — Никто не мог так смеяться.

— Она обратилась ко мне: «Вы подумали, что я одна из этих девушек, что я ожила, да? Признавайтесь!» — «На какое-то мгновение я именно так и подумал», — ответил я. «Вы недавно приехали сюда? — спросила она меня. «Да. Я хочу побродить здесь, — ответил я, — мне необходимо принять решение». «Какое решение?» — спросила она. — «Чем я буду заниматься. Какую мне выбрать работу». — «А я знаю, что я буду делать, — сказала она. — Я буду танцевать. Я стану знаменитой. Я никогда не буду жить в бедности, все будут знать меня. Я буду танцевать в театре».

Я очень хорошо помню тот разговор. Я остался в «Танцующих девушках», потому что хотел снова увидеть ее. Она покорила меня. То она была ребенком, а через секунду — взрослой женщиной. Я никогда не встречал никого, в ком, как в Дейзи, сочетались бы чистота, невинность и знание жизни. Ей было четырнадцать, я был старше ее на десять лет. От нее исходило сияние. Никогда я не видел более прекрасного существа, чем Дейзи. Вы можете сравнить ее, тогдашнюю, с бутоном: вот-вот он раскроется и будет сиять прекрасно и победоносно.

Мы стали встречаться каждый день у этих камней. Мы никогда заранее не уславливались о встрече, но каждый из нас знал, что встреча неизбежна. Ей нравилось разговаривать со мной. Мне кажется, это происходило оттого, что мне нравилось ее слушать. Тема разговоров всегда была одна — побег, исход. Она собиралась с помощью танцев и пения пройти дорогу к славе. Меня удивляло, что в ней воплощено все, чего не хватало мне. Я хотел удалиться от жизни. Она страстно желала убежать, чтобы начать жить по-настоящему. Вскоре я понял, от чего она стремилась избавиться. Я узнал, какую жизнь ей приходилось вести здесь. У нее была очень трудная жизнь. Поэтому она стремилась уехать отсюда и никогда не возвращаться. Она жила с дедом и бабкой и ненавидела их. «Они убили мою мать, — сказала она. — Они готовы убить и меня».

Постепенно я узнал ее историю. История была самая обычная. Я могу себе представить пуританина деда, строгого и ничего не прощающего. Молитвы три раза в день, никакой любви, смеха, никакой нежности. Дейзи и ее мать были грешницами. Ее мать потому, что нарушила Божьи законы, а Дейзи потому, что по верованию ее деда, грехи родителей ложились бременем на их детей. Дитя, рожденное в грехе, само становится грешным. Я понял решимость Дейзи, ее возмущение. Она ненавидела своих деда и бабку. Она презирала все, что составляло основу их веры: если ты несчастный, значит, хороший, если смеешься и доволен жизнью, значит, совершаешь грех!

Ее мать соблазнил и бросил любовник. В результате появилась Дейзи. Грешницу никто не пожалел.

Дейзи было пять лет, когда умерла ее мать. Она рассказала мне, как это случилось. «Она уже больше не могла терпеть. Она часто болела, я очень пугалась ее кашля. Однажды ночью, когда шел снег и дул сильный ветер, она пошла на болото. На ней была легкая кофточка и юбка, мама пробыла там почти всю ночь. Когда она вернулась, ей стало очень плохо, а через несколько дней она умерла. Она вытерпела так много, что у нее уже не оставалось сил». Дейзи резко сказала: «Я их ненавижу. Я никогда не буду бедной. Я буду богатой и знаменитой, и всю жизнь проживу, смеясь. Я уеду отсюда и никогда больше их не увижу».

— Она редко говорила со мной о своем детстве, — сказала я. — Я видела, что это ей неприятно, и теперь понимаю почему. Она была такой несчастной.

— Можно решить, что девушка в ее положении будет именно такой. Но не Дейзи. От нее исходили лучи жизнерадостности. Ничто не могло это изменить. Я был околдован ею. Она помогла мне прийти к решению, я понял, что должен делать. В то время продавался Менингарт, стоил он очень дешево, у меня хватило денег на покупку. Я мог жить там и быть рядом с нею. Она часто приходила ко мне. Я мог прийти домой и увидеть, что она разожгла печь и свернулась около нее. Я знал, что я много значил для нее в то время. Она приходила ко мне, когда ей было необходимо выговориться. Я знал все ее мечты и планы, они никогда не менялись. Ей нужно было уехать отсюда и никогда не возвращаться. Я не мог примириться с тем, что она хотела уехать. Я думал, что все будет длиться вечно, и что со временем она переедет в Менингарт. Я думал, что она просто мечтательница, я сам был таким. Но Дейзи жила в мире, где все мечты исполнялись. Она собиралась называться Дейзи Рей. Ее звали Дейзи Рейнор. Это было проклятое имя ее деда. Дейзи Рей — она считала, что это подходящее имя для актрисы.

Она все время вспоминала своего отца. Она была уверена, что он благородного происхождения, такой же богатый, как Тремастоны. «Он был молод и боялся ослушаться приказа своей семьи», — говорила она.

Она нарисовала себе целую картину. Он хотел жениться на ее матери и не знал, что у той будет ребенок. «Его семья отослала его далеко за границу, а когда он вернулся, уже было поздно», — так рассуждала Дейзи.

Мы рассуждали о том, чем бы я хотел заниматься. Я собирался стать великим музыкантом, скульптором. Я создал скульптуру, посвященную ей, и назвал ее «Танцующая девушка». Она действительно прекрасна. Я ее вам покажу. Это самая лучшая вещь, которую я создал. В ней я соединил мистицизм камней и характерные черты Дейзи. Мне предлагали за нее большие деньги, но я не мог расстаться с этой скульптурой. Для меня она была очень важна — особенно когда я понял, что Дейзи уйдет от меня. Скульптура могла бы помочь в становлении моей карьеры. Дейзи обозвала меня дураком, но я ничего не мог с собой поделать. Себя не переделаешь. Я не мог расстаться с «Танцующей девушкой».

— Я понимаю вас, — сказала я.

— Она помогла мне увидеть себя. Чем больше я был с ней, тем яснее понимал, чего мне не хватало. Я хотел продолжать вести тихую жизнь, которую создал себе здесь. Дейзи это знала.

Ей исполнилось пятнадцать, когда она мне сказала, что почти готова начать свою карьеру. «Пришло мое время», — заявила она.

Я предложил ей выйти за меня замуж. «Я не могу этого сделать, — ответила она. — Тогда мне придется остаться здесь до конца моих дней. Если мы будем жить здесь, мы останемся бедными, и мои родственники будут жить недалеко от нас. Я хочу танцевать. Я буду актрисой!» Какое-то время я думал, что поеду вместе с ней. Она не согласилась. Она сказала, что очень ценит мою дружбу, но мы совсем разные люди. Я не мог верить в то, во что верила она.

День, когда она уехала, стал самым ужасным днем в моей жизни… Я попрощался с ней. «Обещай мне, — сказал я, — если все пойдет не так, как нужно, ты вернешься ко мне». Она сказала, что была счастлива со мной, что любит меня, но мы совсем разные. Она не сможет помочь мне, если останется здесь, присматривая за курами и правя повозкой. Я также не смогу помочь ей в становлении ее карьеры. «Мы должны посмотреть правде в глаза. Мы разные люди. Но мы навсегда останемся хорошими друзьями».

Она решила называться Дейзи Тремастон — это фамилия богачей, которые жили неподалеку, ее сценическое имя стало Дейзи Рей. Потом кто-то посоветовал ей поменять его на Дезире. Она начала работать. У нее было все — решимость, огонь, талант. И она добилась успеха!

Он помолчал, приложив руку ко лбу. Я хорошо знала мою мать, и все, что он рассказывал, могла себе представить. Я могла понять тот протест, который вызывали у нее дед и бабка, я знала ее презрение к общепринятым правилам и решимость идти своим путем.

Мари-Кристин слушала его рассказ, как интересную сказку, но я понимала, что она хотела бы как можно скорее добраться до сути дела. Был ли этот человек моим отцом?

Он внезапно сказал:

— Я обычно пью кофе в это время. Могу ли я предложить кофе и вам?

Я сказала, что пойду на кухню и помогу ему сварить кофе. Когда мы остались наедине, он сказал:

— Я часто думал о том, как вы приедете сюда.

— Вы имеете в виду с ней?

Он кивнул.

— Она никогда не говорила мне о вас, — заметила я.

— Конечно, нет. У нее были другие планы.

— Я хочу знать только одну вещь.

— Да, — сказал он, несколько помедлил, потом продолжил: — Я знаю, почему вы приехали. Вы нашли письма, которые она хранила, и сразу появилось множество вопросов, я прав?

— Да.

— Я сохранил ее письма. Она писала мне не часто. Было так чудесно получать от нее письма! Я знал, что у меня нет надежды на ее возвращение. Особенно после того, как родились вы. Я дам вам письма, которые она писала мне. Возьмите их в гостиницу и прочитайте. Вы должны их прочитать одна. А потом вернете их мне. Они мне очень нужны. Я не переживу, если они пропадут. Я их часто перечитываю. Мне кажется, они вам все объяснят.

Мы принесли кофе в комнату и еще немного поговорили о том, как он живет. Он вполне в состоянии заработать себе на жизнь. В Бодмине есть галерея, она покупает некоторые из его скульптур. Он делает их понемногу, обычно это статуэтки «Танцующие девушки». Туристам нравится увозить с собой воспоминания о тех местах, которые они посещали. Он также выращивает овощи. У него есть корова и несколько кур. Он живет той жизнью, которую сам себе выбрал. Потом он принес письма и отдал их мне.

Как только мы вернулись в гостиницу, я поспешила в комнату. Мари-Кристин весьма тактично заявила, что пойдет на часок прогуляется. Я была ей очень благодарна, ведь я знала, что она сгорает от любопытства.

На письмах не было дат, но я поняла, что они лежат в хронологическом порядке.

«Мой дорогой, милый Эннис!

Как чудесно! Наконец-то ты вышел из своего заточения. Наконец ты будешь пользоваться заслуженным вниманием. После того, как один лондонский торговец предметами искусства увидел твою «Танцующую девушку», он очень заинтересовался твоим творчеством. Это только начало. У тебя не дрожит сердце? Я очень волнуюсь. Но ты, пожалуй, скажешь: «Пока нет ничего определенного. Подождем и увидим». Я тебя знаю, Эннис. Ты потерял столько времени, пока ждал чего-то.

Но самое главное — это то, что ты собираешься в Лондон. Я постараюсь устроить тебя в хороший отель. Он должен быть расположен недалеко от моего дома. Тогда мы сможем вместе проводить время, когда ты будешь свободен от переговоров со своим агентом. У меня пока еще не начались репетиции. Его светлость Дональд Доллингтон — мы зовем его Долли — скоро начнет репетиции новой постановки. В настоящее время он весь на нервах, просит Всевышнего, чтобы тот пожалел его, и он не сошел с ума. В подобные игры он всегда играет перед началом новой постановки. Если ты приедешь на будущей недели, репетиции еще не начнутся. Мы можем говорить до бесконечности. Все будет как в старые времена.

Я ожидаю твоего приезда с огромной радостью.

Твоя Танцующая девушка

Дейзи».

Я начала читать следующее письмо.

«Мой дорогой и милый Эннис!

Какая чудесная неделя! Я благословляю этого агента, хотя, как оказалось, он такой бестолковый старик, и когда ты не продал ему свою «Танцующую девушку», ему уже ничего не было нужно. Так приятно, что ты хочешь сохранить ее. Но все же тебе не следует этого делать! За нее можно получить деньги и она может помочь твоей карьере. Ты просто старый дурень! Так прекрасно, когда ты рядом! Я ни с кем больше не могу так говорить, как с тобой! Как будто я вернулась в Менингарт, только я уже прошагала половину пути. Эннис, постарайся понять мое желание достичь вершин!

Так тяжело было расстаться! Но ты должен приехать снова. Я знаю, что ты скажешь, но у нас нет совместного будущего. И я знаю, как тебе не нравится Лондон. Ты не можешь себе представить, какова дорога к премьере — не существует ничего, — только пьеса.

У меня здесь очень много хороших друзей. Они меня понимают. Мне нравится моя жизнь. Я никогда не смогу с ней расстаться. Поэтому у нас все останется по-прежнему. Но я всегда буду вспоминать эту прекрасную, сказочную неделю!

Люблю тебя по-прежнему, Дейзи —

твоя Танцующая девушка».

Следующее письмо было еще более откровенным.

«Эннис, мой дорогой!

Мне нужно кое-что сообщить тебе. Это случилось во время нашей чудесной недели. Сначала я даже не знала, что и подумать. Сейчас я безумно счастлива. Я знаю, что именно этого всегда хотела. Я просто не понимала этого до сих нор. Теперь часть тебя будет всегда со мной.

Ты понимаешь, что я хочу сказать. У меня, наверно, будет ребенок. Я так надеюсь! Я снова напишу, как только буду уверена в этом.

