ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ!

РУССКИЙ УСПЕХ в ретроспективе и перспективе

«Вперёд, за нашу победу!»

И. Сталин

ПРЕДИСЛОВИЕ

В настоящем сборнике представлены статьи и интервью последних лет, посвящённые весьма разным темам: русская история и советский проект, Сталин и потуги сегодняшних пигмеев-десталинизаторов фальсифицировать историю, капитализм и мировой кризис и, конечно же, ближайшее будущее — автор очень рассчитывает на «холодный восточный ветер», ибо только «выстуженный Северо-восток» (М. Волошин), очищенный от гнили и падали, способен бороться, побеждать и быть в Истории — быть вопреки обстоятельствам. Финальную точку в этой книге я поставил 3 июля — в знаменательнейший день нашей истории. 1149 лет назад Святослав разгромил Хазарский каганат, и Русь сбросила хазарское иго. Семьдесят два года назад Сталин обратился к советским людям по радио, завершив своё выступление словами «Вперёд, за нашу победу!» Эти слова и стали эпиграфом к моей книге.

Андрей Фурсов. ОПРИЧНИНА В РУССКОЙ ИСТОРИИ — ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

И от ветра с Востока пригнулись стога,

Жмётся к скалам отара.

Ось земную мы сдвинули без рычага,

Изменив направленье удара.

В. Высоцкий «Мы вращаем землю»

Опричнина — ключевое событие русской истории последних пяти веков. Именно она заложила фундамент той уникальной формы власти — автосубъектной, — которая мутировала, слабела, возрождалась, менялась и, тем не менее, при каждой серьёзной смене не только оставалась самою собой, но и приобретала всё более чистую, свободную от собственности и «классовых привесков» (В. В. Крылов) форму — la plus?а change, la plus c'est la meme chose («чем больше меняется, тем больше остается собой»).

Более того, опричнина стала не только фундаментом, но одновременно и эмбрионом этой власти, которой суждено было развиваться по схеме «преемственность через разрыв».

Наконец, опричнина подарила русской истории один из её главных (неглавных больше) принципов — опричный, который, отрицая княжебоярский принцип, оттолкнувшись от него, породил принцип самодержавный и, таким образом, оформил и, если угодно, замкнул триаду, придав обоим принципам самостоятельный характер и заставив их жить собственной жизнью. И в этой собственной жизни каждого принципа именно опричный связывает самодержавно-национальный («народный») и олигархический (княжебоярский) принципы и, в известном смысле, снимает (в гегелевском, диалектическом, смысле) противоречия между ними.

Опричнина, как и её создатель Иван Грозный — оболганное явление нашей истории, порой сознательно, порой от непонимания. Оболганное как большими мастерами науки и литературы (например, на первых страницах замечательного романа А. К. Толстого «Князь Серебряный» мы сталкиваемся с некими мерзавцами, коими оказываются опричники. Конечно же, среди опричников, как в любой «чрезвычайке», хватало «биологических подонков человечества» (И. Солоневич), но суть-то явления ускользнула от «второго Толстого». Как ускользнула она и от мелкой шантрапы, от тех же науки и литературы, а теперь ещё и кино (достаточно вспомнить фильм «Царь»).

Я хочу остановиться на нескольких вопросах:

1) опричнина как историческое явление, его корни — они столь же необычны, как сама опричнина;

2) фактическая сторона дела — очень кратко, основные вехи;

3) суть опричнины, её причины, последствия — кратко-, среднеи долгосрочные;

4) опричный принцип русской истории в противовес олигархическому и самодержавному, с одной стороны, и институциональному, с другой;

5) реализация опричного принципа в русской истории;

6) «грозненские» (Иван IV, Сталин) и «питерская» (Пётр I) версии опричнины;

7) нужна ли и возможна ли в России сегодня (или завтра) новая опричнина (неоопричнина) или, точнее, нужно ли и возможно ли возвращение опричного принципа в той или иной форме, и если да, то какова может быть цена.

Истоки опричнины — издалека-долго

Причины, породившие опричнину, уходят в XIV–XV века, в ордынскую эпоху — «Крот Истории роет медленно» (К. Маркс). Превращение русских князей в улусников Золотой Орды принципиально изменило конфликты в среде русской знати, их вектор.

Если в домонгольскую эпоху они по своей логике мало чем отличались от западноевропейских, то под владычеством Орды они стали иными. Поскольку княжества боролись за место под «ордынским солнцем» (или под «ордынским зонтиком»), и от этого зависела судьба не только князя, но и бояр, последние, чтобы взять верх над соперниками, т. е. другими княжествами, должны были поддерживать своего князя, а не бороться с ним, не раскачивать 'лодку. В результате побеждали те княжества, в которых отношения князя и боярства приобретали характер симбиоза, превращаясь в «княжебоярский комбайн», штуку вполне олигархическую.

Больше и быстрее всех в создании «комбайна» преуспела Москва, и это стало залогом её побед. Именно настырные московские бояре в 1359–1363 годах, когда ярлык на правление был отдан Ордой суздальскому князю Дмитрию Константиновичу, постоянно ездили в Сарай, и не нытьём, так катаньем (и взятками, конечно) выторговаливыклянчили у хана и его «турз-мурз» ярлык для своего князя.

Именно московские бояре во главе с И. Всеволожским в 1432 году окончательно добились у Улу Мухаммеда ярлыка Василию II, а затем, сохраняя «комбайн» во время «великой замятни», уходили вместе со своим князем в Коломну (1433), Вологду (1446), Тверь (1446), а не оставались в Москве с победителями — Юрием Дмитриевичем и Дмитрием Юрьевичем (Шемякой). Московским боярам нужна была победа, но только «одна на всех», и они, бояре, готовы были не стоять за ценой, поскольку знали: их сила — в князе, а сила князя — в них, поскольку нет у него иной опоры, кроме них.

Разумеется, всё это не исключало конфликтов между князем и боярами. Так, в 1379 году в Москве был казнён боярин, сын последнего московского тысяцкого И. В. Вельяминов — то была первая публичная казнь в Москве и, что символично, первым казнённым был боярин. Были и другие случаи. И, тем не менее, до конца XV века, до тех пор, пока была Орда, княжебоярский «комбайн» работал.

Всё изменилось на рубеже XV–XVI веков, когда совпали «уход» Орды, присоединение Москвой огромного массива новгородских земель и женитьба Ивана III на Софье Палеолог. Наличие Орды цементировало княжебоярский «комбайн» перед лицом хана. Теперь, с исчезновением Орды, сам великий князь становился «ханом» (православным), намечая, пока пунктиром, отделение от боярства. При этом внешнее, формальное отделение обгоняло внутреннее, содержательное.

Дело в том, что новая (вторая) супруга Ивана III Софья Палеолог сделала всё, чтобы установить при московском великокняжеском дворе новые порядки. npVi Иване III это не очень-то удалось: хотя Софья и попыталась завести при дворе новый пышный и строгий церемониал по византийскому образцу, отношения князя и бояр в целом оставались «по старине», патриархально-домашними. Однако с вокняжением в 1505 году Василия III всё изменилось — новый князь, потомок не только Рюриковичей, но уже и Палеологов, повёл себя с боярами как самодержец: практически перестал советоваться с ними, открыто наказывал несогласных, и урезание языка было одним из наиболее мягких наказаний. Так византийская форма обрамила автосубъектное, наведённое Ордой, содержание, и на эту-то форму и «ловятся» историки, не замечая содержание и разглагольствуя о «византийском влиянии».

Однако наиболее важным фактором подрыва княжебоярского «комбайна», заложенной под него бомбой замедленного действия был массив новгородских земель, прихваченный Москвой в 1470-е годы. Этот массив позволил московскому князю начать в невиданном доселе масштабе раздавать земли в качестве поместий, т. е. реально развивать поместную систему.' И хотя первый русский помещик (Бориско Ворков) упоминается ещё в 1328 году, реальное развитие поместной системы стартовало в конце XV века.

Получали поместные земли в массе своей «дети боярские» (т. е. дворяне). Впрочем, поместьями наделялись и представители боярских родов, однако, прежде всего, поместья были средством существования массы мелкого и среднего служилого люда. В результате появился огромный слой, который численно превосходил князей и бояр, слой, чьё обладание вещественной субстанцией полностью зависело от великого князя (после 1547 года — царя). Последний был единственным, кто мог оградить их от произвола богатых и знатных. Ну, а великий князь получил, наконец, иную, чем боярство, социальную опору, что объективно улучшало его властную позицию внутри княжебоярского «комбайна».

Основные противоречия внутри господствующих групп — между князем и боярством, между боярством и дворянством — наметились уже на рубеже XV–XVI веков. Однако в первое тридцатилетие XVI века они не приобрели острого характера, оставались латентными — эти десятилетия были относительно^4»спокойным временем в русской истории: экономический подъём, отсутствие крупномасштабных эпидемий, в целом удачная внешнеполитическая ситуация (за исключением поражения при Кропивне в 1514 году и «крымского смерча» «в исполнении» Мухаммед-Гирея в 1521 году). В целом Московия неспешно «переваривала» то, что проглотила при Иване III.

Ситуация изменилась к 1550-м годам: процесс «переваривания» закончился, наследие ордынско-удельной эпохи; прежде всего земельный фонд, было «проедено»; бояре, привыкшие к вольнице 1530-1540-х годов, причём к вольнице в отношениях как с малолетним, а затем юным великим князем, так и с «детьми боярскими», потихоньку борзели. Противоречия в обществе по поводу доступа к общественному пирогу различных слоёв господствующего класса, их доли в нём (а в России это доступ только через власть) стали обостряться. При этом противоречия внутри господствующего класса (как между верхами, с одной стороны, и средними и нижними слоями, с другой, так и между наиболее знатными кланами) обострялись на фоне обострения противоречий между господствующим классом в целом и населением. Такая ситуация сама по себе требовала консолидации господствующих групп, их замирения. Не случайно собор 1549 года — фактически первый земский собор — был назван Собором примирения, главной задачей которого было прекратить боярские злоупотребления властью по отношению к детям боярским.

Задачи консолидации господствующих групп (одна из серьёзнейших задач практически для всех структур русской власти) в рамках централизации власти решали (или пытались решить) реформы «Избранной рады». Однако если первый этап реформ (первая половина 1550-х годов) способствовал некоторой стабилизации социальной ситуации, то на втором этапе стало очевидно, что какие-то группы должны были вынести на себе основное бремя реформ, и по всему выходило, что это, прежде всего, крестьянство и в значительной степени — низы и средние слои господствующего класса. И это притом, что по «приговору о службе» 1556 года весь господствующий класс, т. е. не только помещики, но и вотчинники, становился военнослужилым, проще говоря, ставился под жёсткий контроль центральной власти. Всё это вело к новому обострению противоречий, которое в условиях сложной внешнеполитической ситуации становилось прямой и явной угрозой центральной власти, центроверху. Разрешить эти противоречия или хотя бы максимально смягчить, равно как и двигаться дальше по пути укрепления центроверха, персонификатору последнего без конфликта с боярством было невозможно. Конфликт назревал, первые ходы в нём сделал царь.

В 1562 году новая духовная грамота несколько отодвинула Боярскую думу (направление удара — власть); затем было издано новое уложение, запрещавшее княжатам продавать и менять старинные родовые земли (направление удара — собственность). К тому же Иван IV объявил решение о пересмотре сделок по княжеским вотчинам аж с 1533 года. То была «чёрная метка», причём весьма адресная: был чётко очерчен первый круг князей, на которых распространялся пересмотр. Так сказать, цели определены, задачи ясны, за работу, товарищи.

В этом «круге первом» оказались представители главнейших родов/кланов суздальской знати — князья Шуйские, Ярославские, Стародубские и Ростовские. По сути, царь «вырыл топор» социальной войны с многочисленной и могущественной знатью: 265 представителей четырёх кланов служили в составе Государева двора, 119 проходили службу по особым привилегированным спискам и 17 сидели в Боярской думе в качестве бояр и окольничих.

Теперь ситуация могла разрешиться только поленински: «кто кого». А воту царя в предстоящей схватке не было никаких институциональных средств борьбы. Напротив, все существующие институты защищали московский старый порядок — княжебоярский, работали против царя, жёстко привязывали его к боярству в рамках «комбайна» ордынских времён. Вот эту связь, цепь, и предстояло разорвать, уничтожив комбайн, а царя — в качестве элемента этого «комбайна» — освободить, превратив в единодержца.

Но как это сделать? Особенно если учесть, что даже первые шаги царя вызвали ответную реакцию — в Литву бежит и начинает там антигрозненскую пропаганду бывший друг царя Андрей Курбский; духовенство и Боярская дума требуют прекратить гонения на знать (жертвами репрессий пали Репнин и Кашин — князья из рода Оболенских и Овчинин). Ситуация предельно обострилась к концу 1564 года.

Теоретически у царя было два очевидных варианта большой властной игры. Один — опереться в противостоянии с боярством на дворянство в целом как класс. Но, вопервых, дворянство само по себе в грозненское время не было классом, оно станет таковым только во второй половине XVIII века, особенно «трудами» Петра III и Екатерины II, и потому-то немецкая самозванка на русском троне сможет опереться на него в противостояний и вельможам, и гвардии, разрешив таким образом «казус Анны Иоанновны» (с вельможами-«затейниками»-олигархами против гвардии или с гвардией против вельмож); дворянство как класс ещё предстояло создать, а на это не было времени — целой жизни не хватило бы. Во-вторых, «создание дворянства» потребовало бы наделения его некими правами, а в условиях неоформленности, бытия-в-себе, в неразвитом состоянии центральной власти это было крайне рискованно. В-третьих, это был путь медленный и эволюционный, на который не только не было времени, но который мог быть насильственно прерван.

Другой вариант — выкидывать белый флаг, растворяться в княжебоярстве, в олигархической централизации, что означало опасность для государства, лично царя и даже династии (достаточно вспомнить события марта 1553 года). Но был третий вариант, неочевидный, на первый взгляд просто немыслимый, и он-то и был реализован — Насиб Талеб назвал бы это «чёрным лебедем».

Третий вариант — предпринять нечто нестандартное и чрезвычайное, выражаясь шахматным языком, Иван (а он играл в шахматы и, по одной из версий, умер во время шахматной партии) должен был найти неожиданное продолжение, ошеломив им противника. Царь нашёл решение, и слово, — которое «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся» (тютчевское «слово» меняем на «дело») — заложило основу особой власти в форме самодержавия и определило ход русской истории на несколько веков. Словорбшение называлось «опричнина». Необычная форма — княжебоярский «комбайн» — вызвала к жизни и необычное, чрезвычайное средство её устранения, выковала своего могильщика.

Опричнина — как много в этом слове…

3 декабря 1564 года, помолившись в Успенском соборе и картинно (царь был большой лицедей) простившись с митрополитом Афанасием, членами Боярской думы, служилыми людьми, царь с семьёй и ближними людьми «погрузился» в санный поезд и под охраной нескольких сот вооружённых людей отправился на богомолье, увозя, к удивлению провожающих, государственную казну и наиболее почитаемые иконы. Миновав Коломенское и Троицкий монастырь, он обосновался в Александровой слободе, которая, по сути, была естественной крепостью.

Из Александровой слободы царь отправил письмо митрополиту, в котором предъявлял обвинения в адрес боярства и духовенства, говорил о том, что налагает на обидчиков опалу и отказывается от трона, поскольку не может править (казнить и миловать) по своему уразумению. Отречение от царства и одновременно опала — в этом есть определённое противоречие: налагать опалу на высшие чины может только царь, а он-то как раз и отказывается от этой «функции».

В то же время царские гонцы распространили в столице письма (по сути, прокламации), в которых от имени царя говорилось, что опалы налагаются только на бояр, и что на посадский люд гнева нет. Таким образом, царь натравливал посадский люд на бояр, используя, выражаясь марксистским языком, классовые противоречия и, находясь, используя уже другой язык, в режиме активного выжидания. Выжидание это далось царю нелегко: он знал, что играет ва-банк и что может проиграть — всего за один месяц, за декабрь, 34-летний царь постарел на несколько лет, ссутулился, облысел. Но паузу выдержал, не сморгнул. Сморгнула противоположная сторона, хорошо помнившая июньский бунт 1547 года (когда толпа рвала боярина Глинского) и справедливо опасавшаяся народного бунта.

5 января 1565 года депутация, состоявшая из «высокопоставленных лиц» била Ивану челом сменить гнев на милость, возвратиться на царство и править страной, как ему хочется. Условием возвращения Иван выдвинул признание государевой воли единственным источником власти и закона. Царь становился над верхушкой господствующего класса и её институтами, и бояре согласились. По сути, это была революция внутри господствующего класса, ломавшая двухсотлетние княжебоярские устои. Однако царь не был наивным человеком, он прекрасно понимал то, что в начале XX века сформулирует Ленин: грош цена революции, не способной себя защитить. Ну а лучшая защита — нападение. Средство социального защито-нападения Иван Грозный изобрёл сам-то была опричнина.

Объявив о возвращении, царь в то же время поставил депутацию в известность, что частью страны будет управлять сам, с помощью своих людей; в этой части не будет Боярской думы, приказов и т. п. Царь решил «учинить на своём государстве себе опришнину», т. е. выделить особый удел, в котором заводились новые порядки, новая администрация, новая господствующая группа, а точнее, господствующая группа нового типа — опричники.

В начале XX века Ленин сказал: дайте мне организацию профессиональных революционеров, и я переверну Россию — и перевернул, создав новую властную, а затем и социальную систему. Перевернул, правда, с помощью исторических обстоятельств, этой организацией не только не созданных, но и непредвиденных, а главным образом — с помощью немецкого Генштаба и банкиров Уолл-стрита. Перефразируя Ленина, Иван IV мог бы сказать: дайте мне организацию особого типа, и я переверну Русь, — и перевернул, создав новую властную, а затем социальную систему (самодержавие). Но сделал это без иностранной помощи, чем отличается от двух «антихристов» русской истории — Петра I и Ленина.

Иван Грозный разделил страну на две части: опричнину и земщину. В земщине продолжали править Боярская дума и приказы — но это на бумаге, по сути, и её контролировали опричники, лишь формально ограниченные опричной зоной. В последней же опричники хозяйничали и по сути, и по форме. Опричный корпус в разное время достигал численности от 1 тысячи до 5 тысяч человек; отбирал в него сам царь. В корпусе служили представители всех слоёв господствующего класса — князья, бояре, дети боярские (дворяне). Вступление в опричники снимало «ранговые» различия. Это усиливалось тем фактом, что, вступая в опричнину, человек должен был отречься от родных и друзей, обязывался служить царю и искоренять крамолу, кусая врагов царя, подобно псам, и выметая измену из страны (отсюда знак опричника — собачья голова и метла).

По сути, опричнина была первой в русской истории чрезвычайной комиссией (ЧК), организацией, поставившей чрезвычайный принцип над институциональным. Они потом не раз ещё явятся в русской истории. Гвардия Петра I, ЧК большевиков: «быль царей и явь большевиков», «бред разведок, ужас чрезвычаек» — так об этом напишет Максимилиан Волошин в стихотворении «Северовосток». Но первой стала опричнина, а изобретателем и генеральным/гениальным конструктором был Иван Грозный, крупнейший из авторов русских властных инновационных проектов.

По форме организации опричнина отчасти копировала церковную, точнее — монастырскую. Опричную «братию» возглавлял игумен (сам царь), были в ней пономарь, келарь, рядовые монахи. Была общая трапеза. Верхние одежды были грубыми — нищенскими или монашескими, в руках опричника — посох. Но трапеза была не аскетической, а обильной, изысканной, под грубой верхней одеждой скрывалась одежда из тонкого сукна на собольем или как минимум куньем меху и шитая золотом; на поясе под одеждой висел длинный нож. Перед нами эдакий светский орден мече(ноже)носцев, имитирующий церковный; полтора века спустя в виде «всепьянейшего и всешутейшего собора» Пётр I доведёт до конца эту имитационную, «опускающую» церковь как институт логику.

Иван Грозный дал чёткое название придуманному им чрезвычайному органу, «властному гиперболоиду» — «опричнина». Обычно упоминают только одно значение этого слова: «опричь» значит кроме. Однако есть ещё три значения, и все они работают на новую форму, т. е. адекватно характеризует её содержание. Второе значение «опричнины» — так называли крестьян одной социальной категории, вместе записавшихся в монастырь (опричнина как — по форме — монастырская братия). Третье значение — вдовья доля: когда погибал или умирал боярин (дворянин) и некому было служить (нет ни детей, ни племянников или есть только дочери), большая часть владений отписывалась в казну, а часть — «опричнина» — оставлялась вдове. Большой любитель поюродствовать (и чёрного юмора) царь со смаком применил «вдовью» интерпретацию к своему новому уделу. Наконец, четвёртое значение — «опричниной» называли изысканное, самое вкусное блюдо, которое подавалось для лакомства после того, как основная часть гостей отбывала, и за столом оставались хозяин и самые дорогие гости — «лутчие люди». Это значение опричнины как нельзя лучше характеризует несоответствие скромной формы и разгульного содержания опричнины.

ЧК под названием «опричнина», по мысли царя, должна была сломить сопротивление знати. Но сопротивление чему? Какое сопротивление стремился упредить царь? Сопротивление тому, что составляет главное, по сути, в опричнине — так называемый «земельный террор». Именно он был «основной операцией», которую должен был обеспечить и прикрыть физический террор, творимый опричниками. Последний был важен, особенно в самом начале, чтобы запугать, как говаривал уорреновский Вилли Старк, «чтобы их внуки в этот день описались, сами не зная почему».

Но физический террор, масштабы которого сильно преувеличены, не был ни единственным, ни тем более главным в опричнине. Главным было «перебрать людишек» и их земли; иными словами, осуществить обещанный пересмотр княжеских сделок по земле, совершённых после 1533 года, т. е. после того, как со смертью Василия III ослабла государева узда на шее боярства. Конкретно речь шла о том, чтобы снять князя или боярина с насиженных мест, даже если это его вотчина, и переселить в другое место, выделив ему там землю — практика вполне ордынская. Но дело было не столько в собственности, в подрыве экономических позиций, хотя и в этом тоже, а во власти: «земельный террор» рвал связь князей с их детьми боярскими, у них «переменялся двор», и их позиции слабели. Недаром одной из любимых фраз Ивана Грозного была «перебрать людишек». О том, к каким результатам привёл «перебор» — чуть позже, а сейчас — кратко — об основных событиях опричнины.

Уже в 1565 году состоялись первые казни. В 1566 году возник конфликт300 земцев-участников Собора 1566 года с царём (челобитная об отмене опричнины). В 1567 году — новые репрессии. В 1568 году вспыхнул конфликт царя с митрополитом Филиппом. В следующем году был уничтожен последний удельный князь Владимир Старицкий с семьёй. В 1570 году был разгромлен Новгород и проведено дело «о новгородской измене» в Москве. За этим последовал второй тур «московского дела» — арест, казни и уничтожение полутора десятка опричников, включая Вяземского, Черкасского, Басмановых.

За время опричнины было пролито немало крови — особенно по сравнению с правлением Василия III. Однако по сравнению с тем, что творили современники грозного царя в Западной Европе — Карл IX во Франции во время религиозных войн (Варфоломеевская ночь и другие погромы), Генрих VIII и Елизавета I в Англии, герцог Альба по приказам испанского Филиппа II в Нидерландах, — действия Ивана IV выглядят весьма и весьма умеренно. О злодействах западных королей и королев критики Ивана IV, как западные, так и отечественные, почему-то не вспоминают, а ведь всё познаётся в сравнении. Позиция западных пропагандистов разных веков понятна: им нужно очернить Россию, русских и их царя, и обелить себя — одним из качеств западной цивилизации является фантастическая самоапология, изощрённое самооправдание, умение табуизировать неприятные темы (инквизиция, религиозный террор, колониализм и др.). Менее понятна позиция местных не идёт ни в какое сравнение с социальными преступлениями западных верхов и не выходит за рамки статистической («аристотелевской») нормы. Я уже не говорю о том, что становление центральной власти повсюду в Европе во время кризиса «длинного XVI века» (1453–1648) протекало с кровью, и русские «потоки» были, пожалуй, одними из самых малых. Тем более что длилась опричнина всего семь лет, а затем, в 1572 году была отменена.

Стоп. Откуда мы знаем, что она была отменена? И если была, то в каком смысле? Именно «отмена опричнины», прояснение этого вопроса позволяет лучше понять её причины, суть и результаты, пролить на них свет.

1572 год-куда подевался «гиперболоид инженера Грозного»?

Впервые предположение об отмене опричнины высказал — без каких-либо доказательств — большой выдумщик по части русской истории Карамзин в 1825 году. Тезис был принят. В 1925 году были опубликованы мемуары Штадена — немца, жившего в России во времена опричнины. Штаден, представивший себя в мемуарах опричником, заявлял, что опричнина была отменена в 1572 году.

Я согласен с Д. Альшицем, что Штадену верить нельзя. Опричником он не был, жил в земщине и сбывал награбленное опричниками. Барыга, враль, не имевший доступа к серьёзной информации. Действительно, за упоминание слова «опричнина» с 1572 года били кнутом — и что?

Какие ещё аргументы приводятся в пользу того, что царь разочаровался в опричнине и потому отменил её? Таких аргументов два, и их убедительно опроверг Д. Альшиц.

Первый аргумент — «битва на Молодех» 1572 года, когда русские, правда, дорогой ценой, нанесли сокрушительное поражение крымцам в 45 км от Москвы. Попутно замечу, что эта битва, значение которой историки, прежде всего либеральные, преуменьшают (а то и вовсе не упоминают «ту битву), как минимум, не менее важна, чем Куликовская — потерпи русские поражение, и пришлось бы платить дань крымскому ханству.

Некоторые историки, не приводя конкретных аргументов, утверждают по поводу битвы «на Молодех»: опричники, де показали, что могут мордовать только мирное население, что они «молодца против овца, а супротив молодца — сами овца»; поэтому якобы не надеясь на своих «кромешников», царь перед битвой «разбавил» войско земскими полками, они-то, под командованием Воротынского, и выиграли сражение. Всё это, однако, досужие домыслы.

Во-первых, представление о низкой боеспособности опричного войска ни на чём не основано. Во-вторых, в битве опричные полки под командованием Хворостинина показали себя, как минимум, не хуже земцев. В-третьих, что касается объединённого земско-опричного войска, то оно было создано не потому, что царь сомневался в боеспособности опричников, а по совсем другой причине — именно потому, что он полагался прежде всего на опричников. Дело в том, что в 1568 году был раскрыт заговор под руководством боярина Фёдорова. Заговорщики планировали силами земских полков перебить опричные, захватить Ивана Грозного и выдать его полякам. Вот после раскрытия заговора и было решено создать общее опрично-земское войско, в котором опричный сегмент выполнял функцию коллективного «политкомиссара».

Второй аргумент: в 1571 году царь начал казни опричников, это якобы означает, что он разочаровался в опричнине и на следующий год отменил её. Начать с того, что опричников казнили не за то, что они опричники, а в каждом случае была своя конкретная причина. Это первое. Второе заключается в том, что казни решали проблемы отношений внутри опричного корпуса, — были, если пользоваться терминологией Мао Цзэдуна, «исправлением стиля»: репрессии проводили не земцы, а сами же опричники — Малюта Скуратов и Василий Грязной, т. е. одна часть

ЧК с одобрения царя устранила другую часть. И, наконец, самое главное: после так называемой «отмены опричнины» опричники заполнили Государев двор, опричное правительство стало называться «дворовым», функционировало оно до самой смерти царя, а точнее, не просто функционировало, а проводило прежнюю политику; правда, физического террора поубавилось (в нём уже не было нужды — воля противников была сломлена, к тому же Борис Годунов усовершенствовал унаследованный от своего тестя Малюты Скуратова «политический сыск», и во многих случаях достаточно было профилактических акций в режиме активного противодействия), а вот механизм земельных перераспределений опричного типа продолжал действовать. Государев двор, «накачанный» опричниной, стал главным органом власти, изменив своё положение по отношению к Боярской думе. Без опричнины такого изменения в положении и роли «президентской администрации» XVI века и помыслить себе нельзя.

Так что же изменилось? Лишь «знаки и возглавья» (М. Волошин), т. е. изменилось — исчезло — слово. Но не дело по своей сути. Дело изменилось по форме: опричнина из ЧК превратилась в регулярную организацию, в — худо-бедно — институт. Рискнёт ли кто-нибудь сказать, что когда в начале 1920-х годов ЧК переименовали в ГПУ, её отменили? Конечно же, нет, она стала постоянно действующим институтом.

К1572 году опричнина выполнила свою чрезвычайную функцию «страха и ужаса», подмяла существовавшие до неё органы власти, во многом обесценила их, «укаталауездила» опричную территорию, подготовив её к новой жизни.

В этом смысле — «следствие окончено: забудьте» — опричнина была отменена, но не она растворилась в окружающем мире, а в значительной степени растворила его в себе. Как показали события правления Фёдора Иоанновича и Смуты, растворили недостаточно, чтобы превратить шествие новой власти в триумфальное. Но как показало всё правление Михаила Романова и уже первые (до 1649) годы правления Алексея Романова, растворили достаточно, чтобы сделать процесс изменений властно-необратимым. В 1649 году Соборным уложением правнук любимой жены Грозного царя Анастасии Захарьиной-Юрьевой полностью восстановил самодержавие, спроектированное прабабкиным мужем.

Опричнина исчерпала себя не в том смысле, что разочаровала царя, а в том, что за семилетку решила поставленные чрезвычайные задачи и была институциализирована в виде старого по форме, но совершенно нового Государева двора — «чрезвычайки» по определению не вечны. Можно сказать, что и царь, и боярство (правда, последнее не по своей воле) нырнули в котёл с кипящей водой, только царь, в отличие от героя ершовского «Конька-горбунка», в котле не сварился, а вынырнул «добрым молодцем» (не в прямом смысле слова, в прямом он вынырнул облезшим стариком, разве что не Хоттабычем; впрочем, некоторые властно-магические качества благодаря новой технологии власти приобрёл), а вот коллективный боярин — «бух в котёл, и там сварился». Я не злорадствую — иллюстрирую. Тем более что у бояр была своя правда, но то не была системная правда русской истории — столкновение правд всегда трагично.

Опричнина: цели и результаты

Итак, отмены бывают разные, и отмена отмене — рознь. Здесь возникает вопрос о социальной природе, целях и результатах опричнины. Поэтому среди историков нет единодушия.

С.М. Соловьёв, автор знаменитой «Истории государства российского», видел в опричнине форму борьбы государственного строя с боярским, который выходит если не антигосударственным, то негосударственным. В.О. Ключевский вообще не считал опричнину чем-то закономерным и целенаправленным, а видел в ней проявление страха царя, его паранойи. С.Ф. Платонов, ничтоже сумняшеся, квалифицировал опричнину как средство пресечения княжебоярского сепаратизма. Н.А. Рожков результаты опричнины усматривал в землевладельческом и политическом перевороте. М.Н. Покровский — вполне в духе своего подхода — трактовал опричнину как средство перехода от феодализма к торговому капитализму, и от вотчины — к прогрессивному мелкопоместному хозяйству. Советские историки в своей массе рассматривали опричнину сквозь классовую (а часто — вульгарно-классовую капиталоцентричную) призму, трактуя самодержавие как классовый орган дворянства и подчёркивая его антибоярскую направленность, причём главной сферой борьбы объявлялась собственность, землевладение.

Рассмотрим некоторые точки зрения. Начнём с Платонова, с якобы стремления княжат и бояр к сепаратизму. Подобный подход, на мой взгляд, неправомерно переносит на русскую почву западноевропейские реалии — на средневековом Западе феодальная знать действительно имела сепаратистские устремления. Однако на Руси ситуация была иной, и дело даже не в той общей причине, что у нас феодализма не было. Причина вполне конкретна: Русь практически не знала примогенетуры, т. е. наследования старшим сыном всей земли, как это было на Западе. В результате на Западе имела место концентрация из поколения в поколение земли в одних руках, и чем древнее род, тем, как правило, больше у него земли, отсюда — формирование крупных земельных массивов, способных к экономическому обособлению, а следовательно, к властному сепаратизму.

На Руси свою долю наследства, прежде всего землю, получали все сыновья — принципа примогенетуры не было. В результате возникала парадоксальная (с западной точки зрения) ситуация: чем древнее княжеский или боярский род, тем меньше вотчины у его представителей. К середине XV века уделы даже удельных князей, не говоря о боярском землевладении, раздробились-измельчали до того, что во многих случаях приблизились по своим размерам к вотчинам обычных служилых людей. В следующем веке эта тенденция сохранилась.

Пример. В роду князей Оболенских в XVI веке насчитывалось около 100 мужчин; площадь княжества — 30 тысяч га. В среднем на душу выходит 300 га — я согласен с теми, кто считает, что с 300 га по-княжески не поживёшь, 300 га — это владения служилого человека. А раз так, то чем древнее и знатнее княжеский и боярский род, тем больше, в отличие от западноевропейских «маркизов карабасов» и прочих «синих бород», он зависит от поместий, от централизации, заинтересован в ней. Русские князья и бояре в массе своей выступали за централизацию. Вопрос — за какую. Централизация может быть едино(само)державной, а может — княжебоярской, олигархической. Но об этом выборе «русского витязя на распутье» — позже. Итак, схема Платонова не срабатывает.

«Страх и паранойя царя», «политический маскарад», докладывает Ключевский. Однако всё в опричнине — и тщательность подготовки, и выверенность действий, а главное, чёткая продуманность географии опричнины — опровергает такой подход, демонстрирует его непродуманность, легковесность. Какие земли отошли в опричнину? Самые важные в военно-стратегическом и хозяйственном отношении. Прежде всего, это земли, прилегающие к западной границе Руси — шла Ливонская война. В опричнину включили районы добычи соли, зона на севере (Архангельск, Холмогоры). Опричное Среднее Поволжье рассекало волжскую торговлю и ставило её под опричный контроль. Средневолжское купечество весьма выиграло от такого хода, именно в опричнину были заложены здесь основы богатства тех слоёв, второе поколение которых придёт в 1612 году спасать Москву и восстанавливать самодержавие, причём не только по религиозно-патриотическим, но и по экономическим резонам. Упрощая, можно сказать, что опричная зона в Среднем Поволжье стала вложением властного капитала, непрямым следствием чего стало второе земское ополчение, ополчение Минина и Пожарского.