С любовью

Дейзи Т.»

В четвертом письме говорилось:

«Мой любимый Эннис.

Нет. Это невозможно. Мы не сможем быть вместе, я говорила тебе об этом уже много, много раз. Это будет означать, что я должна распрощаться со всем, к чему так стремилась. Я не смогу этого сделать. Пожалуйста, не проси невозможного, я не позволю, чтобы у нас испортились отношения, а это могло бы случиться. Я так счастлива сейчас.

Эннис, давай будем довольны тем, что у нас есть. Поверь, так лучше для нас обоих.

Я буду вечно любить тебя,

Дейзи Т.»

Я начала читать следующее письмо.

«Дорогой Эннис.

Я вне себя от радости. Все точно. У меня будет ребенок. Я так счастлива. Долли в ярости. Он думает о своей новой пьесе. Какой смысл давать мне главную роль? Через некоторое время я стану похожа на танцующего слона. Я сказала, что слоны не пляшут, а идут мерным гордым шагом. Он заорал: «Как, ты думаешь, это скажется на твоей карьере? Мне кажется, что это ребенок Чарли Клэверхема? Или Робера Буше? Как ты могла это сделать, когда я начинаю новую постановку?!» Затем он снова начал жаловаться Богу. С Долли никогда не соскучишься.

Все равно ничто — просто ничто — не может помешать моему блаженству.

Вечная любовь.

Д. Т.»

Затем следующее письмо.

«Мой любимый, дорогой Эннис.

Все в порядке. Конечно, я сообщу тебе.

Я хочу, чтобы у ребенка было все самое лучшее. Мне все равно, кто родится. Я просто хочу это дитя. Чарли Клэверхем — просто уморителен. Он думает, что это его ребенок. Прости меня, Эннис, он всегда был для меня хорошим другом. Он может дать своему ребенку все, в самом прямом смысле. Он очень хороший человек, я имею в виду Чарли. Один из самых порядочных, из тех, кого я знала. Он уважаемый человек и честный — и он очень богат. Таков же и Робер Буше, но он иностранец, и я бы предпочла Чарли. О, я что-то разошлась! Я просто подумала, а вдруг я внезапно умру. Никто не может предугадать. Раньше я никогда об этом не думала, но когда у тебя ребенок, все становится другим.

Я не могу ни о чем другом думать, а только о моем ребенке.

Ни о чем не беспокойся, конечно, тебе не следует ничего присылать. У меня все в порядке. Я зарабатываю много денег, и Чарли старается, чтобы я жила в роскоши.

Со здоровьем у меня все в порядке, мне не так много лет, я сильная женщина. Доктор осмотрел меня, он считает, что через несколько месяцев я буду полностью здорова и смогу снова танцевать.

О, Эннис, я просто уже не могу ждать. Я уверена, что все будет просто прекрасно!

С любовью

Д. Т.»

Следующее письмо, очевидно, было написано после значительного перерыва.

«Дорогой Эннис!

Она появилась. Девочка родилась на Рождество, поэтому я назвала ее Ноэль. Она прелестна. Я люблю ее больше всего на свете! Я никогда не покину ее. Долли ворчит и говорит, что у него связаны руки. Он хочет, чтобы я играла в его следующей постановке, но мне кажется, что он должен подождать, пока я буду играть роль мамочки. Я сказала ему, что роль матери — это моя лучшая роль, и я собираюсь продолжать играть ее. Он назвал меня сентиментальной идиоткой и посоветовал подождать, пока у меня появится опыт общения с вопящим младенцем. Я очень разозлилась и сказала: «Не смейте называть мою крошку вопящим младенцем!» На что он саркастически заметил: «О, конечно, она будет отличаться от других детей. Она запоет «Травиату», когда ей еще не исполнится год». Милый Долли! Он не так уж плох. Мне кажется, ему нравится моя девочка. Нет никого, кому бы она не нравилась! Она уже узнает меня.

Жизнь — это сплошное блаженство.

С любовью Д. Т.»

И наконец, последнее письмо:

«Мой дорогой Эннис!

Все в порядке. Она становится с каждым днем все более прелестной. Это самый мой дорогой рождественский подарок, я уже говорила об этом тысячу раз и буду говорить еще столько же!

Эннис, ты должен меня простить. Я разрешила Чарли, чтобы он поверил, что Ноэль его дитя. Не чувствуй себя обиженным. Все к лучшему. Мы должны думать о ней. У нее должно быть все. Я не хочу, чтобы моя крошка узнала бедность, как это было со мной. Я никогда не отдала бы ее равнодушным людям. Я знаю, что ты любишь ее, но ты не сможешь ее должным образом содержать, а Чарли сможет. По крайней мере, он мне в этом поклялся. Он ее любит, веря, что она его дочь. Поверь мне, Эннис, все к лучшему. Он и так бы присматривал за ней, если бы я его попросила, но лучше, если их будут связывать более тесные узы. Возможно, я ошибаюсь, но «правильно» и «неправильно» всегда смешивались в моих понятиях. Я хочу всего самого лучшего для моего ребенка, вне зависимости от того, что кто-то может считать это неправильным. Если все нормально для нее, то для меня это самое важное.

Я понимаю, ты подумал о том, что следует сделать запись о ее рождении и т. д. Может быть, по этому поводу уже существуют новые законы. Эннис, я этого не сделаю. Я никогда не зарегистрирую, что она рождена вне закона. Через некоторое время могут найтись люди, которые будут презирать ее за это. Я не позволю, чтобы над моим ребенком кто-то издевался. Я кое-что знаю из своего собственного опыта.

Я постараюсь, чтобы у нее всегда было все самое лучшее. Что я могу сказать? Я не могу признаться в том, как было все на самом деле, я не могу сказать правду! Что ты ее отец. Но ты не сможешь ей дать все, чего бы я желала для нее. Чарли все сможет сделать, если появится такая необходимость. У нее будут няньки, слуги, все. Поэтому не будет никаких записей, никаких официальных форм. Это мой ребенок, и я все сделаю по-своему!

Возможно, я ошибаюсь, но на свете нет никого, кого бы я любила больше, чем мое дитя. Мне кажется, что любовь важнее собрания моральных истин. Я не собираюсь сделать из нее гипсовую святыню. Я хотела бы, чтобы она наслаждалась жизнью и в ее жизни было много смеха. Больше всего мне хочется, чтобы она знала, как ее любят. Для меня ребенок — самое главное, я постараюсь, чтобы она была счастлива, мне все равно, что мне придется сделать для этого».

Я словно слышала ее голос, будто она снова была рядом. Она меня любила. Ирония судьбы в том, что из-за огромной любви она нанесла мне тяжелый удар и испортила всю жизнь!

Слезы потекли по щекам. Письма так ясно напомнили мне ее! Я узнала то, за чем приехала сюда.

Вернулась Мари-Кристин. Я все еще держала в руках письма. Она тихонько села рядом и внимательно посмотрела на меня.

— Ноэль, — наконец сказала она, — тебя так расстроили эти письма?

— Письма, — повторила я. — Все стало ясно. Нет никаких сомнений, что Эннис Мастерман — мой отец!

— Значит, Родерик — не твой брат.

— Мари-Кристин, — медленно промолвила я. — Теперь уже все равно. Слишком поздно!

На следующий день я поехала к Эннису Мастерману.

Я сказала Мари-Кристин:

— Я должна повидать его одна. Ты понимаешь — он мой отец. Ты так добра ко мне, ты все поймешь.

— Конечно, — ответила она, — я все понимаю!

Он ждал меня. Мы стояли и смущенно смотрели друг на друга. Затем он сказал:

— Вы можете себе представить, что это все для меня значит!

— Для меня тоже это очень важно!

— С тех пор как вы родились, я надеялся, что смогу увидеть вас.

— Очень странное положение, когда вдруг встречаешься со своим отцом!

Мы разговорились и, как ни удивительно, притупилась та боль, которая пронзила меня, когда я прочитала письма. Я рассказала ему, как мама помогла Лайзе Финнелл, и о жутком настроении, которое не покидало меня после ее ухода. Я рассказала ему о пьесах, в которых она играла, о ее успехах и желании творить.

— Она оказалась права, — заметил он. — Она должна была делать именно то, что делала. Я бы только мешал ей. Она была нацелена на успех и добилась его.

Потом я рассказала о себе. Я рассказала о поездке в Леверсон-Мейнор, о моей любви к Родерику и о том, чем это все закончилось.

Он был просто потрясен.

— Дитя мое, какая трагедия! Ведь этого могло не случиться. Ты могла быть счастлива. Все случилось из-за нее. Ее сердце было бы разбито! Больше всего она хотела, чтобы ты была счастлива.

— Теперь уже слишком поздно. Он женился на Лайзе Финнелл, о которой я вам рассказывала.

— Жизнь полна неожиданностей. Почему я не поехал к ней в Лондон? Почему я даже не попытался достичь чего-либо в жизни? Я мог бы с ней жить в Лондоне. Я бы был там счастлив! Но я не сделал этого. Почему-то я никак не мог отсюда уехать. Я всегда сомневался. Я оказался слабаком, а она — сильной личностью.

Он задумался.

— Ноэль, я отдам вам эти письма. Они вам могут понадобиться. — Помолчав, он спросил с надеждой: — Может быть, вы как-нибудь заедете ко мне?

— Обязательно, — пообещала я.

Было уже поздно, когда я вернулась в гостиницу. Я все еще не могла прийти в себя. Я нашла своего отца и узнала правду. Мне не следовало отказываться от мужчины, которого я полюбила!

Возвращение в Леверсон-Мейнор

Мы вернулись в Лондон. Удача не столько радовала, сколько навевала грусть. Мне было бы гораздо тяжелее, если бы не поддержка Мари-Кристин. Она казалась старше своих лет. Понимая мои чувства, всячески старалась утешить.

Ах, ну почему я не нашла эти письма сразу же после смерти матери? Почему не рассказала ей о моей привязанности к Родерику? Моя жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Мари-Кристин задалась целью переделать комнату моей матери. Но ничто не могло уничтожить память о ней. Я постоянно вспоминала написанные ею слова. Как сильно в тех письмах проявилась ее любовь ко мне!

Все произошло так, как она задумала. Чарли считал меня своей дочерью. Как могла она предусмотреть последствия этого?

В течение нескольких недель ничего не происходило, затем позвонил Чарли, он приехал в Лондон. Я размышляла: стоит ли говорить ему о моем открытии? Было бы справедливо рассказать ему правду. Я хотела знать, что ему известно о смерти Робера, у меня не хватило духу написать ему об этом. Теперь он был здесь.

Он вошел в гостиную и взял мои руки в свои.

— Я только что узнал о том, что случилось, — сказал он. — Мне сказали в Сити. Как ужасно думать, что Робер… умер. Долгое время я пытался связаться к тобой. Я не знал, что ты в Лондоне; я позвонил, чтобы узнать, нет ли новостей. Я собирался в Париж навестить тебя, но пока во Франции беспорядок, путешествовать непросто. Как я рад, что ты дома.

— Со мной племянница Робера Мари-Кристин. Знаешь, она потеряла семью. У нее никого не осталось.

— Бедняжка.

— Чарли, я должна сказать тебе что-то очень важное. Это случилось только что. Я нашла своего отца, своего настоящего отца.

— Моя дорогая, о чем ты говоришь? Что ты можешь знать?

Я рассказала ему об обнаруженных письмах и о поездке в Корнуолл.

— У меня есть доказательства, — объяснила я. — Эннис Мастерман показал мне мамины письма, из которых абсолютно ясно, что он мой отец.

— Но зачем?..

— Она сделала это ради меня. Она хотела, чтобы я ни в чем не нуждалась.

Мой голос дрогнул, и Чарли сказал:

— Дорогая Ноэль, я подозревал это. Но независимо ни от чего я бесконечно благодарен ей за то, что она смогла мне дать… Таких, как она, больше нет.

— У тебя хватит сил прочитать эти письма?

Он согласился, и я принесла ему письма. Пока он читал, на его лице отражались все переживания.

Когда он закончил читать, то сумел взять себя в руки.

— Теперь все ясно. Если бы я знал…

— Как Родерик? — спросила я.

— Изменился. Ушел в себя. Я редко вижу его, как, впрочем, и все мы. Он часто в разъездах по имению. С головой ушел в работу.

— А Лайза?

Он нахмурился.

— Бедная девочка. Ей становится хуже. Ее позвоночник поврежден навсегда. Ей никогда не станет лучше. Большую часть времени она проводит теперь в своей комнате. Иногда ее спускают вниз, и она лежит там на софе. Ее часто мучают боли. Доктора дают ей лекарства, но это не всегда помогает.

— Как это ужасно.

— Сначала думали, что у нее незначительные повреждения, но потом оказалось, что это не так. Оставить мечты о карьере было для нее большой трагедией. Она была так подавлена, доведена до отчаяния. Будущее казалось ей безнадежным. Но он не должен был жениться на ней, Ноэль. Его всегда трогали страдания людей, и он готов был броситься на помощь. Но на этот раз он зашел слишком далеко. Он был так расстроен, когда потерял тебя. Я думаю, он поддался минутному порыву.

— А леди Констанс?

— Она горько разочарована и не может скрыть своих чувств. Старается избегать Лайзы, но бывают случаи, когда это не удается. Она хотела бы другого брака для Родерика. Она всю себя посвятила ему. И мне тоже, хотя я вряд ли этого заслуживаю. Она сожалеет о женитьбе Родерика, потому что, во-первых, считает происхождение девушки неподходящим и, что более важно, она хочет внуков. Знаешь, Ноэль, она искренне хотела, чтобы вы с Родериком поженились. Когда ты впервые появилась у нас, она была далеко не доброжелательна, но потом полюбила тебя. Твой отъезд был для нее ударом.

— Нужно было что-то сделать, когда мы оказались в большой опасности.

— Так и было. Это произвело на нее впечатление. Она говорила о тебе раз или два. Она в восторге от тебя. Для нее было ударом, когда она узнала, что ты моя дочь. Она давно знала о моей привязанности к твоей матери.

Чарли обнял меня за плечи.

— Ноэль… В моих чувствах к тебе ничего не изменилось. Я всегда любил тебя. Мы должны поддерживать отношения. Если тебе что-то понадобится, я всегда к твоим услугам. Помни это. Мое отношение к тебе осталось прежним.

— Я тоже люблю тебя, Чарли.

— Если тебе нужны деньги…

— Нет, спасибо. Робер оставил мне этот дом и деньги.

— Я так рад снова видеть тебя, Ноэль. Здесь, в этом доме…

— Полном воспоминаний, — добавила я.

— Тебе хорошо здесь?

— Я сама не знаю, что для меня хорошо. Надеюсь понять, что мне нужно.

— Как бы я хотел… — начал он.

— Не надо, прошу тебя, Чарли, — оборвала я его на полуслове.

Вошла Мари-Кристин, и я познакомила их. Она знала, кто он, и думаю, размышляла, каковы могут быть последствия этого визита. Она обладала юношеской верой в чудеса, и я была тронута ее нежеланием принимать истинное положение дел. Она верила, что должно случиться чудо, и до некоторой степени увлекла и меня.

Прошло три дня. Я читала в своей комнате, когда Джейн доложила, что мистер Клэверхем ждет в гостиной.

Я поспешила вниз, удивляясь, что могло заставить Чарли вернуться так скоро. В гостиной был Родерик.

— Ноэль! — воскликнул он.

Я бросилась к нему. Он обнял и крепко прижал меня к себе.

— Я не мог не прийти, — объяснил он. — Отец все рассказал мне. Я так скучал по тебе!

Я не могла вынести его взгляд, полный грусти, и отвернулась.

— Что же нам делать? Ты женат…

— Это не настоящий брак. Она была так отчаянно несчастна. Карьера загублена, жизнь сломана. Я боялся за нее, и в порыве… Я совершил ужасную ошибку. Я должен был помочь ей, но…

— Я понимаю, Родерик. Мы расстались. Мы оба считали, что должны так поступить. А все это время те письма лежали в бюро. Непереносимо думать, что все могло быть иначе.

— Должен быть какой-то выход.

— Нам не следует встречаться.

— Но я хочу быть с тобой. Его больше нет, этого непреодолимого барьера. У меня появилось ощущение свободы. Я не могу сдержать своих чувств, должна же быть надежда.

— Лайза, — напомнила я.

— Мы должны найти какое-то решение.

— Давай посидим в парке, как раньше, — предложила я. — Я хочу уйти отсюда, Родерик. В любой момент нам могут помешать. Может войти Мари-Кристин, которая живет здесь со мной. Она захочет познакомиться с тобой. А я хочу побыть с тобой наедине.

На улице я почувствовала себя в безопасности. В гостиной желание быть ближе друг другу было слишком велико, чтобы ему сопротивляться. Я должна все время помнить, что он муж Лайзы.

Мы отправились в Грин-парк, где часто бывали вместе. Я не переставала вспоминать те случаи, когда к нам присоединялась Лайза. Мы сидели на той же скамье, что и раньше, в более счастливые времена.

Я рассказывала ему о Франции.

Он взял мою руку и сжал ее.

— Страшно даже думать, что ты была в такой опасности.

— Я думала о тебе все время, — призналась я.

— Когда я потерял тебя, то подумал, что, может быть, смогу сделать счастливее Лайзу. И мне будет о ком заботиться.

— Мы оба старались начать новую жизнь. Отец Мари-Кристин предлагал мне выйти за него замуж.

— И если бы он не погиб, ты бы так и поступила?

— Не знаю. Я не могла ни на что решиться. Он был хорошим художником. Если бы я смогла забыть тебя…

— Но ты не забыла меня?

— Нет, Родерик, не могла… И никогда не смогу.

— Мы должны что-то сделать.

— Что?

— Я попрошу Лайзу отпустить меня.

— Ты женился на ней из жалости. Можешь ли ты оставить ее теперь?

— Она должна понять.

— Родерик, не думаю, что тебе следует просить ее об этом.

— Она будет всем обеспечена до конца дней.

— Ей недостаточно этого. Она хочет быть рядом с тобой.

— Но я так редко бываю дома. Я, по возможности, все время отсутствую. Теперь я собираюсь в Шотландию.

— Сколько ты там пробудешь?

Он пожал плечами.

— Я просто должен чаще уезжать из Леверсон-Мейнора. Это я и собирался сделать. Ты не можешь себе представить, как обстоят дела дома.

— Думаю, что могу.

— Мама невзлюбила Лайзу и не делает из этого тайны. Мне кажется, они ненавидят друг друга. Она убеждена, что Лайза приспособленка и якобы она плела интриги, чтобы женить меня на себе. Она, конечно, знает, как ей помогала твоя мама и что Лайза была ее дублершей. Она думает, что Лайза приносит несчастье, вокруг нее витает зло. Вся наша семья в отчаянии. Теперь появился просвет, я чувствую, что нам удастся все изменить.

— Она не даст тебе уйти, Родерик.

— Я поговорю с ней и с родителями. Я сумею убедить ее, что выход есть. Если только она даст мне уйти. Мы можем развестись. Она должна понять, что это лучший выход для всех. Она не может быть счастлива. По сути, она несчастна. Она должна убедиться, что это единственный выход.

Я не была в этом уверена.

Мы сидели и строили планы. Мы отбрасывали прочь сомнения. Мы нуждались в утешении, и беседа успокаивала нас. Мы смотрели в будущее, которое еще недавно казалось потерянным для нас навсегда.

Было невозможно скрыть от Мари-Кристин возвращение Родерика. Она знала, что нас посетил мистер Клэверхем — молодой мистер Клэверхем, — и ждала моего возвращения.

Она налетела на меня.

— Ты на себя не похожа, — воскликнула она. — Что-то случилось. Что? Родерик? Он вернулся?

— Да, — подтвердила я. — Он был здесь.

— Где же он?

— Ушел.

— Ушел? Но почему? Что он сказал? Он знает, что он тебе не брат. Разве это не чудесно? Если бы я не нашла писем…

— Ты умница, Мари-Кристин.

— Так что же теперь будет?

— Он женат.

— Ну и что вы собираетесь делать?

— Я не знаю.

— Нет, знаешь. Я же вижу. Расскажи мне. Ведь я имею к этому отношение, разве не так? Я нашла письма.

— Да, конечно. Ты мой хороший друг. Дело в том, что сейчас мы не можем пожениться. Он женат на Лайзе.

— Она стоит на вашем пути. Что он собирается делать?

— Он хочет просить ее дать ему свободу.

— Ты имеешь в виду развод? О, Ноэль, как волнующе!

— Мне кажется, все будет довольно печально.

— Как жаль, что он не подождал, пока мы найдем письма. Он тебе сказал, что любит и будет любить всегда? Я полагаю, она согласится, и тогда все будет замечательно.

— Не уверена, Мари-Кристин. Не думаю, чтобы все было так просто.

Все последующие дни я думала только об этом.

Родерик вернулся. В первый момент было не ясно, что он скажет, я сгорала от нетерпения.

— Она была потрясена, когда я все объяснил, — начал он. — Она лежала на кровати, как обычно. Я сказал, что мне очень жаль. Я объяснил ей все — рассказал о нас, о том, как все обернулось. Она знала, конечно, что когда я предлагал ей выйти за меня замуж, то был уверен, что наш с тобой брак невозможен. Я рассказал ей о вашей находке, о твоем отце, о доказательствах, которые у вас есть.

Она заметила: «Теперь ты мог бы жениться на Ноэль, если бы не был женат на мне».

Я пообещал, что если она отпустит меня, ей никогда не придется тревожиться о своем будущем. За ней будет прекрасный уход. Она будет окружена комфортом и не будет ни в чем нуждаться. Тут она грустно улыбнулась и заметила: «Кроме тебя». Я предположил, что мы все могли бы остаться друзьями. Можно решить все очень просто. Я позабочусь о формальностях. Ей не о чем беспокоиться. Она выслушала, а потом закрыла глаза, как будто ей было больно. Немного погодя она сказала: «Ты ошеломил меня. Я должна подумать. Мне нужно время. Пожалуйста, дай мне время. Сейчас ты собираешься в Шотландию. Поезжай, а когда вернешься, я дам тебе ответ. К тому времени я буду знать, смогу ли сделать то, что ты предлагаешь».

— А твои родители — они знают обо всем?

— Я сказал им. Отец считает это разрешением всех проблем. Единственное, что требуется, это согласие Лайзы.

— А твоя мама?

— Она очень рада. Ты же помнишь, когда мы собирались пожениться, мы получили ее благословение, несмотря на ее первоначальное отношение к тебе. Я был изумлен, да и папа тоже. Она так уважает тебя. Она горела желанием видеть тебя в кругу нашей семьи.

— Ты полон надежды.

— Да. Все остальное было бы непереносимо…

— Единственное, что нам остается, — это ждать.

Он поцеловал мою руку.

— Все будет хорошо, Ноэль. Я знаю. Должно быть хорошо.

К моему изумлению, вскоре я получила письмо от Лайзы.

«Моя дорогая Ноэль.

Я очень хочу видеть тебя. Хочу поговорить с тобой. Родерик все рассказал мне. Было ударом узнать, что ты не дочь Чарли и у тебя есть доказательства этого.

Я плохо себя чувствую. Постоянно что-то беспокоит. Я не могу долго находиться в одном положении. Родерик сделал все, чтобы мне было хорошо, но это не так просто. Здесь просто чудесно. Я заинтересовалась руинами храма, а Фиона и ее муж — мои хорошие друзья. Они часто навещают меня. Если я уеду, мне придется расстаться со всем этим.

Мне многое нужно сказать тебе. Я хочу, чтобы ты поняла. Не могла бы ты приехать, не только на выходные, а пожить подольше? Я хочу поговорить с тобой.

Я в затруднении, Ноэль. Пожалуйста, приезжай».

Я была сильно взволнована, когда прочитала письмо. Интересно, что она собиралась сказать мне. Она должна принять решение. Я могла понять, что она привязалась к Леверсон-Мейнору. Кроме того, она подружилась с Фионой. Фиона сочувствует ей, кроме того, их объединяет то, что Лайза разделила страсть Фионы к археологии. А теперь Лайзе пришлось бы уехать в какое-нибудь уединенное место… расстаться с Родериком, которого, я уверена, она всегда любила. От нее требовалось многое.

Но поехать в Леверсон-Мейнор! Это и волновало, и тревожило меня.

Я ответила ей:

«Дорогая Лайза.

Спасибо за письмо. Печально слышать о твоих страданиях. Я знаю, о чем Родерик просит тебя, и понимаю, как трудно тебе принять решение.

Я бы хотела поговорить с тобой, но меня останавливает отсутствие приглашения в Леверсон-Мейнор от леди Констанс. Кроме того, со мной живет молодая девушка Мари-Кристин дю Каррон. Она племянница Робера. Вся ее семья погибла во время осады Парижа, и я не могу оставить ее.

С любовью и сочувствием.

Ноэль».

В ответ пришло другое письмо. На этот раз от леди Констанс.

«Моя дорогая Ноэль.

Мы часто вспоминали о тебе после твоего отъезда. Печально, что так сложились обстоятельства.

Лайза сказала, что хотела бы поговорить с тобой, потому что это очень важно для нее. Я думаю, это поможет ей. Она сказала, что тебе необходимо мое приглашение.

Дорогая, я буду счастлива тебя видеть. Ни мой муж, ни я не видим никаких причин, препятствующих твоему приезду.

Может быть, тебе удастся убедить Лайзу принять решение, от которого зависит наше благополучие.

Пожалуйста, приезжай, привози с собой Мари-Кристин.

Любящая тебя

Констанс Клэверхем».