Москва тоже была разделена на земскую и опричную части таким образом, чтобы из опричной части легко было попасть в опричный же Можайск и двигаться в сторону опричного приграничья — царь страховался, и было от чего. Иваном двигала не паранойя, а расчёт, пусть во многом и основанный на страхе. Ключевский противоречит себе, когда сам же утверждает: Иван «бил, чтобы не быть битым».

В советской историографии — две линии, отражающие две проблемы, с которыми столкнулись советские историки. Когда стало выясняться, что опричнина била не только по боярству, но и по другим социальным группам, которые не противостояли централизации (здесь та же логика, что и у С.Ф. Платонова), была сделана попытка разделить опричнину на два этапа: антикняжеский и антибоярский. Но как в таком случае объяснить, что жертвами опричнины стала и часть дворянства, т. е. слоя, явно заинтересованного в централизации? К тому же, как мы помним, князья и бояре тоже были сторонниками централизации. Т. е. опричный каток прошёлся по всем группам, заинтересованным в централизации. Парадокс? Увидим позже.

Второй момент. Длительное время советские историки трактовали опричнину как борьбу за передел земельной собственности; цель борьбы — изменить соотношение крупной и мелкой земельной собственности. Однако А.А. Зимин убедительно показал, что опричнина не подорвала социально-экономические («материальные») основы могущества знати, число княжеско-боярских владений в XVII веке осталось практически прежним, тем более что шёл процесс «конвергенции» вотчины и поместья. И если судить об опричнине с этой точки зрения, то она, конечно же, своей функции не выполнила, не лишила князей и бояр их собственности — дополнительный аргумент для тех, кто считает, что опричнина провалилась, и царь, разочаровавшись в ней, упразднил её.

Оттолкнувшись от вывода А. Зимина, другой советский историк, В. Кобрин, заключил: поскольку опричнина не изменила тенденций в развитии земледелия, земельной собственности (напомню, что советские историки в подходе к данному вопросу концентрировались прежде всего на отношениях земельной собственности), то и борьба дворянства в союзе с царём против боярства — миф, тем более что от опричнины досталось не только боярству, но и дворянству.

Логично? На первый, поверхностный взгляд — да. Но только в том случае, если подходить к опричнине с узкоклассовых позиций. Однако, во-первых, «классы» в докапиталистических обществах — совсем не то, что при капитализме; во-вторых, кроме собственности есть власть, и именно она играет решающую роль в русской истории. Я уже не говорю о том, что вся русская история — это история постепенного освобождения власти от собственности, реализация воли к «чистой власти».

Не могу не согласиться с Д. Альшицем, который считает, что, во-первых, конфликт между царём и дворянством, с одной стороны, и боярством, с другой — не миф, но объект этого конфликта — не собственность. Во-вторых, все — и царь, и бояре, и дворяне — были сторонниками централизации, а значит, удары по всем этим группам могут иметь какую-то логику, но иную, нежели, если не сказать вульгарно, узкоклассовая.

Тот факт, что некие группы дружно выступают за централизацию, не исключает возможности различий между ними — вплоть до острейших, антагонистических. И касались они вопроса: за какую централизацию — едино/самодержавную или олигархическую? В чьих интересах — центроверха или верхних слоёв господствующего класса? Каким способом центроверх будет консолидировать господствующий класс? Центроверх будет отражать, выражать или представлять интересы господствующего класса? И многое прочее, а среди этого прочего — главное: как сможет центроверх обеспечить доступ тех или иных групп к «общественному пирогу», т. е. к совокупному общественному продукту вообще и прибавочному продукту в частности.

В XVI веке вопрос «кто кого» по поводу русской централизации, вопрос о том, какой тип, вариант централизации победит, более конкретно — удастся опричнина или нет, решила специфика русского хозяйства, исследованная Л. Миловым и историками его школы.

Главная черта, характеристика русского аграрного хозяйства — то, что на Руси в силу суровости её природноклиматических и природно-производственных условий создавался (и создаётся) небольшой по своему объёму совокупный общественный (а следовательно, и прибавочный) продукт — это так и само по себе, и особенно по сравнению с Западной Европой, и тем более — с Восточной и Южной Азией.

В таких условиях средним и тем более нижним слоям господствующего класса прибавочный продукт может достаться только в том случае, если центральная власть, помимо прочего, будет ограничивать аппетиты верхов — как эксплуататорские в отношении угнетённых групп (чтобы сохранялась какая-то часть прибавочного продукта для неверхних групп господствующего класса), так и перераспределительные по отношению к средним и низшим группам всё того же господствующего класса. Только сильная центральная власть могла ограничить аппетиты «олигархов».

Из-за незначительного объёма прибавочного продукта олигархизация власти в России ведёт к тому, что средней и нижней частям господствующего класса мало что достаётся (а эксплуатируемые низы вообще лишаются части необходимого продукта). Поэтому в самодержавной централизации, в индивидуальном самодержавии, в деолигархизации власти были заинтересованы середина и низы господствующего класса, т. е. его основная часть. Она-то и поддержала царя в его опричном курсе: только грозненское самодержавие могло решить проблемы «детей боярских» в их борьбе с «отцами». Так русское хозяйство сработало на опричнину и на самодержавный вектор развития.

Итак, борьба дворянства и боярства — не миф, но главный объект борьбы — не собственность, а власть, поскольку только власть на Руси регулировала (регулирует) доступ к вещественной субстанции, к общественному продукту.

Самодержавие — это особый строй власти (и собственности), при котором господствующий класс консолидируется вокруг центральной власти, причём консолидируется до такой степени, что само функционирование его в качестве господствующего класса возможно лишь через посредство автосубъектной власти, как её функция. И достигнута эта консолидация была с помощью опричнины, которая и была эмбрионом самодержавия. Встав на ноги, самодержавие реализовало крепостничество как средство и форму гарантии получения своей доли прибавочного продукта именно серединой и «низовкой» господствующего слоя.

Крепостничество — продукт самодержавия, но закрепостителем выступил не Иван Грозный, а Борис Годунов. Однако обратной, если угодно, тёмной стороной обеспечения этих гарантий стала нивелирующая тотализация, функционализация, если угодно-демократизация господствующего класса. Это та цена, которую пришлось уплатить массовым слоям господствующего класса за доступ к минимуму прибавочного продукта.

В условиях небольшого объёма прибавочного продукта только единодержавная власть могла обеспечить доступ к нему всех слоёв господствующего класса, но средством и ценой был нивелирующий надзаконный контроль над этим классом и требование от его представителей абсолютной лояльности.

Главное — лояльность; нелоялен — значит, непривластен, а потому лишаешься земли, а следовательно — прежнего объёма прибавочного продукта. Здесь становится понятно, почему опричнина проехала катком и по части дворянства и вообще по сторонникам централизации.

Логика новой самодержавной власти, а следовательно, и опричнины заключалась в нивелировке господствующего класса в целом перед лицом царской власти. Ещё с доопричных времён, с 1556 года («уравнительное землемерие» Адашева) вотчинники обязаны были служить — власть нивелировала служебное различие поместья и вотчины. В социальном персонаже опричника нивелировались любые различия между представителями господствующего слоя — сами опричники могли помнить, что одни из них — князья, а другие — худородные, «взятые от гноища». А вот с точки зрения опричнины как ЧК, с точки зрения власти, это не имело никакого значения.

Организующим принципом опричнины была лояльность этой ЧК как новой форме власти. Нельзя не согласиться с теми, кто считает: главное в опричнине не то, что страна рассекалась по горизонтали, а то, что власть рассекалась по вертикали, причём само существование верхнего, чрезвычайного сегмента обесценивало нижний.

Именно этот верхний сегмент обеспечивал царю необходимую, критическую массу власти-насилия для разрыва княжебоярского «комбайна». Если когда-то внеположенная Руси масса Орды обеспечила великим князьям власть и в то же время сплотила их с боярством, то теперь внеположенная «остальной», земской Руси масса опричной «чрезвычайки» эту связь рвала — с ордынским наследием рвали с помощью новых, обусловленных этим же наследием и его плодами («комбайном») способом: не будь княжебоярства, не понадобилась бы опричнина. Опричниной Грозный царь ответил не только Киевской эпохе в лице её реликта Новгорода* но и Орде. В то же время это был ответ на давление Запада — экономическое, военнополитическое и, что не менее важно, духовное. Но это отдельная тема, над которой интересно работает замечательный историк И.Я. Фроянов.

Формально, внешне опричнина (т. е. рождение новой власти, нового строя) выглядела как возвращение к удельной старине: опричнина воздвигалась, надстраивалась над остальной, земской Русью для решения задач, которые изза слабости общественных сил и институтов, из-за низкого уровня совокупного общественного продукта и связанных с этим медленных темпов общественного развития, из-за создания и консервации в ордынскую эпоху особой властной формы — княжебоярского «комбайна» — могли быть решены только в режиме «чрезвычайки», как в плане организации, так и в плане времени.

Опричнина до конца «дотёрла» удельную систему, устранив даже её следы; окончательно «переварила» Новгород и в значительной степени поставила под контроль церковь. Произошло это рывком — преемственность через разрыв. Ещё раз повторю: терапевтически-эволюционная возможность существовала лишь в теории; в конкретной исторической практике действовать можно было только хирургически. Иначе, в лучшем случае, Россия превращалась бы в нечто польшеподобное, олигархическое, с перспективой войны всех против всех — так оно и произошло в Смуту, однако грозненский самодержавный каркас не позволил распасться обществу, получившему бифуркационный толчок в самодержавном направлении. В худшем случае Россия просто перестала бы существовать. С учётом этой перспективы и следует оценивать достижения и неудачи опричнины как исторического явления.

Впрочем, опричнина — не только конкретное историческое явление, она ещё и один из принципов русской власти, иными словами, опричнина нетождественна себе в единственном пространстве истории — во времени.

Опричный принцип власти

Следует различать опричнину в узком смысле слова — как конкретное историческое явление, и опричнину в широком смысле — как чрезвычайную организацию и как принцип власти. Опричнина в широком смысле есть чрезвычайная комиссия (организация, орган, корпус), ориентированная на решение внеинституциональным, но легальным способом (или на грани легального и внелегального, нередко — тайным способом) важнейших задач перераспределения власти и собственности; внеинституциональность и секретность обеспечивают стремительность решения задачи; по выполнении своей миссии ЧК (опричнина) либо институциализируется, либо распускается.

В своём функционировании русские опричнины воспроизводили черты организаций орденского типа и тайных обществ. Не случайно они обрушивались на уже существующие орденские и конспиро-структуры — «боливару» русской истории не вынести двоих, тем более что такие структуры часто имели олигархическую ориентацию, а ещё чаще направлялись из-за рубежа (показателен запрет в России в 1822 году тайных организаций и масонских лож, а в 1922 году — решение о несовместимости членства в коммунистической партии и масонских организациях).

В то же время ни одна опричнина не превратилась в орден в связи с тем, что была чрезвычайным органом власти. Впрочем, это не означает принципиальной невозможности развития событий в таком направлении в определённой ситуации — например, в условиях волнового резонанса внутреннего и внешнего кризисов, ставящих под угрозу существование легальной власти, в ситуации длительной борьбы с институциализированным криминалом и т. п.

Опричнина в общеисторическом смысле есть социальное (организационное) оружие, исправляющее и направляющее в определённый момент ход истории в определённом направлении. Этот момент — точка бифуркации, когда развитие системы зависит не от силы толчка (он может быть слабым), но от направленности, и достаточно небольшого усилия, чтобы двинуть систему в некоем направлении, с которого она по инерции уже не сойдёт. Поэтому достаточно относительно небольшой (несколько тысяч, а порой и сотен человек) группы, чтобы изменить вектор истории — при одном условии: группа должна действовать в миг-вечность точки бифуркации. Последняя есть пространство и время опричнины, где эти измерения сжаты почти в сингулярную точку, и достаточно слегка изменить направление удара, чтобы изменить ось истории.

Опричный принцип власти возник как преодоление олигархического и, в свою очередь, породил самодержавный, после чего все принципы зажили собственной жизнью, вступая в непростые отношения друг с другом и сформировав своеобразную триаду или, если угодно, треугольник — самую устойчивую фигуру.

Опричнина как принцип представляет собой комплекс чрезвычайных мер и реализующих их органов и лиц, параллельный контур управления, надстраивающийся над уже существующим и охватывающий его, превращая в свой внутренний объект для перемалывания и переваривания, в источник своего развития.

Как уже говорилось, задача «чрезвычайки» — решение внеинституциональным, быстрым и в то же время легитимным способом таких задач, которые иначе решены быть не могут. В России причинами бытия опричного принципа являются недостаточная степень развития и сформированности социальных сил, слабость институтов, нередко — их заточенность «на прошлое». Эти причины, в свою очередь, обусловлены медленными темпами русского развития, детерминированными незначительным объёмом прибавочного продукта и — в случае с грозненской опричниной — консервирующим влиянием Орды и её наследия, которое потребовало для его преодоления социальной хирургии. По завершении своих функций «чрезвычайка» превращается в регулярный институт и КАК БЫ отменяется без реальной отмены — она институциализируется (опричнина — Государев двор, ЧК — ГПУ).

В русской истории опричнина ситуационно, на краткий миг компенсирует не только слабость институтов и организованных социальных сил, но вообще отсутствие очень важной и имеющейся у многих, если не большинства индоевропейских народов сословия (Варны, слоя) воинов (кшатриев). Служилые люди хороши многим, но в целом ряде ситуаций они не могут заменить профессиональных военных как слой. Служилые — служат, но бывают ситуации, когда надо сражаться, что предполагает не только профессиональную выучку, но дисциплину, определённый тип мышления, поведения и субъектности.

Я уже не говорю о влиянии военно-аристократической группы на гражданскую жизнь и культуру в частности.

отечественных, народных, когда военно-служилым становился весь народ (поэтому проваливались все попытки оккупировать Россию), но проигрывали такие войны (или одерживали исключительно тяжёлые победы с большими потерями), в которых народ не был задействован и которые должно выигрывать силами военного сословия.

Итак, «чрезвычайка» есть временная и чрезвычайная русская компенсация отсутствия профессионального военного сословия; дворянство — служилое, по сути, сословие.

Сила опричного принципа и специфика обусловленной им технологии власти таковы, что он может быть реализован и без создания «чрезвычайки». В определённых условиях для решения чрезвычайных задач могут использоваться существующие организации и институты, которые в таком случае начинают действовать неинституциональным образом и в иных, чем исходно «заложенные» в них, целях, т. е.функционально превращаются в «чрезвычайку», содержательно оставаясь регулярными институтами.

Необходимо особо подчеркнуть, что опричнина направлена на создание новых форм, которые подчиняют старые, используя их в качестве фундамента для создания новых систем. Не случайно результатом первой опричнины было московское самодержавие, второй — петровскопетербургское, третьей — СССР, советский коммунизм. Опричный принцип созидателен по определению. Поэтому, например, керенщина или горбачёвщина не могут считаться формами реализации этого принципа, поскольку их целью — сознательно или стихийно-объективно — было разрушение, управленческий хаос; к тому же и у Керенского, и у Горбачёва были кукловоды — как внутри страны, так и за рубежом; опричнина же по определению не марионеточное явление.

Чрезвычайный (опричный) контур власти был мерой, направленной против встроенной в русскую власть с княжебоярских времён и постоянно присутствующей в ней тенденции к олигархии, против олигархического принципа. Весьма показательно, что даже в XVIII — первой половине XIX века в начале правления каждого монарха вельможи каждый раз пытались протолкнуть олигархический проект, ограничивающий самодержавие, превращающий его в олигархическое самодержавие. В СССР торжество олигархии называлось «возвращением к ленинским нормам власти».

Наиболее отчётливо стремление олигархизировать самодержавие проявилось в попытках вельмож ограничить центральную власть при воцарении Екатерины II и Александра I. Ну, а декабристы своим собором из 120 навечно назначенных бояр и подавно под видом республики стремились реализовать олигархическое самодержавие, в котором тотально-самодержавная, по сути, блюстительная власть должна была надстроиться вполне опричным образом над системой разделения властей. По этому поводу, перефразируя Троцкого, можно сказать: «без царя, а правительство — боярско-самодержавное».

В самом конце XIX века власть в России просто олигархизировалась: «единодержавие мало-помалу обращалось в олигархию, увы! не достойных, а более бесстыдных», — писал в своих воспоминаниях о позднем самодержавии Н.Е. Врангель. То же самое произошло с поздним коммунизмом: власть в СССР в 1960-1970-е годы — это олигархия, т. е. произошло то, с чем упорно боролся Сталин.

И вот что показательно: олигархизация власти в России, торжество олигархического принципа, объективно ослабляющего центральную власть, всегда было на руку западным противникам России, и они работали на развитие именно этого принципа как прямым (ослабление России финансово-экономическими, военно-политическими и информационно-психологическими средствами, последние — от идейно-религиозной диверсии под названием «церковная реформа XVII века» до «художеств» времён холодной войны), так и косвенным образом (способствование развитию в России альтернативных форм власти — масоны, революционеры и т. п.).

Существует прямая положительная корреляция между уровнем интегрированности России в мировую капиталистическую систему и степенью мощи олигархического принципа. Неслучайно наибольшую силу он набирал в послереформенной России и после коммунистической РФ, да и в СССР он набирал силу прямо пропорционально экономической и культурно-психологической интеграции страны, её верхов в капиталистическую систему.

Замечу ещё раз: олигархический принцип встроен в автосубъектную власть. У нас это наследие княжебоярского «комбайна», от которого никуда не деться, это выстрел из ордынского прошлого Руси, стрела, расщепить которую влёт призван опричный принцип — выстрел из будущего. Столкновение двух принципов породило самодержавие и, соответственно, самодержавный принцип, который, как уже говорилось, начал жить самостоятельной жизнью, замкнув «триаду».

Много опричнин, хороших и разных?

Исторически первой опричниной была таковая Ивана Грозного. Вторая опричнина — петровская гвардия. «Бархатной» формой реализации опричного принципа были «Редакционные комиссии», готовившие отмену крепостного состояния, и «Верховная распорядительная комиссия» Лорис-Меликова. Наконец, третья опричнина — это большевики, XX век. Здесь, однако, ситуация далеко не проста.

Организацией квазиопричного типа была ленинская партия профессиональных революционеров. Придя к власти с иностранной помощью, она довольно быстро выродилась в «ленинскую гвардию», особенно после того как в 1923 году растаяли последние надежды на мировую революцию, ради которой брали власть в октябре 1917 года и курочили страну в 1918 году, провоцируя гражданскую войну, и гигантские счета в иностранных банках из мирреволюционной собственности превратились в личную. «Гвардия», олигархический характер которой признавал сам Ленин, в 1920-е годы повела страну если не к разрушению, то к окончательному превращению в придаток Запада. Именно с этой выродившейся, в значительной степени связанной с фининтерном («правые глобалисты») и сильной как фактор мирового масштаба («левые глобалисты» — Коминтерн), уже не красной и немолодой (во всех смыслах) «гвардией», пришлось столкнуться Сталину в ходе создания сильного советского государства.

К этому столкновению Сталин подошёл творчески: он полностью использовал опричный принцип, не создавая при этом свою опричнину — последнее было невозможно. В то же время существующие институты и структуры были ориентированы на «гвардию Ильича» — по крайней мере, так они задумывались и конструировались. Вот эти уже существующие структуры Сталин сумел заставить выполнять чрезвычайные, внеинституциональные функции, работать в качестве его опричнины, т. е. чрезвычайного органа, ориентированного на цели, прямо противоположные исходным — «и лучше выдумать не мог».

Сталин заставил регулярные структуры работать в чрезвычайном, т. е. несвойственном их природе (содержанию), функциям и целям режиме, рекомбинируя и сталкивая их. Он не всегда побеждал, ему приходилось отступать и кружить, «сживая врага со света», его жизнь часто висела на волоске, особенно в 1936–1938 годах. Однако в конечном счёте он выиграл, обогатив опричный принцип нестандартным применением.

Опричнина Сталина — это опричнина без опричнины, функциональная опричнина. Успеху сталинской игры в немалой степени способствовало то, что в молодом советском обществе институты ещё не до конца оформились и их можно было на какое-то время «перепрофилировать» или вообще использовать неинституциональным способом. Как только оформление произошло — это случилось во время Великой Отечественной войны, — пространство опричных игр стало сжиматься и, в конечном счёте, сжалось до одной отдельно взятой фигуры — вождя, а после его смерти началась олигархизация.

Русские опричнины были очень разными, каждая из них соответствовала своему времени. Так, опричнина Ивана Грозного приняла форму монастырской, церковноорденской организации. Петровская опричнина в духе XVIII века была гвардией. Большевистская — в духе XX века — партией, правда, невиданного доселе «нового типа». Наконец, Сталин использовал опричный принцип с опорой на властные структуры и спецслужбы. Однако суть, чрезвычайная и в то же время легальная, оставалась прежней, как и целевое назначение — подчинение существующих властных институтов новой форме, которая сначала явлена в виде «чрезвычайки», надстроенной над ними, рядоположенной им или перезагружающей их.

Опричнина представляет собой орган комплексного воздействия на социальный процесс, комплексный аппарат управления. Здесь задействованы властное измерение (энергия), собственническое (вещество) и идейное (информация). При этом от опричнины к опричнине роль и значение психоинформационного измерения возрастает. Если в опричнине Ивана Грозного оно играет минимальную роль, то в таковой Петра I оно на первом плане — культурный переворот, изменение психоисторического кода, правда, переворот, охватывающий только верхушку.

В ситуации применения опричного принципа Сталиным, так же, как и в опричнине «профессиональных революционеров», психоинформационный аспект не только приобретал первостепенное значение, но его объектом становились все слои населения.

И ещё одно. Каждой последующей опричнине приходилось иметь дело с обществом, находившимся в худшем социальном и социально-психологическом (психическом) состоянии, чем то, с которым имела дело предыдущая «чрезвычайка». Опричнина Ивана имела дело с относительно здоровым обществом, груз его проблем накапливался в течение длительного времени, развитие шло медленным темпом, русское население было свободным. Наиболее острые противоречия концентрировались главным образом наверху социальной пирамиды. Пользуясь пушкинскими метафорами, можно сказать: «море слегка разыгралось», «помутилося синее море».

Пётр курочил всё ещё сильное, но уже не вполне здоровое русское общество — подгнило что-то в царстве русском. Этим чем-то были, во-первых, результаты раскола, надломившего русскую жизнь и вымостившего дорогу петровским преобразованиям и его «бесенятам»; во-вторых, крепостное, т. е. несвободное состояние части русских людей — тоже своего рода раскол; в-третьих, беспокойство «бунташного века» — «неспокойно синее море», «почернело».

Сталин «работал» опричный принцип в очень больном обществе — пореформенно-революционно-послереволюционной России, в России эпохи Смуты 18701920-х годов, когда декаданс верхов тесно перемешивался с разложением низов (Распутин в этом плане — фигура квинтэссенциально символичная). Мало того, что в пореформенной России, давшей свободу силам гниения, распада, подмороженной Николаем I, шёл процесс разложения старого, обгонявший процесс социальной организации, — на всё это наложились хаосогенные результаты революции и гражданской войны («быль царей и явь большевиков» — М. Волошин), стихия, развязавшая руки «биологическим подонкам человечества» (И. Солоневич), и планомерная деятельность по уничтожению России и русских интернационал-социалистами («замыслы неистовых хирургов / И размах мастеров» — М.Волошин). Ну а в довершение — отвратительный НЭП, добавивший к разложению старого режима ещё более быстрое и отвратительное по форме разложение нового режима, НЭП, провалившийся уже в середине 1920-х годов и тащивший за собой в Тартар Истории, т. е. в сырьевое и «культурное» рабство у буржуинов, советскую страну. Плюс сопротивление и вражеское окружение («…на море чёрная буря: / Так и вздулись сердитые волны, / Так и ходят, так воем и воют»).

Иными словами, сталинская «опричнина» имела дело с очень больным-сверху донизу-обществом. И к тому же с неизмеримо более сложным обществом, чем в XVI или XVIII веке, неизмеримо более сложным и враждебным внешним миром и неизмеримо более сложными, почти неразрешимыми задачами на повестке дня.

Ясно, что больное общество лечйть намного тяжелее, чем легкои среднебольное, тем более что лекарей и средства для лечения надо извлекать из этого больного, взбаламученного общества, из «России, кровью умытою» и уже привыкшей к крови, с трудом понимающей иной язык и, главное, перешедшей от «горячей» гражданской войны 1918–1922 годов к «холодной гражданке» 1920-х, которую будут усмирять встречным пожаром репрессий 1930-х годов и которая окончательно выдохнется во время Великой Отечественной войны. И то, что в таких условиях Сталин не создал свою опричнину, а использовал опричный принцип как кладенец-невидимку, является скорее плюсом, чем минусом. Впрочем, каждое приобретение есть потеря, и каждая потеря есть приобретение, как говорят наши заклятые «друзья» англосаксы.

Различия между тремя опричнинами не сводятся лишь к тому, что сталинская была скорее принципом, материализовавшимся в различных организациях, а таковые Ивана IV и Петра I — конкретными организациями «чрезвычайками». Ещё более важно и серьёзно другое отличие — по содержанию, классовой и цивилизационной («национальной»)направленности.

Опричнины Ивана и Иосифа Грозных («грозненская» версия опричнины) — это одно. Опричнина Петра I («питерская» версия) — другое. Различия следует искать в том, насколько эти варианты сплачивали страну, власть и народ в единое целое, как работали на развитие России как особого культурно-исторического типа (цивилизации).

«Грозненская» версия опричнины в обоих своих вариантах носила ярко выраженный национальный характер, сплачивала верхи и низы в достижении единой цели, а в цивилизационном плане — была выражением самобытного развития России, антизападной по направленности (в одном случае — антифеодальной, в другом — антикапиталистической); обе опричнины представляли собой, помимо прочего, диктатуру над потребностями прежде всего верхов.

«Питерская опричнина» представляет собой жестокое («огнём и мечом», а точнее, дыбой и топором) создание новой господствующей группы, оторванной от народа и противопоставленной ему, социокультурно ориентированной на Запад и способной в силу этого к беспощадной эксплуатации русского населения как туземно-чужого. По различным оценкам, за петровское правление уровень эксплуатации населения властью и господствующими группами вырос в 5-10 раз по сравнению с 1670–1680 годами, и это при неизменном уровне создаваемого совокупного общественного продукта. Ясно, что речь идёт просто об узаконенном грабеже, и неудивительно, что его результатом стало сокращение населения на 20–25 %, разорение целых социальных групп и погром экономики, от которого она оправилась только к середине XVIII века.

К этому же времени относится окончательное социально-экономическое (но не социально-политическое) формирование нового — западоидного — дворянства, дерущего с крепостных рабов три шкуры и не считающего их людьми. Дело в том, что довольно скоро после оформления крепостничества в 1649 году стало ясно: московское самодержавие как форма неадекватно крепостнической системе, не может обеспечить её реальное развитие, так как господа и крепостные относятся к одной культуре, у них одни и те же вера, ценности, язьж, да и быт отличается не качественно. Для полномасштабной реализации крепостничества нужна была другая по форме и технологии власть, другая форма самодержавия — такая, где верхи и низы отличаются друг от друга как два субэтноса.

Эту систему создал Пётр на основе западных властных и гуманитарных технологий. Его «кромешники» — это уже не ордынская или московская технология власти, а западная, отлившаяся в форму гвардии. Без этой технологии, без гвардейско-армейской оккупации страны, русские верхи не превратились бы в отдельный народ, русские крепостные не стали бы рабами екатерининских времён, а крепостное состояние так и осталось бы зачаточно-русским, относительно мягким.

Ну, а формально реализации этой технологии внутри России помогла внешняя военная ситуация — Северная война, с которой началось интенсивное и жестокое включение России по политической линии в мировую систему XVIII века, в отстоявшуюся за вторую половину XVII века «вестфальскую систему», и в которой власть (а позднее историки) оправдывали петровские «реформы».

Формально — во-первых, потому что главные победы в войне были одержаны не новой армией и. флотом, а старыми. Победу при Лесной, «матерь полтавской виктории», одержали полки «старого строя», а главные морские победы над шведами одержал не парусный, а гребной флот.

Во-вторых, что ещё более важно, эксплуатация продолжала нарастать и после того, как в войне произошёл перелом (1708 годбитва у Лесной; 1709 год — Полтавская битва; 1714 год — Гангутский бой), и Россия медленно, но верно пошла к победному для неё финалу 1721 года. Ещё в 1716 году Военный Устав был распространён на гражданскую службу: уже после окончания войны, в соответствии с законом о поселении полков («Плакат», 1724 год), армейские полки (200 тысяч человек) были размещены на вечные квартиры по губерниям и уездам для сбора подушной подати, контроля над населением (чтоб никто не покидал местожительства без разрешения) и гражданской администрацией, выполнения полицейских функций. Всё это нельзя охарактеризовать иначе, как оккупацию собственной страны — Грозный оккупировал только часть, и то временно.

Иными словами, не в войне дело, а в задаче резкого усиления социального контроля в целях увеличения и ужесточения эксплуатации. Причём до такой степени, что «птенцы гнезда Петрова» вынуждены были серьёзно притормозить политику Петра буквально через несколько недель после его смерти (записки генерал-прокурора Ягужинского императрице о неминуемой финансовой катастрофе из-за разорения крестьянства).

Однако, как в случае с Иваном IV и Смутой начала XVII века, петровская опричнина набрала инерцию и, несмотря на вялотекущую «смуту наверху» в виде дворцовых переворотов, в елизаветинско-екатерининское правление из петровской опричнины откристаллизовалось петербургское самодержавие (правда, с привкусом и послевкусием дворяновластия, с которым пытались бороться Павел I и Николай I), если так можно выразиться — «самодержавие с дворянским лицом».

Логическим результатом петровской опричнины и имманентной чертой петербургского самодержавия, достигшей пика при Екатерине II, стало полное рабство крепостных и усиление в её правление в 3–4 раза эксплуатации как частновладельческих, так и крепостных крестьян. И это при внешних и внутренних займах, из-за которых госдолг к концу правления «матушки» достиг 200 млн рублей, и России удалось расхлебать эти результаты правления Екатерины только в николаевское время благодаря реформе Е.Ф. Канкрина.

Таким образом, объективно векторы «грозненских» и «питерской» опричнин были разными, именно поэтому я их и противопоставляю друг другу. Но различие не только в направленности, т. е. в перспективе, но и в ретроспективе. Чрезвычайные режимы Ивана и Иосифа Грозных вводились по схожим обстоятельствам. К середине 1560-х годов, как и к концу 1920-х, было проедено материальное наследие — «вещественная субстанция» — предыдущих эпох. В 1560-е годы был исчерпан земельный фонд, из которого дед и отец Ивана IV черпали землю для раздачи в качестве поместий. Исчерпан до такой степени, что Ермолай Еразм советовал царю перестать раздавать детям боярским землю, а посадить их на «продовольственный паёк» — этот «подход» будет реализован в сталинскую эпоху, когда различные ранги номенклатуры станут отличаться друг от друга объёмом и качеством потребляемого.

В 1920-е годы было исчерпано наследие дореволюционной эпохи: промышленность развалилась, сельское хозяйство стагнировало, оба эти сектора не создавали друг другу условий для расширенного производства.

В 1564 и 1929 годы перед властью стоял нелёгкий выбор: за счёт кого предпринять новый рывок, кто станет главным источником материальных средств для рывка и создания новой формы власти — верхи или низы? Ясно, что так или иначе, в той или иной степени — и те, и другие. Но в какой степени? В каком соотношении? И какой будет ориентация рывка — государственно-национальная или олигархическая с оглядкой на Запад?

Иван Грозный и Сталин выбрали удар по верхам (впрочем, и низам досталось) и национально-ориентированный курс. Земщина (боярские фамилии) против своей воли профинансировала опричнину. «Ленинская гвардия» — тоже против своей воли, но продлевая себе тем самым жизнь, — в значительной степени профинансировала индустриализацию: награбленные в России с 1917 года миллионы фунтов, долларов, франков, марок, драгоценности, которые «гвардейцы Ильича» размещали в западных банках, сначала главным образом для целей мировой революции (т. е. мирового захвата власти), в топке которой планировалось сжечь Россию, затем главным образом для себя — страховка на всякий пожарный случай.

С конца 1920-х годов и, с ускорением, после 1929 года деньги стали возвращаться в СССР: фонд «мировой революции»/личных сбережений верхушки «партии нового типа» заработал на индустриализацию «одной, отдельно взятой страны». Именно этого больше всего не могут простить Сталину сродственники и потомки большевистской верхушки, отсюда — ненависть, здесь её «логово», как сказал бы Глеб Жеглов. Возвращение стране награбленного совпало, естественно, и с властной атакой на владельцев капитала — исчерпание последних стало не только властным, но и жизненным финалом гвардейцев «большевистского кардинала» — победили сталинские «мушкетёры», эффективно охотившиеся за алмазными «подвесками» по всему миру.

Это то, что Гегель называл коварством Истории: награбленное было возвращено и позволило СССР в течение десяти лет выйти на второе место в мире по объёму производства. Те, кто готовил России место в топке мировых процессов, сами угодили в неё, а пепел был унесён ветром Истории, прямо по Рембо (в переводе Е. Витковского):

Я плыл вдоль скучных рек, забывши о штурвале:

Хозяева мои попали в плен гурьбой —

Раздев их и распяв, индейцы ликовали,

Занявшись яростной, прицельною стрельбой.

И действительно, бывшие хозяева страны, корёжившие её на потребу левых и правых глобализаторов с их прожектами «мировых Венеций» и — фактически — мирового правительства и державшие русских за своего рода индейцев, попали в плен к власти, развернувшей социализм именно в сторону «индейцев», представители которых и занялись в чрезвычайном режиме прицельной стрельбой по ленгвардейцам в подвалах Лубянки. Как говорится, «ступай, отравленная сталь, по назначенью». И это назначенье совпало с задачей индустриализации России (СССР), не позволившей гитлеровскому Евросоюзу смять нас, т. е. — с задачей общенациональной.

Питерская версия опричнины versus грозненские, или погоня за убегающим пространством

В отличие от грозненских опричнин, возникших на основе и в условиях исчерпания системой вещественной субстанции предыдущей эпохи, что ребром ставило вопрос перераспределения (кто исключает кого? кто отсекает кого от общественного «пирога»/продукта и в какой степени?), появлению «питерской» опричной версии не предшествовало никакое исчерпание вещественной субстанции.

Напротив, последнее тридцатилетие «бунташного» XVII века, не будучи спокойным, как и весь век, и не идя ни в какое сравнение, например, с тридцатилетиями 15001530-х, 1825-1855-х или 1955-1985-х годов, в целом всё же было нормальным. По крайней мере, оно не ставило вопросы о переделе власти и собственности из-за нехватки вещественной субстанции. Вопрос был иным и возник на иной основе.

Выше уже говорилось о том, что московское самодержавие в силу его патриархальности не могло обеспечить такое функционирование крепостничества, которое было бы адекватно сути этой систёмы. Во-первых, оно не обладало достаточной «массой» насилия и социального контроля; достаточно заметить, что подавление казацко-крестьянской войны Степана Разина потребовало задействовать половину вооружённых сил страны в сорока крупных сражениях. «Бунташный век» — реакция на крепостничество — показал, что вставшему на ноги самодержавно-крепостническому строю нужна иная, уже не ордынско-московская, а западная технология власти, с помощью которых можно осуществить новое завоевание страны (перезавоевание, оккупацию: «проходят петровцы — салют Батыю»).

Восстановив в середине XVII века грозненское самодержавие и установив крепостничество, московское самодержавие лишь зафиксировало некое состояние, но не смогло сколько-нибудь серьёзно двинуть его дальше. Крепостные порядки мало продвигались, несмотря на их развитие вширь и вглубь; они не пускали сильных корней. Так, во второй половине XVII века после смерти старого хозяина новый брал с каждого крепостного личную клятву быть крепким наследнику, т. е. налицо личные отношения. А ведь крепостное право предполагает автоматическую и безличную вечную службу семьи крепостных семье их владельца. Что-то, помимо нехватки насилия, мешало, сопротивлялось в XVII веке установлению такого порядка.

Во-вторых, и это имеет отношение к указанной помехе (я уже говорил об этом выше), крепостничество требовало не просто большего социального контроля, а резкого качественного усиления дистанции между господами и угнетёнными, слома той патриархальной практики, отношений верхов и низов, которые существовали с киевских времён, упрочились в ордынские и московские времена, получив дополнительный стимул во время Смуты и послесмутного восстановления, и в основе которых лежали общие, разделяемые верхами и низами язык, вера, ценности, тип культуры. Обеспечение такой дистанции требовало не только переворота-разлома в культуре, но создания новых властных институтов (старые, например, земские соборы, с середины XVII века затухали), новых, более эффективных задачам самодержавно-крепостнического строя и новой европейской эпохе господствующих групп.

Фундамент для увеличения дистанции между верхами и низами объективно закладывали Алексей и Никон с помощью церковной реформы. Раскол был первым понастоящему крупным, масштабным духовным (психоинформационным), социальным и организационным-короче, психоисторическим конфликтом, вызванным самодержавием в соответствии со своими внутренними и внешними (последние в данном случае были ложными, «навеянными» иезуитами простоватому, мягко говоря, Алексею) целями. Однако линия алексеевско-никоновского раскола не прошла чётко между верхами и низами: сторонники старой веры были во всех слоях. И всё же представитель бездарной династии Романовых Алексей и Никон нанесли первый мощный удар как по русской традиции, так и по единству населения.

В известном смысле раскол может рассматриваться как генеральная репетиция по отношению к петровским реформам (ср. Просвещение и Французскую революцию, а также террор в России конца 1870-х и революцию 1905–1907 годов, с одной стороны, и революцию 1917 года, с другой). И всё же задачу дистанцирования никоновская психоинформационная акция не решила, поэтому-то Аввакум, возражая тем, кто видел в Никоне антихриста, говорил: «Дело-то его и ныне уже делают, только последний-ет чёрт не бывал ещё». Т. е. антихриста пока нет, но он явится. Он и явился — в виде мальчика с кошачьими усами и непропорционально маленькой головой на жердеобразном бесплечем теле.

Таким образом, не истончение вещественной субстанции прошлой эпохи, а её передел в целях создания новых форм социального контроля, потребовавших, в свою очередь, создания новых властных институтов, независимых как от низов, так и от верхов, и, самое главное, новых господствующих групп, оторванных и автономных от низов, отделённых от них в плане культуры и способных жестоко эксплуатировать их — эдаких психоинформационных киборгов, «чужих» и «хищников» в одном флаконе, но таких киборгов.

Эта задача была решена Петром с помощью его опричнины, развернувшейся после перелома в войне со шведами. Как и всё в России, включая все опричнины, петровская полностью и всех своих целей не достигла, Россия — вязкая страна. «В этой стране, вязкой как грязь, ты можешь стать толстой, ты можешь пропасть», — пелось в одной из песен группы «Наутилус Помпилиус». Задолго до «наутилусов» Победоносцев заметил, что Россия — тяжёлая страна: ни революция, ни контрреволюция здесь до конца не доходят. А потому, добавлю я, результаты первой и второй внешне здесь часто похожи. Так же, кстати, и с опричнинами: конкретно-исторические различия между ними не стоит абсолютизировать; главные различия носят, как сказал бы М. Вебер, «идеально-типологический», векторный характер.

Как я уже сказал, всех целей петровская опричнина не достигла. Произошло это по нескольким причинам. Вопервых, Пётр «на тысячу рванул как на пятьсот — и спёкся» (Ь. ьысоцкии). я имею в виду то, что петровская опричнина быстро проела то, что создавалось в течение десятилетий до неё, проела, помимо прочего, из-за фантастического воровства «птенцов-кукушат гнезда Петрова», масштабы которого несопоставимы с таковыми грозненских опричнин (и это ещё одно различие между двумя типами русских опричнин, связанное, кстати, с их направленностью и вопросом о соотношении контроля со стороны центра над верхами и низами). Результат — истощение страны и курс на отмену «чрезвычайки».

Во-вторых, главным образом пассивное сопротивление населения, помноженное на необъятные пространства, которые с трудом поддавались «неоинституциализации» (читай, например, «Старые годы в селе Плодомасове» Лескова). В-третьих, стремление монархов всё более опираться на дворянство в целом, чтобы ослабить хватку чрезвычайки-опричгвардии на горле монархии. А такая опора предполагает уступки дворянству, вплоть до очень существенных при Екатерине II, которая, будучи муже/цареубийцей и, по сути, самозванкой на троне, вынуждена была допустить элементы дворяновластия. Эти элементы не усиливали самодержавие непосредственно, но усиливали крепостничество, т. е. то направление во внутренне противоречивой опричнине Петра I, которое было направлено на создание господствующих групп нового типа. Усилили до того, что самодержавию в лице Павла I и особенно Николая I пришлось вступить в борьбу с этой тенденцией и её персонификаторами. Эти два царя, перефразируя Блока, могли бы сказать: «Пётр, «дай нам руку, помоги в немой борьбе» с тем джинном русской истории, которого ты полусознательно выпустил, если не из бутылки своей опричнины, то с её помощью». Но Пётр помочь уже не могРоссия начала медленно загнивать, Николаю I удалось лишь подморозить её, ну а реформы Александра II «спасали» самодержавие путём институциализации гнили и распада.

Вернёмся, однако, к результатам петровской опричнины. Не достигнув всех целей, они, как и опричнина Ивана потому, что измотали население и, заставив его бороться за выживание, заблокировали возможность эффективного сопротивления) и привели уже в екатерининское время к главной из поставленных целей: создали новую господствующую группу квазизападного типа, способную жестоко эксплуатировать крепостных, относительно эффективно контролировать огромную территорию и защищать её от внешнего врага как свою зону.

Достижению целей петровской опричнины способствовал ещё один мощный фактор, который в начале XVIII века сработал на питерскую версию опричнины так же, как в середине XVI века — на опричнину Ивана IV. Этот фактор — русское сельское хозяйство с его невеликим продуктом, следствием чего является господство экстенсивного типа развития над интенсивным.

Компенсируя слабые возможности интенсификации, развития вглубь, русское хозяйство развивалось вширь — путём экспансии. Это, прежде всего, монастырская колонизация XIV–XV веков, ну а в XVI веке русский человек перевалил за Камень (Урал) и начал осваивать Сибирь. Русофобы квалифицируют русскую экспансию как имперскую, якобы свидетельствующую об агрессивности и политическом экспансионизме России и русских. На самом деле экспансия носила, во-первых, хозяйственный характер; во-вторых, народный (помимо прочего, в XVII веке народ, наиболее активные его элементы побежали сначала от самодержавия, а затем от никонианства). И только в-третьих, можно говорить о политическом характере экспансии, обусловленном прежде всего тем, что власть гналась за растекавшимся народом, бежала за ним, стремясь откристаллизовать эту жидкость, «подморозить» и в таком виде поставить под контроль. Но в основе всего, повторю, специфика русского хозяйства с его малым продуктом. Отсюда — экстенсив, постоянное расширение русского пространства. Закончился в конце XIX века экстенсив, и шарахнули революции начала XX века, а затем возник советский коммунизм — попытка (впервые в таком масштабе в русской истории!) превратить русское экстенсивное развитие в интенсивное.

Во второй половине XVII века в процессе освоения русскими евразийского пространства произошёл качественный скачок, к которому московское самодержавие не было готово и которому оно не было адекватно. Оно не поспевало за стремительно растекавшимся по стремительно расширяющемуся русскому пространству населением, не годилось для выполнения этой задачи. Не только внутренние факторы, но и внешние — территориальный рост, сопровождающийся увеличением внешних угроз, делали его неадекватным новым задачам, задачам новой эпохи. А эпоха эта характеризовалась превращением Московской Руси в то, что Ф. Бродель называл «мир-экономикой», а И. Валлерстайн — мир-системой. В XVII веке Московское царство стремительно превращалось в мир-систему, которая просуществует до середины XIX века и пиком развития которой станет николаевская эпоха. После Крымской войны Россия станет превращаться в элемент мировой системы, однако сталинский национал-большевизм вырвет её оттуда и превратит в мировую антикапиталистическую систему, пиком развития которой станет брежневская эпоха.

Ключевский называет третий период русской истории великорусским, датируя его серединой XV — началом XVII века (я бы прибавил полстолетия). Главной чертой этого периода историк считал растекание главной массы русского населения из верхневолжской области на юг и восток по донскому чернозёму. Н.П. Огановский именует этот период московским, доводит его с середины XV до конца XVII века (я бы убавил полстолетия) и подчёркивает колонизацию Поволжья и Прикамья. По сути, оба историка говорят о стремительном растекании русского населения во все концы — власть не поспевала за ним. «Текучий элемент русской истории» — так характеризовал русский народ Ключевский. Власть, иными словами, не поспевала за мир-системой, она была патриархально-московской, а нужна была российская, «мир-системная» («имперская»).

Более того, с 1620-х годов, считает Ключевский, начался новый период русской истории — всероссийский, продлившийся до середины XIX века. Н.П. Огановский называет этот период имперско-дворянским, правда, связывает его не с XVII, а с XVIII — серединой XIX века. Оба историка говорят о втором колонизационном поясе (Новороссия, Нижнее Поволжье), о распространении русского народа по всей равнине от Балтийского и Белого моря до Чёрного и Каспийского, о проникновении за Камень (Урал) и Каспий, о присоединении к России Малороссии, Белоруссии, а в XVIII веке — Новороссии. Середина XVII века — (восстановление самодержавия приходится на переход от великорусского (московского) периода аграрно-исторического развития русского народа к всероссийскому (имперскидворянскому; «мир-системному»). Народ и хозяйство совершили этот переход, а московское самодержавие — нет, не смогло, потому что было «заточено» под предыдущий период, решало и решило в тяжелейших условиях его задачи. А затем — пятьдесят лет пробуксовки.

Т. е. «пространственно», количественно русское пространство и русский продукт увеличились (без качественного увеличения последнего), а власть и её формы остались прежними, что, помимо логики развития крепостничества, ещё более обостряло необходимость передела «вещественной субстанции» (при том, что она вовсе не была истощена, исчерпана) в пользу верхов, способных по-новому организовать, темпорализовать расширившееся пространство. А это, в свою очередь, требовало чрезвычайного, опричного создания для этого новых органов и слоёв. Иными словами, упрощая, можно сказать, что питерская опричнина была ответом на вызов пространства, а грозненские — на вызов времени, и это многое, хотя и не всё, объясняет в них.

С учётом опыта питерского типа опричнины становится ясно, что не стоит испытывать иллюзий по поводу опричнины вообще: смотря какая опричнина — грозненская или питерская. Впрочем, не стоит питать иллюзий и по поводу грозненских опричнин. Начать с того, что в рядах опричнины немало тех, кому любо насилие, кто использует её в своих целях, а то и просто «биологических подонков человечества», и чем менее здорово общество, тем в большей степени. У опричнины, по крайней мере, у её части, пусть небольшой, всегда есть соблазн и риск превратиться в «эскадроны смерти» — и вот эту часть надо отстреливать, как бешеных собак.

Будучи крайним средством, опричнина использует крайние меры и крайних людей, и чем тяжелее общественная ситуация, которую должна скорректировать опричнина, тем острее край. С учётом этого, забегая вперёд, можно предположить, что неоопричнина XXI века, если она возникнет, будет самым горьким лекарством, расплатой за беспредел постсоветского периода, и ударит она, как это всегда бывает в истории, не только по виноватым. Заменяя в фразе Мартина Лютера слово «истина» на слово «опричнина», можно сказать: «дух «опричнины» болезнетворен. Ибо «опричнина» не лестна. И он повергает в болезнь не просто того или иного человека, но весь мир. И уж такова наша мудрость, чтобы всё озлить, онедужить, осложнить, а не оберечь, опосредовать и оправдать». Опричнина — болезненное, смертельное средство лечения смертельной болезни. Но спрашивать нужно не с опричников, они сами — боль, а с тех, кто запустил болезнь или даже культивировал её.

И ещё одно: опричнина никогда не достигает своих целей до конца. Один из парадоксов опричнины заключается в том, что без неё невозможен рывок из тупика посредством выхода в новое социальное измерение. Однако «чрезвычайка» не может быть вечной, а цена и побочные результаты часто таковы, что нужно их убирать, ликвидировать (часто вместе с опричниками). А в этом «оттепельном» процессе, как правило, вылезает то, с чем боролась опричнина, вылезает и начинает жить своей жизнью, жизнью, полной ненависти к данному строю и породившей его опричнине. Ненавистью и жаждой реванша. С учётом этого по поводу опричной деятельности можно сказать словами Галича: «Ты ж советский, ты же чистый, как кристалл / Начал делать, так уж делай, чтоб не встал».

Завтра была опричнина?

Русская история демонстрирует с хрустальной ясностью: субъектом исторически судьбоносных рывков в развитии страны являются не массы, не институты и не отдельные личности, а чрезвычайные комиссии, «чрезвычайки», первой среди которых была опричнина Ивана Грозного. Именно чрезвычайный субъект, «профессиональные чрезвычайщики» «заводят» массы, организуют и направляют их. Ленин чётко зафиксировал это в своём «учении» о «партии нового типа». Но что такое «партия нового типа»? Этот же «чрезвычайка» с антисистемной направленностью — не более, но и не менее. Ленин на антисистемный лад рационализировал то, что уже дважды осуществлялось в России самой властью и на что современная Ленину власть-импотент уже не была способна.

Именно опричнина делает в русской истории грязную работу, вычищая грязь и гниль, сгоняя русских Емель с печи и, подобно швейковскому капралу, напоминая им: «Помните, скоты, что вы люди».

Сегодня РФ находится в провале и в тупике (провальном тупике). Видны ли какие-нибудь силы, способные вывести её из этого тупика? Нет. Институты? Нет. Ситуация похожа на таковые 1560-х и 1920-х годов. Откуда пришло решение в те дальние годы? Из раскола верхушки — часть её во главе с первым лицом (царём, генсеком) использовала внеинституциональные средства, жёстко поставив другую часть под контроль и на службу национальному/ имперскому (национально-имперскому) целому, выступив по отношению к этому целому в качестве особой, чрезвычайной организации, почти ордена («корпорации»).

Ачто вызвало раскол? То, что было проедено наследие, вещественная субстанция предшествующей эпохи, предшествующей системы и встал вопрос о переделе общественного «пирога». И опять мы оказываемся в ситуации, аналогичной, если не тождественной 1560-м и 1920-м годам: в середине ближайшего десятилетия, эдак в канун столетия Октябрьской революции будет почти полностью проедено советское наследие: промышленность, сельское хозяйство, ЖКХ, коммуникации. Всё придёт в негодность, поскольку последние десятилетия ничего нового не создавалось, проедалось старое — и оно же проедальщиками хаялось (как не вспомнить поговорку: едят и гадят в одном и том же месте только свиньи). Как только это произойдёт, встанет вопрос: кто будет основным источником «накопления» для движения в будущее — население или коррумпированные чиновники и «бизнесмены»? Власти придётся выбирать, и любой выбор — тяжёлый и опасный.

С населения и так уже почти нечего взять, к тому же, доведённое до отчаяния, оно может взбунтоваться — терять нечего, а тупо-зомбирующие телеперадачи, достигнув точки асимптотического насыщения, станут работать контрпродуктивно. Коррумпированные чиновники и «бизнес» — часть самой власти, связанная с криминалом и иностранным капиталом — тоже опасно. Тем более что общество носит криминальный характер (во многих его сегментах криминализация становится формой социальной организации), психически нездорово, и любые резкие действия могут привести к непредсказуемым последствиям. А без резких действий — крышка.

Время паллиативов прошло; «приглашение» внешнего правления или торговля территориями маловероятны и, главное, не решат проблему. Правда, возможна попытка создания на территории РФ неких особых зон, отделённых от «остальной» территории и связанных с глобальным миром, его центрами в значительно большей степени, чем со своей страной. По сути, это анклавы глобального мира. Кенити Омаэ называет их регион-экономиками, или регионгосударствами. Регион-экономика — естественная деловая единица «глобальной информационной экономики», которая представляет собой территориально обособленный комплекс, решающий свои проблемы путём привлечения глобальных ресурсов и встраивания себя в глобальные товарные цепи.

Регион-экономика — это единица производства и потребления с численностью населения не менее 5 млн человек (иначе не будет обеспечен привлекательный рынок для потребительских товаров) и не более 20 млн, чтобы обеспечить единство граждан как потребителей. Во всём мире, считает Омаэ, идёт рост таких единиц. Это Силиконовая долина в США, районы Сютокен и Кансай в Японии, Баден-Вюртемберг в Германии, Лангедок — Руссийон — Каталония (Франция — Испания) и др.

Необходимо отметить, что все указанные регионэкономики возникают не посреди моря бедности и разрухи, а как органичный авангард промышленно развитых экономик. Возникновение таких регионов в бедных странах поставит задачу эффективной изоляции/сегрегации их от бедноты, вплоть до возведения стен а 1а средневековые города. Подобные «неосредневековые города» уже появились-например, Альфавиль в Бразилии. Огромный городрегион, отделённый мощными укреплениями от мира бедноты описан К. Бенедиктовым в романе «Битва за Асгард». В России «асгарды» не пройдут — по той же причине, по которой здесь йе прошли феодализм и капитализм. Перефразируя фразу Тютчева о России, что она — Ахилл, у которого пятка везде, можно сказать, что русские «асгарды» будут сплошными пятками, хотя и просуществовать какоето время «под знаменем» инноваций — пока не будут «распилены» инновационные средства — могут. Короче, куда ни кинь, всюду клин, а ситуация запущена и усиливается мировым кризисом.

Можно ли прекратить бесконечность тупика с помощью опричнины, применением «опричного принципа»? Русская история показывает, что можно. Но всё зависит от того, кто, как и в «блоке» с каким принципом станет его применять. Если опричный принцип соединится с олигархическим, мы получим второе издание питерской версии. Пользуясь терминологией XX века, это будет даже не правоавторитарный, а правототалитарный режим, а ещё точнее — тоталитарно-анархический, что-то вроде описанного О. Маркеевым в романе «Неучтённый фактор». Скажу прямо: у правой диктатуры в постсоветской России шансы невелики. Своих сил продержаться у неё мало, значит, понадобятся «чужие штыки» и внешнее управление. Оккупация России чужаками всегда кончалась плохо для чужаков и коллаборационистов.

Если же опричный принцип блокируется с самодержавно-национальным, то результатом будет левая диктатура, и этот вариант намного более вероятен, хотя бы потому, что в России власть всегда важнее собственности, и в этом плане, с точки зрения русской истории, как пореформенная Россия, так и постсоветская РФ суть социальноэкономические извращения (не потому ли в обеих так много и половых извращенцев — abyssus abyssum invocat, «бездна бездну призывает»).

Вполне возможен раскол верхушки и столкновение двух типов опричнины — «грозненского» и «питерского», и это будет новация в развитии опричного принципа. За первым будет стоять схема нации-корпорации и империи, за вторым — «регион-государства» («рынка-государства»), условно говоря, «Пятый Рим» против «Асгарда». При этом при прочих равных большие шансы на победу имеет та опричнина, которая успешнее сыграет на мировой арене, использовав противоречия возможных недругов и создав сеть международных союзов. Год назад, выступая в Гаване на конгрессе по глобальным проблемам, я сказал, что нациям-корпорациям (или государствам, избравшим этот путь, автоматически предполагающий левую диктатуру) в борьбе с неоимпериализмом, транснациональными корпорациями и корпорациями-государствами необходим союз — нечто вроде V Интернационала. Помимо прочего, это заставит буржуинов распылять силы.

Впрочем, не исключена ещё одна новация-выверт русской истории: синтез «грозненской» и «питерской» версий опричнины, хотя здесь сразу же возникает много проблем. Но нам не привыкать: Россия страна и проблемная, и экспериментальная, здесь часто работает принцип «не жалко никого: ни тебя, ни себя, ни его» (слова из песни в фильме «Бумер»).

Победа «левой опричнины» — это только начало тяжёлого пути, который можно охарактеризовать фразой ненавистника России, Черчилля: кровь, пот и слёзы. Новая опричнина будет разворачиваться в обществе намного более разложившемся и криминализованном, чем сталинская. И это несомненно наложит свой отпечаток на неоопричнину — здесь не надо питать иллюзий.

Далее. Нынешняя Россия — это обнажившиеся пластыдефекты сразу нескольких эпох русской истории, концы и начала в бардаке последних десятилетий спутались между собой — «всё смешалось в диком танце» (Н.Заболоцкий). РФ — футуроархаическое общество: рядом с виртуальным миром XXI века существуют материальные реалии XVIII–XIX веков, не говоря уже о сосуществовании различных типов русского человека различных эпох. Тут тебе и пугачёвский «тулупчик заячий», и мундир генерала Скобелева, и будёновки и кожанки чекистов и люберов, и малиновые пиджаки «новых русских». Как заметил уже цитировавшийся мной О. Маркеев, «бронепоезд очередной российской революции лбом таранит рубежи двадцать первого века, а хвостовые вагоны ещё болтаются на стыках века девятнадцатого». Социально-экономическая неоднородность страны, отражающая нерешённость проблем сразу нескольких стадиально различных экономических укладов-т. е. нерешённость в прошлом, «приехавшая» в будущее — всё это тоже проблемы, которые надо будет решать, причём быстро и одновременно, преодолевая при этом сопротивление бенефикторов предыдущей эпохи, криминала и пассивность населения. Ну и, естественно, сопротивления внешних сил.

На пороге нового мира: русская неоопричиииа против мировой «чрезвычайки»?

У проблемы опричнины, русской «чрезвычайки» и связанных с ними потрясений есть международный аспект, что неудивительно: русская история — часть европейской, евразийской и мировой. Есть некая эмпирическая регулярность, как сказал бы Н.Д. Кондратьев, в соотношении наших опричнин и смутореволюций, с одной стороны, и мировых смут и войн, с другой. Исторически опричнины в России становились либо преддверием мировых смут, либо их элементом.

Так, наши опричнина и Смута начала XVII века были элементом Большой Смуты, кризиса «длинного XVI века» (1453–1648). И вот что интересно: наша восточноевропейская смута, закончившаяся в 1618–1619 годах (поход Владислава на Москву, Деулинский мир, возвращение Филарета из польского плена и фактическое занятие им царского трона) оказалась прологом западноевропейской Тридцатилетней войны (1618–1648). Именно эта война не позволила Западу взять ослабленную смутой Россию голыми руками.

Аналогичным образом обстояли дела после петровской «смуты сверху». Несмотря на победу в Северной войне, Россия, укатанная внешней войной и внутренней погромовойной, была слаба в 1720-1730-е годы. Однако войны, которые вели европейцы за разные «наследства», не позволили использовать эту слабость. Ну, а к середине 1750-х годов, к Семилетней войне, Россия пришла в себя и сломала хребет Фридриху II. В XX веке русская революция и новая русская опричнина стали преддверием и элементом новой Тридцатилетней войны (1914–1945) — теперь уже не европейской, а мировой.

Размышления о войнах — не самое приятное занятие, но абсолютно необходимое. Й не только в общем плане (si vis pacem para bellum — «хочешь мира, готовься к войне»), но и вполне конкретном. Мы живём в предвоенную эпоху;

мир вползает в кризис, которому нет аналогов. Предвоенность эта, однако, формальная. По сути, мы уже живём в военную эпоху: глобализация, «кладезь бездны» для которой разверзлась с разрушением СССР, есть не что иное, как достижение военных целей мирными (финансовоэкономическими, психоинформационными) средствами. Впрочем, всё это не исключает и обычных войн: натовская агрессия против Югославии, Ирака, Афганистана. И если поверить Киссинджеру, заявившему, что глобализация есть новое название американского империализма, то глобализация в сущностном плане есть империалистическая война нового типа. Или агрессивная война нового империализма.

Сегодня есть фактор, способный резко обострить ситуацию — американо-китайское соперничество. Китай, по мнению ряда экспертов, по ВВП, измеряемому по паритету покупательной способности (ППС), достиг 40 трлн долларов. Это столько же, сколько у США, Евросоюза и Японии вместе взятых; ещё 40 трлн приходится на «остальной» мир. Если учесть, что Китай начинает подтягивать свою военную массу к массе экономической, что позиции военных в руководстве КНР усиливаются, что всё это происходит на фоне мирового кризиса, ремиссия в развитии которого не должна вводить в заблуждение, то можно говорить об изменении мировой политико-экономической ситуации. Чтобы не допустить её развития в неблагоприятном для себя направлении, США как «тело», «клетка» закрытых наднациональных структур управления («мозг/дух», «ядро») должны подсечь Китай, как это было сделано в 1914–1918 годах с Германией или как в 1985–1991 годах — с СССР; попытка подсечь Россию в 1914 году провалилась — возник сталинский СССР; попытка в 1941–1945 годах, когда на СССР натравили Гитлера, тоже провалилась. В нынешней ситуации у США как ядра «совокупного Запада» теоретически не так много вариантов.

Вариант № 1. Попытаться решить китайскую проблему военным путём с помощью России: русский мужик в очередной раз становится пушечным мясом для англосаксов, русское пространство — главным театром военных действий, как восточный фронт в двух мировых войнах XX века. Под такую задачу Россию могут принять/втянуть в НАТО, присвоив таким образом наш ядерный потенциал и необходимое для войны пространство. Итогом такой войны может стать распад Китая, полный демонтаж России и, как это ни парадоксально, ликвидация мировой верхушкой американской империи — по методу ликвидации Британской империи американцами и «наднационалами» после победы над Гитлером.

Этот вариант маловероятен в силу, мягко говоря, слабой боеспособности российской армии. К тому же, вряд ли русские солдаты и офицеры захотят всерьёз воевать с китайцами.

Вариант № 2. США создают с КНР кондоминиум, делят Россию, как это предлагает известный ненавистник России 36. Бжезинский. В этом случае США, находящиеся не в лучшем состоянии (сегодня, конечно же, Америка переживает не 1960-е, 1920-е или 1870-е годы — худшие десятилетия в своей истории, но движется в их направлении) получат передышку. Но и Китай получит, причём не только передышку, но и колоссальные ресурсы, что резко и, возможно, окончательно изменит мировую ситуацию в его пользу, и даже война не поможет. Расчёт может быть на то, что во время «передышки» Китай взорвётся изнутри или подавится куском России, но — «гладко было на бумаге». И где уверенность, что Россия позволит себя съесть. Конечно, есть такая поговорка: «Если ты выглядишь как еда, тебя обязательно съедят», но попытка съесть Россию — ядерную (до сих пор) державу — чревата. Чужеземные оккупационные режимы здесь не держатся, и даже Золотая Орда (Алтын Ордон) эксплуатировала Русь на дистанции, взимая дань, как это сегодня делает Западная Орда (Баруун Ордон). Наконец, и это главное, на раздел России с США не пойдёт Китай, для которого США намного опаснее и которым он скорее постарается противопоставить китайско-русский союз, и это далеко не худший вариант для России.

Вариант № 3. Мне он не представляется невероятным, напротив. США будут систематически сбивать дыхание Китаю (и заодно России — чтобы не рыпалась; о том, что Россия не должна это делать, понимая, кто в доме хозяин, откровенно говорят сегодня и Киссинджер, и Олбрайт, и многие другие) где только можно — на всей мировой доске игры в «го» (вэйци). При этом есть регионы, наиболее приспособленные для того, чтобы созданное там напряжение давило на Китай, Россию, Иран (правда, в случае последнего более вероятен военный удар), а если надо — Индию — это район Афганистана — Пакистана, который в США всё чаще объединяют в некое целое под названием «Афпак».

Создание напряжённости, а если надо — военного конфликта большой длительности силами «афпаковцев» (главным образом мусульман-суннитов), с распространением конфликта в Центральную Азию и населённые мусульманами районы Китая, постоянной «воронки напряжённости», всасывающей соседние регионы, затрудняющей экономическое развитие — вариант вполне возможный. В этот регион как в воронку возможно втягивание других регионов.

При этом необходимо отметить, что новая мировая (а точнее, всемирная) война, организованная по методу управляемого хаоса, не обязательно будет такой, как войны 1914–1918 и 1939–1945 годов; скорее всего, она будет иной — локально-точечной, ведущейся сразу в нескольких зонах мира. Т. е. нечто похожее на Тридцатилетнюю войну XVII века — четыре последовавшие друг за другом локальных конфликта (фазы), растерзавшие Центральную Европу. Думаю, войны глобальной и послеглобальной эпох типологически скорее всего будут напоминать Тридцатилетнюю XVII века — вход в капиталистическую систему (тогда) и выход из неё (сегодня) с необходимостью должны быть зеркальными.

Возможны и другие варианты, но ясно одно: мир вступает в чрезвычайно опасную эпоху — в эпоху чрезвычайности. нам предстоит увидеть возникновение немалого числа «чрезвычаек» на глобальном, государственном, региональном и локальном уровнях. XXI век, помимо прочего, станет веком схватки «чрезвычаек» новых и старых (впрочем, уже стал: война структур-невидимок уже идёт), и в этой ситуации опричнина с её опытом и традициями может стать необходимым, хотя и недостаточным условием и средством, с помощью которого можно будет проскочить кризис и вынырнуть в посткризисное будущее. Более того, пожалуй, только неоопричнина как орден-ядро формирующейся нации-корпорации способно и довести до конца процесс этого формирования, и стать оргоружием в борьбе.

По-видимому, Россия вступает в самое опасное, наиболее критическое десятилетие своей истории, ставкой которого является не просто существование РФ, а дальнейшее бытие России как особого культурно-исторического типа, русского народа. Национально ориентированная опричнина — лишь необходимое, но недостаточное условие побед. Как говорил толкиновский Гэндальф, повторяя («цитируя») фразу из шекспировского «Макбета»: «If we fail we fall, if we succeed we wiii fact another task» — «Если мы провалимся, мы пропали; если мы добьёмся успеха, то столкнёмся с новой задачей».

Одна из задач, которая объективно стоит перед страной — формирование принципиально нового типа интеллектуального руководства. Нового — значит, адекватного новому миру, эпохе Пересдачи Карт Истории. Нынешняя ситуация чем-то напоминает таковую начала XX века, кануна Мировой войны, которая выявила полную неадекватность подавляющей части персонификаторов «открытой» политики новой эпохе. Сейчас эта неадекватность на порядок сильнее, а ситуация на порядок сложнее.

Разумеется, заявить задачу формирования нового типа руководства значительно легче, чем выполнить. Вопервых, с позднесоветских времён продолжается внутренний антиотбор. Во-вторых, с 1990-х годов он усилен целенаправленным действием Западной Орды, её «баскаков» и агентуры, с одной стороны, и процессом социального разложения, с другой. В-третьих, во всём мире идёт, как отметила в одном из своих выступлений М.А. Кочубей, процесс проседания интеллектуально-волевой «сетки» управленческих структур — это тенденция, которую Ш. Султанов в статье «Неизбежная война» («Завтра», 2010, № 4) обозначил как быструю деградацию традиционного рационального мышления, которая наиболее отчётливо проявляется в научной и политической сферах. Речь идёт о падении интеллектуального уровня и волевых качеств мировой верхушки, по крайней мере, её «явного контура».

Сегодня трудно сказать, какой уровень — интеллектуальный или политический, какая сфера — научная или управленческая демонстрируют более высокие степень и скорость деградации, кто хуже? Как сказал бы Сталин, обе хуже. Но я прежде всего хочу сказать об интеллектуальной сфере, о задаче интеллектуалов — о создании интеллектуального оружия, т. е. нового знания о мире и человеке.