Экипаж ожидал нас на станции.

Никогда не думала, что опять увижу Мейнор. Мы свернули на подъездную аллею и проехали во внутренний двор. Глаза Мари-Кристин округлились от изумления.

— Какое очаровательное место! — воскликнула она. — Какой замок!

Мне было приятно, что ей понравилось. Оптимизм Родерика так на меня подействовал, что я почти убедила себя, что когда-нибудь это будет мой дом.

Пересекая холл, увешанный пистолетами и мушкетами, я вспомнила те мрачные предчувствия, которые испытала, когда Чарли впервые привез меня сюда.

В гостиной нас ждала леди Констанс. С ней был Чарли.

— Моя дорогая Ноэль, — воскликнул он, целуя меня в щеку.

Вперед вышла леди Констанс. Она тоже поцеловала меня.

— Моя дорогая, — проговорила она, — я так рада тебя видеть. А это Мари-Кристин?

Мари-Кристин выглядела слегка испуганной, что случалось с ней редко, но уж такова была леди Констанс.

— Ты будешь жить в своей прежней комнате, — обратилась ко мне леди Констанс, — а Мари-Кристин — в соседней. Я думаю, вы хотели бы быть рядом.

Все выглядело очень буднично. Никто бы и не подумал, какая драма скрывается за моим визитом. Это было характерно для леди Констанс. Я чувствовала, что у меня поднимается настроение. Она оказала мне самый теплый прием, на какой была способна. Я вспомнила, как меня встретили, когда я приехала впервые.

Мари-Кристин была в состоянии сильного волнения. Она обожала приключения, а все происходящее вполне подходило под это определение. Все было так же волнующе, как и наше путешествие в Корнуолл.

Я умылась, переоделась и вместе с Мари-Кристин спустилась вниз. Леди Констанс ожидала нас. Присутствие Мари-Кристин помешало интимной беседе. Случай представился только после обеда, когда Чарли и Мари-Кристин пошли осматривать дом, а я осталась наедине с леди Констанс.

Она сказала:

— Я очень рада, что ты здесь. Я грустила, когда ты уехала. Очень жаль, что Родерик женился. Я была категорически против этого.

— А что Лайза? — спросила я. — Ее болезнь неизлечима? Нет никакой надежды?

— Нет. У нее поврежден позвоночник. Родерик показывал ее лучшим врачам. Приговор всегда один и тот же — она останется инвалидом, и со временем положение будет ухудшаться.

— Как это трагично для нее, — сказала я. — Она была так честолюбива и делала успехи.

— Об этом я ничего не знаю, но теперь она жена Родерика. Я надеялась… Мы бы хорошо поладили, Ноэль.

— Я в этом уверена.

— Мы должны повлиять на нее, Ноэль, — сказала она.

— Вряд ли для нее существуют те же доводы, что и для нас. От нее требуют слишком много.

— Она должна согласиться. Мы приложим все усилия, чтобы убедить ее.

— Когда я смогу ее увидеть?

— Завтра. У нее сегодня тяжелый день. Это иногда случается. Ее сильно мучают боли. Доктор выписал ей таблетки. Они достаточно эффективны. И всегда под рукой, хотя их нельзя принимать слишком много. Не больше шести в день. Она должна быть осторожна и принимать их только тогда, когда это действительно необходимо. При очень сильных болях она принимает две. Вчера она приняла четыре.

— Это звучит ужасно.

— Ее можно только пожалеть.

Вернулись Чарли с Мари-Кристин. Ее глаза были круглыми от изумления.

— Это удивительный дом! — воскликнула она. — Он очень древний, не так ли, мистер Клэверхем?

— В Англии есть более древние, — ответил Чарли.

— Но вряд ли такие чудесные.

Губы леди Констанс дрогнули от удивления.

Ей всегда было приятно, когда люди хвалили этот дом. Я была рада, что Мари-Кристин произвела хорошее впечатление.

Когда пришло время ложиться спать, я зашла в комнату к Мари-Кристин.

— Как хорошо, что наши комнаты рядом, — заметила она. — Я думаю, в таком старинном месте водятся привидения.

— Ну, если одно из них навестит тебя, постучи в стенку.

Она хихикнула от удовольствия. Я радовалась, что вижу ее счастливой и довольной.

Я ушла в свою комнату, и вскоре в дверь тихонько постучали. Это была Герти, горничная, которая ухаживала за мной в прошлый приезд.

— Я зашла спросить, не нужно ли вам чего, мисс, — сказала она.

— Герти! Рада тебя видеть. Как ты поживаешь?

— Неплохо, мисс. А как вы? Я очень сожалела о том, что вы уехали, мисс.

— Да, это было очень грустно. Ты часто видишь миссис Клэверхем?

— Да, мисс. Я ухаживаю за ней. Она… э… не очень прижилась здесь, никто ничего не слышал о ней как об актрисе, только как о калеке. Временами она бывает очень раздражительна.

— А леди Констанс? Она… хорошо к тебе относится?

— Она не особо замечает меня. Я никогда не забуду тот бюст. Я уверена, что меня выгнали бы, если бы вы не взяли вину на себя. Я часто вспоминаю о том, что вы для меня сделали.

— Пустяки. Герти.

— Для меня нет. Вы надолго, мисс?

— Не думаю. Это короткий визит. Я приехала, чтобы повидаться с миссис Клэверхем.

— Она очень больна. Никогда не известно, как она будет себя чувствовать. Она ведь так покалечена. Может быть, вам удастся ее подбодрить.

— Надеюсь, — вздохнула я.

— Если вам будет что-нибудь нужно, позвоните. Спокойной ночи. Приятных сновидений.

Я в этом сомневалась. Мои мысли были в беспорядке.

На следующий день я увидела Лайзу. Она полулежала в постели, откинувшись на подушки. Она сильно изменилась, я была поражена тем, как она выглядела.

— О, Ноэль, — сказала она. — Я так рада, что ты приехала. Столько всего произошло со времени нашей последней встречи. Ты почти не изменилась. В отличие от меня.

— Бедная Лайза! Я ужаснулась, когда узнала о несчастном случае.

— Все мои надежды, все мечты о славе ушли, и все из-за сломанной крышки люка. Я упала с семи футов на бетонный пол. Я могла сломать себе шею. Все могло бы кончиться сразу, но погибла только моя карьера. — Ее голос дрогнул.

Я села рядом с ее кроватью и взяла ее руку в свои.

— Ты хотела меня видеть?

— Да, хотела. По сути, наши жизни переплелись с момента нашего знакомства. Это судьба. Родерик признался, что всегда любил тебя. Ужасно, что все должно так кончиться… Все было неправдой. Зачем Дезире так поступила?

— Это ясно из ее писем. Она хотела, чтобы я ни в чем не нуждалась. Чарли был богат, мой настоящий отец — беден. Она считала, что он не сможет обеспечить меня всем необходимым.

— Это понятно. Она была великолепна. Она никогда не позволила бы жизни управлять собой. Она сама распоряжалась ею, как хотела. Но на этот раз она ошиблась.

— Это произошло из-за ее внезапной смерти. Если бы она знала, что мы с Родериком встречаемся, она бы все объяснила. Но она умерла так неожиданно…

— Она самый чудесный человек из всех, кого я знаю.

— Ты не единственная, кто так думает.

— А когда она умерла так неожиданно… — Ее лицо исказилось, а голос задрожал.

Мы несколько минут помолчали.

— А теперь меня просят отказаться от моего мужа и моего дома. Ах, Ноэль, я здесь была счастливее, чем где бы то ни было. Родерик так добр ко мне. Я чувствовала себя спокойно и в безопасности впервые в жизни.

— Он хотел помочь мне.

— Как никто другой. Я не могла поверить. Это подарок судьбы. Произошла резкая смена — от отчаяния к счастью. Я думала, что сойду с ума. Я знала, что он все еще тебя любит. Но я думала: они не могут пожениться. Ноэль выйдет замуж за кого-нибудь другого. Они забудут друг друга. Я заставлю его полюбить меня. Брат и сестра не могут пожениться. Это против закона. Против природы. Я не хотела причинить тебе вред, Ноэль. Я никогда не забуду, что ты и твоя мама сделали для меня. Но это не имело значения. Ведь ты не могла выйти за него замуж. Тогда не могла.

— Пожалуйста, не упрекай себя ни в чем.

Она откинулась на подушки и закрыла глаза.

— Ты изводишь себя, Лайза, не нужно.

— Я иногда ощущаю такую усталость. Я измучена болями и не знаю, что делать. Ты еще не уезжаешь?

— Нет. Я побуду здесь немного.

— Приходи навестить меня, когда я буду чувствовать себя лучше. Мы поговорим подольше. Вчера у меня был тяжелый день. Мне нужно время, чтобы оправиться. Я устала.

— Отдыхай, — сказала я. — Я зайду к тебе. А когда тебе станет лучше, мы поговорим.

Мари-Кристин хотелось осмотреть достопримечательности, и после полудня я взяла ее с собой. Все еще продолжались земляные работы, и было несколько посетителей.

Нас тепло приветствовала Фиона. Она представила нас своему мужу Джеку Влэкстоку, который работал вместе с ней. Он был очень приятный и, как я сразу же поняла, относился к работе так же добросовестно, как и Фиона.

С воодушевлением они показывали Мари-Кристин находки, объясняя, как они собираются реставрировать их. Фиона сказала, что мы непременно должны посмотреть храм.

Пока мы спускались, ожили мои воспоминания. Чтобы облегчить спуск, в земле было вырыто несколько ступенек, которые вели к каменному полу, на котором когда-то я сидела с леди Констанс.

Местами пол был выложен мозаикой замечательных цветов. Фиона пояснила, что сейчас мозаика в процессе очистки и результат должен быть потрясающим. Мы стояли перед большой фигурой, которая достаточно хорошо сохранилась, чтобы в ней можно было узнать Нептуна. Трезубец был почти не поврежден, а бородатое лицо оказалось лишь слегка попорчено. Фиона сказала, что можно будет все восстановить в прежнем виде.

Мари-Кристин не терпелось посмотреть купальни. Фиона предложила Джеку сопровождать ее, пока мы с ней поболтаем, вспоминая прошлое.

— Я сварю кофе к вашему возвращению, — пообещала Фиона.

Я спросила Фиону:

— Как ты жила после моего отъезда?

— Вышла замуж.

— Ты счастлива?

— Очень. Мы оба так увлечены раскопками…

— Как здоровье твоей бабушки, она по-прежнему в частной лечебнице?

— Да. Ей там достаточно хорошо. Она живет в мире грез. Она там очень популярна: говорит о судьбе, предсказывает будущее. Я думаю, это делает их жизнь интереснее.

Я подумала о леди Констанс и о себе, о том, как были сметены все барьеры и как мы пришли к взаимному пониманию.

— Да, происшествие помогло обнаружить храм, — сказала я с улыбкой. — И привело сюда Джека. Фиона, ты бываешь в Леверсон-Мейноре?

— Да, я навещаю несчастную Лайзу. Какая ужасная трагедия!

— Несчастный случай разрушил ее карьеру, но благодаря ему она вышла замуж за Родерика.

Фиона покачала головой. Она посмотрела на меня пристально и сказала:

— Это печальная история.

— Похоже.

— Ты уехала так внезапно. Я считала, что ты и Родерик…

— А больше ты ничего не знаешь?

— Доходят слухи. Никогда не знаешь, чему верить. Я слышала, что вы с Родериком собирались пожениться, и вдруг выяснилось, что вы брат и сестра.

— Да, я уехала именно поэтому.

— Так это правда?

— Нет. Мы думали так. Но теперь у меня есть доказательства, что я не дочь Чарли.

— И поэтому ты вернулась?

— Лайза попросила меня приехать.

— Понятно. Я знаю, что Родерик несчастлив. И Лайза тоже! Ей казалось сказкой, что Родерик предложил ей стать его женой и привез ее в роскошь Леверсон-Мейнора.

— Я не задержусь надолго. Я приехала только потому, что меня попросила Лайза.

— Леди Констанс привязана к тебе. Это удивительно. Она немногих любит. Что же будет теперь, Ноэль?

— Не знаю, — сказала я.

— Бедняжка Лайза. Она страдает от жестоких болей. Я часто думаю, как она лежит там. Она призналась мне, что мечтала о славе. Она часто вспоминает твою маму. Это ее навязчивая идея. Она часто повторяет, что хотела стать второй Дезире. Но теперь ей, по крайней мере, не нужно беспокоиться о будущем. Покой много значит для нее.

— Бедная, бедная Лайза.

— Вы с Родериком тоже, — вздохнула Фиона.

— Я должна уехать, — твердо сказала я.

— И что ты будешь делать?

— Пока планов никаких.

— Тебе нужно заняться каким-нибудь делом, — предложила Фиона.

— Как ты, — улыбнулась я.

— Это лучше всего, Ноэль. Иногда нам в жизни нужна опора.