Новое знание для Пятого Рима

В связи с этим напомню тезис Карла Поланьи о зловещем интеллектуальном превосходстве вождей Третьего райха над их противниками в качестве одной из главных причин побед. Но аналогичным образом можно сказать и о превосходстве советского руководства 1930-1940-х годов над их «оппонентами» из открытого мирового контура власти. Чтобы побеждать на мировой арене, необходимо «зловещее интеллектуальное превосходство над противником» — новое знание. Практически всем серьёзным попыткам борьбы на мировом уровне за власть и ресурсы, всем крупным революциям или приходу к власти новых политических сил и движений предшествовало создание этими силами или их предшественниками принципиально нового знания. Так было в случае с Французской революцией 1789–1799 годов, которой предшествовало создание нового знания, нового интеллектуального оружия (Просвещение, «Энциклопедия»), нацеленного прежде всего на верхушку тогдашнего французского общества (задача — перезагрузка интеллектуально-мировоззренческой матрицы, серия психоударов), с коммунистическими революциями, которым предшествовала интеллектуально-теоретическая деятельность марксистов, с победой национал-социалистов в Германии и борьбой Третьего райха за мировую гегемонию (создание нового знания о человеке и природе в 1920-е и особенно в 1930-е годы). Новое знание создаёт нового субъекта. Это вдвойне так в информационную эпоху, когда новый субъект не может не появиться в виде информационного «сгустка» власте-знания, формирующего «под себя» энергию и материю (привет Платону).

Необходимо отметить, что исходно новое знание создаётся не огромными организациями-монстрами, тем более что сегодня их время ушло, научные оргмонстры вымирают, корчась в конвульсиях бессодержательной и бесплодной активности и решая проблемы позавчерашнего дня в режиме группового околонаучного онанизма. Новое знание создаётся небольшими мотивированными группами людей с чёткой целевой и ценностной установкой, креативным спецназом — это, опять же, подтверждается опытом интеллектуальной артподготовки практически всех рукотворных исторических сдвигов, тем более — кризисов и революций.

Борьба за сохранение России в XXI веке (и далее) потребует создания нового корпуса знаний о современном мире. И если национально (цивилизационно) ориентированной неоопричнине суждено состояться, то этот корпус должен стать её научно-интеллектуальным компонентом; более того, он должен обеспечить ей готовое и способное к саморазвитию знание, предваряя её. Данное знание должно быть знанием не только и даже не столько о России, сколько о мире и о России как его элементе — многие наши поражения обусловлены зацикленностью на себе, на своих особенностях, иными словами, на определённого рода интеллектуальной самопупковости и на незнании мировой ситуации; победы большевиков, а затем сталинцев были в огромной степени обусловлены тем, что они были игроками мирового уровня, их «повестка дня» была мировой. -

Корпус знаний, о котором идёт речь, необходим во всех ситуациях — и в ситуации победы, и в ситуации глобальной катастрофы и, если не дай Бог, неоопричнина не спасёт и в этой катастрофе, Россия рухнет. В последнем случае значение и роль нового знания вообще возрастают на порядки — оно станет необходимым для сохранения русскости, для создания сетевого русского мира в посткатастрофическом мире, наконец, для строительства нового русского властесоциума — Четвёртого Рима. Кто сказал, что Четвёртому Риму не бывать? Надо будет — создадим. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».

Пятый Рим, Новая Русь, Новая Гиперборея — важно не название, а суть. Суть проста: Россия возможна только как структура имперского («неоимперского» — применительно к новым обстоятельствам) типа. Более того, русские возможны только в структуре такого типа. В отличие от Запада, где империи суть политические формы, в России то, что называют «империей», выполняло социальную функцию, было социальной тканью, разрыв которой приводил к значительно более тяжёлым последствиям, чем крушение империй на Западе.

Да, русские несли на себе бремя империи, тянули имперскую лямку как в Российской империи, так и в «империи» советской; в последнем случае русские (великороссы), белорусы (белороссы) и украинцы (малороссы), т. е. россы-русские перекачивали создаваемый ими продукт на окраины, кормя Прибалтику, Кавказ, Среднюю Азию (это чётко зафиксировано статистикой) и не получая за это никакой благодарности — помощь принималась как «должное» от старшего брата.

Но значит ли это, что русские — неимперский народ, что империя им противопоказана, что нужно забраться в узконациональную скорлупу (или несколько скорлуп), скукожив до них русское пространство, освоенное предками и представляющее их и наше наследие, часть русскости? Именно к этому призывают те, кто противопоставляет русских и империю, т. е. наднациональное образование, образующей осью которого являются русские. По сути, в этих призывах мы имеем дело с проектом, закамуфлированным под национализм и навязываемым русским (в России никогда не было национализма в западном смысле слова, как не было и империи в западном смысле). Мы имеем дело с антирусской и антироссийской одновременно (два шара в лузу) стратагемой. Я согласен с теми, кто как, например, В.И. Карпец видит в этом исключительную опасность для России и русских.

Нация и империя не несовместимы — так же, как совместимыми оказались свобода и империя (у Пушкина), нация и большевизм (у Сталина). Не надо морочить себе голову и тем более позволять это делать по отношению к себе другим. Другое дело, что в рамках наднационального целого русские должны быть не абсолютными донорами, а, создавая основную часть продукта, занимать место и играть роль в «империи», во всех её структурах пропорционально своей доле в населении — этого не было ни в Петербургской империи, ни в СССР. Правда, в обеих структурах русские составляли около 50 % населения, но на сегодняшний день — 80 %. Это означает, что Пятый Рим, если ему суждено осуществиться, будет принципиально иным, чем Третий и Четвертый.

Строительство Пятого Рима должно начинаться с создания нового знания — вначале было Слово. Это знание должно опираться на наследие предков всех эпох нашей истории — и на переосмысление этого опыта, включая опричнину. Сюда входит, прежде всего, инвентаризация катастроф и поражений — за одного битого двух небитых дают, чёткое определение вечных и временных врагов России и русских — с пониманием, что самый опасный враг всегда внутри. Ну и, разумеется, осмысление победительного опыта — своего и чужого.

И не надо морочить себе голову ложным реставрационизмом по поводу, например, Третьего Рима. Третий Рим разрушен. И парадоксальным образом его начал рушить уже второй Романов церковной реформой, позднее свой вклад внесли и другие цари. Большевики пытались на месте Третьего Рима возвести Третий интернационал, однако Сталин «перезагрузил матрицу» и попытался отстроить новый Третий Рим как социализм «в одной, отдельно взятой стране» — и отстроил, но всего на несколько десятков лет.

Одновременно с демонтажом-ремонтажом Третьего Рима шли аналогичные «эксперименты» с русским народом. Так, первый демонтаж русского народа ударом по истинно русской вере и русскому социокультурному коду произвели Алексей с Никоном и Пётр I, однако они лишь расшатали народ, но не сломали его. Тем более что в петербургском самодержавии большую часть народа власть оставила «в покое», оставив его в социокультурной резервации традиционного мира.

Пореформенная Россия стала зоной быстрого разложения народа, значительная часть страны превратилась в «Растеряеву улицу», «трактирная цивилизация» стала теснить русскую. Кончилось всё это революцией и широкомасштабным демонтажом русского народа в 1920-е — первой половине 1930-х годов. Затем торжество националбольшевистского курса над интернационал-социализмом и победа в Великой Отечественной войне не просто остановили этот процесс, но способствовали монтажу новой общности — советского народа на русской основе. Процесс этот так и не был завершён, ну а с конца 1980-х годов начинается (по нарастающей) активный демонтаж советского народа и, естественно, его русской основы — десоветизация стала мощнейшим и продуманным ударом по основам русского культурно-исторического типа. Третий Рим как способ бытия русских исчерпан.

Я уже не говорю о дефектах в конструкции. Это алексеевско-никоновская реформа-диверсия, петровский погром, рабство крестьян эпохи Екатерины II, идейный бред прозападной интеллигенции, художества интернационалсоциалистов в 1920-е годы, тупость и предательство совноменклатуры 1970-1980-х годов.

Реликты всех этих дефектов послегрозненской эпохи русской истории так до конца и не вычищены, не стёрты из русской истории — как не были стёрты к середине XVI века многие дефекты-реликты киевской, владимирской и ордынско-удельной эпох, которые пришлось «кусать» и «выметать» опричнине. С конца 1920-х годов сталинский режим с опорой на опричный принцип решал проблемы, которые накопились за несколько столетий русской истории (и которые не смогли, не сумели решить ни Николай I, ни Александр III; последние при всех их качествах были неадекватны задаче решения этих проблем) и которые были созданы революцией и первым послереволюционным десятилетием. Жестокость решения была обусловлена хронической запущенностью проблем, с одной стороны, и имманентной жестокостью, характерной для времени революций и гражданских войн. За 1930-1960-е годы был решён целый ряд проблем, однако далеко не все, к тому же появились новые. Под совокупным грузом этих проблем и прй активных действиях блока «часть советской верхушки — часть мирового капиталистического класса — криминалитет» прогнулся и был демонтирован советский коммунизм, разрушен СССР. За последние двадцать лет в геометрической прогрессии нарос ещё больший ком проблем — терапевтически его не устранить.

К тому же на сегодняшний день далеко не все проблемы даже осознаны. «Неосознанность происходящего», о которой любят рассуждать деятели Римского клуба, — одна из серьёзнейших проблем современного мира, существующая как сама по себе, так и в качестве элемента сознательно реализуемой стратегии «управляемого хаоса». Вывод: сначала знать, потом делать. Сначала — новое знание, новая картина мира, отражающие русский интерес, потом — действие. Думать обо всём этом нужно сейчас — только так можно сохраняться и побеждать в меняющемся мире.

Победам физическим всегда предшествуют победы метафизические; чтобы выиграть историческое противостояние, сначала надо «сделать» противника в метаистории, в сфере тонких интеллектуальных и психоинформационных (психоисторических)струн.

Ориентированная на решение общенациональных проблем, а не на обогащение узкой группы узаконенного ворья, опричнина нового типа — это «материя», которая порождается, помимо прочего, «духом» нового знания и даже нового чувствования, нового слышания Музыки Истории. Как будет называться новое знание? Не знаю. Может быть, по крайней мере, для начала, «консервативнодинамическим». Может — иначе. Но я знаю точно, что оно должно быть бескомпромиссным по отношению к нам самим, не позволяющим пускать слюни и сюсюкать по поводу особой «русской духовности» и «загадок русской души», а чётко фиксировать все слабые и неприятные стороны нашей истории и нашего характера, ставить диагноз, не забывая о сильных сторонах и формируя чувство победительности вопреки всему.

Это знание должно быть ключом к секретам явных и тайных врагов России и русских в мире в целом и отдельно взятых странах — в Высоком Буржуинстве, Равнинном Королевстве, Снежном Царстве и Знойном Государстве, вскрывая их сильные и находя их слабые стороны. Оно должно быть убойным и работать в мировой борьбе по пехотному принципу «штык в горло с двумя проворотами». Или по снайперскому — «один выстрел — один труп». А ещё лучше — два, не оставляя противнику шансов — ни одного. И тогда мы увидим Пятый Рим с сияющей над ним руной Победы.

Институт динамического консерватизма

12.03.2010

РУССКИЙ УСПЕХ В РЕТРОСПЕКТИВЕ И ПЕРСПЕКТИВЕ: «ДОБРЫМ МОЛОДЦАМ УРОК»

I

Тема этой статьи — успехи России и успехи русских (это далеко не всегда совпадает) в исторической ретроспективе и уроки этой ретроспективы. Вопрос, над которым я хочу поразмышлять — какие периоды русской истории были наиболее успешными для страны и народа, как соотносились друг с другом фазы внутреннего и внешнего успеха.

В русской истории можно выделить три крупные структуры: Московское самодержавие. Петербургское самодержавие и коммунистический строй («исторический коммунизм» — т. е. то, что реально было в истории, а не на страницах учебников научного коммунизма и пропагандистских изданий, где коммунизм рассматривался как высшая стадия социализма). Я в основном буду говорить о второй и третьей структурах, поскольку первая структура — Московское царство — совпала с генезисом «русского хаосмоса», а потому её фазы смазаны, тогда как в Петербургском самодержавии и комстрое фазы просматриваются чётко, и между фазами обеих структур очевиден параллелизм.

Первую фазу обеих структур я называю «демонархией»[1]. Это можно расшифровать и как «демоническую власть», и как «монархию демоса» (народа), и как «якобы монархию», а на самом деле — нечто, намного более крутое. В Петербургском самодержавии это режим Петра I, «реликтовое излучение» которого можно уловить вплоть до 1750-х — 60-х годов; в комстрое это, конечно же, сталинский режим, ну а в московском царстве это режим Ивана Грозного, начиная с опричнины. Последняя стала эмбрионом и одновременно средством возникновения и Московского самодержавия, и самодержавия вообще, и русской власти как уникального — автосубъектного и надзаконного — феномена. По сути, это было началом смуты по отношению к княжебоярскому режиму и одновременно демонархией, вызвавшей ответную реакцию — сначала боярскую, а затем общесоциальную смуту 1584/1598 — 1613/1619 гг. (её латентную фазу — 1584/1598 гг. можно в известном смысле считать «оттепелью»).

Демонархия реализуется как подавление опирающимся на значительную часть населения (народа) центроверхом (последний персонифицирован единодержавным правителем, как бы он ни назывался, и «спаянным» с ним чрезвычайным органом-опричнина, гвардия Петра I, ЧКГПУ — ОГПУ — НКВД) верхов и «остальной» части народа. По сути, это «холодная» гражданская война, фаза кристаллизации, торможения. Поскольку одна из главных задач демонархии — подавление основной массы населения, которая, естественно, представлена русскими, то, как правило, демонархические (или — шире — послесмутные) фазы характеризуются русофобией, а в «чрезвычайках» в связи с этим всегда обнаруживается большое количество нерусских элементов, главным образом, в руководстве — немцы, латыши, евреи. Но есть и обратная связь — русофобия как следствие значительной численности нерусских в органах репрессий и культуры. Классический случай — большевистский режим в 1917–1934/37 гг. Национальное по форме облекает социально-властное содержание и его специфические задачи на фазе демонархии.

«Оттепель» — вторая фаза структур русской истории. «Оттепели» — это выпуск пара после демонархического перенапряжения, это ослабление хватки центроверха на горле господствующих групп. (Начинаются «оттепели» с того, что эти группы обеспечивают себе гарантии физической безопасности). В петербургском самодержавии это период между (условно) 1762 г. и 1815 г., а в комстрое, который «проигрывал» все фазы в ускоренном темпе, это 1953–1962/68 гг. Главный «оттепельный» конфликт-борьба господствующих групп с центроверхом за экономические и социальные гарантии своего привилегированного существования.

Третья фаза — «застой». Это период стабилизации общества, укрепления и консолидации его господствующих групп, накопление «социального жирка» (прежде всего в виде среднего класса или эквивалентно сравнимых групп). «Застой» — это торжество горизонтальной мобильности над вертикальной на верхних ступенях социальной пирамиды и значительная расслабленность на средних и нижних. Главный принцип фаз «застоя» сформулирован одним из героев гайдаевской комедии «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» пьяницей Федей. Обращаясь к пытающемуся перевоспитать его студенту Шурику, Федя говорит, что теперь другие времена: «к людям надо относиться мягше, а на вопросы смотреть ширше». Фазы «застоя» в русской истории — соответственно, 1815–1855 и 1962/68-1985/87 гг.

«Застой» быстро минует свою «зрелую» подфазу и переходит в подфазу упадка и разложения, вслед за чем наступает смута. Центроверх раздваивается; иногда властей больше чем две, но главных властей две: Василий Шуйский против Тушинского лагеря, и Второе земское ополчение против казаков; Петросовет против Временного правительства, и «красные» против «белых»; РСФСР (Ельцин) против Центра (Горбачёв), и президент (Ельцин) против Верховного Совета.

Смуты — наиболее опасные фазы во всех структурах русской истории и в русской истории в целом: сопровождаясь гражданской войной, интервенцией (прямой — военной, как это было в начале XVII и в начале XX 8., и косвенной — экономической и информационной культурнопсихологической, или психоисторической, как это происходит со второй половины 1980-х годов), они ставят государство на грань уничтожения и (или) действительно уничтожают его, и после смуты на его месте возникает новая структура.

II

Таким образом, мы имеем следующую циклику структур русской истории: демонархия — оттепель — застой — смута. После смут, казалось, Россию легко добить извне. Но легко добить и вообще добить исторически не получилось. Почему? Что спасало Россию от последствий смуты?

Прежде всего — самоотверженность и особый — упёртого московского типа — героизм народа. Однако весьма важную роль играли и внешние условия — так складывалось, что добить Московское царство после смут оказывалось некому. После окончания Смутного времени в 1618–1619 гг. Московию можно было брать «тёпленькой». Однако Европа была занята Тридцатилетней войной (16181648), а когда война закончилась. Московское царство уже прочно стояло на ногах и само развернуло борьбу за Малороссию с традиционным врагом — Польшей.

Аналогичным образом обстояло дело в 1920-е — 30-е годы. СССР смог не только встать на ноги, но и подготовиться к войне, потому что в мировой капиталистической системе шла борьба немцев и англосаксов, Германии и США за корону нового гегемона капсистемы, а внутри англосаксонского мира США вели борьбу за подрыв Британской империи. И пока хищники, представляющие два западных начала, грызлись между собой, СССР ковал щит и меч.

Наибольшую силу в мировой системе Россия набирала после мировых войн, т. е. войн за гегемонию в мировой капсистеме. В мировой системе фазы наибольшего успеха России — это послевоенные периоды, периоды после окончания мировых войн, в которых Россия играла решающую роль. Хотя Россия и СССР никогда не претендовали на место гегемона внутри капсистемы (этот приз оспаривали континентальные державы Франция и Германия у морских англосаксонских — Великобритании и США) и в войнах выступали на стороне «моряков-англосаксов» против континенталов[2], главным театром мировых войн становилась русская территория — как будто буржуинам не хватало собственного пространства для выяснения своих буржуинских отношений, и они выносили последнее во внешний для капсистемы мир — евразийский. Более того, именно Россия своей людской массой и своим пространством решала исход мировых войн и, выходя из них, становилась одной из двух сверхдержав: в 1815–1855 гг. вместе с Великобританией, в 1945–1991 гг. (пик 1962–1987 гг.) вместе с США.

Как мы видим, фазы наибольших внешних успехов России коррелируют главным образом с внутренними фазами «застоя». Россия Николая I и СССР Брежнева — вот эпохи наибольшего могущества России/СССР в мировой системе. Ив то же время это — эпохи наибольшего внутреннего спокойствия, улучшения благосостояния значительной части общества: «живи да работай-хорошая жизнь», как говорилось в «Сказке о военной тайне, о Мальчише-кибальчише и его твёрдом слове», а «запахи дыма с пожаров» или «пороха с разрывов» были далеко — в том «прекрасном далёко», которое, несмотря на просьбы, чаще всего оказывалось жестоким — и само по себе, и по сравнению с «застойными» временами».

III

Но были ли успехи России автоматически успехами русских?

По части усилий и решающего вклада в победу — всегда. А вот по части вознаграждения — нет.

Власть содержала империю, а затем СССР за счёт русского (т. е. русские + белорусы + малороссы) этнического ресурса. Правы те, кто называет Россию и СССР «империями наоборот», где державообразующий народ не эксплуатировал окраины и их народы, а наоборот — вкладывал в них средства, отрывая от себя, в ущерб себе.

Русские, какправило, были народом-победителем, который не получал ничего, будьте мировые англо-французские (Семилетняя и революционно-наполеоновские) войны или англосаксонско-германские (1914–1918 гг. и 19391945 гг.). Русские выигрывали войны, вытаскивали Российскую империю, а затем СССР (протоглобальный комплекс), но, по сути, ничего не получали. Со «стеклянной ясностью» (В. Набоков) это проявилось в советский период русской истории, когда расходы трёх славянских республик, особенно РСФСР и Белоруссии, были существенно меньше их доходов, тогда как расходы всех остальных республик намного превышали их доход — разрыв создавался путём перекачки средств (и кадров) из русского центра на нерусские окраины.

Ослабление власти в центре приводило к тому, что русские, в конечном счёте, опрокидывали существующую структуру власти, начинался распад державы, на её месте возникала новая, причём ранней, первоначальной её формой становился антирусский, русофобский режим, который через 15–20 лет функционирования устранялся мирным или насильственным способом.

это произошло в первой половине XVII в. и в первой половине XX в. Началом выхода СССР из смуты стали отстрел «ленинской гвардии», «интернационалистов», а концом — Великая Отечественная война, положившая конец «холодной» гражданской, война, заставившая коммунистическую власть развернуться в сторону русских традиций и русского народа, обеспечившего комстрою победу в ней.

Как мы помним, выход из смуты осуществлялся на пути демонархии, в значительной степени русофобской, будьте преследование раскольников и привилегии немцам или подавление русских вообще. В 1990-е годы ельцинский режим был, конечно же, русофобским, но он не был демонархией — то была часть смуты, обусловленная тесным союзом правящей верхушки с иностранным капиталом. Обязательно ли новая демонархия («неоопричнина»), если она состоится, должна быть антирусской? Думаю, нет. Во-первых, значительная часть антирусского запала вышла в ходе самой смуты. Во-вторых, впервые с середины XVI в. русские в Московии — России — СССР — РФ составляют не половину населения страны, а подавляющую массу-80 %. Это столько, сколько евреев в Израиле и ханьцев в Китае. Цифра 80 % по ооновским стандартам позволяет говорить о мононациональном государстве — и действительно, вряд ли кто-то назовёт Китай и Израиль многонациональными государствами (много наций в стране ещё не делает государство многонациональным).

Сегодня в РФ впервые за последние 150–200 лет начинает действительно развиваться нечто, похожее на русскую нацию. Ни в России, ни в СССР процесс превращения русского народа в нацию не получил своего завершения. Теперь, несмотря на целый ряд серьёзных трудностей на этом пути, есть хорошие шансы на завершение процесса формирования нации посредством национального возрождения. Процесс этот страшит русофобов всех мастей, отказывающих русским в праве на нацию, национализм и даже историю: русскую нацию стремятся подменить «российской», т. е. этническое заместить территориальным, содержание — пространственной функцией; русский национализм приравнивается к фашизму и ксенофобии, тогда как другие «национализмы», особенно антирусской направленности, приветствуются. Наконец, русской истории, истории русского мира вообще отказывают в праве на существование, подменяя её российской и растворяя в ней — таким образом, история растворяется в географии. Реакция русофобов понятна: если русским суждено выйти из смуты, а России — возродиться, то только на пути национальной консолидации державообразующего народа, чего, конечно же, стремятся всеми силами не допустить наши конкуренты за рубежом и их лакеи-смердяковы внутри страны.

Некоторые тенденции развития нынешней мировой ситуации способствуют новому русскому успеху — на этот раз успеху одновременно русских и России. Сегодня одно невозможно без другого: господствующие группы РФ смогут реально укрепить своё положение в мире только при опоре на державообразующий народ и его ресурсы, направленные, прежде всего, на развитие этого народа (равно как и других коренных народов России, сплачивающихся вокруг стержневого народа и организуемых им).

Тот мир, который возник в декабре 1989 г. и который журналисты окрестили «мальтийским», расползается на наших глазах. Гегемония США, как показали поражение американцев в Ираке и их неспособность предпринять что-либо серьёзное по отношению к Ирану и КНДР, вовсе не так сильна. Подъём Китая, европейско-американские противоречия, «левый» поворот в Латинской Америке — всё это факторы, на которых можно и нужно играть. Но для того, чтобы играть успешно, нам необходимы воля (субъектность), единство и разум, т. е. знание, адекватное миру.

В своей замечательной книге «Великая трансформация» (1944 г.) Карл Поланьи характеризует лидеров Третьего Рейха как обладателей «зловещего интеллектуального превосходства» над лидерами западных демократий, и говорит о том, что они успешно применили его для разрушения «версальского мира», т. е. систему, сконструированную с целью воспроизводства исторического проигрыша Германии. Но то же можно сказать и о большевистском руководстве 1920-30-х годов[3], которое тоже обладало зловещим интеллектуальным превосходством над своими западными оппонентами и тоже поставило это превосходство на службу разрушения существовавшего порядка. И это естественно: в мироустройстве 1920-30-х гг. как СССР, так и Германии была уготована роль игроков если не второсортных, то второго плана, одним словом — «лузеров». Качественно улучшить своё положение в рамках существовавшей системы было невозможно. Ergo: нужно было ломать систему.

Нынешняя мировая ситуация во многом напоминает 1920-е — 30-е годы: РФ не удастся качественно улучшить своё положение в существующей системе, для РФ и её господствующих групп в этой системе нет долгосрочнобезопасных ниш. И потому расшатывание-разбалтывание этой системы можно только приветствовать — оно расширяет поле для нашего маневра, но игра на этом поле предполагает наличие интеллектуально-стратегического превосходства.

Разумеется, превосходство — условие не достаточное, таковым является политическая воля, которая будет ломать хребет нашим оппонентам на мировой арене или, как минимум, продемонстрирует готовность это сделать. Однако интеллектуальное превосходство — совершенно необходимое условие, чтобы не только выигрывать на мировой арене, но просто попасть на неё в качестве игрока: чтобы ломать хребет, надо знать, где находятся наиболее уязвимые точки и соединения. Как бы ни относиться к большевикам, но они хорошо знали болевые точки той системы, против которой работали, их власть была одновременно и тем, что Фуко называл «властью — знанием».

Нам необходимо принципиально новое знание о мире, с иной дисциплинарной сеткой, чем нынешняя, отражающая реалии уходящей эпохи, знания прежде всего о главных тенденциях и трендах его развития, о его болевых точках: ни социология, ни политология об этом не расскажут. Пока что мы, отбросив зашедший в тупик советский догматический марксизм, в основном довольствуемся интеллектуально-теоретическими объедками с западного стола — убогими экономике, социологией и политологией, которые, во-первых, отражают иную социальную реальность, а, во-вторых, реальность 25-30-летней давности. У нас сформировался целый кластер концептуальных падальщиков-компрадоров, воспроизводящих в научной сфере то, что в сфере социально-экономической вытворяет криминально-компрадорская «буржуазия». И, естественно, помимо нового знания о мире, знания, практическая цель которого — победа, наша победа в Большой Мировой Игре, нам нужно абсолютно точное, честное и беспощадное знание о самих себе. Знания, в котором не будет, с одной стороны, самобичевания и самоунижения конца 1980-1990-х, с другой, — сюсюканья и соплей об уникальной и загадочной русской душе — это только демобилизует, нам же нужно мобилизующее знание, знание-штык. Его создание — залог русского успеха в XXI веке.

АПН. ру, 27.12.200в

СССР: ЧТО ТАКОЕ СОВЕТСКИЙ ПРОЕКТ?[4]

Андрей Ильич Фурсов, историк, аналитик, публицист, рассказывает об СССР: его построении, развитиии различных взглядах на этот исторический период. Задаёт вопросы Андрей Фефелов, заместитель главного редактора газеты «ЗАВТРА».

Андрей Фефелов (А. Фефелов): — Мы будем говорить об СССР. «Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают», — как говорил Маяковский. Советский Союз — вокруг него существует как бы облако информации, знаний, впечатлений, образов. Это колоссальная эпоха в жизни России, мира. Но, тем не менее, все-таки СССР — это большая тайна. Что же такое был СССР? На чем он был построен и как он развивался внутри?

Андрей Ильич Фурсов (А.И. Фурсов): — Когда-то Андропов сказал фразу, которую часто цитируют, но цитируют её не всегда точно, а сказал он буквально следующее: «Мы не знаем общества, в котором живём и. трудимся».

С тех пор прошло уже три десятилетия, но ситуация почти не изменилась. Всё, что имеем: за последние 20 лет появилось несколько работ, которые неплохо раскрывают частные аспекты развития СССР. Появилось несколько десятков серьёзных публицистических работ, посвящённых

Советскому Союзу в целом. Но у нас нет концептуальных работ, объясняющих, чем было советское общество, и, в принципе, основной поток работ по Советскому Союзу можно разделить на две части: «чёрная» и «белая» (а точнее — «красная»).

«Черная». Советский Союз — это исчадие ада, это тоталитарный строй, это то же самое, что гитлеровский Рейх. Аргументов, как правило, не приводится. В духе шакала Табаки раздаются крики: «Позор джунглям!», т. е. коммунизму, СССР. Причём кричат чаще всего люди, получившие в СССР и от СССР максимум благ: как говорится, едят и гадят в одном и том же месте только свиньи. Но тогда возникает вопрос: откуда же такие достижения? Я всегда говорю: послушайте музьжу 30-х годов! Она демонстрирует энтузиазм.

Вот впечатление очевидца: в конце 30-х годов мой отец был слушателем академии Жуковского. Он её окончил и сразу ушёл воевать в 42-м году. То, что он рассказывал и о Москве рубежа 1930-1940-х годов, и о Советском Союзе, никак не укладывается в схему «тоталитарный режим». Это было совсем другое общество, чем то, которое нам рисуют и хулители Советского Союза, и его безудержные апологеты.

«Белая» часть работ. Апологеты Советского Союза тоже внесли немалый вклад в искажение истины о Советском Союзе. Если Советский Союз был таким раем, таким замечательным строем, откуда же взялась вся та погань, которая вылезла в Перестройку? Откуда взялись Гайдары, Чубайсы и пр., которые ломали и проедали наследие СССР? Их же не забросили с Марса или откуда-то ещё. Они были порождением развития самого советского строя, и их активно использовали определённые внутренние и внешние силы.

А. Фефелов: — Может быть, советский период надо делить на несколько эпох?

А.И. Фурсов: — Безусловно, было несколько эпох, но дело в том, что целый ряд противоречий, который был исходно заложен в советском обществе, развернулся в определённый момент. В принципе, у меня две главных претензии к работам по советскому обществу. Во-первых, отсутствие системного анализа: непонимание того, чем была эта система в целом. Потому что её плюсы имели обратную сторону — минусы, и наоборот.

Вторая вещь связана вот с чем. Советское общество — советский коммунизм или реальный социализм, как угодно его можно называть в данном контексте, — возникло на пересечении двух потоков исторического развития.

Один — это русско-самодержавный, второй — мировой капиталистический. И только с учётом обоих этих потоков и их взаимодействия можно понять, что такое советский коммунизм. У нас же, как правило, Советским Союзом занимаются специалисты по советской истории. Те же, кто занимается капиталистической системой, Советский Союз не рассматривают. Они занимаются в основном Западом.

Однако коммунизм как феномен, как социальноэкономическая система, мог появиться только в капиталистической системе. Ведь коммунистические идеи существовали со времён киников. Но коммунизм как социальная система возник именно как антикапитализм, то есть капитализм со знаком минус.

В этом отношении можно сказать, что капитализм — это особая система. Она может существовать со знаком плюс и со знаком минус. Более того, период её существования со знаком минус — это период её здоровья. В этом отношении анализ советского общества невозможен вне анализа логики развития капиталистической системы.

Я сейчас сказал о политико-экономической составляющей, но есть чисто политическая. Дело в том, что большевики реализовали левый якобинский проект Модерна, но реализован этот проект был именно на русско-европейской почве, а не на западноевропейской. Это лишний раз говорит, что мы должны говорить об обществе, которое возникло на стыке двух исторических потоков.

А. Фефелов: — Но мы имеем 90 лет этого феномена. Из чего возник СССР? Из какой пены морской вышло…

А.И. Фурсов: — «Когда б вы знали, из какого сора растут цветы, не ведая стыда…». Дело в том, что любая система, чтобы состояться, должна решить, снять противоречия предшественницы. Советское общество решило те противоречия, которые самодержавная система не могла решить. Этих базовых противоречий было три.

Первое противоречие заключалось в следующем. С середины XVI века шёл процесс освобождения или, если угодно, очищения власти от собственности.

Каждая господствующая группа (которая, кстати, создавалась и уничтожалась властью) каждой новой структуры русской истории — Московское самодержавие, Петербургская империя, пореформенная Россия — была многочисленнее предыдущей, то есть власть как бы разбухала. А вот собственности в руках представителей этой группы было меньше. У дворян её было меньше, чем у боярства, пореформенные чиновники вообще сидели на зарплате. Практически это был салариат.

С другой стороны, во второй половине XIX века в России появляется «ублюдочный капитализм», и появляются такие сгустки собственности, которые противоречат процессу очищения от собственности. Противоречие власти и собственности здесь заключалось в том, что либо новая собственность разъест эту власть, либо власть очистится от собственности. Так должно было произойти по логике системы, и если элита-импотент не могла этого сделать, то сделать должна была контрэлита в союзе с частью народа.

Второе противоречие заключалось в следующем. В России, аграрной стране, земледелие всегда давало очень невеликий по объёму совокупный общественный продукт, и при нормальном существовании всегда был баланс между тем, что элита отчуждала у населения, и что оставалось последнему. Элита жила по тем потребностям, которые вытекали из характерной для данного общества системы работ, как сказал бы Маркс. Но в середине XIX века (по мере интеграции России в мировую капиталистическую систему, начиная с XVIII века) произошёл скачок — значительная часть российских верхов начала жить по таким потребностям, которые русская система работ удовлетворить не могла.

Иными словами, чтобы удовлетворить их потребности, нужно было отнимать (выражаясь марксистским языком) у населения не только прибавочный продукт, но и частьнеобходимого продукта.

В данном отношении XIX век был катастрофическим народов России. Об этом очень хорошо написал наш блестящий публицист Меньшиков в своей работе, посвящённой XIX веку. Он очень чётко зафиксировал тот факт, что XIX век — век хозяйственного расстройства России. Это необходимо прочесть всем, кто полагает, что Россия пришла к рубежу XIX–XX веков в хорошем хозяйственном состоянии. И, мол, какие мерзавцы-большевики, что всё это испортили. Ухудшение ситуации была связано с тем, что российская элита подключилась к мировой буржуазной системе потребления. Поэтому новая система, идущая на смену самодержавной, должна была устранить указанные противоречия. Она должна была поставить под контроль потребление элит, причём не так, как это было до интеграции России в капиталистическую систему, а ещё жёстче.