Все внимание Мари-Кристин было поглощено римскими реликвиями; она отдалась новому увлечению с типичным для нее энтузиазмом. В то же время ее заботило мое будущее. Она спрашивала:

— Лайза разведется с Родериком? Надеюсь, что да. Тогда мы будем жить здесь. Я полюбила этот дом. Он такой необыкновенный. Немного жутковатый, когда вспоминаешь о привидениях. Но мне нравится. Это делает его интересным. И потом здесь и Фиона, и Джек. Я хочу жить здесь.

— Ты слишком торопишься, Мари-Кристин, — останавливала я ее. — Мы не знаем, что произойдет.

— Но ты же видела ее. Ты же объяснила ей, что мы нашли письма и теперь ты можешь выйти замуж за Родерика.

— Все не так просто. Мы должны…

— Знаю, — перебила она шаловливо. — Набраться терпения и ждать.

— Да. Пожалуйста, помни об этом.

— Все будет хорошо. Это же такое прелестное место. Мне нравится Родерик. И Фиона. И Джек.

— Я рада за тебя, — заметила я. — Но это не решает всех проблем.

— Опять ты о том же. «Надо подождать». Джек обещал показать мне старинную ложку, которую он откопал. С одной стороны это ложка, а с другой шип. Римляне использовали его для добычи устриц из раковин, это говорит о том, что им нравились устрицы с берегов древней Британии.

— Ты узнала много нового.

— Это так увлекательно. Я иду туда. Мне разрешили. Ты пойдешь?

— Я присоединюсь к тебе позже.

Только вышла Мари-Кристин, как вошла горничная и доложила, что леди Констанс хочет меня видеть. Я сразу направилась в ее комнату.

— Входи, Ноэль, — пригласила она. — Я хотела поболтать с тобой наедине. Я видела, что девочка ушла. Она прелестное создание, очень любознательна. Хорошо, что ты присматриваешь за ней.

— Слава Богу, она этого не слышит. Она считает, что это она присматривает за мной.

— Ноэль, так не может дальше продолжаться. Ты знаешь, я хочу видеть тебя здесь постоянно.

— Леди Констанс…

— Знаю, знаю. Ты не можешь оставаться здесь при нынешнем положении дел. Это слишком. Я понимаю. Но ты не должна уезжать.

— Я не знаю, как я могу остаться…

— Ты же любишь его? Ты любишь Родерика?

— Да.

— Я знала… Раньше я не ставила любовь на первое место. Теперь я понимаю, как была глупа. Твоя мама хотела всего лучшего для тебя, как и я для своего сына.

— Я знаю, вы хотели блестящей партии для него. Не упрекайте себя. Это естественно.

— Сейчас я хочу для него счастливого брака. Ты любишь его, а он — тебя, только ты можешь дать ему счастье.

— Да, но…

— Она должна уехать, Ноэль. Должна! Она не может остаться, разрушив столько судеб.

Это вновь говорила неукротимая леди Констанс. Вся мягкость исчезла.

Она продолжала:

— Рядом с ней зло. Она все подтасовывает. Как она попала на сцену? Чарли рассказал мне. Упала под экипаж твоей матери. Как она вошла в нашу семью? Сыграв на жалости Родерика.

— Но она действительно попала под экипаж. Я сама это видела.

— Она это организовала. Так же, как организовала ловушку для Родерика. Я настаиваю, чтобы она уехала. Она просила увидеть тебя, хотела поговорить. Думаю, что это безнадежно. Ноэль, она должна отказаться от Родерика. За ней будет присмотр. На ее имя будет положена значительная сумма денег. Ей нечего будет бояться, если она оставит этот дом.

— Она может отказаться.

— Мы не должны ей этого позволить. Поговори с ней, Ноэль. Ты однажды говорила со мной. Посмотри, какие это принесло результаты.

— Родерик говорил с ней, она обещала подумать. Это не тот вопрос, по которому можно принять необдуманное решение.

— Поговори с ней еще раз. Ты сможешь заставить ее все понять. Она должна согласиться.

— На самом деле она сама хочет поговорить со мной.

— Я очень верю в тебя, Ноэль. О, как я буду рада, когда все это решится. Я не могу описать, с каким нетерпением смотрю в будущее. Я хочу, чтобы ты осталась здесь. Я хочу видеть моего сына счастливым. Я хочу внуков и хочу, чтобы ты была их матерью. Этого я хочу больше всего. Я хочу провести старость в мире и счастье. Ноэль, дорогая, я всегда буду благодарна тебе за то, что ты помогла мне разобраться в самой себе.

— Вы наделяете меня добродетелями, которыми я не обладаю.

— Моя дорогая, я обожаю тебя…

Я была тронута. Даже теперь было удивительно слышать от нее такие речи.

Когда она меня поцеловала, на ее глаза навернулись слезы.

Прошло три дня. Мари-Кристин часто навещала мастерскую. Я поинтересовалась, не навязчива ли она.

— Вовсе нет, — заверила меня Фиона. — Мы поручаем ей небольшую работу, и ей это нравится.

Леди Констанс и я часто гуляли по саду. Ей доставляло удовольствие показывать мне, что сделано и что она собирается сделать в будущем, словно это уже был мой дом. Но мы постоянно помнили о Лайзе. Леди Констанс была убеждена, что Лайза должна, как она выразилась, быть благоразумной.

Меня терзали сомнения. Я виделась с Лайзой каждый день. Она все время нервничала. Непонятно, зачем она настаивала на моем приезде, если не хотела сказать ничего важного. Хотя были моменты, когда она, казалось, решалась говорить откровенно, затем внезапно менялась. Я старалась подтолкнуть ее к откровенному разговору, но безрезультатно. Тем не менее это укрепило меня во мнении, что она желала меня видеть по причине, которая прояснится в ближайшем будущем.

Однажды, когда леди Констанс отдыхала, а Мари-Кристин ушла в мастерскую, я проводила вечер с Лайзой. Дом был погружен в тишину. Внезапно она сказала:

— Я люблю этот дом. Я всегда восхищалась такими домами. С детства я мечтала жить в таком доме. Большой дом! Я любила стоять, уставившись на Большой дом в нашей деревне. Я помню, что виднелись только стены и белая башня с часами. Их звон слышался по всей деревне. Я любила повторять: «Когда вырасту, буду жить в таком доме». И вот я живу в еще более величественном доме. Кто бы мог подумать? А теперь все хотят, чтобы я уехала. Родерик хочет этого, а леди Констанс всегда хотела. Она ненавидит меня с того момента, как впервые увидела. Ее сын… женился на безработной актрисе!

— Ты мучаешь себя, Лайза.

— Я говорю правду. Почему я должна уехать, чтобы ты заняла мое место? У тебя было все. Чудесный дом. Дезире — твоя мать. Жизнь несправедлива. Почему у одних есть все? Почему другие должны стоять в стороне и хватать, что придется? Подбирать крошки, упавшие со стола богатых!

— Я не знаю, Лайза, — вздохнула я.

— Дорогая. Я полагаю, мне придется жить в том месте, куда они отправят меня… Где много таких же, как я… На различных стадиях угасания.

— Не говори так, Лайза. Я знаю, что ты страдала и теперь страдаешь. Но ведь временами тебе лучше.

— Что ты знаешь об этом? Что такое быть лишней? Получить в жизни шанс, и вдруг все рушится. Я могла бы стать второй Дезире. Я знаю. И вдруг случилось несчастье.

— Я понимаю, Лайза. Это несправедливо.

Я увидела слезы на ее щеках. Я страстно желала утешить ее.

— А твоя мама, — продолжала она. — Слава и удача были на ее стороне, а потом… ее жизнь оборвалась.

Она откинулась назад и закрыла глаза.

— Ноэль, — прошептала она. — Таблетки.

Рядом с кроватью стоял маленький буфет. Там были стакан и кувшин с водой.

— Таблетки в буфете, — сказала она слабым голосом. — Две. Они растворяются в воде.

Я быстро налила воды и достала флакон с таблетками. Бросила две в воду.

Она наблюдала за мной.

— Это не займет много времени, — сказала она.

Через несколько секунд таблетки растворились. Я подала ей стакан, и она быстро выпила.

Она болезненно улыбнулась.

— Они действуют поразительно быстро, — заметила она. — Очень помогают. Мне скоро станет лучше.

— Помолчи! — остановила я ее. — Отдохни.

— Приходи. Я должна разговаривать с тобой.

— Боль утихла?

— Уже лучше. Эти таблетки очень сильные.

Она слегка успокоилась. Но все еще цеплялась за мою руку.

— Извини, Ноэль.

— Я понимаю.

Я оставалась подле нее, пока она не уснула, а затем потихоньку выскользнула из комнаты.

В конце недели вернулись Родерик и Чарли. Мне никогда не забыть той пятницы. Это было начало кошмарного уик-энда.

Они не появлялись до вечера, и я пошла посидеть с Лайзой. Едва взглянув на нее, я заметила в ней перемену. На щеках горели яркие пятна, а в глазах был нездоровый блеск. Я поинтересовалась, не жар ли у нее.

— Я рада, что ты пришла, Ноэль, — ответила она. — Я хочу сказать тебе то, что пыталась долгое время. Даже сейчас я колеблюсь. Не знаю, правильно ли я поступаю. Иногда мне кажется, что я должна это сделать, иногда, что я делаю глупость.

— Я не раз чувствовала это, — призналась я.

— Это касается твоей мамы. Я хочу объяснить кое-что. Вспомни тот день, когда мы познакомились.

— Я все хорошо помню.

— Я замыслила это. Ваш экипаж сбил меня не случайно. Я знала, как это выдать за несчастный случай. Я знала, как упасть. Я была танцовщицей. Я продумала все очень тщательно, потому что хотела привлечь внимание твоей матери. Ты не удивлена?

— Должна признаться, что я об этом догадывалась. Но не была уверена. Это мог быть несчастный случай, а могло быть и подстроено.

— Ты не знаешь, что это такое, когда другие обходят тебя не потому, что они талантливее, а потому, что у них нужные друзья. Я должна была не упустить свой шанс. Я знала, что твоя мать благородна. Я знала, что она проникнется сочувствием. Знала, что она помогает несчастным. Она была чудесной женщиной. Вот на что я надеялась.

— Это сработало, — подытожила я. — Ты получила свой шанс.

— Я знала, что смогу, если только у меня появится возможность.

Я пристально посмотрела на нее и спросила:

— Молочай?

— Я… я немного разбираюсь в травах. Это несложно, если живешь за городом и интересуешься этим. Молочай не приносит большого вреда. Он выделяет молочко, которое раздражает кожу, это сильнодействующее слабительное. Люди быстро оправляются от этого.

Должно быть, на моем лице был написан ужас, она отвернулась и быстро проговорила:

— Однажды я сидела в саду на плетеном стуле и думала о том, что у меня никогда не появится возможности продвинуться. И вдруг я увидела молочай. Я вспомнила о его свойствах и подумала: «Я хочу получить шанс сейчас, пока я молода и могу использовать его. Сейчас или никогда».

— Она заболела, а ты могла занять ее место и воспользоваться своим шансом! Она дала тебе шанс, а ты так поступила с ней!

— Если бы я знала, что произойдет! Мне представился случай. Я думала, что не принесу вреда. Отсутствие на вечер или два не имело никакого значения для нее. Я не хотела ей зла. Я не стала бы ничего делать, если бы знала. Все было так просто. Я знала, как обращаться с этим соком. Когда мы возвращались после представления. Марта или я подавали ей напитки. В тот вечер это сделала я. Это было горячее молоко. После спектакля она всегда была очень возбуждена. Говорила не переставая. Она не замечала, что пила. Она была не здесь — она была на сцене. Они с Мартой никак не могли остановиться. Ноэль, я хотела, чтобы она заболела всего на один вечер. Чтобы я могла заменить ее.

— Это ее убило, — сказала я.

— Я не убивала ее. Я не хотела причинить ей вред. Я любила ее. Правда! Никто не был ко мне так добр, как она. Я просто хотела использовать шанс…

— Она умерла! — твердила я.

— Откуда я могла знать, что она встанет с кровати и почувствует головокружение?

— Это произошло потому, что ты дала ей эту дрянь.

— Она умерла от того, что упала, а не от того, что я что-то дала ей.

— Она упала, потому что ты дала ей это. — Я была непреклонна.

— Я думала, ты утешишь меня. Я ужасно страдаю. Я вижу ее во сне. Я никогда не желала ей зла. Я просто хотела заменить ее, чтобы показать, на что я способна! — Лайза умоляюще смотрела на меня.

— Как бы я хотела никогда не знать тебя!

— Ты обвиняешь меня в ее смерти? — ужаснулась она.

— Конечно, обвиняю! Если бы мама не привела тебя в наш дом, если бы она не позволила тебе стать ее дублершей, она была бы жива сегодня. — Я задыхалась от негодования.

— Жалею, что рассказала тебе. Но я больше не могла держать это в себе. Это тяжкий груз! Я надеялась, что ты поймешь меня и поможешь мне.

— Я понимаю тебя и твое жалкое честолюбие.

— Она тоже была честолюбива. И солгала Чарли.

Мне захотелось уйти от нее. Я встала.

Она остановила меня.

— Подожди. Я прошла через многое. Тебе не известно, как я виню себя. Никто не был так добр ко мне, как она. Никто для меня столько не сделал. Она упала, потому что была слаба. Откуда мне было знать, что она упадет? Если бы я знала, что произойдет, то никогда бы этого не сделала. Я не убивала ее. Но это на моей совести. Мне снится это. Это ужасно. Я думала, ты поможешь. Надеялась, что поймешь…

Я не могла говорить. Я думала о Дезире, мое желание быть с ней рядом было таким сильным, что я ненавидела эту женщину, чьи действия, пусть косвенно, отняли у меня мать.

Я должна была постараться понять, как Лайзе хотелось добиться успеха. Она рассчитывала вызвать лишь легкое недомогание у моей матери, чтобы воспользоваться случаем. Моя мать могла бы сделать то же самое, рассуждала она. Она поняла бы, сочла бы это шуткой. Я видела муки Лайзы и понимала, что она говорит правду. Она страдает от этой трагической развязки.

Ее лицо ожесточилось. Она старалась сдержать эмоции, потом сказала:

— Я много терпела, но больше не могу. Я заплатила за то, что сделала. У меня появился шанс, но я оказалась неспособна использовать его. Страшно вмешиваться в судьбу, стараться изменить жизнь, чтобы преуспеть. Казалось, что ко мне пришла удача, а теперь посмотри на меня. Твоя мама сделала то же самое, и поэтому ты потеряла Родерика. Жизнь смеется над нами. Тебе это должно быть понятно, Ноэль. Я слишком много страдала и больше не хочу. Я не покину этот дом. Я останусь. И никогда, пока я жива, не уступлю тебе. Родерик женат на мне. Он сам сделал выбор. Его никто не заставлял. Я его не оставлю. Я не уеду жить в лечебницу, как несчастная миссис Карлинг, только потому, что стою у кого-то на пути. Это мой дом, я остаюсь здесь.

Я не могла больше выдержать и ушла к себе в комнату.

Я была потрясена откровениями Лайзы и почти не спала в ту ночь.

Утром доктор Дафти нанес свой очередной визит Лайзе. Леди Констанс попросила меня подняться с ним, он хотел, чтобы еще кто-нибудь присутствовал. Лайза лежала в постели на подушках. Она отвела глаза, когда я вошла.

— Обычный осмотр, мисс Клэверхем, — успокоил ее доктор. — Как вы себя чувствуете?

— Не очень хорошо.

— Старая боль на старом месте?

Она кивнула. Некоторое время он исследовал ее спину. Он помычал.

— У меня хорошие новости, — сказал он, когда Лайза снова легла на подушки. — Я надеюсь… очень надеюсь. Сделано открытие в области лечения позвоночника. Это операция, а за ней следует специальное лечение. Я думаю, это будет совершенствоваться еще несколько месяцев. А потом, моя дорогая миссис Клэверхем, мы можем надеяться на изменение вашего положения.

— Что это значит? — нетерпеливо спросила Лайза.

— Не могу обещать, что вы будете танцевать, но надеюсь, сможете без труда ходить, стихнут ненавистные боли.

— Не могу поверить! Я думала, что это навсегда.

— Ничто не вечно, дорогая леди. У вас есть шанс.

Лайза посмотрела на меня, ее глаза сияли.

— Это чудесные новости, правда, Ноэль?

— Да, действительно.

В этот момент она напомнила мне девочку, которая лежала в кровати после несчастного случая с экипажем.

Доктор взял Лайзу за руку.

— Обещаю узнать все подробности и сразу же сообщить. Кстати, у вас достаточно болеутоляющего?

Он открыл дверцу буфета и достал флакон.

— На несколько дней хватит. Помните, принимать не больше двух таблеток. Я пришлю еще на следующей неделе. И все будет в порядке. Эффективны, не правда ли? Будем надеяться, что вскоре они вам не понадобятся.

Он попрощался, я провела его к леди Констанс и оставила их одних. Когда он ушел, я направилась к леди Констанс.

— Доктор считает, что ее можно вылечить, хотя бы частично.

— Да, он сказал нам.

— Интересно, что это означает.

— Лайза полна решимости не уступать. Вчера она мне об этом сказала, — призналась я.

— Мы должны убедить ее.

— Никто не сможет этого добиться.

— Нельзя допустить, чтобы один человек разрушал жизнь многих.

— Она держится за Родерика. Держится за этот дом. Она не представляет иной жизни.

— Так много поставлено на карту.

— И для нее, и для нас.

— Моя дорогая Ноэль, подумай, что это значит.

— Я ни о чем другом и не думаю.

— Она должна понять, упорствовала леди Констанс.

— Она много страдала, — сказала я.

С этого момента моя ненависть к ней за то, что она сделала с моей мамой, начала испаряться. Ее поглотила жалость к этой нелюбимой, сбитой с толку женщине.

Позже, в тот же день, когда Родерик и Чарли вернулись, Родерик прошел к Лайзе. Было ясно, что он погружен в меланхолию. Я догадалась, почему. Лайза дала ему ответ. Я беседовала с леди Констанс и Чарли, когда Родерик присоединился к нам.

— Она настаивает на том, что поправится. Доктор сказал, что у него есть на это надежда.

— Это правда, — подтвердила леди Констанс. — Он сказал нам, что это может произойти очень скоро. Может быть, не полное выздоровление, но значительное улучшение состояния.

— Хорошие новости для Лайзы, — согласился Родерик. — Надеюсь, что это правда. Она, естественно, в приподнятом настроении от такой перспективы. Но в то же время она отказалась дать мне свободу. Я ее достаточно хорошо знаю: она говорит то, что думает. Не знаю, повлияло ли это на ее решение.

Я вмешалась:

— Она сказала мне о своем решении до посещения доктора.

— Надо убедить ее изменить решение, — настаивала леди Констанс.

— Не думаю, что это возможно, — возразил Родерик.

— Мне пора возвращаться в Лондон, — подытожила я.

— О, нет! — воскликнул Родерик.

— Я не могу оставаться здесь. Лучше бы я вообще не приезжала.

— Что за несчастье, — проворчал Чарли. — Неужели нет выхода?

— Мы должны посмотреть на все ее глазами, — сказала я, удивляясь себе: я вспоминала волны ненависти, которые окатывали меня, когда она призналась в своем поступке. Я хорошо понимала ее мучения по поводу карьеры. Разве передо мной не было примера моей матери? Она думала, что сможет построить на руинах свое счастье. А потом… это. Я верила, что она никогда не уступит того, что завоевала.

— Я должна ехать, — сказала я. — Так будет лучше для всех.

— Куда ты поедешь, Ноэль? — поинтересовался Чарли.

— В Лондон. Ненадолго. Подумаю, чем заняться. У меня есть Мари-Кристин. Мы постараемся что-то делать вместе.

— Я не могу оставить надежду, — возразил Родерик.

— Я тоже, — добавила леди Констанс.

Мари-Кристин зашла в мою комнату с вопросом:

— Почему все такие мрачные?

— Мы возвращаемся в Лондон, — сообщила я.

— Когда?

— В понедельник. Завтра мы не сможем уехать: по воскресеньям не ходят поезда.

— Обратно в Лондон! В такой спешке! Я не могу. Джек хочет показать мне, как очищать керамику.

— Мари-Кристин, мы должны ехать.

— Почему?

— Это неважно. Мы уезжаем, — твердо сказала я.

— А когда мы вернемся? — спросила Мари-Кристин с надеждой.

— Я думаю, никогда.

— Что это значит? — ужаснулась она.

— Лайза остается здесь.

— Остается замужем за Родериком?

— Ты еще слишком молода, чтобы понять, Лайза — жена Родерика, а брак обязывает. — Мне не хотелось ничего объяснять.

— Не всегда, — упорствовала Мари-Кристин. — Некоторые люди расстаются.

— В данном случае Лайза остается, а с ней и Родерик. Это означает, что мы должны уехать. Для нас здесь нет места.

— Этого не может быть. Ты собиралась замуж за Родерика, и мы хотели жить здесь. Ведь мы так этого хотели!

— Люди не всегда получают то, что хотят, Мари-Кристин, — устало сказала я.

— Я не могу уехать. Мне нравится здесь. Я люблю Джека и Фиону… Здесь так чудесно. Я не хочу уезжать, Ноэль.

— Мне очень жаль, Мари-Кристин. Может так случиться, что Лайза выздоровеет. Они с Родериком супруги.

Лицо Мари-Кристин исказило страдание.

— Этого не должно произойти, — сказала она страстно. — Не может. Должен же быть выход.

— Не всегда получается так, как хотелось бы. Ты поймешь это, когда станешь взрослее, — повторяла я.

— Я не верю. Мы должны что-то сделать.

Бедняжка Мари-Кристин. Ей предстояло многое узнать.

Это было после полудня, сразу же после ленча, который прошел весьма мрачно. Я намеревалась уехать на следующий день, мы с Мари-Кристин собирались к Фионе и Джеку, чтобы попрощаться. Я была в своей комнате, когда вошла леди Констанс. Она выглядела совершенно растерянной, почти безумной.

— Произошло нечто ужасное, — произнесла она. — Лайза мертва.

Вердикт

Следующие дни прошли как во сне. У доктора Дафти не было сомнения, что ее убила слишком большая доза таблеток, которые он ей прописал. Он часто повторял Лайзе, что это очень сильное средство и не следует принимать больше двух таблеток сразу. Вскрытие показало, что доктор Дафти прав. Она приняла по крайней мере шесть таблеток сразу — смертельная доза.

В доме стояла тишина. Слуги молча бродили по комнатам, словно в тайном заговоре. Интересно, что они знают? Они помнили, что я была помолвлена с Родериком, потом внезапно уехала, помолвка расстроилась. Знают ли они, что Родерик просил Лайзу о разводе, чтобы жениться на мне? Знают ли, что Лайза отказалась? Неизбежен вопрос: может быть, Лайза убита? В случае внезапной смерти всегда ищут мотивы возможного убийства.

Без сомнения, мотив был. Родерик хотел избавиться от своей жены. Это один из обычных мотивов преступления. В момент смерти Лайзы Родерик находился в доме. И я тоже. Я, как и он, была вовлечена в это. Теперь я не могла уехать. Я находилась в доме в момент смерти Лайзы и должна была присутствовать во время следствия.

Трудно вспомнить, как я пережила этот период ожидания. Я страшилась неизбежного следствия и в то же время его страстно желала, чтобы узнать правду. Я помнила, что последовало за смертью мамы. Не будет покоя, пока все не кончится. А каким же окажется приговор?

Мари-Кристин стала замкнутой. Я не могла прочесть ее мысли. Леди Констанс заперлась в своей комнате и никого не принимала. Чарли выглядел растерянным. Думаю, Родерик чувствовал себя так же, как и я. Нам хотелось остаться наедине. Но мы были сдержанны. Я чувствовала, что за нами пристально наблюдают.

Однажды я решила поехать верхом, в надежде, что Родерик последует за мной. Я была уверена, что ему так же хочется выбраться из дома, как и мне. Я находилась примерно в миле от дома, когда он догнал меня.

— Ноэль, мы должны поговорить. Меня мучает вопрос: как это могло случиться?

— Должно быть, она сделала это сама, — предположила я.

— Но она думала, что сможет выздороветь, — возразил он.

— Знаю, но она была несчастна.

— Ты не думаешь, что это сделал я?

— Нет, Родерик! Нет! — ужаснулась я.

— Я просил ее отпустить меня, а она отказалась…

— Да, мы хотели избавиться от нее. Но не таким путем!

— Для меня очень важно, чтобы ты ни минуты не сомневалась, что я… — Родерик пристально смотрел мне в глаза.

— Никогда бы этому не поверила. Ведь я тоже могла оказаться в ее комнате. Ты ведь не подумал, что я?..

— Никогда, — оборвал он меня на полуслове.

— Мы слишком хорошо знаем друг друга, мы никогда не смогли бы стать счастливыми, если бы между нами стояло это.

— Я тоже так думаю. Но сомнение…

— Сомнений нет.

— Это я и хотел знать.

— Что бы ни случилось, это между нами стоять не может.

Я сидела в суде между Родериком и Чарли с одной стороны, и леди Констанс и Мари-Кристин — с другой. Первыми давали показания эксперты. Им было задано множество вопросов. Анализ показал, что миссис Клэверхем умерла от чрезмерной дозы таблеток, которые прописал ей врач.

Доктор Дафти давал детальные показания. Его спросили, страдала ли миссис Клэверхем от депрессии. Он ответил, что временами видел ее сильно подавленной. Это бывало, когда она очень страдала от болей, что естественно в таком состоянии.