И, наконец, третье противоречие — это противоречие между великодержавным статусом России и её сырьевой специализацией: либо сырьевая специализация, либо великодержавный статус.

И все эти три противоречия разрешились во время Первой мировой войны и революции. Россия распалась, пришли к власти большевики, затем ввели НЭП, и, казалось, что эти противоречия разрешились в пользу собственников, как это ни парадоксально. Хотя большевики были у власти, но они-то и реализовали НЭП сразу после революции, и казалось, что именно по этому пути пойдёт развитие России. Но вышло по-другому.

При этом, однако, трагизм русской ситуации на рубеже XIX–XX веков заключался в том, что в России не было субъекта, который мог разрешить противоречия в пользу России, чтобы она осталась великой державой, чтобы были разрешены социально-экономические проблемы. Крах реформы Столыпина показал это со стеклянной ясностью. В той ситуации, когда в стране не находится субъекта перемен, он приходит извне.

А. Фефелов: — Политический субъект?

А.И. Фурсов: — Политико-экономический субъект. Мы говорили о тех противоречиях, которые должны были быть сняты в России. Интересен и другой вопрос: какие задачи ставила мировая капиталистическая верхушка на рубеже XIX–XX веков вообще и относительно России в частности?

Первая задача, стоявшая перед хозяевами мировой капиталистической системы в начале XX века, — взятие под контроль оставшихся мировых ресурсов: Африки и России.

Вторая задача — устранение возможных конкурентов ядра капиталистической системы (Великобритании и США) — Германии и России. Нужно было не допустить их роста, нужно было не допустить их союза, и нужно было стравить их так, чтобы они уничтожили друг друга.

Третья задача — взятие под контроль американских финансовых ресурсов. Это было сделано в 1913 году с помощью Федеральной Резервной Системы. Задача для Европы — создание единой Европы. Ялмар Шахт писал европейским банкирам, агитируя за Гитлера, что тот сломает национальные государства и создаст Венецию размером с Европу.

И, наконец, последнее — это развязать войну как лучшее средство решения всех этих задач. Но прежде всего нужно было присвоить русские ресурсы. Для этого в России нужна была революция.

Однако очень мощный наднациональный финансовополитический субъект не мог действовать в России, не имея там своего мини-субъекта-союзника. Этим союзником были русские либеральные и революционные партии, которые играли свою игру и полагали, что они обманут «буржуинов». В конечном счёте им это удалось, но они обманули не тех, кто начинал игру. Да и обманули не те, кто начинал. Посредником между мировым буржуинством и антисистемными силами в России выступало мировое левое движение, левые глобалисты.

Против России выступал субъект о трёх головах: финансовый капитал (верхушка мирового капиталистического класса), левые глобалисты и российские революционеры. Вот этот трёхглавый субъект очень успешно и «завалил» Россию. Казалось, что дальше России уготована судьба либо «хвороста» для мировой революции, либо сырьевого придатка для Запада. Однако вышло по-другому. Первая мировая война, развязанная Западом для решения целого ряда проблем, пошла по-другому, не как ожидалось. Так часто бывает в истории, отличающейся, по словам Гегеля, коварством. После войны возник комплекс острых противоречий: между британцами и американцами; между всеми англосаксами и немцами; между Ротшильдами и Рокфеллерами и т. д.

В этой ситуации «мирового раздрая» большая система под названием «Россия» оказалась способна переломить ход игры большой системы под названием «капиталистический мир». Сделано это было командой Сталина, которая выражала национальные и неоимперские интересы России. Команда Сталина похоронила проект «Мировая революция» и начала строить социализм в одной отдельно взятой стране.

Причём обратим внимание: первая фаза русской революции, интернационал-социалистическая, выполнила черновую работу. Она создала площадку для строительства новой России, расчистила место для нового субъекта и во многом создала его — вопреки замыслам западного Планировщика. Естественно, те, кто создавал эту площадку, ни о какой новой России не думали. Но это и есть то, о чём Маркс говорил: «Крот истории роет медленно». Вот крот истории и вырыл, так что те, кто создали площадку, не смогли ею воспользоваться. Сталин не дал. Этого они и их «пятая колонна» в России никогда не простят.

А. Фефелов: — Итак, Сталин поломал планы глобалистов и эта большая система под названием «Россия» переломила глобалистскую экспансию. Собственно, здесь стал выстраиваться свой мир, своя «Красная империя», уникальная по своим параметрам.

А.И. Фурсов: — Да, она стала выстраиваться с конца 20-х годов. Сначала был ликвидирован НЭП. Умные люди, кстати, почувствовали, что НЭП будет ликвидирован довольно рано. Например, писатель Ю. Олеша в романе «Зависть» хорошо показал, что НЭП будет сворачиваться. НЭП был ликвидирован, собственно, так, как и обещал Ленин. Ленин ведь в своё время сказал: мы, т. е. власть, ещё вернёмся к террору, в том числе к террору экономическому, и НЭП — это не кампания на одну хлебозаготовку, а «проект» на несколько лет. Так оно и вышло.

А. Фефелов: — Замечательно Сталин процитировал Ленина: «Великий Ленин сказал: «НЭП — это всерьёз и надолго», но ведь не навсегда же».

А.И. Фурсов: — Не навсегда. Nihil dat fortuna mancipio — Судьба ничего не даёт навечно. Ленин имел в виду именно 7–9 лет. Поэтому когда наши «перестройщики» начали говорить, что у Ленина был «ленинский план построения социализма» — это были абсолютный бред и жульничество. У Ленина вообще были другие планы, и для него проблема НЭПа не была стратегическим решением вопроса строительства социализма — это был тактический ход по сохранению власти, потому что дальше отступать было некуда.

А вот бухаринский план предполагал превращение России в сырьевой придаток Запада. Поэтому в конце 1980-х годов у нас так Бухарина и полюбили. Тем, кто собирался превращать Россию в сырьевой придаток, бухаринские планы очень нравились.

Ликвидирован НЭП. В 30-е годы начинает отстраиваться «Красная империя». Посмотрим, как были разрешены перечисленные выше три базовые противоречия, о которые сломалась царская Россия.

Главная проблема: как в современном капиталистическом мире может существовать такая система, господствующая группа которой полностью освободилась от собственности на вещественные факторы производства? Ведь капиталистический мир основан на частной собственности и капитале, который является самовозрастающей стоимостью. Такая система может существовать только как системный антикапитализм — то есть капитализм со знаком минус.

Поразительная вещь: русская власть, очищенная от собственности, использовала капиталистические механизмы, чтобы реализовать себя как антисистемный капитализм. С другой стороны, левый якобинский проект Модерна смог реализоваться только на русской почве, где уже была готова для этого власть, способная очиститься от собственности. Но эту русскую власть подготовили четыре века русской истории.

Вот эта диалектика взаимодействия русской истории и истории Запада, капитализма и породила советский коммунизм. Коммунизм — это порождение не только русской истории. У коммунизма два «отца», или можно говорить о двух «матерях», как угодно, — это западный капитализм и русское самодержавие. Но возник он на отрицании и того и другого — это двойное отрицание. Поэтому о коммунизм как о теоретическую проблему истории обломали зубы множество маститых теоретиков. Здесь нужна теория более высокого уровня, чем для анализа только России или только капитализма.

Следующее противоречие: номенклатура — господствующая группа без собственности. А следовательно, ранжироваться она должна по объёму власти отдельного представителя и положенного ему по рангу объёма и уровня потребления. Номенклатура — это господствующая группа, чьё потребление носит иерархически-ранжированный характер. Секретарь райкома может себе позволить тото, то-то и то-то. И только если он передвигается выше, то сможет позволить себе чуть-чуть больше. И очень жёсткий контроль над потреблением элиты, который со временем, естественно, размывался. А с ним размывалась и система.

Наконец, последнее противоречие между великодержавным статусом и сырьевой специализацией: Советский Союз к 37-му году, в том числе с помощью Рокфеллеров, стремившихся к прибыли, добился ситуации военнопромышленной автаркии по отношению к капиталистическому миру.

Да-да, именно Рокфеллеры профинансировали нам за бакинскую и грозненскую нефть наши пятилетки. А куда им было деваться, если директор Центробанка Великобритании Монтегю Норман закрыл от внешнего мира (прежде всего от Америки) Британскую империю, т. е. 25 % мирового рынка? Естественно, Рокфеллеры не от хорошей жизни профинансировали наши пятилетки и тем самым, кстати, усилили свою позицию по отношению к Ротшильдам.

Без жёсткого контроля над правящим слоем (вплоть до потребления), без ликвидации «пятой колонны», без создания ВПК невозможно было бы выиграть Великую Отечественную войну. Собственно, все так называемые «репрессии 30-х годов» нужно рассматривать под углом установления контроля прежде всего над элитой. Да, в тюрьмы шла не только элита, но есть поговорка: «Когда паны дерутся — у холопов чубы трещат». Увы, жизнь так устроена. Было бы странно, если было бы по-другому. Но по-другому не бывает нигде.

А. Фефелов: — Надо сказать, что именно дети этой элиты, собственно говоря, и создали миф о самом страшном 37-м годе.

А.И. Фурсов: — Да. Это Антонов-Овсеенко, Пятницкий и другие. И по-человечески это понятно, потому что уничтожили их родителей.

Только нужно помнить, что их родители были, как правило, левые глобалисты, которые обвиняли Сталина в отходе от идеалов мировой революции. Но Сталину и большой системе «Россия» не нужна была мировая революция, им нужна была Красная империя. Сталин играл в другие игры. С точки зрения политических идеалов тех людей, которых он отправлял на цугундер, понятно: Сталин кровавый тиран. Но нужны ли были эти люди России? Все эти коминтерновцы, которые приехали из других стран. Им на Россию было наплевать, им нужна была мировая революция.

Я понимаю, что это светлый идеал, но пусть этот светлый идеал реализуется не за русский счёт.

А. Фефелов: — Но, тем не менее, Советский Союз прошёл ряд трансформаций, в том числе и после смерти Сталина.

А.И. Фурсов: — Безусловно. Вот смотрите.

В 30-е годы Советский Союз благодаря системе, которая сняла противоречия самодержавия, и за счёт этой мощной энергии отрицания и капитализма и самодержавия отстроил ВПК, в первой половине 40-х годов сломал хребет Гитлеру, и за 10 лет СССР восстановился и превратился в сверхдержаву с атомным оружием.

О середине 50-х годов можно сказать словами из «Сказки о Мальчише-Кибальчише»: «Всё хорошо, да что-то нехорошо». Советский Союз поднялся в середине 50-х годов в качестве сверхдержавы, и именно в середине 50-х годов начал тикать тот механизм, который привёл Советский Союз к разрушению. Разрушение Советского Союза не было необходимым, но оно, безусловно, было закономерным.

Здесь не место подробно говорить о базовых противоречиях советского общества. Я когда-то описал их в опубликованной ещё в 1991 году работе «Кратократия: социальная природа советского общества». Сейчас просто отмечу, что было несколько базовых противоречий советского общества, как у любого общества.

Любое общество движимо противоречиями, и эти противоречия на рубеже 60-70-х годов обострились, то есть Советский Союз вошёл в зону структурного кризиса. Но здесь мы опять должны обратить внимание на то, что происходило в капиталистической системе. Выше я говорил об интересах «мировой верхушки» в начале XX века, этого наднационального субъекта, а он никуда не делся, более того, в послевоенный период он укрепился.

Во второй половине 40-х годов, сразу в послевоенный период, в мировой капиталистической системе оформилась новая хищная молодая фракция капиталистического класса — корпоратократия. И если государственномонополистический капитализм был готов сосуществовать с Советским Союзом, с системным антикапиталиэмом, то корпоратократия в силу своей глобальной ориентации не собиралась это делать. Она стремилась к экспансии без границ. А как бы навстречу этой экспансии шло стремление советской номенклатуры интегрироваться в мировую систему.

1956-й год — официально провозглашённая доктрина о возможности мирного сосуществования государств с различной социально-экономической системой. Первым 10 марта 1953 года на Пленуме ЦК КПСС об этом сказал Г. Маленков. Его раскритиковал Хрущев, а через три года сам призвал к тому же. Вот это стремление интегрироваться в мировую систему, помноженное на нашу торговлю нефтью по бросовым ценам и несколько других факторов, привели к тому, что на рубеже 60-70-х годов в СССР сформировался советский сегмент корпоратократии. Это часть номенклатуры, часть КГБ и часть «теневой экономики».

Когда мы говорим, что Советский Союз разрушило предательство Горбачёва и «пятой колонны», то, с эмоциональной точки зрения, это верно. Но мы должны отвечать на этот вопрос с точки зрения политэкономии капитализма. А политэкономия капитализма говорит нам, что Советский Союз разрушил союз советских и западных корпоратократов. Эти люди уже в середине 70-х годов чётко знали, что они будут делать. Они отбирали лидеров у нас, здесь.

Недавно мне попалось в руки издание фонда А.Н. Яковлева. В коричневом томе, который называется «Избранные интервью Александра Николаевича Яковлева», «прораб перестройки» откровенно говорит, что он всегда ненавидел советскую систему, и называет середину 70-х годов как то время, когда у него и ряда других лиц созрела идея «демонтажа системы» с помощью дисциплины «тоталитарной партии». Именно тогда местные и зарубежные демонтажники начали отбор гнилых, замаранных, закомпромаченных людишек, формируя «спецназ» уничтожения СССР. Тех, кто помладше, проводили через созданный в Вене «Международный институт прикладных системных исследований».

Задачей этой команды было превращение структурных противоречий, структурного кризиса советской системы в системный. Когда в системе назревает структурный кризис, и она начинает болезненный переход в другое структурное состояние, её легко обрушить. Но для этого нужен удар одновременно изнутри и извне. Это и произошло с СССР на рубеже 1980-1990-х годов.

Что произошло во время и посредством горбачёвщины? По сути, была открыта страна, открыта система. Как известно из теории систем, чем больше любая система открывается вовне, тем больше она становится уязвимой, и в ней возникают хаотические колебательные явления. Вот эти хаотические колебательные явления и были использованы и усилены теми, кто в середине 1970-х годов решил рушить Советский Союз.

Я не думаю, что вся номенклатура, весь КГБ, все «теневики», которые функционально вошли в состав корпоратократии, хотели разрушить Советский Союз. Кто-то хотел просто поменять местами, например, спецслужбы и КПСС. Но в 1988-м, самое позднее — в 1989-м году произошло то, что называется «оперативным перехватом управления». Те люди, которые думали сыграть свою игру и сесть за один стол с Западом, просчитались и проиграли.

Думаю, именно тогда эти люди стали вывозить капитал из страны. Именно тогда стало уходить из страны «золото партии». Именно тогда начала функционировать система, которую иногда в художественной литературе называют «Система Союз». То, что стало уходить, нас в контексте данного разговора не интересует. Важно, что мировая корпоратократия и её советский сегмент нашли всех этих людишек — Горбачёвых, Яковлевых, ельциных и т. п., а те структурный кризис превратили в системный.

В этом один из уроков СССР. Кстати, он похож на урок самодержавной России, когда структурный кризис также был превращён в системный. Самодержавная Россия экономически шла вверх, Советский Союз тоже экономически шёл вверх (управленчески-организационно — вниз, но это отдельный вопрос). Тэтчер в 91-м году в речи в Институте нефти (Хьюстон, США) признала это. Она сказала, что главная угроза Советского Союза в 80-е годы — не военная, у них был военный ответ; главная угроза была экономическая. Потому что Запад в 80-е годы переживал очень острый момент, а крушение Советского Союза, затем ограбление России и вообще всего постсоветского лагеря этот кризис отсрочили.

СССР нетуже 20 лет. Й вот сейчас судьба опять стучится в дверь капитализма. Кто-то говорит о второй волне мирового кризиса. Я согласен с теми экономистами, которые считают, что нет никакой второй волны — первая не заканчивалась, просто идет латентный кризис. Крушение Советского Союза в 91-м году отсрочило этот кризис. Но, как правило, отсроченные кризисы бывают значительно сильнее, чем то, что могло бы произойти до отсрочки.

Для нас кризис должен стать шансом. Кризис — это время системно-исторического и цивилизационного реванша, но для реванша — я повторяю это постояннонужны воля и разум. Воля, чтобы порвать противника и нанести удар как следует, и разум, чтобы знать, кого рвать и куда бить. А затем начать строительство новой версии большой системы «Россия» — строительство, отталкивающееся от мировых процессов, использующее их энергию в наших целях. Без борьбы нет побед!

Письмо-отклик на статью Антона Гукало

«Привычка быть первыми»

из выпуска СР № 5,2012

Спасибо СССР

Спасибо СССР за красный флаг над Берлином.

За Советскую Армию, за уверенность в том, что никто никогда не нападёт на мою страну.

За улыбку Юрия Гагарина.

За то, что не было безработных, нищих и миллионеров.

За то, что моя милиция действительно берегла меня.

За то, что хранили великую русскую культуру и культуру других народов Союза от пошлости и законов рынка.

За непобедимый «Динамо» и его «Кубок Кубков».

За науку, за обсерватории, за синхрофазотроны.

За горы Кавказа, на которых можно было отдыхать и кататься на лыжах, не боясь получить пулю от фанатика.

За журнал «Астрономический календарь школьника» за 5 копеек.

За экологически чистые продукты и газировку с сиропом за 3 копейки.

За медицину и образование, которые действительно были бесплатными и профессиональными.

За гордость необъятностью Великой страны, в которой родился и живёшь.

Когда квитанция о квартплате представляла собой, по сути, фантик.

Спасибо СССР за те времена, когда дети без сопровождения родителей ходили в школу.

Когда гордо повязывая галстук, выходили на линейку пионерских лагерях.

Когда честные «дяди Степы»-милиционеры помогали старикам и детям перейти дорогу.

Когда мы мечтали стать лётчиками, космонавтами, учёными и путешественниками.

Когда всем городом пили газировку из автомата из одного стакана и не боялись заразиться.

Когда скорая помощь предоставлялась бесплатно всем без предъявления страхового полиса.

За бесплатный радиокружок.

Когда летали на самолётах в санатории Крыма по путёвкам, оплаченным профсоюзами, и не боялись, что самолёт могут захватить террористы или он просто разобъётся по причине его изношенности.

Когда все были дружными, добрыми и уверенными в завтрашнем дне.

ЗАЩИТИТЬ ПРАВДУ ОБ СССР[5]

Сегодня отмечается день рождения Иосифа Сталина. Состоится ставшая уже традиционной акция «две гвоздики для товарища Сталина». Лидер КПРФ возложит цветы на его могилу. А через неделю коммунисты и сочувствующие советскому прошлому всем напомнят об еще одной дате, практически юбилейной — 90 лет со дня основания СССР. Несмотря на громкие заявления представителей американской администрации о российских имперских амбициях, люди все с большей ностальгией воспринимают советское прошлое. О том, почему это происходит, о страхах западных либералов, о том, почему СССР не стал сырьевым придатком Запада 90 лет назад, и о сложной природе сталинских репрессий рассказал Накануне. яи историк, социолог, академик Международной академии наук Андрей Фурсов.

Вопрос: — В настоящее время все больше разговоров идет о воссоздании СССР, а США обвиняют Путина в намерениях восстановить Советский Союз, обвиняя в имперских амбициях. На Ваш взгляд>уместны ли в данном случае параллели, соизмеримы ли условия тогда и сейчас?

Андрей Фурсов: — Первое, что хочу сказать: восстановить СССР невозможно. Все разговоры о восстановлении СССР-2, все страхи американские и наших либералов — это, на самом деле, страхи перед тем, что Россия восстановит свой суверенитет, восстановит свое влияние на постсоветском пространстве. Что такое СССР? СССР — это системный антикапитализм. Никто: ни Путин, ни его команда, — насколько мне известно, не собирается восстанавливать социализм в России. Речь-то идет о другом — об усилении государства и об усилении его экономической позиции в мире. Вот об этом идет речь, вот об этом наши западные «друзья» говорят, как о попытках восстановить СССР-2.

Вопрос: — Вы сказали, что СССР — это системный антикапитализм, но во время, когда был подписан договор об образовании СССР, в стране действовала политика НЭПа, проводилась либерализация экономики. В определенном смысле, это был формат рыночной экономики. Был ли это эффективный инструмент и почему НЭП был все же свернут и произошел переход к плановой экономике?

Андрей Фурсов: — Новая экономическая политика — НЭП — завела страну в абсолютный тупик. Во-первых, она не позволила установить нормальный товарообмен между городом и деревней. Во-вторых, НЭП — это уродливая политико-административная конструкция, которая состояла из трех элементов: коммунистический начальник — начальник треста — нэпман.

Нэпман выполнял функцию барыги. Это была коррупционная система — к концу 20-х годов уровень коррупции в Советском Союзе достиг очень и очень высоких степеней. НЭП похож на начало 1990-х годов тем, что нэпманов, как и капиталистов, тоже назначали.

Есть такая книга Лурье (это тесть Бухарина), выпущенная в 1927 году, называлась «Частный капитал в СССР». Там очень хорошо показано, как во времена НЭПа буквально назначали крупных нэпманов, так же как назначали в 90-е годы олигархов. Иными словами, НЭП не решил никаких экономических проблем, он, собственно, и не задумывался как решение экономических проблем. Ленин, вводя НЭП, сказал очень четко: «Мы еще вернемся к террору, в том числе к террору экономическому». Так оно и вышло. Кроме того, Ленин говорил, что «НЭП — не на один или два года, а на несколько лет». Когда вводился НЭП, многие думали, что это всего на полгода, на одну хлебозаготовительную кампанию. На самом деле, НЭП рассчитывался на восемь-девять лет, так оно и сработало. Прошло это время, и НЭП, как и было обещано, был ликвидирован.

Вопрос: — То есть сворачивание НЭПа было запрограммировано?

Андрей Фурсов: — Оно было запрограммировано, но если бы эту политику не свернули, то никакого Советского Союза как великой державы просто бы не было. Это был бы сырьевой придаток Запада, который, в конце концов, потерял бы свой суверенитет. Это был путь в тупик, это был путь в ничтоизацию. В этом плане интересы команды Сталина, безусловно, совпадали с национальными интересами России. И то, что прихлопнули НЭП, а вместе с ним, кстати говоря, и ленинскую гвардию — это можно поставить Сталину в заслугу.

Вопрос: — Отсюда неизбежно вытекает вопрос о борьбе с либералами, репрессиях 30-х годов и сопутствующих процессах. Весь последний год оппозиция твердит о 37-м годе, а некоторые эксперты проводят параллели с тем, как тогда и сейчас происходила борьба с «пятой колонной», «рукой Запада» и прочими разного рода либералами. Насколько здесь уместны аналогии?

Андрей Фурсов: — Нынешнюю ситуацию с 37-м годом и с 30-ми годами в целом сравнивать никак нельзя. Сравнивают их либо люди очень недалекие, либо политиканы. Что касается так называемых «сталинских репрессий» 30-х годов, то сталинского в них было очень и очень немного. Если брать конкретно 1937-й год, то уже появилось достаточно много исследований у нас, которые вскрывают механизм этих репрессий. А механизм этот был таков. Дело в том, что Сталин пытался вместе со своей командой разработать действительно демократическую конституцию в 1936 году. Например, предполагалось, что при выборах на различные должности должно было быть обязательно два или три претендента. Однако старая гвардия, оставшаяся от Гражданской войны, выступила резко против этого. Они ему прямо сказали, что «народ выберет контру» — помещиков, попов, бывших белогвардейцев.

И именно региональные бароны начали проводить террор, потребовали проведения жестких репрессивных мер. Главными там были Хрущев и Эйхе — это были главные стахановцы террора, у которых руки не то что по локоть, а по плечи в крови, у Хрущева особенно. В этой ситуации Сталин не мог переиграть своих коллег по Политбюро. Единственное, что он мог сделать, — ответить террором по верхам. И если говорить о «сталинском терроре», то это не массовый террор, который развернули в 1937 году люди типа Эйхе и Хрущева, а это ответный террор, который был направлен против верхушки.

Таким образом, то, что мы называем Большим террором 1937-38 годов, — это значительно более сложное явление, чем об этом говорят наши либералы, западные советологи и прочая шпана.

Вопрос: — Получается, эти репрессии — проявление внутриэлитного конфликта в тогдашней партноменклатуре?

Андрей Фурсов: — Это внутриэлитный конфликт, который по логике своей раскрутился и зацепил большие слои населения, как это всегда бывает. Есть же такая поговорка: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

Вопрос:-Давайте вернемся к НЭПу. После его окончания произошел переход к плановой экономике, Франклин Рузвельт, когда боролся с Великой депрессией, вводил элементы планового хозяйства, в обоих случаях происходил феноменальный экономический рост. Какая тут закономерность и является ли это примером того, что плановый стиль экономического руководства позволяет создавать лучшие условия для развития?

Андрей Фурсов: — У нас все чаще говорят о государственном стратегическом планировании. Это совершенно верные инициативы. Когда мы говорим о таких развитых странах, как Франция, Германия, Япония (про Китай даже не говорю), то у них есть планирование. Без планирования развиваться невозможно. У нас в 1991 году планирование было отменено по одной простой причине — чтобы легче было разворовывать государственные активы. С другой стороны, планирование должно быть гибким, гибким должен быть и механизм, объединяющий плановые методы и методы рыночные. Вопрос в их соотношении. Но в том, что плановое хозяйство должно быть доминирующим, у меня, например, сомнений нет.

Вопрос: — Некоторые эксперты говорят, что в советские времена для обеспечения эффективного планирования не хватало технических возможностей, но на данный момент они уже позволяют обеспечить работу плановой экономики, близкой к идеальной. И поэтому, считают они, переход к вот таколлу социализму не за горами. Согласитесь с такими предположениями?

Андрей Фурсов: — Безусловно. Но дело в том, что еще в начале 1960-х годов наши технократы-академики предложили введение вот такой системы кибернетического управления хозяйством в целом. Самое интересное — это то, как отреагировал Запад. Там началась кампания, выходили статьи в журналах и газетах, В которых говорилось, что «академики решили потеснить Политбюро». На Западе испугались этой ситуации, и, в общем-то, они напугали наших руководителей, и эта реформа не пошла. Вместо этого пошла реформа Косыгина и Либермана, которая не привела ни к каким результатам и была свернута.

Вопрос: — А как же признание кибернетики лженаукой?

Андрей Фурсов: — Дело в том, что кибернетика признавалась лженаукой в конце 1940-х годов, причем только в гражданской сфере. В военной сфере никогда так не считали. Что касается концепции 1950-хначала 1960-х годов, о кибернетике выходила масса книг, в популярном журнале «Техника — молодежи» были статьи по кибернетике, печатались труды Винера. Это уже другая эпоха была.

Вопрос: — Сегодня состоится заседание Изборского клуба, в который Вы входите, и, насколько известно, будет рассматриваться проект создания музея СССР. Как Вы относитесь к этому проекту, чем он должен стать, какие функции в него должны быть заложены?

Андрей Фурсов: — Я считаю, что музей СССР — очень важная вещь. Функций у него несколько. Он должен знакомить молодое поколение, прежде всего, с достижениями СССР. Этот музей должен стать антидотом выдумкам лживой западной пропаганды и нашей прозападной «пятой колонны», которая льет грязь на Советский союз. Этот музей должен рассказать правду об СССР, которую искажают последние 20–25 лет. В свое время нашего покойного философа Зиновьева спросили: «Вы защищаете коммунизм?». А он ответил: «Нет, я защищаю правду о коммунизме». Вот главной функцией музея СССР должна быть защита правды об СССР как о великой стране. Я, например, горжусь тем, что я родился в СССР, в этой замечательной стране.

Вопрос: — Вы сказали о том, что в последние 20 лет идет активная кампания по очернению советского периода, десталинизация и т. д., однако сдцопроСы показывают, что к Сталину все больше людей отндсится положительно. Почему, с чем это связано?

Андрей Фурсов: — Этот процесс абсолютно логичен, потому что люди сравнивают То, что они знают, то, что они слышали, с тем, что они видят сейчас. Колоссальная социальная поляризация, ущербность субъектов международных отношений, а люди знают, что при Сталине было по-другому. Более того, наши десталинизаторы и все те, кто поливает грязью Советский Союз, делают это настолько тупо, что даже очень простым, неискушенным людям становится понятно, что что-то здесь не так. Кроме того, масса людей прекрасно понимает: советское прошлое поливается грязью именно для того, чтобы показать, что то, что происходит сейчас, — еще не так плохо, бывало и похуже. Но правду не скроешь, и лучшая агитация за СССР и за сталинский период — это наша сегодняшняя повседневная реальность. Достаточно на нее посмотреть, и у советского прошлого будет очень много приверженцев.

Вопрос: — Несмотря на опасения Запада о «воссоздании СССР», интеграционные процессы на постсоветском пространстве идут не очень активно. На Ваш взгляд, под силу ли Владимиру Путину запустить процесс «неосталинизма» с евразийской интеграцией, реиндустриализацией, усилением международного авторитета и т. д.?

Андрей Фурсов: — А вот на этот вопрос может ответить только история. Поживем-увидим!

«Наконуне. ру», 21.12.201

ДЕСТАЛИНИЗАЦИЯ: ТАЙНЫЕ КОДЫ

«И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с её удивительным народом, с её непобедимой армией и с её неразгаданной Военной Тайной».

А. Гайдар «Сказка о военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове»

«Новые» песни е егерем

У нас снова заговорили о десталинизации. Главными десталинизаторами нового призыва стали М.А. Федотов (председатель Совета при президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека) и С.А. Караганов (председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике). М. Федотов ещё в конце 2010 г. пообещал начать, по сути, «крестовый поход» против сталинизма (и сразу вспоминается Крылов: «Ай, Моська, знать она сильна»). Вкратце позиция очередной бригады десталинизаторов, сформулированная в проекте программы «Об увековечивании памяти жертв тоталитарного режима и о национальном примирении» и в статье С. Караганова «Не десталинизация, а модернизация сознания» («Независимая газета», 01. 04. 2011), такова. Сегодня главная задача страны — модернизация сознания общества и элиты, без этого невозможны техническая и политическая модернизация. На пути модернизации сознания — нынешнее морально-этическое состояние общества, обусловленное тем, что мы до сих пор не заклеймили античеловеческий режим, существовавший 70 лет. И пока мы это не сделали, пока не дали политико-правовую оценку преступлений прошлого, не настроили мемориалов жертвам тоталитаризма, не будет национального примирения (элиты и общества), а следовательно, модернизации. Народ должен каяться, поскольку участвовал в самогеноциде (гражданская война, голодомор, коллективизация, репрессии 1930-х годов и т. д.). Репрессируемые, пишет С. Караганов, «были, как правило, лучшие представители народа. Продолжать скрывать от себя свою историю — не явно оставаться соучастниками этого преступления».

Вот такие «сапоги всмятку». Читаешь — и вспоминается Н. Заболоцкий:

Всё смешалось в общем танце,

И летят во все концы Гамадрилы и британцы,

Ведьмы, блохи, мертвецы.

Кандидат былых столетий,

Полководец новых лет — Разум мой! Уродцы эти Только вымысел и бред.

Только вымысел, мечтанье,

Сонной мысли колыханье.

(Вместо «сонной» так и хочется вставить «пьяной», но не будем о грустном.)

В предложениях «десталинизаторов-2011» в кучу сумбурно-истерически свалено всё, что можно. И, тем не менее, когда начинаешь разбираться в этом потоке сознания, довольно быстро вылезают очевидные «уши» совершенно определённого качества — групповые (классовые) мотивы, интересы и цели, и стремление устранить препятствия на пути их реализации с помощью жупела «сталинизм» и борьбы с теми, кто этой реализации мешает, как со сталинистами. Вот и займёмся этими «ушами».

Прежде всего, хочу обратить внимание на несколько вопиющих, доходящих до уровня когнитивного диссонанса.

противоречий «неразумных хазар», собравшихся отмстить Сталину и заодно поучить народ уму-разуму. Затем посмотрим на реальные цифры политических репрессий с 1922 по 1953 г. и разберёмся, во-первых, сколько из них приходится на период, когда Сталин действительно реально руководил страной, во-вторых, на содержание, композицию, причинно-следственный механизм этих репрессий.

За последние десятилетия появилось немало серьёзных и непредвзятых, написанных вовсе не сталинистами, исследований сталинского периода вообще и борьбы за власть и репрессий, в частности. Они представляют совершенно иную картину, чем то, что изображали Хрущёв на XX и XXII съездах КПСС, Солженицын в «Архипелаге ГУЛаг», «профессиональные» советологи на Западе, советские шестидесятники и диссиденты, а также перестроечная и послеперестроечная шпана от публицистики.

Сегодняшние десталинизаторы либо не знают этой литературы, и тогда грош цена их профессионализму да и интеллекту тоже, либо знают, но тогда, получается, сознательно лгут, скрывая реальную историю, т. е. делают то, в чём они обвиняют неких «сталинистов» (кто это там громче всех кричит «держи вора!»?)

Чтобы не быть голословным, коснусь вопроса о количественном и качественном аспектах репрессий — нельзя позволять безнаказанно лгать, независимо от того, имеем мы дело с незнанием или сознательным умыслом. Ну, а затем — к вопросу о реальной десталинизации, которая началась при Хрущёве и завершилась в первой половине 1970-х годов при Брежневе. Для этого придётся сделать краткий экскурс в советскую историю, осветить логику развития номенклатуры — её превращение из «слоя-в-себе» в «слой-для-себя». Условием завершения этого процесса был демонтаж советской системы и СССР, причём именно десталинизация стала направлением главного удара по советской системе, по СССР, в самом начале перестройки.