— Как она себя чувствовала, когда вы видели ее в последний раз?

— Она была в хорошем настроении. Я рассказал ей о новом открытии, и у нее появилась надежда на частичное выздоровление.

В суде наступило молчание.

— Миссис Клэверхем была, естественно, рада услышать это?

— Она была в восторге.

— И у вас сложилось впечатление, что она с нетерпением ждет этого лечения?

— Да, действительно.

К концу показаний доктора Дафти сложилось впечатление, что Лайза вряд ли умерла по своей воле.

Потом давать показания пригласили слуг. Герти была одной из них, потому что это она нашла Лайзу мертвой. Она обычно заглядывала в это время к миссис Клэверхем узнать, не нужно ли ей чего-нибудь.

— Ваша хозяйка говорила с вами о себе?

— О, да, сэр. Она часто говорила о том, что должна была стать великой актрисой, и стала бы, если бы не несчастный случай.

— Вы думаете, она была несчастна?

— О, да, сэр.

— Почему вы так говорите?

— Она часто сожалела о том, что не стала великой актрисой.

— Спасибо. Можете идти.

Вызвали Родерика.

— Ваша жена когда-нибудь грозила покончить с собой?

— Никогда.

— Не замечали ли вы перемен в ней в течение последней недели?

Родерик объяснил, что его не было дома в последние недели, он вернулся за день до смерти жены.

— Какой вы нашли ее по возвращении?

— Она была в приподнятом настроении, потому что узнала о возможном выздоровлении.

— Есть ли у вас какие-либо предположения по поводу того, каким образом в стакане воды, которую выпила ваша жена, оказалось растворено шесть таблеток?

— Нет.

— Может быть, кто-то положил их туда?

— Несомненно, кто-то их туда положил.

— Если их положила ваша жена, не означает ли это, что она хотела покончить жизнь самоубийством?

— Она могла принять одну дозу, а потом забыть и принять еще одну.

— Вы хотите сказать, что она положила в воду две таблетки, приняла их, а через некоторое время еще две, а потом еще две?

— Когда она принимала лекарства, то становилась сонной. Может быть, она забыла, что уже приняла таблетки.

На этом показания Родерика закончились. Были вызваны дворецкий и экономка. Они мало что добавили. Затем, к моему удивлению, вызвали Мейбл. Я однажды видела ее в доме и мимоходом говорила с ней. Это была нервная девушка лет пятнадцати. Она всегда казалась мне испуганной. Что она может сказать?

— Не бойся, — успокоили ее. — Все, что тебе нужно делать, это отвечать на вопросы.

— Да, сэр.

— Ты знаешь, что миссис Клэверхем умерла?

— Да, сэр.

— Ты сказала подруге в доме, что знаешь, почему она умерла. Ты нам не расскажешь?

— Он убил ее.

Наступило гробовое молчание.

— Не скажешь ли ты, кто убил ее?

— Мистер Родерик.

— Как ты это узнала?

— Я знаю, — был ответ.

— Ты видела, как он убил ее?

Она выглядела озадаченной.

— Ты должна отвечать на вопросы.

Она покачала головой.

— Твой жест означает, что ты не видела этого?

— Да, сэр.

— Тогда откуда же ты знаешь?

— Он хотел избавиться от нее.

— Откуда ты это знаешь?

— Я слышала… Разве нет?

— Что ты слышала?

— Она кричала: «Я не уеду. Это мой дом, и я останусь здесь. Ты не избавишься от меня».

— Когда ты это слышала?

— Когда он вернулся.

— За день до ее смерти?

— Да.

— Ты кому-нибудь об этом рассказывала?

Она кивнула.

— Кому ты рассказала?

— Герти… и еще некоторым.

— Достаточно.

Я чувствовала себя больной от страха. Казалось чудом, что никто не упомянул о том, что Родерик был помолвлен со мной, и вот теперь я вернулась в Леверсон-Мейнор. Мне не следовало приезжать, говорила я себе. Но что толку повторять это теперь? Они все разузнают и докажут, что Родерик убил ее.

Опять вызвали Герти.

— Последняя свидетельница рассказала, что она обсуждала смерть миссис Клэверхем с вами. Это так?

— Она что-то говорила о мистере Клэверхеме. Я не обращаю внимания на то, что говорит Мейбл.

— Даже тогда, когда она обвинила одного из членов семьи в убийстве?

— Нет, сэр.

— Это не показалось вам серьезным обвинением?

— Если бы это сказал кто-то другой, а не Мейбл… Мейбл не может сказать ничего разумного.

— Вы не поясните свои слова?

— Ну, она ценой в полпенса.

— Что вы хотите этим сказать?

— У нее не все дома, — объяснила Герти терпеливо. — Она много воображает.

— Вы хотите сказать, что ей нельзя доверять?

— Вы ведь не собираетесь ей верить, верно? Она же говорит безумные вещи. Никто не обращает внимания на то, что она говорит.

— Итак, когда она вам рассказала, что ваш хозяин убил хозяйку, как вы отреагировали?

— По-моему, я сказала: «Неужели»?

— И это все?

— Вы опять о Мейбл, верно? Не обращайте внимания на то, что она говорит. Она нам рассказывала, что она леди, что ее отец лорд, ну и прочее. На следующий день он стал королем, которого свергли с трона. Все это бессмыслица.

— Понятно. Итак, вы не верите, что она слышала то, что говорила миссис Клэверхем.

— Нет, сэр. Думаю, что она не слышала. Я еще не спятила. Просто были разговоры о том, что миссис Клэверхем приняла эту дозу. Она и начала выдумывать.

— Вы можете идти.

Я вся дрожала. Суд был в напряжении. Я взглянула на Родерика. Он был очень бледен. Леди Констанс в сильнейшем волнении сжимала и разжимала руки.

Мейбл вызвали вновь.

— Мейбл, когда ты слышала, что миссис Клэверхем сказала, что она не уедет?

Мейбл нахмурила брови.

— Постарайся вспомнить. Это было в тот день, когда она умерла или за день до того? А может быть, на неделе?

Мейбл была определенно сбита с толку.

— За день, за два, за три, за пять дней до ее смерти?

Мейбл заколебалась и, запинаясь, сказала.

— За пять дней до того, как она умерла…

— За пять дней?

— Да, — подтвердила Мейбл. — Это так.

— Она разговаривала с мистером Клэверхемом, не так ли?

— Да, он хотел избавиться от нее…

— Но за пять дней до ее смерти мистер Клэверхем был в Шотландии. Так что она не могла говорить с ним, не так ли?

— Она говорила. Я слышала.

— Скажи нам: кто твой отец?

По ее лицу пробежала улыбка.

— Он принц, — ответила Мейбл.

— Тогда ты принцесса?

— Да, сэр.

— Тебя зовут Мейбл?

— Это имя мне дали, когда меня увезли.

— Кто тебя увез?

— Грабители. Они похитили меня.

— И ты принцесса? Из Букингемского дворца?

— Да. Это правда.

Раздались слабые смешки. Я стала дышать свободнее. Мейбл подтвердила, что она не в себе. Бедняжка Мейбл. Но если бы не Герти, ее показания могли бы принять всерьез. Теперь уже никто не сомневался, что показания Мейбл бесполезны.

Следующей оказалась леди Констанс. Ее спросили, замечала ли она в своей невестке склонность к самоубийству?

— Когда ее мучила боль, она могла попытаться убить себя, — ответила леди Констанс. — Не думаю, чтобы в этом было что-то странное. Она очень страдала от жестоких болей.

— Она когда-нибудь говорила с вами о самоубийстве?

— О, нет. Она ни за что не стала бы говорить со мной об этом.

— Но она могла попытаться сделать это?

— Могла. Она месяцами испытывала боль. Это могло прийти в голову любому на ее месте.

— Но и в более безнадежных ситуациях большинство людей согласились бы потерпеть еще немного.

— Думаю, что это так.

— Вы считаете, что она из тех людей, что кончают жизнь самоубийством?

— Нет, пока не…

— Пожалуйста, продолжайте.

— Это могло случиться по ошибке.

— Какой ошибке?

— Был случай три месяца назад, когда я была рядом с ней. Ее мучила сильная боль, и она приняла две таблетки. Она выпила воду, в которой были растворены таблетки и поставила стакан на буфет. Затем легла. Я решила, что останусь с ней, пока она не уснет. Боль, по-видимому, была особенно острой, и таблетки должны были подействовать через несколько минут. Она повернулась к буфету, налила воды и бросила две таблетки в стакан прежде, чем я сообразила, что она собирается их принять. Я крикнула: «Ты только что выпила две!» Если бы меня не было, она приняла бы лекарство и убила себя еще тогда. Я думаю, на этот раз могло произойти то же самое.

Было ясно, что показания леди Констанс произвели на суд глубокое впечатление.

— Вы рассказывали об этом случае кому-нибудь?

— Нет. Я боялась, что это встревожит мужа и сына.

— Почему же таблетки оставляли там, где миссис Клэверхем могла легко их достать?

— Может быть, я была не права. Но я понимала, что ей необходимо принимать таблетки сразу же, как только начиналась боль. Я знала, что если их хранить в недоступном месте, моя невестка станет волноваться, и это усилит боль.

— Спасибо, леди Констанс.

Был снова вызван доктор Дафти.

— Как долго растворяются таблетки?

— Дело нескольких секунд.

— Через сколько времени они действуют?

— По-разному.

— Зависит от боли?

— Да, и от других причин. Физиологическое состояние пациента в данный момент. Психическое состояние…

— Таблетки могли вызвать сонливость, забывчивость?

— Конечно, могли.

— Итак, миссис Клэверхем могла принять две таблетки, а потом еще две, скажем, через пять минут?

— Такое возможно.

— Спасибо, доктор Дафти.

Мы в тревоге ждали. Мари-Кристин взяла мою руку и крепко ее держала. Я знала, что у всех было на уме. Каков будет вердикт? Убийство? Кого обвинят? Родерика? Меня?

Примут ли во внимание показания Мейбл? Ей не было доверия, но какое впечатление успели произвести ее слова? Показания леди Констанс произвели впечатление. Она говорила четко, в отличие от Мейбл. Во время ее речи чувствовалось, как меняется настроение суда. Я думала об опасности, грозящей Родерику, всем нам. Я не могла не вспомнить тот день, когда Лайза Финнелл упала под экипаж моей матери, когда она вошла в нашу жизнь. Теперь она умерла, но все еще угрожала мне.

Камень свалился с моей души. Показания леди Констанс возымели большой вес. Показания Мейбл не приняли во внимание.

Вердикт коронера был таким: смерть от несчастного случая.

Признание

С того дня в суде прошло уже шесть лет, но воспоминания уносят меня в прошлое, и я опять чувствую, как дрожу от страха. Все последние годы были прожиты счастливо, хотя нельзя сказать, что они были совершенно безоблачными.

В Леверсон-Мейноре витала тень сомнения. Временами по ночам мне казалось, что я опять в прошлом. Я кричала во сне. Родерик утешал меня. Ему не нужно было спрашивать, что за кошмар преследует меня. Он просто шептал:

— Все прошло, моя дорогая. Все закончено. Мы должны все забыть.

Как это случилось, спрашивала я себя. Как она умерла? Кто положил в стакан таблетки? Сама ли Лайза? Я не могла поверить в это, как ни старалась.

Я цеплялась за Родерика. Он здесь… В безопасности… Рядом со мной. Меня утешали, но я не могла выбросить из головы эти мысли.

Я убеждала себя: «Это сделала Лайза, неумышленно, конечно». Должно быть, все произошло именно так как предполагала в своих показаниях леди Констанс. Мы вышли из суда с облегчением. Но сомнения остались, и они преследовали нас все шесть лет.

Через год после вердикта мы с Родериком поженились. То, что случилось, наложило отпечаток на всех нас. Мари-Кристин очень счастлива. Но и она о чем-то размышляет, и в ее глазах живут тайны. Ее уже нельзя назвать ребенком.

У нас с Родериком сын и дочь. Роджеру четыре года, Кэтрин около трех. Они чудесные дети. Когда я наблюдаю, как они играют в саду или катаются на пони, я счастлива. Затем я иду в дом и прохожу мимо комнаты, где жила Лайза. Здесь нет ее видимых следов… Но тем не менее она остается там.

Мой отец навещает нас. Он очень гордится своими внуками и часто повторяет, что самым счастливым днем для него был тот, когда я разыскала его. Он очень хорошо ладит с Чарли, я думаю, они часто говорят о маме.

Я была глубоко тронута, когда он отдал мне статуэтку «Танцующей девушки». Он хотел, чтобы она хранилась у меня. Я знала, что это самая дорогая вещь для него и не хотела брать, но он настоял. Он объяснил мне:

— Когда я смотрел на нее, я чувствовал, что она рядом. Это было большим утешением для меня. Теперь у меня есть дочь и внуки. И так получается, что она должна остаться у тебя.