В связи с этим возникает следующий вопрос: если СССР разрушен, если уже двадцать лет у нас другой строй, то зачем же опять десталинизация? Что является её мишенью на этот раз? По всему выходит, что сегодня главная мишень десталинизаторов, выражающих интересы, мотивы и цели определённой части правящего слоя, а именно — ультралиберального, сама Россия: Россия и русские. При этом причины здесь не национального, а в большей степени классового и цивилизационного (психоисторического) порядка: реализации капитализма, тем более в его социал-дарвинистской, ультралиберальной версии, проталкиваемой определённым сегментом правящих слоёв РФ (в борьбе с другими слоями, не говоря уже о населении), препятствует уже не советский строй, не социализм, а сама русская цивилизация, русский психотип, плохо совместимые с торжеством капитала, не говоря уже о его беспределе.

Здесь-то и возникла потребность в реанимации десталинизации, которая призвана выполнить и некоторые другие функции, которых я коснусь. И, наконец, последний по счёту, но не по значению вопрос, точнее, комплекс вопросов: а не является ли нынешний виток десталинизации контрпродуктивным по отношению к преследуемым целям? Насколько он адекватен ситуации в стране и, что не менее важно, в мире? Насколько адекватны этому миру и Хозяевам Мировой Игры не столько исполнители (с ними всё ясно), сколько заказчики антисталинских плясок — что день грядущий им готовит? Ананасы, рябчиков или нечто иное, например, «караул устал», а то и похуже? Но обо всём по порядку.

Вопросы и противоречия, или критика чистого диссонанса (когнитивного)

Для начала зафиксирую несколько противоречий, сразу же бросающихся в глаза. На дворе — 2011 год. Значительную часть правды о том, что происходило в стране в 1930-1940-е годы, многие знали уже тогда. После 1956 и 1961 годов (XX и XXII съезды КПСС) узнали почти все. Ну, а в перестройку, не говоря о постсоветском периоде, информация о «страшном прошлом» и его извергах, преследовавших несчастных «детей Арбата», полилась как из рога изобилия. Вопрос: кто же это сегодня полускрывает историю, кто же это «скрывает от себя страшный грех семидесяти лет коммунизма — сталинизма — тоталитаризма»? Граждане десталинизаторы, оглядитесь кругом: изо всех дыр уже четверть века льётся информация о страшном «коммунизме — сталинизме — тоталитаризме».

Далее. Авторы проекта зовут к замирению. Но неужели им в голову не приходит, что планируемая ими кампания десталинизации не замиряет общество, а напротив, провоцирует в нём конфликт, резко обостряет его. Либо у «десталинизаторов-2011» когнитивный диссонанс, либо они сознательно лгут, и их цель — спровоцировать конфликт, и мы имеем дело с банальной провокацией. В пользу второго говорит ещё одно противоречие. Федотов, Караганов и Ко осуждают репрессии, призывают наставить памятников жертвам (многие из которых, сегодня мы это знаем, были палачами народа — прежде всего, русского) и в то же время сами, по сути, призывают к репрессиям. И дело здесь не только в предлагаемом ими запрете на профессию по идеологическим причинам для тех, кто не согласен с огульно-негативной оценкой Сталина, но в другом. Более половины (!) населения РФ, в том числе молодёжь, позитивно оценивает деятельность Сталина, его роль в русской истории — об этом свидетельствуют и опросы, и «Имя России», и многое другое. Предлагаемый проект кампании десталинизации — удар по этой части населения, подавление её. А что такое репрессии? Это подавление одной частью населения другой в своих интересах. Так что же, господа, выходит — по вашей же логике — вы не кто иные, как сталинисты? Каяться немедленно. И заоднобегом к юрисконсульту — с правовой основой проекта явно не всё в порядке. Да и с моральной тоже.

Кстати, о морали. Десталинизаторы любят поразглагольствовать о ней, пнув недостаточно моральный, по их мнению, народ. При этом они и заикнуться не смеют о моральном облике не народа, а верхушки — в своей массе насквозь коррумпированной, социал-дарвинистской в духе худших образцов британского капитализма диккенсовских времён, холуйствующей перед Западом и млеющей от всего западного (от быта до вышедших в тираж рок-групп и второразрядных актёров и актрис), признающей только силу и богатство и, конечно же, презирающей народ. Понятно, пёс не может оскалиться на хозяина, ну хоть хвостом не так сильно виляй.

Ещё одно противоречие, которое на наших глазах обретает не просто реальные, а вещественные очертания. «Десталинизаторы-2011» полагают «модернизацию сознания» необходимым условием модернизации экономики. За модернизацией сознания на самом деле скрывается задача заставить население принять ценности и взгляды ограбивших их новых хозяев жизни, отождествить себя с ними (социальная версия «шведского синдрома»), признать грабёж 1990-х законным. Модернизация экономики, как известно, требует средств — и немалых. Штука, однако, в том, что «десталинизация-2011» объективно ведёт к приравниванию сталинского и гитлеровского режимов, к признанию их обоих равно агрессивными и одинаково ответственными за развязывание Второй мировой войны, а следовательно — к пересмотру её итогов с последующими исками в адрес РФ о материальной компенсации (по сути речь пойдёт о репарациях, которые обычно победители взимают с побеждённых) со стороны тех стран, на землю которых ступала нога советского солдата-освободителя, только теперь он будет «тоталитарным оккупантом», а освободителями останутся лишь англо-американцы. «Десталинизация2011» стимулирует также исковые заявления в адрес России со стороны бывших республик СССР. Первые ласточки (а точнее, вороньё) уже появились. Выплата репараций уведёт из страны огромное количество средств, столь необходимых для модернизации экономики. Неувязочка, господа десталинизаторы. Или — увязочка? Или — так и задумано?

Теперь вот какой вопрос нашим страдальцам, зовущим народ к покаянию за участие в семидесятилетнем геноциде. Если авторы проекта заговорили о национальном примирении, это значит, что они исходят из факта наличия национального, а точнее — социального конфликта в стране. Именно социального, а не национального; национального — в лучшем случае, по форме, с учётом числа нерусских среди «новых русских» («элиты») (см. восторги Л. Радзиховского по этому поводу). В РФ действительно налицо противостояние между богатыми и бедными, растущий разрыв, поляризация между ними — децильный коэффициент и индекс Джини зашкаливают. Ситуация весьма похожа на накал классового антагонизма в Великобритании 1830-1840-х годов, который Дизраэли, тогда ещё не премьер-министр, а романист, охарактеризовал как наличие «двух наций». Т. е. социальный разрыв был таков, что верхи и низы оказались чуждыми друг другу как две различные нации (то же было в пореформенной России). Какой же выход видел Дизраэли? Простой: сокращение опасного разрыва социальными и экономическими мерами. Какие меры предлагают Федотов, Караганов и Ко? Экономические реформы? Нет. Социальное законодательство? Нет. У них вообще ни слова о социальных проблемах. Всё сведено к сфере сознания. Рецепт прост: каяться в соучастии в самогеноциде, т. е. в (со) участии в системе, и на такой основе антагонистическим классам замириться.

Когда-то Оруэлл заметил, что если для интеллектуала социализм — это вопрос теории, то для работяги — это лишняя бутылка молока для его ребёнка. Предложение «десталинизаторов-2011» — это, помимо прочего, предложение сытых. Более того, это подлое предложение, ибо если учесть степень преемственности советской и постсоветской верхушек (в 90-е годы 70 %, в провинции — 80 %), то каяться должна именно верхушка, разворовавшая страну и ограбившая народ — перед народом. Призывая к сопокаянию, десталинизаторы уравнивают вора и ограбленного. Если сегодня кто и должен каяться, то это постсоветская верхушка перед народом, который она ограбила. И, естественно, её холуи из «интеллектухи», которые подводят под это научное и даже моральное обоснование («свободу дали» — свободу вымирать ежегодно сотнями тысяч).

И здесь возникает ещё один вопрос, так сказать, ad hominem. Если на мгновение принять точку зрения авторов программы на всю советскую историю — с 1917 по 1991 г. — как на самогеноцид, рассматривать её как войну тоталитарного государства с народом и обществом, то спрашивается: вы, болезные, воевали в этой войне на стороне народа? Гремели кандалами? Выходили на Красную площадь, протестуя против «тоталитарного государства»? Нет, насколько известно, и Федотов, и Караганов сделали неплохую советскую карьеру, были встроены в систему — тоталитарную! И, выходит, были её солдатами, воевали на её стороне. Так что же вы других призываете каяться, начинайте с себя — рвите рубаху, на колени и кайтесь, кайтесь, кайтесь. Нет, к другим обращаетесь. Грош цена таким призывам. С себя начинать надо, «правдолюбцы» вы наши.

Но, разумеется, элементарные здравый смысл и честность не позволят нам согласиться с тезисом (в статье С. Караганова) о том, что «народу и элите после последних ста лет себя почти что не за что уважать. Единственное, чем можно по-настоящему гордиться, — Великая Отечественная война. Но её объединительный потенциал со временем истощается» (в значительной степени благодаря усилиям пропагандистских шавок Горбачёва и Ельцина, добавлю я).

Разберём этот пассаж. Прежде всего обратим внимание на ещё одно проявление когнитивного диссонанса. Великая Отечественная война, победа в ней — это одно из высших, квинтэссенциальных достижений того, что «десталинизаторы-2011» именуют «коммунизмомсталинизмом-тоталитаризмом». Только народ, организованный в такую систему (вне системы народ — толпа), мог сокрушить Третий рейх. Великая Отечественная война — триумф системы, которую обвиняют в самогеноциде и других страшных преступлениях тот же Караганов и им подобные. Но тогда либо гордиться победой и системой, либо ненавидеть и отказывать Великой Отечественной в статусе объекта гордости, поскольку победа в войне была одержана советским народом, организованным в советскую (тогда — сталинскую) систему, по её логике, на основе её потенциала. Попытки доказать факт победы вопреки системе — удел умственно отсталых и убогих. По логике его статьи, Караганов должен больше всего ненавидеть именно победу в Великой Отечественной. Иначе все разглагольствования его и ему подобных о семидесяти годах самогеноЦида бессмысленны. Развести Великую Отечественную и сталинскую систему невозможно, как ни пытайся. Вот, например, Сванидзе и другие пытались — бились-бились, да только сами разбились.

Победа в войне — далеко не единственное достижение СССР, есть и другие, и немало. Это и превращение страны к концу 1930-х годов в военно-промышленного гиганта, которого не раздавить — отсюда Победа, наша Победа. Это и послевоенное восстановление — за 10 лет вместо прогнозируемых на Западе 20-ти. Это и освоение космоса, это смертность 6–7 промилле (т. е. 6–7 человек на 1000), достигнутая в 1960-е и не превзойдённая никем в мире до сих пор, и многое другое. Обычно антисоветчики и русофобы в таких случаях, злорадно полагая, что уели, задают вопрос: а какой ценой? А какова цена, спрошу я в ответ, возникновения всех новых социальных систем, например, капитализма — достаточно взглянуть на Англию времён Генриха VIII или Елизаветы I. Процент англичан, уничтоженных молодым капиталистическим обществом, будет существенно выше, чем людские потери эпохи становления молодого советского социализма. А какова цена «золотого века» Екатерины II, в основе которого — рабство 30 миллионов из 35 миллионов населения? Какой ценой куплено благосостояние русской буржуазии начала XX в.?

А какой ценой создавалась Британская империя? США? А ведь США в XIX в. никто не угрожал, но сколько индейцев и негров уничтожено, тогда как СССР в 1930-е годы должен был форсировать коллективизацию и индустриализацию, иначе в начале 1940-х раздавили бы, и это стало бы окончательным решением русского вопроса, физическим стиранием русских из истории. По сравнению с «подвигами» англосаксов — всё познаётся в сравнении — численность жертв так называемых «сталинских репрессий» (о том, почему «так называемые» — ниже) смотрится как статистически средний масштаб репрессий любого молодого крупного общества, тем более такого, которое пережило мировую войну, революцию и гражданскую войну, и для которого насилие имманентно. В обществе, прошедшем войну, революцию, анархию и гражданскую войну, живущем во враждебном окружении, жизнь вообще ценится весьма мало-и народом, и его властью.

В СССР ситуация в этом плане изменилась только в конце 1930-х годов, с окончанием холодной гражданской войны, а точнее — национальной фазы (1927–1939 гг.) революции. Суть этой фазы состояла главным образом в подавлении «героев» интернационал-социалистической фазы революции (1917–1927 гг.), в защите России от левых глобалистов и их союзников на мировой арене и в выяснении отношений между различными кланами во власти — в партии, в НКВД. Всё это — не говоря о том, что все молодые общества агрессивны, ранняя стадия развития любого общества, будь то рабовладельческого, феодального или капиталистического — это холодная гражданская война, тем более масштабная, чем многочисленнее и современнее («массовее») общество, в эпоху масс все системообразующие долгосрочные процессы носят массовый характер. А следовательно, пришло время поговорить о количественном аспекте.

О пользе знания статистики и истории

С1922 по 1953 гг. по политическим статьям было осуждено 4 060 306 человек, из них к высшей мере было приговорено 799 455 человек. Это — не «импрессионизм» «Архипелага ГУЛАГ», а документальные данные, полученные и проверенные исследователями РФ и США. Таким образом, речь идёт о менее чем 2 % населения. Много это или мало? По мне и 0,002 много. Но это эмоции. Объективный научный подход требует сравнения, и тогда ситуация проясняется. Например, сравнить число крестьян, умерших во время голода 1931–1932 гг. в бедном СССР, и число американцев, умерших — теперь, спустя 80 лет, вынуждены признать в США — от голода во время Великой депрессии начала 1930-х в богатой Америке. Это 4–5 млн. Кроме того, нередко в СССР политические статьи «пришивались» в тех случаях, когда власть не желала признать факты крупного воровства своих представителей (народная власть не может воровать у народа) и других, компрометирующих её, неполитических преступлений её представителей. Но главное даже не в этом, а в другом.

Десталинизаторы записывают в годы «сталинских репрессий» и тот период, когда Сталин не был человеком № 1 в стране. Так, в 1921–1922 гг. власть в РСФСР была в руках Ленина и Троцкого, в 1923–1925 гг. № 1 был Зиновьев, в 1926–1928 гг. — Бухарин. Да, позиции Сталина постоянно укреплялись в 1920-е годы, в период союза с Бухариным он был сильнее, чем во время триумвирата с Зиновьевым и Каменевым, и всё же № 1 он формально стал только в 1929 г., разгромив команду Бухарина. Но только формально, поскольку даже в 1932 г., как показало дело Рютина, Сталин не мог единолично решать вопрос о том, как и кого репрессировать, даже если эти «кого» планируют его свержение. Ситуация изменилась лишь в 1935–1936 гг., т. е. из 32 лет «сталинских репрессий» надо с ходу вычесть 14 лет, большую часть которых репрессии осуществляли интернационалсоциалисты, гвардейцы кардиналов мировой революции Ленина и Троцкого, задвигая которых, Сталин создавал державу. Коммунистическую, но державу, а не земшарную республику, строил страну, а не творил мировую революцию.

Но даже со сталинским периодом не всё так просто. Историк Ю.Н. Жуков на основе обширного исторического материала убедительно показал всю неоднозначность сути так называемых «сталинских репрессий». В ходе работы над новой конституцией Сталин предлагал внести в неё положение об альтернативных выборах. Против этого резко выступили «региональные бароны» (Хрущёв, Эйхе и другие) и «герои гражданской», опасавшиеся, что народ выберет «контру» — представителей интеллигенции, священников, бывших белогвардейцев и т. п. Предложение Сталина «сталинское» политбюро прокатило, но, чтобы подстраховаться полностью, «бароны» и «герои» решили нанести превентивный удар по тем слоям населения, которые вызывали у них наибольшие опасения. Главными «забойщиками» стали Хрущёв, который позднее, на пенсии, признает, что у него руки по локоть в крови, и Эйхе. Столкнувшись с консолидированным сопротивлением верхушки, которое он не мог преодолеть, Сталин реагировал двояко: 1) пассивно — там, где мог, уменьшал планировавшийся масштаб репрессий; 2) активно — развернул репрессии против верхушки, начавшей массовый террор («ступай, отравленная сталь, по назначенью», хотели террор — получите).

Таким образом, в так называемых «сталинских репрессиях» 1937–1938 гг. (с конца 1938 г. репрессии идут на спад, начинается «бериевская оттепель» — около 20 % репрессированных возвращают из тюрем и лагерей) есть не один сталинский «пласт» (он был, никто этого не отрицает, но историческая правда намного сложнее), а несколько: антисталинский массовый, за которым стояла номенклатура, защищавшая свои групповые позиции, и собственно сталинский как реакция на него. Кроме того, в рамках обоих «пластов» значительная часть репрессий связана с выяснением отношений друг с другом различных энкаведешных кланов (этот вопрос хорошо освещён Л. Наумовым и другими). И это ещё более сужает размах сталинской «части» репрессий, жертвой которых стали многие из тех, кто эти репрессии начал в 1936–1937 гг., те, кто насиловал страну в 1920-е, кто стремился превратить русских в хворост для земшарного пожара, кто расказачивал казачество и травил русских крестьян газами.

«Десталинизаторы-2011» причитают: репрессии обрушились на лучших. Это кто же лучшие? Зиновьевы, карусский народ? Эйхе, постышевы, Тухачевские, якиры? Репрессии обрушились на тех, кто разбудил русское лихо. Как заметил Н. Коржавин в стихотворении «Наивность», «и просто мздой, не наказаньем пришёл к ним год тридцать седьмой». Русский державный советско-патриотический (впервые о советском патриотизме заговорили в 1936 г.; в этом же году перестали праздновать 7 ноября как Первый день Мировой революции) ответ интернационалистам пришёл через двадцать лет после революции 1917 г. и через десять лет после сталинского поворота от мировой революции к советской державе.

Десталинизаторы проговариваются в главном: лучшие для них — это герои 1920-х годов, герои ленинской гвардии (читай: олигархии) и команда Троцкого, под влиянием которого находился Ленин в последние два года жизни. Именно в эпоху господства космополитическо-большевистской олигархии, земшарников, мир-революционеров с их НЭПом хотели бы вернуться сегодняшние «либералы» — наследники троцкистов и земшарников. Да-да, сегодняшние «либералы» это правые наследники левых интернационалистов/глобалистов и их объективных союзников из Фининтерна — правых глобалистов, так сказать, правотроцкистский блок, протянутый во времени.

Связующее звено между сегодняшними «либералами» космополитами и левыми интернационалистами — шестидесятники, мечтавшие о возвращении во времена «ленинских норм» и «комиссаров в пыльных шлемах» — тех самых, которые уничтожали русский народ и которым этот народ в 1930-е годы адекватно ответил. Шестидесятничество — реакционная утопия советского общества, идейное оформление частичного возврата при Хрущёве во власть тех, кого Сталин из этой власти вычистил; речь идёт не столько о конкретных людях, сколько об идейных наследниках, ориентированных на «интернационализацию» России, на «общечеловеческие» (читай: западные) ценности, восхищавшихся Западом в принципе, неважно, революционным или контрреволюционным. Знаковые, хотя и разные фигуры — Евтушенко и Юлиан Семёнов. Знаково и то, что у обоих, как утверждают знающие люди, был личный телефон Андропова, приход к власти которого готовили «либералы-интернационалисты» (в этом плане очень показательны идейные сдвиги в советской культуре во второй половине 1960-х — первой половине 1970-х годов, во многом разрыхлившие почву для начала подготовки с середины 1970-х бригады демонтажников советского общества).

Показательно, что «всечеловеки», будь то мирреволюционеры-земшарники или сегодняшние ультралибералы-десталинизаторы, не любят русских. И вообще, и за то, что русские не хотят быть сырьём для их прогресса (ну не хотят, наглецы, сами лезть в печку — сознание у них не модернизированное), и за то, что главным образом на русских опёрся Сталин, вытесняя из власти и множа на ноль интернационал-социалистов. Разумеется, Сталин никогда не был русским националистом, каким его пытаются изобразить некоторые ретивцы, так сказать, от избытка чувств-с. Он был державником-имперцем, видевшем опасность в любом национализме, будь то украинский, грузинский, еврейский или русский (показательно: главным событием конца 1940-х годов была вовсе не раздутая позднее «борьба с космополитами», а «ленинградское дело», фигуранты которого подозревались в намерении создать Российскую компартию в РСФСР, т. е. в русском национализме). По «ленинградке» и посажено, и к стенке было поставлено намного больше, чем за «низкопоклонство перед Западом».

В то же время, будучи импер-социалистом, Сталин понимал, что проект Красной мировой системы, альтернативной капитализму, со своим мировым рынком, с полным вытеснением закулисы из советского руководства, осуществим только при активной поддержке державообразующего народа, т. е. русских. Отсюда совершенно очевидный с середины 1930-х годов курс на «национализацию» коммунизма и его интеграцию в русскую историю;

ещё более решительный шаг был сделан во время войны. Во времена экс-троцкиста Хрущёва произошёл заметный откат-реванш, однако, во-первых, не до конца — всё-таки полтора десятилетия реального сталинского правления, несмотря на ряд ошибок, непоследовательностей и вынужденных компромиссных действий вождя, не могли пройти бесследно. Во-вторых, брежневская команда в своих интересах тормознула этот процесс — официальная «интернационализация»/космополитизация советского коммунизма была замедлена (но как показали дальнейшие события, не остановлена).

Акцент, особенно после чехословацких событий, был сделан на государственно-патриотические аспекты развития СССР — но сделан нечётко и непоследовательно, что, помимо прочего, и облегчило оформление горбачёвщины. Тем не менее, именно этого государственнопатриотического поворота не могли простить Брежневу шестидесятники, диссиденты и определённая часть номенклатуры, включая прозападно-коммерциализированный сегмент КГБ, чьими агентами, «слепыми» или «зрячими», они были («линия Андропова»). Не позволили брежневцы и модифицировать СССР на квазикапиталистический лад — этот процесс так и остался ограничен теневой частью общества, правда, он захватывал всё большую её часть и толкал ситуацию в направлении перемены мест хозяина и его тени. Особенно этот процесс ускорили «косыгинские» реформы, «разрядка» и резкий скачок цен на нефть.

И это ограничение «либерализации экономики» теневой зоной тоже не могли простить Брежневу «перестройщики», уже пришедшие к власти с идеей смены строя: сначала «нэпизации», а затем капитализации СССР. Так, исторически Сталин и Брежнев, при всём различии и несопоставимости этих фигур, оказались в лиге «плохих», а Ленин, Хрущёв и, конечно же, Горбачёв — в лиге «хороших» героев (героев-теневиков, ворья, предателей и буржуинов). Я не случайно говорю о различии Сталина и Брежнева и их моделей «реального социализма», поскольку брежневская модель есть отрицание сталинской, и её торжество означает почти полную десталинизацию советского общества, произошедшую в конце 60-х годов, «гордых и пузатых», как точно и сочно поётся в песне «Любэ».

Финал десталинизации: 1960–1970-е годы

Если Хрущёв начал частичный демонтаж сталинизма в идейной, внутрии внешнеполитической сфере, но оставался (последним) сталинцем на пути превращения номенклатуры в «слой-для-себя», то Брежнев завершил этот демонтаж. Он не только подтвердил номенклатуре физические гарантии существования (этого она добилась с Хрущёвым и Маленковым ещё в 1953–1956 гг.), но обеспечил социальные, а с ними — косвенно (но не прямо!) — экономические гарантии существования. Средством обеспечения стал «застой», т. е. господство горизонтальной мобильности номенклатуры над вертикальной. Брежнев в известном смысле создал, если не антисталинскую, то несталинскую (постсталинскую) модель социализма.

С брежневской моделью советское общество преодолело сталинизм, произошла десталинизация, хрущёвский переходный период завершился. Поэтому все разговоры о необходимости сегодня десталинизации — заведомая ложь. Реальная десталинизация произошла при Брежневе и оказалась столь полной, а реставрация характерного для сталинизма типа отношений центроверха с основной массой номенклатуры столь невозможной, что теперь можно было не бояться возвращения Сталина со знаком «плюс» на экраны, на страницы книг и т. д. Аналогия — принятие «Марсельезы» в качестве гимна Франции в 1870-е годы после подавления Парижской коммуны и почти сто лет спустя после революции 1789–1799 гг.

У «возвращения» Сталина был ещё один аспект-формальный. Дело в том, что Хрущёв с его волюнтаризмом разрушил многие формы бытия номенклатуры, её нормального функционирования, в определённом смысле создал хаос. Единственным порядком, который знала номенклатура, был сталинский — застойно-брежневский ещё предстояло создать. Поэтому «возвращение» Сталина (в текстах выступлений генсека, на экранах кино) было сигналом о прекращении «волюнтаризма» и восстановлении порядка во внутриноменклатурных отношениях. А вот попытки организовать содержательный возврат хотя бы элементов сталинизма пресекались быстро и эффективно, причём с использованием «научной и творческой интеллигенции» в качестве «слепых агентов» — именно так была устранена в 1967 г. группа «железного Шурика» Шелепина, сторонника возвращения к жёстким методам.

С учётом сказанного речь должна идти не о попытках восстановить культ Сталина при Брежневе, а, напротив, о системной десталинизации номенклатуры, а потому — об исчезновении страха перед ресталинизацией. В таких условиях уже не надо бороться с противниками режима (за исключением представляющих для него опасность русских почвенников, «русистов», как называл их Андропов), а напротив, создавать их прозападную фракцию, расширять диссидентское движение, чем и занялось КГБ в своих ведомственных и, если брать более широко, захватывая интересы определённой части номенклатуры, — в групповых интересах. Показательно: «реабилитация» Сталина шла параллельно с «развитием» диссидентского движения в интересах определённой части номенклатуры, у обоих процессов во многом общий знаменатель и источник. Ну, а в перестройку «десталинизация», уже не имевшая никакого отношения к реально завершившейся десталинизации, была направлена на слом советской системы, которую пропагандистски отождествили со сталинизмом, т. е. со своей ранней и давно ушедшей в прошлое структурой.

Экономические гарантии номенклатуры в брежневской модели, социальной опорой которой были средние слои советского общества и которая основывалась на определённом общественном договоре между этими слоями (их технико-экономической базой была развитая индустриальная система производства и более или менее адекватный ей город) и номенклатурой, оставались функцией служебно-статусного положения последней. Реальная «экономизация» номенклатуры, к которой всё больше подталкивали её интеграция СССР в мировую капсистему, всё более сырьевая специализация советской экономики в международном разделении труда и растущая опухоль теневой экономики, могла произойти только в виде «капитализации», т. е. превращения номенклатуры в собственников. Это, в свою очередь, требовало нарушения общественного договора с народом в пользу номенклатуры и, более того, экспроприацию ею средних слоёв и огромной части рабочего класса. Средством была полная интеграция в мировой рынок, требовавшая как минимум резкого ослабления СССР, отказа от сверхдержавности, сохранившейся и в 1980-е годы, — пожалуй, главного завоевания сталинской эпохи и победы над гитлеровской Германией.

Иными словами, нужно было повернуть вспять процесс, начатый Сталиным в конце 1920-х годов разгромом групп Троцкого и Бухарина, и включиться в «неолиберальную революцию» глобалистов, только не левых, а правых, и интернационализировать СССР на правотроцкистский (правый — по целям, троцкистский — по методам и отношению к населению) лад, превратив русских и другие народы СССР (но прежде всего русских — системои державообразующий народ) в хворост и сырьё этой «революции». Здесь совпал экономический интерес части номенклатуры и идейные установки советских «либералов» — космополитических наследников земшарников, которые постепенно, с 1950-х годов, поднимали голову, организовывались на различных основах и передавали эстафету следующему поколению советофобов, ненавидевших СССР уже не потому, что Сталин изменил идеалам мировой революции, а потому, что его система не позволяет советским привилегированным слоям («проклятой касте», как называл их Сталин) жить как верхушка на Западе (читай откровения

В.Ерофеева и ему подобных). Как говаривал Сталин, «пойдёшь налево — придёшь направо». Пришли, сменив маску.

Прежним осталось одно — нелюбовь, а то и просто ненависть к России и всему русскому.

Брежневская модель, структура социализма создавала условия для теневого или полутеневого развития кластера либералов и «капитализаторов». Выйти из тени мешал социализм как система. Значит, систему надо было уничтожить — в союзе с местными теневиками и международным капиталом (его клубами, ложами, политкругами, спецслужбами и т. п.), который испытывал в 1980-е годы серьёзнейшие трудности, и в срочных жизненных интересах которого было ослабление и/или уничтожение СССР. Результат — разрушение советской системы и СССР в ходе и посредством горбачёвщины, оформившей союз антисоветских внутренних и внешних сил. Средством погрома в сфере идеологии стала десталинизация, стартовавшая в 1986 г. фильмом «Покаяние». Главным в этом фильме был призыв к народу каяться — каяться в грехах сталинизма.

Метили в коммунизм, а попали в Россию?

Если уже брежневская модель была основана на реальной десталинизации, если перестройка под видом десталинизации уничтожила советскую систему в её уже несталинском варианте, то какие же цели может преследовать провозглашаемая сегодня десталинизация? Что это? Внезапно проснувшиеся «постсоветские рип ван винкли» не поняли ситуацию? Война с ветряными мельницами? О нет. Цели и мишени здесь вполне реальные. В объективной тенденции речь идёт об уничтожении России как государства и историко-культурного типа, цивилизации, иными словами — о попытке окончательного решения русского вопроса как в национальном, так и в классовом смысле.

1991 год стал не только реваншем антисоветчиков/антидержавников, это был ещё и классовый реванш. С большевистской прямотой и классовой ненавистью к народу («быдлу») его выразили ещё в перестроечное время немало авторов, например Татьяна Толстая статьёй-репликой «Пошёл вон, мужик» (mouzhik-так в оригинале). Конечно, пошёл вон — баре «вернулись». Правда, баре больше похожи на вороватых приказчиков, а барыни, в лучшем случае, на злословящих кухарок, в худшем — на матерящихся проституток, но это детали: баре-то у нас, извиняйте, — советского замеса, а барыни — из дунек, которых пустили в Европу, точнее, они суть продукты разложения советского общества. А кто может хуже относиться к народу, чем те, кто выбился наверх из этого самого народа, попав из грязи в князи, точнее, второе-третье поколение выбившихся? Худший враг мужика — вчерашний мужик (инженера — инженер, лаборанта — лаборант и т. д.), усевшийся в хозяйское кресло, сбросивший старую социальную характеристику и «выбившийся в люди». В1870-1880-е годы об этом много писал Лесков, это — одна из красных нитей его творчества. Ну, а в 1990-е мы это увидели в «новых русских» независимо от реальной национальности последних: национальное по форме, классовое — до социал-дарвинизма, до озверения — по содержанию.

Откуда такой страх у определённой публики перед Сталиным и сталинизмом? Ведь реставрировать сталинизм, чем пугают нас «особо умные», невозможно — для этого нет классовой основы. Сталинизм — это «диктатура наёмных работников доиндустриального и раннеиндустриального типа» (В.В. Крылов). По мере индустриализации, усложнения общества эта основа исчезает; уже на рубеже 1940-1950-х годов сталинизм как ранняя форма организации советского общества себя изжил. И это прекрасно понимал сам Сталин, стремившийся к модификации строя, его демократизации по линии ограничения своеволия номенклатуры — в этом был главный смысл XIX съезда КПСС (и последовавшего за ним октябрьского, 1952 г., пленума), съезда, который сознательно замалчивается, тогда как на первый план искусственно выдвигается XX съезд КПСС — номенклатурные сатурналии, начало того пути, на котором номенклатура превратилась в класс полукриминальных собственников.

У хрущёвской десталинизации несколько ликов, за ней стоят разные силы, от которых прочерчиваются разные линии. Одна из главных — попытка тех, кто выдвинул Хрущёва и манипулировал им, вернуться в 1920-е, во времена олигархии левых глобалистов (к «ленинским нормам»), но теперь уже не для того, чтобы перевернуть капиталистический мир и отряхнуть с ног его прах, став хозяевами планеты, а чтобы интегрироваться в этот мир и войти в долю с его хозяевами — договориться с ними не на державной, советской, русской, а на земшарной основе, которую подрубил, подорвал (как оказалось, не до конца) Сталин — за это данная публика и ненавидела его больше всего. Но, как увидим ниже, не только за это: помимо державнонационального измерения было ещё два: сугубо классовое и цивилизационное.

Десталинизация — классово-цивилизованное орудие борьбы против России и русских

С. Караганов пишет: «Моисей водил народ по пустыне 40 лет. 20 лет мы уже отбродили, если так же растратим следующие 20, то можем из пустыни так и не выйти». Ну, про Моисея и его народ Караганову виднее, а мы поговорим о наших делах. По Караганову выходит, что за последние двадцать лет сталинизм вырос по сравнению с советским периодом, и это таинственное изменение не может не страшить людей типа Караганова и его заказчиков. То, что «десталинизаторы-2011» заярлычивают как сталинизм, — это не система, а позитивное восприятие Сталина и его эпохи более чем половиной населения РФ; это массовая реакция на социально несправедливый, открыто эксплуататорский строй, заквашенный на криминале и испечённый по заокеанским рецептам, реакция на геополитическую катастрофу — на утрату державности, а в значительной степени — и суверенитета (один последний визит Байдена с его наглыми «указивками» чего стоит), на стремительное ухудшение жизни, на страх перед завтрашним днём, на кривляющихся уродов и проституток в маске «VIP» на телеэкране. Короче — на брутально-классовый строй в «либерально-капиталистической» упаковке. По сравнению с этим строем большинству сталинская эпоха кажется счастливым, светлым и победительным временем, которым можно гордиться. Получается, что капитализму сопротивляется не социализм, а вся русская система жизни, русский умострой, русский психопрофиль.

Русский тип — вот что встало на пути капитализма. Недаром, например, тот же Чубайс так ненавидит Достоевского, в чём не стесняется открыто признаваться. Попытка заставить русских каяться (в приверженности сталинизму, в его преступлениях, в самогеноциде, в конечном счёте — за то, что они русские) есть не что иное, как стремление привить русским комплекс исторической вины и неполноценности, как это сделали с немецким народом после Второй мировой. Позиция Сталина по отношению к немцам была куда гуманнее англосаксонской. Чего стоит одна фраза: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остаётся», — разводящая режим и народ и тем самым снимающая проблему коллективной вины. Победила, однако, по крайней мере, для западной части Германии, иная, англосаксонская точка зрения. Не для того англосаксонские и иные международные банкиры затевали войну и вели Гитлера к власти, чтобы дать Германии встать на ноги. Ну, а чтобы получить стопроцентную гарантию, надо было постараться духовно кастрировать немцев. Ведь откровенно же заявил Черчилль в 1940 г.: «Вам следует понять, что эта война ведётся не против Гитлера или национал-социализма, а против силы и устойчивости немецкого народа, который должен быть сокрушён раз и навсегда». Иными словами, война велась против духа немецкого народа, по принципу, как заметил К. Свасьян, «никогда больше — Шиллер».