Она стоит в моей комнате. Я вижу в ней мою маму. Сходство схвачено, есть что-то, что, безусловно, было присуще только ей. Когда я смотрю на статуэтку, я воображаю, что она рядом, удовлетворенно улыбается, потому что я преодолела все трудности на пути к счастью.

Леди Констанс и я — лучшие друзья. Великую радость ей доставляют внуки. По натуре она холодна, но ее привязанность ко мне велика, и не может быть сомнений в ее любви к внукам.

Когда Леверсон-Мейнор стал нашим домом, Мари-Кристин была очень довольна. Ее интерес к археологии перерос в страсть. Сейчас она дружит с молодым археологом, с которым познакомилась через Фиону и Джека. Верю, что неизбежна помолвка. Но память о Лайзе не дает покоя даже Мари-Кристин. Неужели это навсегда? Все в доме задаются этим вопросом. Я знаю это от Герти. Недавно я откровенно беседовала с ней. Она сказала:

— Я забеспокоилась, когда глупая Мейбл стала говорить в суде. Ее слова испугали меня, но я твердо решила: необходимо доказать, что ее показаниям нельзя верить.

— Ты объяснила, что у нее неустойчивая психика, и, когда ее вызвали, она подтвердила это, — напомнила я.

— Она, наверное, слышала разговоры слуг, — предположила Герти.

— Разговоры о чем? — удивилась я.

— Все знали, что вы были обручены с мистером Родериком, и все расстроились, потому что вы думали, что он ваш брат. Потом он женился, а вы обнаружили, что он вам не брат и вы могли пожениться.

— Откуда ты все это знаешь? — Я была изумлена.

— Прислуга всегда все знает. Что-то услышат в одном месте, что-то в другом. Одно дополняет другое. Слуги любят вас. Они ждали, что вы и мистер Родерик поженитесь.

— Ты хочешь сказать, что они все знали, но промолчали?

— Они отвечали на вопросы. Они не собирались говорить больше, чем их спрашивали.

— Кроме Мейбл.

— Ну, она многого не знала. Так, собирала частицы своим сумасшедшим способом, а потом все перепутала.

— Герти, — сказала я, — твои показания все изменили.

— Я этого и добивалась. Я не хотела неприятностей. Я никогда не забуду о том бюсте. Меня бы выгнали, если бы не вы.

— А что они на самом деле думают о смерти миссис Клэверхем?

— О, они уверены, что она приняла лекарство сама. Думают, по ошибке.

Я поняла. Они бы хотели так думать. Что они думали на самом деле? И часто ли они об этом вспоминают?

Был чудесный весенний день. Я сидела в саду с леди Констанс, как бывало часто. Дети играли на лужайке, и я видела, что она наблюдает за ними.

— Красивые дети, — сказала она. — Я вижу в них и тебя, и Родерика.

— Правда? А я тщетно пытаюсь найти сходство.

— Оно есть. Спасибо тебе, дорогая. Я была так рада, что ты вернулась. Я часто вспоминаю то время, которое мы провели вместе в глубокой темной дыре. Сейчас все восхищаются мозаикой, проходя по тому полу, где мы с тобой сидели, думая, что нам пришел конец. Это стало поворотом в моей жизни.

— Это было началом нашей дружбы, я так благодарна судьбе.

— Для меня это было откровением.

Улыбаясь, к нам подошла Кэтрин и показала сорванную маргаритку.

— Это мне? — спросила леди Констанс.

Кэтрин покачала головой и протянула цветок мне.

— Я нашел только одну, бабушка. — К нам подбежал Роджер. — Это тебе.

Я была тронута выражением удовольствия на ее лице. Я подумала о том, как мы счастливы. И взглянула через плечо на окно комнаты, где жила Лайза. Я могла вообразить, что вижу ее там. Это случалось часто. Неужели так будет всегда?

Дети убежали.

— Хорошо, что все так обернулось, — сказала леди Констанс.

— Мы очень счастливы, — подтвердила я.

— Мы никогда не были бы счастливы, если… Мы должны забыть то время, Ноэль. Оно все больше отодвигается от нас. Но я знаю, что ты не можешь забыть полностью.

— А вы можете?

Она покачала головой.

— Вспоминаю временами. Прошлое иногда приходит. Я говорю: «Уходи. Ты принесло достаточно горя в свое время». Я рада… Рада, что она умерла, Ноэль. Так было лучше и для нее, и для нас.

— Она могла выздороветь.

— Она никогда не была бы полностью здорова. Я не могу представить себе жизни без внуков. Новые поколения Клэверхемов будут жить здесь. Важно будущее, но я все помню и буду помнить. — Она откинулась в кресле и замолчала.

Некоторое время стояла тишина. Я посмотрела: ее глаза были закрыты. Я подумала, что она спит, но через некоторое время встревожилась. Я тихонько заговорила с ней. Ответа не было. Я тронула ее за руку. Она не шевельнулась. Я позвала на помощь. Мы отнесли ее в кровать и вызвали врача.

У нее был сердечный приступ, но через несколько дней она поправилась. Она была еще очень слаба, и доктор Дафти сказал, что ей нужен покой.

Он серьезно поговорил с нами.

— Она должна ходить осторожно. Она слишком активна. Пусть больше отдыхает. Я знаю, как трудно заставить леди Констанс делать то, что ей не хочется, но это необходимо. Вы должны быть тверды.

— Вы думаете, все будет в порядке?

— Сердце — жизненно важный орган, как вы знаете. У нее было сильное потрясение, когда умерла миссис Лайза Клэверхем, и это отразилось на ее здоровье. Следите, чтобы она ходила очень медленно. И при малейшей опасности сообщите мне.

Ей становилось все хуже. После полудня мы с детьми навестили ее.

Наступил вечер. Дети пришли пожелать ей спокойной ночи, прежде чем отправиться спать.

Она попросила:

— Останься со мной. Ноэль.

Она лежала на подушках. Дети утомили ее, хотя она не хотела в этом признаваться. Она выглядела очень уязвимой. Хотя это слово так не подходило к ней.

— Я хочу поговорить с тобой. И с Родериком тоже. С вами обоими.

— Он скоро будет дома.

Она улыбнулась и кивнула.

Я обрадовалась, когда вернулся Родерик. Мы крепко обнялись, как делали всегда, даже если расставались ненадолго. Мы не переставали благодарить судьбу за то, что мы вместе. Неуверенность прошлого все еще оставалась.

Я сообщила:

— Что-то случилось. Твоя мама хочет поговорить с нами.

— Ей хуже? — с тревогой спросил он.

— С ней что-то произошло. Я думаю, мы должны пойти к ней немедленно.

Ее лицо просветлело, когда мы вошли. Я села с одной стороны постели, Родерик — с другой.

Она произнесла:

— Я хочу поговорить с вами обоими. Я чувствую, что у меня осталось немного времени, а я должна вам кое-что рассказать.

— Не утомляй себя, мама, — попросил Родерик.

Она улыбнулась ему с легким раздражением.

— Я теперь всегда утомлена, Родерик. Вы женаты и очень счастливы. Я знала, что это произойдет. С тех пор прошло много времени, но все… не совсем так, верно? Иногда кажется, что она все еще здесь. Я не могу забыть ее. И вы тоже. Она никогда не уйдет. Она решила остаться. Она была интриганкой по натуре. Она хотела разрушить жизнь — мне, вам, всем.

Я возразила:

— У нее была тяжелая жизнь. Она должна была пробивать себе дорогу. Сцена стала для нее жизнью.

— Весь мир — сцена, — процитировала леди Констанс. — А все мужчины и женщины актеры. У каждого свой выход. Каждый играет много ролей за свою жизнь. Мы все сыграли свои роли. И я тоже. Я хотела добра тебе, сын. Мне всегда было трудно показать глубину моих чувств. Я не сумела сделать это, хотя всегда старалась. Мне кажется, я стала немножко лучше с тех пор, как мы с Ноэль сидели в той норе перед лицом смерти. Когда я поняла, что у нас с твоим отцом не все складывается, ты стал для меня всем. Я могла умереть за тебя. Я хотела, чтобы ты удачно женился, я хотела видеть, как растут твои дети. Мне было дано это счастье, у меня есть ты, Ноэль, внуки. Мне нечего больше желать, можете вы подумать. Все мои мечты сбылись. Но эта женщина преследует меня. Родерик, я сказала, что могла бы умереть за тебя. Я также могла бы убить ради тебя.

Наступило короткое молчание. Родерик был испуган.

Она продолжала:

— Да, я убила ее. Я пошла к ней в тот день. Я разговаривала с ней. Я просила ее освободить Родерика. Старалась образумить ее. Но она заявила, что никогда не отпустит его. Она собиралась остаться. Она кричала. Может быть, именно эти крики слышала служанка и подумала, что у Лайзы был ты, Родерик. Она знала, что я ненавижу ее. Она призналась, что тоже ненавидит меня. В порыве злости она неловко повернулась. Ее лицо исказилось от боли. Я видела, что она сильно страдает. «Дайте мне мои таблетки», — с трудом произнесла она. Внутренний голос прошептал мне: «Сейчас подходящий момент. Это — случай. Ты можешь все изменить. Другого шанса может не быть». Я налила воды в стакан. Достала бутылочку с таблетками, бросила их в воду… Пять, шесть, можем быть, даже семь. Через минуту они растворились. Она стонала. Я подала ей стакан. И она выпила. Потом я поставила стакан на буфет. Несколько секунд я наблюдала за ней. Она откинулась, задыхаясь. Потом затихла. Я вышла. А потом… Герти вошла и обнаружила, что она мертва.

Родерик был так же потрясен, как и я.

Мы онемели. Леди Констанс уставилась в пространство. Я знала, что она заново все переживает.

Она схватила мои руки.

— Я все рассказала. С моей души упал камень.

— Ты сделала это для нас, — сказал Родерик.

— И для себя. Ах, какими счастливыми могли бы быть эти годы, если бы мне не пришлось убивать ее.

Она откинулась на подушки. Разговор утомил ее, она с трудом дышала.

— Теперь поздно говорить об этом, — сказал Родерик. Ничего нельзя изменить. Постарайся отдохнуть.

Он повернулся ко мне.

— Мне кажется, нужно позвонить доктору Дафти.

— Нет, — возразила она. Я чувствую себя уже лучше… мне легче. Я еще не все сказала вам. Я написала коронеру. Прошло много времени с тех пор. Все произошло в этом доме. Я должна избавить дом от подозрений, от неясностей, сомнений. Может быть, кто-то подозревает тебя, Родерик, или тебя, Ноэль. Это меня очень беспокоило. Когда мы покидали суд, я ликовала. Тогда я не думала о будущем. Мы были свободны. Все было кончено. Я выиграла. В некотором смысле так оно и было. Но все оказалось не так просто, как я думала. А после того, как у меня произошел приступ, я подумала, что могу умереть в любой момент. Я должна была все рассказать, иначе тайна ушла бы со мной в могилу, а вас до конца дней мучили бы сомнения. Все должно быть известно. Теперь вы знаете правду. Другие тоже должны узнать. В каком-то смысле я не жалею о том, что совершила. Она приносила зло. Она никогда бы не уехала. Я видела это по ее лицу. Она заботилась только о своей выгоде. Я должна была совершить это. Иногда я говорю себе «Я совершила убийство, но оно привело к добру».

Она умерла через три дня. Мы были очень опечалены. Она была частью нашей жизни.

Родерик сказал:

— Мы должны оставить прошлое в покое. Мы должны все забыть.

— Да, — согласилась я. — Может быть, мы и забудем со временем.

Действительно, Лайза принесла зло в нашу жизнь. Она была виновата в смерти моей матери, хотя я не могу удержаться от того, чтобы не найти ей оправдания. Я считаю, что можно оправдать нас всех. Но она мертва, а мы должны подчиниться воле леди Констанс. Мы должны жить в счастье и забыть ту темную дорогу, которая привела нас к нему.

1

У нас известна под именем Золушки. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Колокола церкви Св. Марии-ле-Боу.

3

Насмешливое прозвище уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения, а также их своеобразного диалекта.

4

Маргаритка (англ.).

5

Дэвид Гаррик — знаменитый английский трагик XVIII века.

6

Сокращенно от Матильды.

7

Букв, поместье Леверсона (англ.).

8

Война Алой и Белой Розы в Англии между двумя ветвями династии Плантагенетов — Ланкастерами и Йорками.

9

Пикты — группа племен, в древности населявших Шотландию. В IX в. покорены шотландцами и смешались с ними.

10

Знаменитый английский актер XIX в.

11

Этаж, расположенный выше главного, венчающего здание карниза.

Content

Виктория Холт
Дочь обмана

Лондон

Дезире

Несчастный случай

Дублерша

Кент

Леверсон-Мейнор

Огонь и дождь

Вниз, в опасность

Шок

Париж

Портрет

Марианна

Корнуолл

«Танцующие девушки»

Возвращение в Леверсон-Мейнор

Вердикт

Признание

1