Аналогичным образом сразу же после окончания мировой горячей войны началась «холодная война» против России и русских. Это учёные спорят, когда она началась: в январе 1946 г., в марте 1946? А вот американцы дают чёткий ответ на этот вопрос: на медали в честь победы в «холодной войне» («В признание вашей службы» — так называется медаль) выбиты даты 2 сентября 1945 г. (т. е. последний день Второй мировой и первый день мира) — 26 декабря 1991 г. Перефразируя Черчилля, следует сказать: то была война против силы и устойчивости русского народа, который должен быть сокрушён раз и навсегда. Подобного рода мысли высказывали многие — от Даллеса до Бжезинского. Последний уже после распада СССР заметил: не надо себя обманывать, мы воевали не против коммунизма, а против России, как бы она ни называлась. Иными словами, война велась и ведётся против духа Пушкина, Толстого, Достоевского, против русского духа и типа. А ведь немцы намного ближе англосаксам, чем русские, они — часть западной цивилизации, так что нам ждать геоисторического и цивилизационного снисхождения или хотя бы понимания тем более не приходится; как пел Вертинский, «мы для них чужие навсегда».

В то же время с нами, как с немцами, не получится — несмотря на все усилия дебилизирующего и пошлого (один «Камеди клаб» чего стоит) ТВ. Хотя бы потому, что мы — не немцы, потому что в последней войне победили, потому что первыми слетали в космос, потому что до сих пор ядерная держава, да и других причин много. Впрочем, англосаксы всегда готовы к силовому решению вопроса, причём не своими руками, а чужими. Ведь пообещал же всё тот же Черчилль в 1936 г., за три года до начала войны в Европе, до аншлюса и Мюнхена: «Мы навяжем Гитлеру войну, хочет он этого или нет». Навязать, не в смысле воевать с ним — для этого не вручают австрийский золотой запас и чехословацкий военно-промышленный комплекс. Навязать — в смысле заставить воевать с кем-то или кого-то с Гитлером. Этим кем-то стал СССР.

Аналогичным образом в крайнем, но вполне вероятном случае, могут постараться заставить воевать РФ. Например, с Китаем. И это тоже средство решения русского, а в значительной степени, и китайского вопроса-два шара в лузу. Впрочем, надвигающиеся грозные события — на мир вообще и на Запад, в частности, — могут заставить западную верхушку изменить отношение к России и отказаться от «плана игры» по её разрушению, и предпринять шаги, противоположные тем, что делались 25–30 лет. Но это отдельный вопрос.

Разрушение СССР и коммунизма в перестройку было штурмом передовой линии обороны русской цивилизации. Её снесли, но оказалось, что этого мало для торжества даже того ублюдочного, уродливого капитализма, который стал прорастать на нашей почве. На его пути встал русский тип — русская цивилизация. Теперь, по крайней мере, для ультралиберального сегмента новых правящих групп (НПГ), они — главная помеха и в то же время источник опасности. А потому подлежат разрушению. И средства разрушения тупо те же — десталинизация, т. е. работа по трафарету.

В1986 г. десталинизация, старт которой дал фильм «Покаяние», была нацелена на демонтаж социализма — под видом сталинизма. Демонтировали социализм. И опять предлагается десталинизация. Теперь под её видом попытаются демонтировать русский тип — историко-культурный и психологический, Россию как цивилизацию, ибо в основе советизма так или иначе лежала русскость, что бы ни утверждали так называемые «русские националисты», для которых враг — государство российское вообще («империя») и СССР, в частности и в особенности.

Россия — имманентно внекапиталистическая, а следовательно — антикапиталистическая система, которая порождала и, пока существует, будет постоянно порождать мощное сопротивление капиталу и его хозяевам, порождать его экзистенциально. Ибо для России и русских капитализм — это смерть, это «3 Д» — депопуляция, дерусификация, деградация (тотальная — власти, общества, экономики и культуры). Отсюда ненависть буржуинов, прежде всего россиянских, к России и русским — национальная по форме, классовая по содержанию. Проект «десталинизаторов2011» в области массовой психологии и политики не случайно появился одновременно с докладом ИНСОР, посвящённом экономическим планам «ультралиберального» сегмента НПГ й напоминающим разговоры Лисы Алисы и Кота Базилио о золотых, которые надо закопать на Поле Чудес (помойке) в Стране Дураков, — это две стороны одной медали. Стихийный «сталинизм» населения — ответ на эту ненависть и таящуюся в ней угрозу, интуитивное понимание того, в какой стороне искать спасения от «профессоров», работающих по принципу «для вас — и рубашка с вас» и подталкивающих к пропасти.

В борьбе буржуинов и их плохишей из местных против России и русских главный удар планируется нанести по сознанию, нанести поражение в сфере культуры. Последнее, как верно заметил Жан Франсуа Ревель, является самым унизительным и, добавлю я, обезволивающим — в этом смысл и задача призывов «каяться». «Модернизация сознания» — это попытка изменить его таким образом, чтобы заставить русских принять капитализм, социальную несправедливость и лишить духовного каркаса сопротивления. «Сталинизм» — это такой ярлык, который можно будет навесить на любой критический анализ постсоветского общества и механизма его возникновения, не говоря уже о социальной критике или, тем более, сопротивлении.

Ярлык «сталинизм» также может служить предупреждением, негативным сигналом для той части постсоветских верхов, которая, решая свои проблемы, попытается ужесточить контроль над НПГ, вытеснив ультралибералов, и приступить к реальной модернизации страны, которая возможна только как мобилизация, как формирование мобилизующего стратегического субъекта с чрезвычайными полномочиями. Вот для этого последнего и заготовлена наклейка «сталинизм». Запрет на профессию (с помощью этой наклейки) должен забокировать формирование такого субъекта, который способен провести политическую зачистку либералов-антигосударственнйков. Однако тем самым, вопреки замыслу, десталинизаторы как раз способствуют оформлению именно такого субъекта: здесь напрашивается аналогия с 1918 г., когда, по признанию Троцкого, гражданская война способствовала превращению большевистского режима из совокупности разобщённых «кубиков» в монолит. Аналогичным образом опасность со стороны левых создала блок фронтовиков и «правых» в Германии осенью 1919 г., тогда как отсутствие непосредственных врагов у немецких «левых» в том же 1919 г. лишила революцию цели — не за что и не против кого. «Десталинизаторы-2011», по сути, предлагают власти проект подковёрной холодной гражданской войны против большей части населения. Ну что же, как говорится, ищите и обрящете, стучите и отверзнется. Причём отверзнуться может так, что мало не покажется. Ведь вряд ли те, кто в 1920-е годы хотел искоренить «идиотизм русской жизни» и чертил «ножами по живому телу» (Н. Коржавин), думали о том, как ответит на насилие русская история десять лет спустя. Всё-таки надо учить уроки истории.

К контрпродуктивному аспекту деятельности десталинизаторов я ещё вернусь, а сейчас — о чисто психологическом аспекте «десталинизации-2011». Достижения СССР находятся за пределами возможностей НПГ РФ, они — источник их комплекса исторической неполноценности, несостоятельности, а потому их надо обгадить, а память об СССР — об обществе с установкой на социальную справедливость, высокую культуру и мораль, об обществе с ответственными верхами и народом-творцом — стереть. Средство стирания — объявление всего советского прошлого сплошным «самогеноцидом», «сталинизмом», «пороком». Даже творческого характера системы, её ориентацию на человека-творца (в любой сфере), как на идеал, не могут простить советской власти сегодняшние бездари — до такой степени, что само стремление создать человека-творца объявляется порочным. Так, в своем интервью «МК» министр А.А.Фурсенко заявил, что пороком советской системы образования было стремление создать человека-творца, тогда как задача образования РФ — создать квалифицированного потребителя, способного пользоваться результатами труда других.

Комментарии излишни. Так выражаться может только начальник конторы «Похоронное бюро российского образования». Впрочем, не есть ли это лишь сектор более крупного похоронного бюро, и не впору ли этому бюро задуматься о переходе на самообслуживание?

Незадолго до смерти Сталин заметил, что когда он умрёт, на его могилу нанесут много грязи, но со временем поднимется ветер и разметает её. То же можно сказать о Советском Союзе, о Красном державном проекте как отрицании одновременно и капитализма, и перманентной мировой антикапиталистической революции, и земшарной республики (отсюда — «любовь» к Сталину как правых, так и левых глобалистов). С середины 1980-х годов на советское прошлое, в котором было много недостатков (ведь откуда-то вылезли «герои перестройки» и 1990-х годов), нанесено много грязи, но, чем дольше существует постсоветский режим, тем меньше верят этой грязи, тем больше интерес к опыту и достижениям СССР, тем больше уважения и восхищения Красным проектом и его Генеральным Конструктором. Тем мощнее становится то, что Караганов в страхе назвал растущим «сталинизмом». Реальные достижения СССР как апогея развития русской цивилизации, подлинно мировой фазы её развития — вот в чём Великая Тайна (военная и мирная) советизма/сталинизма, которую никак не могут разгадать буржуины и их холуи, вот тот тайный ход, по которому пойдёт «неминучая погибель» (А. Гайдар) буржуинов и плохишей.

Советская власть с её заявляемым упором на социальную справедливость, с её стремлением к эгалитаризму, высокой моралью и, что ещё более важно, реальными огромными достижениями на этой основе-укор нечистой совести огромной массе постсоветских новых хозяев, НПГ, плавно перетекающих в ОПГ, и их интеллектуальной обслуге, всем обязанной советской власти, которую они сегодня поливают грязью. Чистое и светлое нужно втоптать в грязь, творца заменить потребителем-вором, и таким образом попытаться заблокировать возникновение в России нового созидательного проекта. Десталинизаторы смерть как боятся нового Большого Красного проекта. В истории, однако, не бывает ни реставраций, ни повторений. Новый созидательный проект придёт не как красный, хотя будет им по сути. И придёт он не с той стороны, откуда ждут, и не в той форме, которой опасаются. И субъект стратегического действия этого проекта будет неожиданным, а ещё более неожиданными — его союзники.

«Десталинизаторы-2011» стараются предотвратить возрождение Большого Красного проекта. Болезные, «красные» придут под другими знамёнами (при этом импульс, возможно, придёт не из России и уж, конечно, не из Китая, которого так боятся десталинизаторы). Работая против этого проекта, десталинизаторы объективно приближают приход нового строя, т. е. объективно работают в качестве то ли наводчиков, то ли могильщиков против своих хозяев. «Ты хорошо роешь, старый крот», — обращался к Истории в таких случаях Карл Маркс. У нас не Крот — кротята. И они действительно против своей воли и, возможно, воли хозяев, но по воле и логике Истории роют в ту сторону, где Сталин, Берия — «и ещё не весь развёрнут список» (М. Волошин) — и многие другие страхи, кошмары и фобии. В этом и заключается то, что Гегель называл «коварством истории». Коварная дама уже включила счётчик. Про знаки на стене я молчу. Как говаривал один замечательный деятель русской истории: кто не слеп, тот видит.

Матчбол

Итак, в сухом остатке. Программа «десталинизация2011» построена на фундаменте из вопиющих противоречий, демонстрирующих когнитивный диссонанс её авторов. Для неё характерно полное игнорирование — от незнания или сознательное — важнейших достижений отечественной и зарубежной науки последних десятилетий в области изучения сталинской эпохи. В этом плане «десталинизаторы-2011» остались на уровне примитива хрущёвского доклада на XX съезде КПСС и злобной антисоветчины эпохи разгара «холодной войны». Элементарный анализ советской истории показывает, что десталинизация была завершена за десятилетие, если не больше, до перестройки, а жупел «сталинизм» перестройщики использовали для демонтажа СССР, экспроприации народной собственности и возведения того строя, пассивное сопротивление которому сегодня всё больше отливается в позитивное отношение к сталинской эпохе с её историческими победами, к самому Сталину, фигура которого в общественном сознании обретает грандиозный масштаб и, подобно Медному Всаднику, преследует наших бедных, обезумевших от страха «евгениев».

Больше всего нарастающий протест волнует, естественно, ультралибералов. На превентивное подавление сопротивления снизу, с одной стороны, и попытки изменить вектор развития РФ сверху, с другой, и направлена «десталинизация-2011» в том виде, в котором её произвели на свет «неразумные хазары». И это неудивительно: если у ультралибералов люди с уровнем интеллекта Гайдаравнука — светочи и гуру, то что же говорить о «рядовых»?

Главная мишень десталинизации, как об этом пишут её авторы, — сознание, которое нужно модернизировать, т. е. русское неприятие капитализма и социальной несправедливости. Т. е. мишень — русские ценности, принципы, на которых зиждется русская цивилизация, внеи антикапиталистическая по своей сути. Так совпадают русофобия и ультракапиталистический классовый дарвинизм в «либеральной» обёртке — в кавычках, поскольку разница между этим «либерализмом» с большой дороги и либерализмом такая же, как между Гручо Марксом и Карлом Марксом.

Но, может, «десталинизаторы-2011» не понимают всех последствий реализации своего проекта, не разумеют его настоящих целей, скрывающихся за ним интересов и мотивов, скрытых шифров, эдакие наивные вольтеровские «кандиды»? Тогда будем надеяться, что эти заметки откроют им глаза, им станет стыдно перед людьми, и они переродятся, ну, например, как Жан Вальжан из «Отверженных» или, на худой конец, как герои индийских мелодрам — ведь никогда не поздно потянуться к добру и свету. В этом случае они по собственной же логике (необходимость покаяния, замирения и проч.) должны покаяться и поставить вопрос о моральной и, главное, политико-правовой оценке горбачёвщины и, особенно, ельцинщины как форм либерально-криминальных репрессий, как макроразбоя, как преступления против русской государственности и русской цивилизации, как массового истребления их носителей. Следующий шаг по логике десталинизаторов (в случае их искреннего раскаяния, разумеется) — требования установления мемориала жертвам либерально-криминальной революции 1990-х годов и созданного ею строя. Почемуто эти жертвы сострадания у «десталинизаторов-2011» не вызывают. Или за горбачёвщину и ельцинщину ответствен всё тот же Сталин? Молчат десталинизаторы. Ну что же, как говорил герой одного знаменитого советского фильма, «чем дольше пауза, тем больше она против вас».

Ну и, наконец, в качестве десерта, а точнее, опричниныследующее. Я не оговорился, ибо четвёртое (а может, и первое) значение слова «опричнина» («опришнина») — это самое лакомое блюдо, которое вносят после ухода основной массы гостей и которым хозяин потчует избранных «лутчих людей». О произведении авторов-исполнителей «десталинизации-2011» уже сказано — топорная работа недоучек, не прошедших курсов логики и истории (здесь, пожалуй, с творением наших подопечных могут сравниться только инсоровские доклады — работы такого уровня А. Зиновьев квалифицировал как «балет безногих»); работа, подставляющая не только их, но и заказчиков. На месте этих последних я бы федотовых-карагановых погнал взашей за профнепригодность. А что же заказчики? Неужели не улавливают ситуацию, её изменение в стране и в мире? Неужели их взгляд на мир настолько узок? Здесь, не обладая инсайдерской информацией, можно только гадать, прислушаться к некоторым мнениям и порассуждать на их тему.

Например, некоторые полагают, что десталинизация якобы затеяна, помимо прочего, для удара по «силовикамчекистам» (запрет на профессию, люстрации и прочее) плюс — косвенно — по Красному Китаю, на который эти силовики, якобы, ориентируются. Если это так, то всё это очень странно. Во-первых, нет у нас сегодня чекистов из сталинской эпохи, нынешние — родом из перестроечного, в лучшем случае позднесоветского «полукоммерческого» «детства» и принадлежат к тому ведомству, немало структур которого сыграли значительную роль в развале СССР.

Во-вторых, Сталин здесьявно неподходящая, амбивалентная, как сказали бы учёные люди, фигура. Дело в том, что именно Сталин дважды громил чекистов в 1930-е годы, да и в 1940-е кое-что успел. В этом плане его можно использовать и так, и эдак, и скорее эдак, чем так. Некоторые высказывают предположение, что десталинизация, особенно если её направить в определённое русло, может позволить той части олигархов (и их обслуге), которая родом из «гэбэшного детства», т. е. является назначенцами на роль «капиталистов», «правозащитников», «ультралибералов», полностью отвязаться от кураторов (или их наследников-смотрящих) и, избавившись от страха, начать пользоваться порученным когда-то богатством на полную катушку — без тормозов, в духе того буйства, что изображено на некоторых коллажах Андрея Будаева.

Если за этим предположением действительно есть резон, то: а) десталинизацию ещё нужно суметь направить в это «определённое» русло; б) наивно полагать, что можно отвязаться от роли, ценой которой стала продажа души: «коготок увяз, всей птичке пропасть», поэтому лучше сидеть и не чирикать. Но, думаю, «назначенцы» не наивны и прекрасно понимают, что такое «пределы роста» и что те, кого они так опасаются, были в первых рядах десталинизации в 1980-е годы. Так что если «десталинизация-2011» затеяна для освобождения кого-то от поводка, то это артель «Напрасный труд».

Далее. В случае укрепления РФ, и тем более, превращения её в новую историческую Россию власти понадобится новый коллективный исторический миф, и тогда Сталин, его эпоха, по определению, займёт в нём одно из главных мест. Кто-то скажет: да никогда нынешняя власть этого не допустит. Не нынешняя власть в целом, поправлю я, а её ультралиберальный сегмент, время которого близится к концу и который прекрасно это понимает, иначе не стал бы дёргаться с «десталинизацией-2011» — нервишки-с. А часики-то — тик-так, тик-так. Собственно, разрушение РФ — последний отчаянный шанс этой публики, поскольку любое укрепление центральной власти (а оно не может быть реализовано ни на ультралиберальных рельсах, ни на балансе между социальной и ультралиберальной ориентациями) поставит не только вопрос «что делать?», но и «кто виноват?» в результатах последнего двадцатилетия. И за преступлением должно будет последовать наказание. Тик-так, тик-так.

С учётом такой перспективы — развалить РФ, таким образом спрятав концы в воду, для многих ультралибералов — единственный способ не сесть на скамью подсудимых. Аналогичный мотив был у части тех дельцов, которые разваливали СССР, скрывая в геополитической катастрофе последствия организованной ими с целью обогащения катастрофы геоэкономической. В этом смысле правы те, кто чувствует в сегодняшней атмосфере гниловатый, трупный запах перестройки — теперь перестройки-2. Но времена иные, чем 1980-е, когда «неолиберальная революция», интегральной частью которой стали горбачёвщина и ельцинщина, только начиналась. Сегодня неолиберальная революция, достигнув целого ряда целей, исчерпала себя не только в РФ, но и во всём мире — «но их бедой была победа — за ней открылась пустота» (Н. Коржавин).

Как говорил Шерлок Холмс в рассказе «Его прощальный поклон», написанном аккурат в 1917 году, «скоро поднимется такой восточный ветер, который ещё не дул… Холодный, колючий ветер… и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания. Но… когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее».

Завтра №№ 19–22 Май-июнь 2011 г.

СТАЛИН ДВАЖДЫ СОРВАЛ ПЛАНЫ ГЛОБАЛИСТОВ

На этой неделе в швейцарском Давосе пройдет ежегодный экономический форум. Традиционно в это время усиливается активность разного рода антиглобалистов, а в информационном поле традиционно вспоминаются «теории заговоров» о «клубах олигархов», «тайном правительстве» и «новом мировом порядке». Несмотря на то что организованное движение антиглобалистов появилось не очень давно, глобалистский проект реализуется уже почти полтора столетия. Единственное, что смогло остановить его победное шествие по миру, — противостояние с Россией, политическая воля Сталина и его сторонников. О двух победах Сталина над глобалистами, о «теориях заговора» и о противостоянии имперского и глобалистского проекта рассказал Накануне. RU историк, социолог Андрей Фурсов.

Вопрос: Расскажите, как и когда появился глобалистский проект, каковы были его цели?

Андрей Фурсов: С конца XIX века в мировой политике и мировой экономике начинается противостояние принципов — глобалистского и имперского. За глобалистским принципом стояла Великобритания, со временем к ней присоединились Соединенные Штаты Америки. Речь шла о создании глобального рынка, где перемещению товаров и прибыли никто не препятствует. На пути создания и реализации этого глобалистского проекта стояли крупные империи. Прежде всего, это Германская и Российская империи, а также Австро-Венгерская и, в меньшей степени,

Османская. Они контролировали свое политическое и экономическое пространство, и это, естественно, мешало тем, кто хотел глобального рынка, кто хотел, как европейские финансисты, «Европу без границ», то есть Венецию размером с Европу.

Вопрос:Первая мировая война была инструментом для реализации этого проекта?

Андрей Фурсов: Собственно, одна из главных задач Первой мировой войны заключалась в том, чтобы уничтожить крупные империи и на их месте создать мелкие национальные государства, с которыми было бы очень легко управляться. Так оно и вышло. Надо сказать, что этих своих планов глобалистская элита и не скрывала — в конце XIX века в английской газете «Truth» («Правда») появился памфлет под названием «Сон Кайзера». Кайзер проиграл войну, едет в поезде в Англию, где будет жить в работном доме. И он смотрит на карту, где вместо Германии — мелкие национальные государства, на месте Австро-Венгрии — мелкие национальные государства, а на месте России — пустыня.

Иными словами, то, что произошло после Первой мировой войны, это была отчасти победа вот этого глобалистского плана, но, как оказалось, не во всем, поскольку большая система под названием «Россия» в то время оказалась не по зубам большой системе под названием «капиталистический мир». Интересы этой большой системы — России — выражал Сталин и те силы, которые его поддерживали. В результате курс на мировую революцию был свернут, и с середины 20-х годов Советский Союз перешел от программы «Мировая революция» к программе «Социализм в одной отдельно взятой стране». Мировая революция и мировая война — это основные средства, при помощи которых реализуется глобалистский проект. Таким образом, Сталин сорвал на тот момент планы глобалистов, причем не только глобалистов правых — финансовых воротил современного мира, но и глобалистов левых — коминтерновцев.

Вопрос; Победа СССР во Второй мировой войне стала еще одним препятствием для реализации глобалистского проекта?

Андрей Фурсов: Сталин второй раз сорвал планы глобалистов, когда мы сломали хребет вермахту и победили гитлеровскую Германию. Притом, что Вторая мировая война оказалась противостоянием Третьего рейха, с одной стороны, и англосаксов и русских — с другой, тем не менее, Третий рейх был экспериментальным проектом глобалистов. То, что он был разрушен Сталиным, — это, безусловно, тоже был удар по глобалистам. Есть и еще одна вещь, за которую на Западе ненавидят Сталина: под его руководством Советский Союз восстановился. Сталин умер или был убит в 1953 году, но уже к середине 50-х годов, то есть большей частью при жизни Сталина Советский Союз восстановился и стал сверхдержавой. Это три сталинских удара по глобализму, вот этого ему и не могут простить.

Вопрос: К моменту окончания Второй мировой войны глобалистский проект изменился или шел по прежнему замыслу?

Андрей Фурсов: По замыслам он был тем же самым, а с точки зрения своего социального содержания — мир не стоит на месте. Главной ударной силой глобализма во второй половине XX века была новая хищная молодая фракция — буржуазия корпоратократии. Это тот слой буржуазии, который был связан с транснациональными корпорациями. А замыслы были все те же — создать глобальный мир, глобальное правительство, чтобы установить контроль полностью над всеми товарными потоками. И в 1991 году с разрушением Советского Союза этот план реализовался. Реализовался ли он окончательно? У меня в этом очень большие сомнения. Глобализация находится в кризисе вместе с современным миром. Сквозь трещины глобального мира начинают проглядывать очертания прежних империй. Я думаю, что противостояние имперского и глобалистского принципов не завершено. Сталин показал очень верный ход: он показал, что противостоять глобалистам, глобализаторам и глобализации не могут национальные государства, потому что они слишком невелики. Это должны быть крупные наднациональные импероподобные образования с населением 250–300 млн человек, чтобы они были самодостаточны экономически. Кроме того, это должны быть структуры, ядром которых являются военно-промышленный комплекс, армия, научный комплекс, спецслужбы.

Вопрос: Часто можно слышать концепции пресловутых «теорий заговора», согласно которым миром правит теневое глобальное правительство, сотня олигархов, какие-то тайные клубы и т. д., вариантов масса. На Ваш взгляд, есть ли подобные структуры и в каком виде они существуют?

Андрей Фурсов: Думаю, что никакого «мирового правительства» не существует. Если бы оно существовало, то не нужны были бы ни Трехсторонняя комиссия, ни Бильдербергский клуб, ни другие подобные структуры. Все значительно проще. Существует 12–15 семейнопрофессиональных групп, которые контролируют глобальные финансовые потоки. Они между собой договариваются, они конфликтуют друге другом. И Трехсторонняя комиссия, и Бильдербергский клуб — это структуры согласования управления. В значительной степени они действительно управляют мировыми процессами, но, как заметил один писатель, Томас Клэнси, мир слишком сложен и велик, чтобы им управлять из одного места. Что касается критики «теории заговоров», то чаще всего этим занимаются либо люди, которые не понимают, что такое «заговор», либо которые сознательно работают на то, чтобы скрыть реальные механизмы мировой политики и экономики. Когда мне говорят про то, что финансовые олигархи делают что-то тайно, и это заговор, я всегда спрашиваю: а Коминтерн, третий Интернационал, который в течение 20 лет тайно планировал революционную деятельность, тайно финансово подпитывал коммунистические партии, рабочие партии — это заговор или нет? Все зависит от того, как мы определяем заговор. Если у нас есть группа людей, которые контролируют информацию, власть и собственность, делают это тайно и могут это делать в наднациональном масштабе, то это уже не заговор — это политэкономия капитализма, только тайная.

Вопрос:Можно ли говорить о том, что вот эти 1215 семей и стояли у истоков глобалистского проекта и были его вдохновителями?

Андрей Фурсов: Безусловно. У истоков глобалистского проекта стояли Ротшильды, Рокфеллеры, Кун, Лоуб, Шифф. Дело в том, что здесь нет ничего субъективного. Логика развития капитализма заключается в экспансии, и эти люди своей деятельностью выражают целостные и долгосрочные тенденции развития капитализма. Другое дело, что капитализм уперся в свои естественные социальные рамки, кроме того, он исчерпал физическое пространство. Именно этим обусловлен современный кризис.

Вопрос:Вы говорили о том, что проект глобализации предполагал расчленение империй на небольшие национальные государства. Однако сейчас, похоже, начинается обратный процесс?

Андрей Фурсов: Сейчас есть две тенденции. С одной стороны, национальные государства сбиваются на регионы, как мы это видйм в Европе. А с другой стороны, идет образование крупных государств, которые представляют собой крупные наднациональные структуры. Мир очень противоречив.

Вопрос:Есть ли будущее у глобализации? Вы уже говорили о том, что этот проект переживает кризис. В этом смысле можно ли говорить о смене тенденций и о появлении, например, глобального исламского проекта или скажем, о новом имперском проекте, например, с российским ядром?

Андрей Фурсов: Исламский проект существовал всегда. Другое дело, что нужно понять, какое место занимает исламский проект в современном мире. На данный момент я не вижу глобального исламского проекта. Все эти разговоры о глобальном халифате в значительной степени идут для того, чтобы Запад мог найти себе нового врага и обосновать военные траты. У России пока тоже нет никакого глобального проекта. В конце 1980-х Горбачев, а в 90-х Ельцин встроили ее в западный глобальный проект, но оказалось, что даже в нынешнем состоянии Россия — слишком большой кусок, и Запад никак не может ее проглотить. Пожелаем, чтобы он этим куском подавился.

Вопрос: Можно ли говорить, что эпоха суверенных государств, введенных Вестфальской системой мира, уходит в прошлое и на смену им придут какие-то иные формы политического разграничения государств?

Андрей Фурсов: Вестфальская система действительно уходит в прошлое. То, что суверенитет исчезает — это голубая мечта глобалистов, которые уже лет 60 активно говорят о том, что суверенитет ограничивает возможности развития государства, что нужно отдать часть суверенитета наднациональным структурам. Действительно, возникновение Организации объединенных наций отчасти ограничило суверенитет, но суверенитет ограничивается только у слабых стран. Посмотрите на Соединенные Штаты — разве у них суверенитет ограничен? Это они ограничивают суверенитет других стран. Пожалуй, две страны в современном мире обладают довольно мощным суверенитетом, который никакая глобализация не подрывает — США и Китай.

Вопрос: Если все же предположить, что «сон Кайзера» сбылся, и Сталин не встал бы на пути глобалистов, как развивалась бы ситуация, и не свелось бы все к тому, что просто кризис глобализма начался раньше?

Андрей Фурсов: Проблема не в том, что Сталин встал на пути глобалистов, а в том, что большая система «Россия» оказалась на пути глобалистов и в ней нашлись силы, которые смогли артикулировать это противостояние. Интересы команды Сталина совпали с мощью, которая еще оставалась в раздолбанной гражданской войной России.

Вопрос: И тем не менее, каким бы был мир, если бы глобалистский проект осуществился сто лет назад?

Андрей Фурсов: Думаю, что рано или поздно глобализация все равно породила бы свои противоречия, и сквозь трещины глобального мира стали бы пробиваться неоимперии. Только это бы происходило в другой форме, чем сегодня. Сегодня это происходит так, как мы видим: финальная схватка глобалистов и имперцев находится на повестке дня.

Начануне. ру

21.01.201

СТАЛИН И ВЕТЕР ИСТОРИИ

Вот беда! Когда, бывало,

Он с неистовым серпом Проходил по полю шквалом — Сноп валился за снопом.

Сталин

Правда — горькое лекарство, неприятное на вкус, но зато восстанавливающее здоровье.

Бальзак

Однажды Сталин сказал, что после его смерти на его могилу нанесут много мусора, однако ветер истории его развеет. Всё так и вышло, как предвидел вождь. Не прошло и несколько лет, как один из главных «стахановцев террора» 1930-х годов Н. Хрущёв (именно на его запросе увеличить квоты на расстрел Сталин написал: «Уймись, дурак») начал поливать вождя грязью. Хрущёв не был первым в этом плане: систематический полив Сталина (правда, вперемежку с реальной критикой) начал Троцкий, ну а не вышедший умом бывший троцкист Хрущёв оставил только полив. Затем к Хрущёву в качестве «мусорщиков» присоединились наиболее рьяные из «шестидесятников», ну а о диссидентах, «певших» под чужие «голоСА» и «плывших» на чужих «волнах», и говорить нечего — они были частью западной антисоветской пропаганды.

Перестройка ознаменовала новый этап в шельмовании Сталина. Здесь, однако, не Сталин был главной мишенью, а советский социализм, советский строй, советская история, а за ними — русская история в целом. Ведь заявил же один из бесов перестройки, что перестройкой они ломали не только Советский Союз, но всю парадигму тысячелетней русской истории. И то, что главной фигурой слома был выбран именно Сталин, лишний раз свидетельствует о роли этого человека-феномена не только в советской, но и в русской истории — сталинизм, помимо прочего, стал активной и великодержавной формой выживания русских в XX веке в условиях исключительно враждебного окружения, нацелившегося на «окончательное решение русского вопроса». Гитлер в этом плане вовсе не единственный, просто он — по плебейской манере — громче всех кричал, повторяя то, чему набрался у англосаксов.

Рухнул СССР, разрушен советский строй. Казалось бы, советофобы могут успокоиться по поводу Сталина и СССР. Ан нет, неймётся им. Правда, нынешние десталинизаторы — фигуры в основном фарсово-одиозные, глядятся мелко даже по сравнению с перестроечной шпаной. На экранах телевизоров кривляются убогие социальные типы вроде полуобразованного пафосно-фальшивого публициста, академ-недоучки с ухватками стукача, алкоголика с претензией на роль международного дельца и прочая бездарь. Тут поневоле вспомнишь Карела Чапека («они приходят как тысяча масок без лиц» — о саламандрах) и Николая Заболоцкого («Всё смешалось в общем танце,/ И летят во все концы/ Гамадрилы и британцы,/ Ведьмы, блохи, мертвецы… / Кандидат былых столетий,/ Полководец новых лет,/ Разум мой! Уродцы эти — /Только вымысел и бред»).

Действительно, иначе как бредом не назвать то, что «ковёрные антисталинисты» подают в качестве «аргументации». Это либо сплошные, на грани истерики эмоции в духе клубной самодеятельности с выкриками «кошмаар», «ужас», «позор», очень напоминающими шакала Табаки из киплинговского «Маугли» с его «Позор джунглям!», — эмоции без каких-либо фактов и цифр. Либо оперирование фантастическими цифрами жертв «сталинских репрессий»: «десятки и десятки миллионов» (почему не сотни?).

Если на что и ссылаются, то на «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Но Солженицын-то был мастер легендирования и заготовки «подкладок». Например, он не претендовал в «Архипелаге…» на цифирную точность; более того, выражался в том смысле, что указанное произведение носит, так сказать, импрессионистский характер. Подстраховался «Ветров» — вот что значит школа.

А ведь за последнюю четверть века на основе архивных данных (архивы открыты) и наши, и западные (прежде всего американские) исследователи, большинство которых вовсе не замечены в симпатиях ни к Сталину, ни к СССР, ни даже к России, подсчитали реальное число репрессированных в 1922-53 гг. (напомню, кстати, что, хотя «сталинская» эпоха формально началась в 1929 г., по сути, только с 1939 г. можно формально говорить о полном контроле Сталина над «партией и правительством», хотя и здесь были свои нюансы), и никакими «десятками миллионов» или даже одним «десятком миллионов» там и не пахнет.

За последние годы появились хорошо документированные работы, показывающие реальный механизм «репрессий 1930-х», которые как массовые были развязаны именно «старой гвардией» и «региональными баронами» вроде Хрущёва и Эйхе в качестве реакции на предложение Сталина об альтернативных выборах. Сломить сопротивление «старогвардейцев» вождь не смог, но точечный (не массовый!) удар по их штабам нанёс. Я оставляю в стороне борьбу с реальными заговорами — противостояние Сталина левым глобалистам-коминтерновцам, как и Троцкий считавшим, что Сталин предал мировую революцию и т. п. Таким образом, реальная картина «репрессий 1930-х» намного сложнее, чем это пытаются представить хулители Сталина; это многослойный и разновекторный процесс завершения гражданской войны, в котором собственно «сталинский сегмент» занимает далеко не большую часть.

Аналогичным образом проваливается второй главный блок обвинений Сталина — в том, как складывалась в первые месяцы Великая Отечественная война: «проморгал», «проспал», «не верил Зорге», «верил Гитлеру», «сбежал из Кремля и три дня находился в прострации» и т. п. Вся эта ложь давно опровергнута документально, исследователи об этом прекрасно знают — и о том, что Сталин ничего не проспал, и о том, что на самом деле никогда не верил Гитлеру, и о том, что правильно не верил Зорге, и о реальной вине генералов в канун 22 июня. Здесь не место разбирать все эти вопросы, но от одного замечания не удержусь. Уж как зубоскалили антисталинисты над заявлением ТАСС от 14 июня 1941 г.: в заявлении говорилось, что в отношениях СССР и Германии всё нормально, что СССР продолжает проводить миролюбивый курс и т. п. «Мусорщики» трактуют это как «глупость и слабость Сталина», как «заискивание перед Гитлером». Им не приходит в голову, что адресатом заявления были не Гитлер и Третий рейх, а Рузвельт и США. В апреле 1941 г. Конгресс США принял решение, что в случае нападения Германии на СССР США будут помогать СССР, а в случае нападения СССР на Германию — Германии.

Заявление ТАСС фиксировало полное отсутствие агрессивных намерений у СССР по отношению к Германии и демонстрировало это отсутствие именно США, а не Германии. Сталин прекрасно понимал, что в неизбежной схватке с рейхом его единственным реальным союзником могут быть только США, они же удержат Великобританию от сползания в германо-британский антисоветский союз. И уж, конечно же, нельзя было допустить неосторожным движением, к которому подталкивал русских Гитлер, спровоцировать возникновение североатлантического (а точнее, мирового — с участием Японии и Турции) антисоветского блока. В этом случае Советскому Союзу (относительный военный потенциал на 1937 г. — 14 %) пришлось бы противостоять США (41,7 %), Германии (14,4 %), Великобритании (10,2 % без учёта имперских владений), Франции (4,2 %), Японии (3,5 %), Италии (2,5 %) плюс шакалам помельче. Кстати, с учётом этих цифр и факта решения Конгресса США, очевидна вся лживость схемы Резуна и иже с ним о якобы подготовке Сталиным нападения на Германию в частности, и на Европу в целом.

Есть один чисто психологический нюанс в обвинениях научной и околонаучной братии в адрес Сталина. Во всём, точнее, во всём, что считается отрицательным в правлении Сталина (положительное проводится по линии «вопреки Сталину») винят одного человека как якобы наделённого абсолютной властью, а потому всемогущего. Но, во-первых, Сталину удалось упрочить свою власть лишь к концу 1930-х годов; до этого — борьба не на жизнь, а на смерть, хождение по лезвию, постоянная готовность отреагировать на радостный крик стаи: «Акела промахнулся». Война — не лучшее время для единоличных решений. Ну а период 1945–1953 гг. — это время постоянной подковёрной борьбы различных номенклатурных группировок друг с другом — и против Сталина. Послевоенное 8-летие — это история постепенного обкладывания, окружения стареющего вождя номенклатурой (при участии определённых сил и структур из-за рубежа); попытка Сталина нанести ответный удар на XIX съезде ВКП(б)/КПСС (1952 г.) и сразу после него окончилась смертью вождя. Таким образом, в реальной, а не «профессорской» истории, по поводу которой Гёте заметил, что она не имеет отношения к реальному духу прошлого — это «…дух профессоров и их понятий,/ Который эти господа некстати/ За истинную древность выдают», Сталин никогда не был абсолютным властелином — Кольца Всевластия у него не было. Это не значит, что он не несёт личную ответственность за ошибки, жестокость и пр., несёт — вместе с жестокой эпохой, по законам и природе которой его и нужно оценивать.

Но дело не только в этом. Простая истина заключается в следующем: тот, кто руководил коллективом хотя бы из 10 человек, знает, что абсолютная власть невозможна — и она тем менее возможна, чем больше подчинённых. Большая часть тех, кто писал и пишет о Сталине, никогда ничем и никем не руководили, не несли ответственности, т. е. в этом смысле суть люди безответствённые. К тому же на власть они нередко проецируют свои амбиции, страхи, претензии, желания, «сонной мысли колыханья» (Н. Заболоцкий) и, не в последнюю очередь, тягу к доносительству (не секрет, что больше всего советскую эпоху Сталина и КГБ ненавидят бывшие стукачи, доносчики — ведь легче ненавидеть систему и её вождя, чем презирать собственную подлость, — вытеснение, понимаешь). Абсолютная власть — это мечта совинтеллигенции, нашедшая одно из своих отражений в «Мастере и Маргарите»; помимо прочего, именно поэтому роман стал культовым для совинтеллигенции (а «Записки покойника», где этому слою было явлено зеркало, — не стали). Сводить суть системы к личности одного человека — в этом есть нечто и от социальной шизофрении, и от инфантилизма, не говоря уже о профессиональной несостоятельности.

Можно было бы отметить и массу иных несуразностей, ошибок и фальсификаций «наносчиков мусора» на могилу Сталина, но какой смысл копаться в отравленных ложью и ненавистью, замешанной на комплексах и фобиях, мозгах? Интереснее разобрать другое: причины ненависти к Сталину, страха перед ним целых слоёв и групп у нас в стране и за рубежом, страха и ненависти, которые никак не уйдут в прошлое, а, напротив, порой кажется, растут по мере удаления от сталинской эпохи. Как знать, может это и есть главная Военная Тайна советской эпохи, которую не дано разгадать буржуинам и которая висит над ними подобно «дамоклову мечу»?

Нередко говорят: «Скажи мне кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». На Самом деле человека в не меньшей степени определяют не друзья, а враги: «Скажи мне, кто твой враг, и я скажу тебе, кто ты». Поразмышляем о Сталине сквозь призму ненависти к нему и страха перед ним его врагов и их холуёв.

Отношение к лидерам: царям, генсекам, президентам, — интересная штука в силу своей, по крайней мере, внешне, парадоксальности. В русской истории было три крутых властителя — Иван Грозный, Пётр I и Иосиф Сталин.

Наиболее жестокой и разрушительной была деятельность второго: в его правление убыль населения составила около 25 % (народ мёр, разбегался); на момент смерти Петра казна была практически пуста, хозяйство разорено, а от петровского флота через несколько лет осталось три корабля. И это великий модернизатор? В народной памяти Пётр остался Антихристом — единственный русский царьантихрист, и это весьма показательно. А вот Иван IV вошёл в историю как Грозный, и его время в XVII в. вспоминали как последние десятилетия крестьянской свободы. И опричнину в народе практически недобрым словом не поминали — это уже «заслуга» либеральных романовских историков. Сталин, в отличие от Петра, оставил после себя великую державу, на материальном фундаменте которой, включая ядерный, мы живём до сих пор, а РФ до сих пор числится серьёзной державой (пусть региональной, но без сталинского фундамента нас ожидала и ожидает участь сербов, афганцев и ливийцев, никаких иллюзий здесь питать не надо).

Парадокс, но из трёх властителей Пётр, несмотря на крайнюю личную жестокость и провальное царствование, любим властью и значительной частью интеллигенции. Ему не досталось и десятой доли той критики, которую либеральная историография и публицистика обрушила на головы Ивана Грозного и Иосифа Сталина. Грозному царю не нашлось места на памятнике «Тысячелетие России», а Пётр — на первом плане. Что же такого делал Пётр, чего не делали Иван и Иосиф? Очень простую вещь: позволял верхушке воровать в особо крупных размерах, был либерален к «проказам» именно этого слоя. За это и любезен власти (портрет Петра I в кабинете Черномырдина очень символичен) и отражающему её интересы, вкусы и предпочтения определённому сегменту историков и публицистов. Иван Грозный и Сталин были жестки и даже жестоки по отношению, прежде всего, к верхушке. «Проклятая каста!» — эти слова были сказаны Сталиным, когда он узнал о том, что эвакуированная в г. Куйбышев номенклатура пытается организовать для своих детей отдельные школы.

Всю свою жизнь у власти Сталин противостоял «проклятой касте», не позволяя ей превратиться в класс. Он прекрасно понимал, как по мере этого превращения «каста» будет сопротивляться строительству социализма — именно это Сталин и имел в виду, когда говорил о нарастании классовой борьбы по мере продвижения в ходе строительства социализма. Как продемонстрировала перестройка, вождь оказался абсолютно прав: уже в 1960-е годы сформировался квазиклассовый теневой СССР-2, который в союзе с Западом и уничтожил СССР-1 со всеми его достижениями. При этом реальное недовольство населением было вызвано именно СССР-2, т. е. отклонением от модели, но заинтересованные слои провернули ловкий пропагандистский трюк: выставили перед населением СССР-2 с его изъянами, растущим неравенством, искусственно, создаваемым дефицитом и т. п. в качестве исходной проектной модели СССР-1, которую нужно срочно «реформировать».

В советское время, как при жизни Сталина, так и после его смерти, вождя ненавидели главным образом две властные группы (и, соответственно, связанные с ними отряды совинтеллигенции). Во-первых, это та часть советского истеблишмента, которая была заряжена на мировую революцию и представители которой считали Сталина предателем дела мировой революции или, как минимум, уклонистом от неё. Речь идёт о левых-глобалистах-коминтерновцах, для которых Россия, СССР были лишь плацдармом для мировой революции. Им, естественно, не могли понравиться ни «социализм в одной, отдельно взятой стране» (т. е. возрождение «империи» в «красном варианте»), ни обращение к русским национальным традициям, на которые они привыкли смотреть свысока, ни отмену в 1936 г. празднования 7 ноября как Первого дня мировой революции, ни появление в том же 1936 г. термина «советский патриотизм», ни многое другое. Показательно, что уже в середине 1920-х годов Г. Зиновьев, «третий Гришка» российской истории (знали бы те, кто нумеровал, каким ничтожеством по сравнению даже с третьим окажется четвёртый), аргументировал необходимость снятия Сталина с должности генсека тем, что того «не любят в Коминтерне», а одним из главных критиков Сталина в 1930-е годы был высокопоставленный коминтерновский функционер О. Пятницкий.

Вторую группу сталиноненавистников можно условно назвать «советскими либералами». Что такое «либерал по-советски»? Разумеется, это не либерал в классическом смысле, да и вообще не либерал — даже низэ-э-энько-низээ-энько не либерал. Советский номенклатурный либерал — занятный штемп: это чиновник, который стремился потреблять больше, чем ему положено по жёстким правилам советско-номенклатурной ранжировано-иерархической системы потребления, а потому готовый менять власть на материальные блага, стремящийся чаще выезжать на Запад и сквозь пальцы глядящий на теневую экономику, с которой он всё больше сливается в социальном экстазе.

В наши дни это называется коррупция, но к совсистеме этот термин едва ли применим: коррупция есть использование публичной сферы в частных целях и интересах. В том-то и дело, однако, что в совреальности не было юридически зафиксированного различия между этими сферами, поскольку не было частной сферы — «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». Речь вместо коррупции должна идти о подрыве системы, который до поры — до времени (до середины 1970-х годов, когда в страну хлынули неучтённые нефтяные доллары) носил количественный характер. Таким образом, правильнее говорить о деформации системы. Вот эти деформаторы и ненавидели Сталина больше всего, поскольку номенклатурное и околономенклатурное ворьё понимало, что при его или сходных порядках возмездия не избежать; поэтому так опасалось прихода к власти неосталиниста А. Шелепина, поставило на Л. Брежнева — и не проиграло.

Именно при «герое Малой земли» возрос теневой СССР-2 (не теневая экономика, а именно теневой СССР, связанный как со своей теневой экономикой, так и с зазападными спецслужбами). Но тень при Брежневе знала своё место, выжидая до поры, а с середины 1970-х годов готовясь к прыжку, а вот при Горбачёве она заняла место хозяина, уничтожив фасадный СССР-1. Реальный СССР в начале 1980-х годов напоминал галактическую империю из азимовской «Академии» («Foundation») — благополучный фасад при изъеденных внутренностях. Только у СССР, в отличие от империи, не оказалось математика Селдена с его планом — у нас был «математик»-гешефтматик Б. Березовский, и этим всё сказано.

Но вернёмся к сталинофобии. Она довольно чётко кореллирует с потребленческими установками, с установками на потребление как смысл жизни. Символично, что один из «ковёрных антисталинистов» заявил в телеэфире: национальную идею можете оставить себе, а мне дайте возможность потреблять. Может ли такой тип не ненавидеть Сталина и сталинизм? Не может. Сталинизм — это историческое творчество, установка на творчество как цель и смысл жизни. СССР был творческим, высокодуховным проектом, что признают даже те, кто Советскому Союзу явно не симпатизирует. Показательна в этом плане фраза, сказанная бывшим министром образования А. Фурсенко о том, что порок (sic!) советской школы заключался в том, что она стремилась воспитать человека-творца, тогда как задача эрэфовской школы — воспитать квалифицированного потребителя. Это, выходит, и есть национальная, а точнее, групповая идея, поскольку у потребителя и «потреблятства» нет национальности, главное — корыто, а кто его обеспечит, свои или чужие, — дело десятое, главное, чтоб было куда хрюкальник воткнуть.

Символично также следующее. Тот самый персонаж, который требовал для себя «праздника потребления», высказывался и в том смысле, что если земли к востоку от Урала сможет освоить мировое правительство, то пусть оно и возьмёт их. Так потребленческая установка антисталинизма совпадает с глобалистской — это две стороны одной медали. Так прочерчивается линия от антисталинизма к смердяковщине, т. е. к русофобии. Социальный мир антисталинистов — это глобальный «скотный двор», главная цель которого — обеспечивать потребление под руководством и надзором мирового правительства. Сталин трижды срывал строительство такого мира на русской земле, именно за это его и ненавидят антисталинисты. Всё прозаично, разговоры же о свободе, демократии, «советском тоталитаризме» бывших советских карьеристов и стукачей никого не могут обмануть.

Парадоксальным образом ими оказалась часть левых (условно: «троцкисты», левые глобалисты) и часть правых (условно: «бухаринцы»). В этом плане становится ясно, что «троцкистско-бухаринский блок» — это не нарушение здравого смысла, а диалектическая логика, которую Сталин, отвечая на вопрос, как возможен лево-правый блок, сформулировал так: «Пойдёшь налево — придёшь направо. Пойдёшь направо — придёшь налево. Диалектика».

Страх позднесоветской номенклатуры перед Сталиным — это страх «теневого СССР» перед исходным проектом, страх паразита перед здоровым организмом, перед возмездием с его стороны, страх перед народом. После 1991 года этот страх обрёл новое, откровенное, а не скрытое классовое измерение, которое, как демонстрируют время от времени кампании десталинизации, делает этот страх паническим, смертельным.

«Завтра»,

06.02.2013

РАЗВЕНЧАНИЕ МИФА

Мы живём в военную эпоху. К информационной, психоисторической войне против России — эта война не ослабла, а усилилась после 1991 г. — добавляется уже вполне горячая война. И хотя у нас ещё не «пахнет ветер… дымом с пожаров» и «порохом с разрывов», по ту сторону Кавказа натовский сапог уже стучит в сирийскую дверь, начинается битва за Евразию, и если не остановить врага на дальних рубежах, то завтра коллективный Ганнибал — посланец Нового Карфагена — может оказаться у полуразрушенных ворот полуразрушенного Третьего Рима. Да что там — он уже размещает свои тыловые базы на нашей территории.

В нынешней ситуации особое значение приобретают уроки войн, особенно последней мировой и нашей Великой Отечественной, значение которой подонки от науки пытаются принизить, переименовывая в «нацистскобольшевистскую». Могу представить себе реакцию на такие «фокусы» тех, кто воевал, кто, как мой отец, расписался на стене Рейхстага и, подобно главному герою фильма «В бой идут одни старики», мог бы сказать: «Руинами Рейхстага удовлетворён».

У уроков Великой Отечественной войны — два аспекта: информационно-военный и историко-практический. У последнего, в свою очередь, две стороны. Одна — собственно историческая: правдивое знание фактов нашей истории, войны. Другая — практическая: история не повторяется в целом, но повторяются многие детали. Например, предательство как фактор, который порой играет решающую роль. Уже на наших глазах в судьбах СССР, Югославии, Ирака, Ливии большую роль сыграло предательство, причём, предательство не «человека с улицы», а представителей правящих верхушек — лиц и целых групп. А разве не предательство генералов лежит у основания февральского переворота 1917 г.? Именно оно стало, конечно же, не причиной, но спусковым крючком разрушения Российской империи. «Шотландец клятву преступил, за грош он короля сгубил», — это о том, как шотландская гвардия сдала Карла I во время английской революции. Имело место предательство и во время Великой Отечественной войны, причём на самом высоком уровне — достаточно вспомнить генерала Власова, да и не только его.

В связи с этим можно сказать, что анализ механизма предательства во время кризисов и войн — а мы живём в условиях разрастающегося мирового кризиса и в военную эпоху — дело весьма практическое и архиактуальное. Особенно если учесть, какая часть российских верхов держит деньги в банках Запада, имеет там недвижимость и учит там своих детей. А как говаривал помощник президента Никсона Чак Колсон, если вы взяли кого-то за гениталии, остальные части тела придут сами.

Информационно-военный аспект заключается в следующем. Враги России за её пределами и их «пятая колонна» внутри страны делают всё, чтобы принизить значение победы СССР в Великой Отечественной войне, оболгать её, приравнять СССР к гитлеровскому рейху в качестве совиновника развязывания Второй мировой войны. И это не случайно. Великая Отечественная — это не просто главное событие советской истории, в ней окончательно оформились и советский народ, и советский строй, доказавшие свою несокрушимость в самых тяжёлых условиях. Именно Великая Отечественная стала основой сверхдержавности СССР, на фундаменте которой до сих пор живёт РФ, основой в той или иной степени всех послевоенных достижений. Именно она до сих пор объединяет людей на постсоветском пространстве.

Одно из направлений информационной войны, направленной против роли и значения Победы в Великой Отечественной войне, — антисталинская истерия в самых разных её формах, где центральное место занимают два мифа: о «сталинских репрессиях» и о вине Сталина за катастрофу 22 июня, за поражения лета 1941 года. Проще говоря, за то, что якобы из-за его «доверия Гитлеру», «недоверия к собственной разведке», «кровожадности», «запрета отвечать огнём на немецкое вторжение в первые часы войны» и т. п., мы чуть не проиграли войну.

Первыми этот миф запустили вовсе не наши заклятые друзья на Западе, хотя и они изрядно постарались на эту тему, а Хрущёв, о котором Черчилль сказал, что тот сделал для разрушения коммунизма значительно больше, чем сам английский премьер. То же самое он мог сказать о многих сталинских маршалах и генералах. Когда-то они трепетали перед вождём, но после XX съезда, этих сатурналий номенклатуры, оказались готовы облить его грязью по первому кивку нового хозяина. К чести советской армии, далеко не все пошли на ложь и унижение. Например, маршалы К.К. Рокоссовский и Е.А. Голованов слова худого о Сталине не сказали, хотя из них это слово и пытались выдавить.

Впрочем, не только холуйство двигало генералами. Ведь обвинив Сталина в поражениях начального периода войны, можно было снять вину с себя лично и с военного истеблишмента в целом. После смерти Сталина, можно было не бояться расследования причин трагедии 22 июня — оно началось во время войны и прекратилось только со смертью вождя. Теперь можно было ковать мифы. Мифы, о которых идёт речь, подхватили сначала «шестидесятники», стремившиеся пригреться у ног новой власти, затем эти мифы перекочевали на Запад, а во времена горбачёвщины бумерангом вернулись обратно, сыграв немалую роль в той вакханалии, которую устроила перестроечная шпана под взмахи дирижёрской палочки главного идеолога-перевёртыша перестройки.

Мифы хрущёвцев и перестройщиков удивительно органично переплелись с нацистско-британскими интерпретациями причин войны и механизмов её начала. До сих пор многие из этих мифов живы: и потому, что есть заказ, и потому, что есть страх перед историческим возмездием, и потому, что мало информации — большая часть материалов, связанных с историей непосредственного кануна и первых дней Великой Отечественной войны, до сих пор не разобрана. Плюс сознательные искажения, фальсификации. Тем не менее, за последние годы сделано очень много в плане восстановления реальной исторической картины и развенчания антисоветских и антисталинских мифов.

Одним из наиболее успешных ученых, работающих в данном направлении, является Арсен Беникович Мартиросян — автор более двух десятков книг, посвящённых истории 1930-х-50-х гг., в том числе борьбе советской и британской разведок в 1930-е годы, Великой Отечественной войне, Сталину/Берии. Главная тема его нового двухтомного исследования — причины катастрофы 22 июня. По мнению автора, причина — предательство части советского генералитета и офицерского корпуса. Главную вину Мартиросян аргументированно возлагает на «киевскую мафию» — группу генералов-выходцев из Киевского военного округа (КОВО) во главе с наркомом обороны Тимошенко и начальником Генштаба Жуковым.

Тематически двухтомник распадается на три неравные части: две небольшие (одна посвящена тому, как британцы готовили мировые войны, вторая — непосредственной подготовке ими нападения Гитлера на СССР в течение 10 лет, предшествовавших войне) и огромная третья, посвящённая детальному анализу последних 10 дней июня 1941 г.

Одна из линий фальсификации истории Второй мировой войны (да и Первой тоже) — попытка представить её в качестве случайной. Работа Мартиросяна, как и большое число других серьёзных исследований, не оставляет камня на камне от этой убогой схемы, из-за которой торчат уши заинтересованных лиц, а точнее — государств и наднациональных групп. Вторая мировая война логически вытекала из Первой и должна была решить те задачи, которые так и не решила Первая мировая война. Проницательные современники уже в 1919 г. говорили о том, что Версальский мир сделал практически неизбежной Вторую мировую. Добавлю, что разведуправление Генштаба Российской империи еще в 1916 г., полагая, что страны Антанты одержат победу над Германской империей и ее союзниками, считало неизбежным возникновение новой войны через 20 лет.

Мир с логической неизбежностью шёл к новой войне изза целого клубка противоречий, прежде всего британскоамериканских: заокеанские «кузены» поставили задачу разрушить Британскую империю, но не своими руками, а руками немцев, поэтому и вкладывали в Гитлера. Британцы мечтали об уничтожении России, теперь уже советской, тоже чужими руками и поэтому тоже вкладывали в Гитлера. Международный капитал в целом был заинтересован в достижении двух целей. Во-первых, в уничтожении национальных государств в Европе. Именно это Я. Шахт, «финансовый гений Третьего рейха», обещал банкирам еще в 1931 г. в случае прихода Гитлера к власти, что хорошо показывает целый ряд работ, в частности «Трагедия и мечта» К. Куигли и «Гитлер, Inc. Как Британия и США создавали Третий рейх» Г. Препараты. Во-вторых, в установлении контроля над двумя новыми мировыми промышленными центрами: Донецко-Днепропетровским (после советской модернизации) и Урало-Кузбасским, находившимися на территории СССР. В мире тогда существовало всего пять таких центров, и два из них — в Советском Союзе (на Западе — Пенсильвания, Бирмингем, Рур). Наконец, особое значение имел этно-демографический («расовый», как сказали бы в Рейхе) аспект, причём не только для немцев, но и для создателей расизма как доктрины — британцев: в 1939 г. 46 % населения Европы составляли славяне, которые, по прогнозам, к середине XX века должны были составить более половины населения Европы.

В этой ситуации именно Великобритания сделала всё, чтобы натравить Гитлера на СССР. Собственно, для того и затевался Мюнхенский сговор. Вовсе не симпатизировавший СССР маститый американский журналист У. Липпман заметил по поводу Мюнхена: Великобритания и Франция сдавали Гитлеру Чехословакию в надежде, что Германия и СССР начнут воевать друг с другом и истощат себя. Кроме получения с Чехословакии оружия и обмундирования для 50-ти дивизий, военно-промышленного комплекса и золотого запаса, Гитлер выводился на ближайший к границам СССР плацдарм для нападения. Однако, как отмечает Г. Препарата, здесь-то Гитлер, который понял, что его загоняют в ловушку, и попытался соскочить с британского крючка. Чехию он превратил в протекторат Богемия и Моравия, а Словакию провозгласил суверенным государством, независимость которого гарантировал лично. Тем самым Гитлер ясно дал понять британским кукловодам, что воевать с СССР в ближайшее время он не собирается.

Да и не было у Германии в тот момент потенциала для мировой войны. Это доказали американские экономисты, специально исследовавшие этот вопрос в 1950-е годы. Германия была бы готова к мировой войне в 1944–1946 гг., но это, естественно, не устраивало британцев. И по их наущению Рейх стала провоцировать Польша, руководство которой в предвоенный период Черчилль охарактеризовал как «гнуснейшее из гнуснейших». Польша ультимативно потребовала для себя протектората над Словакией, на что Гитлер пойти не мог, он понял: чтобы избежать мировой войны сейчас, но готовиться к ней в будущем, надо решить польскую проблему. А для этого нужно договариваться с Советским Союзом, что и было сделано.

Благодаря германо-советскому договору СССР вышел из изоляции, в которую его пытались загнать Мюнхеном, и получил почти два года передышки. А в том, что принт ципиально войны не избежать, у советского руководства не было никаких иллюзий. Мартиросян приводит показательный эпизод: во время августовских переговоров 1939 г. Сталин, отвечая на один из вопросов Риббентропа, сказал: «Мы не забываем, что вашей конечной целью является нападение на нас». А когда Риббентроп попытался начать своё выступление с фразы о «духе братства» между немецким и русским народами, Молотов оборвал его: «Между нами не может быть братства. Если хотите, поговорим о деле». Это к вопросу о том, верили ли советские руководители и Сталин, в частности, Гитлеру.

Особый интерес в работе Мартиросяна представляет анализ майско-июньских событий 1941 г., ставших прелюдией к войне. 4 мая, выступая в Рейхстаге с речью о внутренней и внешней политике, Гитлер ни разу не назвал СССР — как будто его не существовало. На следующий день, 5 мая — ответный ход: выступая на приёме в Кремле в честь выпускников военных академий, Сталин довольно резко высказался по поводу Германии. А 6 мая состоялось его назначение на пост председателя Совнаркома — Сталин официально стал главой правительства. 10 мдя (по другой версии — раньше) Гесс перелетел в Великобританию (ответом СССР стали учения ВДВ и призыв на службу 800 тыс. резервистов, а затем ещё 300 тыс.), и начались секретные переговоры наци № 2 с представителями британской верхушки.

Это сейчас, пользуясь тем, что документы по Гессу засекречены до 2017 г., а его самого отправили на тот свет, как только СССР высказал готовность выпустить его из Шпандау (узнав об этом, Гесс сказал сыну по телефону, что теперь англичане его точно убьют — через несколько дней его нашли повешенным), англичане делают вид, будто с самого начала отнеслись к Гессу, как к преступнику. На самом же деле они вели интенсивные переговоры, о ходе и содержании которых Сталин, кстати, получал донесения от нашей разведки чуть ли не со стола переговоров.

Решающий сдвиг в секретных переговорах произошёл 9 июня. В тот день к переговорам с Гессом по поручению Черчилля подключился лорд-канцлер Великобритании Джон Саймон — в 1935 г. он был министром иностранных дел, давшим во время мартовских британско-германских переговоров «зелёный свет» Германии в её экспансии на восток.

Узнав об этом на следующий день, Сталин прекрасно понял: британцы дали немцам некие гарантии, и не случайно уже 10 июня Гитлер окончательно назначил 22 июня датой нападения на СССР и приказал начать переброску на германо-советскую границу дополнительных контингентов войск из Франции, оставив там всего 14–15 дивизий. Прав Мартиросян — без британских гарантий Гитлер на это никогда бы не решился.

Опасаясь, что, сговорившись, немцы и британцы устроят провокацию, обвинят СССР в агрессии и, воспользовавшись этим как поводом для замирения, нанесут совместный удар по СССР, Сталин, исходя из данных разведки, инициировал знаменитое заявление ТАСС от 13 июня (опубликовано в прессе 14 июня), выдержанное в миролюбивом тоне.

Это заявление используется хулителями Сталина в качестве доказательства «глупости вождя», «его стремления заискивать перед Гитлером», пытаясь таким образом оттянуть войну. Эти люди почему-то полагают, что адресатом заявления был Гитлер. На самом деле Сталин прекрасно понимал неотвратимость войны, и главным перед лицом этой обрушивающейся (вождь знал: счёт идёт буквально на дни) неотвратимости было лишить кого-либо на Западе, прежде всего в США, возможности приписать СССР малейшие агрессивные намерения по отношению к Германии — именно такое впечатление у США, у президента Рузвельта пытался создать Гитлер, провоцируя в мае-июне 1941 г.

Дело в том, что ещё в 1937 г. Рузвельт заявил: в случае нападения Германии на СССР США выступят на стороне СССР, в противоположном случае они выступят на стороне Германии. А 17 апреля 1941 г. Конгресс США принял решение о том, что в случае, если СССР совершит агрессию против Германии или позволит спровоцировать себя на такую агрессию, то США выступят на стороне Гитлера. Это автоматически означало бы конец британско-германской войны и образование международного блока против СССР в составе США, Британской империи. Третьего рейха, Турции, Японии и каких-нибудь ещё мелких геополитических шакалов. Только идиот или предатель типа Резуна-Суворова может вешать лапшу на уши о том, что Сталин готовил вторжение в Европу. В таком случае Сталин имел бы против себя весь Запад плюс Японию, Финляндию и Турцию. Относительный военный потенциал СССР в 1937 г. специалисты (например, Пол Кеннеди в своей знаменитой работе «Взлёт и падение великих держав») оценивают в 14 %, Германии — 14,4 %, Великобритании — 10,2 %, Франции — 4,2 %, Италии — 2,5 %, США — 41,7 %, Японии — 2,5 %; в сумме получается — 14 % против 86 %. И даже возросшая к 22 июня 1941 г. военная мощь СССР всё равно намного уступала суммарной мощи указанного потенциального блока, члены которого также наращивали свою военную мощь.

Допустить такую ситуацию, Сталин, естественно, не мог, а потому всячески подчёркивал миролюбие СССР, но обращался он при этом не к Гитлеру, а к Рузвельту. В складывающейся ситуации США могли быть единственным реальным союзником СССР. К тому же, они могли сдержать (и сдержали) антисоветские поползновения Великобритании (разумеется, не из-за любви к нам, а из-за стремления разрушить Британскую империю). И американцы Сталина услышали. Поэтому не СССР оказался один против всего Запада, как это произошло с Россией в Крымской войне, а Гитлер — против союза русских и англосаксов. И кончилось всё руинами Рейхстага, а не Кремля. И был Парад Победы на Красной площади, когда к подножию мавзолея были брошены флаги нацистской Германии, их союзников и прихвостней (тех же власовцев), превращением СССР в одну из двух сверхдержав, крушением Британской империи (вот уж воистину вспомнишь гамлетовское «Ступай, отравленная сталь, по назначенью»). И всё это — несмотря на катастрофу 22 июня, которую смакуют резуны-солонинысоколовы и прочая публика подобного сорта и запаха. Несмотря на летние поражения 1941 г. А ведь именно тот факт, что героическое сопротивление Красной армии — при всех поражениях — сорвало блицкриг, уже в сентябре 1941 г. лишил Гитлера шансов на победу. С той ресурсной базой, которую имел Рейх, победу над СССР можно было достичь только в одном случае: в случае разгрома СССР за 2–3 месяца. И катастрофа 22 июня, казалось, обещала именно такой вариант. Но гитлеры и предатели предполагали, а русский народ и советская система во главе со Сталиным располагали.

Вернёмся, однако, в предвоенные дни.

После заявления ТАСС от 13 Июня Гитлер приостановил выдвижение войск ударных группировок на исходные для нападения позиции. Мартиросян полагает, что, воспользовавшись ситуацией, он стал добиваться дополнительных гарантий. Не исключено, что Гитлер, понимая, кому адресовано заявление ТАСС, решил ещё раз взвесить «за» и «против» и, скорее всего, это само по себе стало средством давления на британцев — для них нападение Германии на СССР было единственным выходом из сложившейся ситуации, и они сделали всё, чтобы оно состоялось, предоставив определённые гарантии. Причём гарантии эти несложно вычислить, исходя из дальнейших действий наших британских «союзников». Это обещание, что не ударят в спину рейха, т. е. не откроют второй фронт, что резко сократят бомбардировки Германии. И надо сказать, эти обещания британцы сдержали.

Ещё 4 сентября 1941 г. в разговоре с советским послом И. Майским — Мартиросян специально указывает на этот интереснейший факт — Черчилль проговорился, сказав, что открытия второго фронта не следует ожидать до 1944 г., т. е. британцы дали Гитлеру три года на изматывание и его Рейха, и СССР. Интенсивные бомбардировки Германии они возобновили лишь в 1943 г. под серьёзным давлением США, а второй фронт был открыт только в 1944 году, только после победы Советского Союза в битве на Курской дуге, когда англосаксы, наконец, осознали, что СССР вполне способен победить Третий рейх в одиночку и оказаться на берегах Атлантики.

Вполне возможно, что британцы дали и некие туманные обещания насчет заключения мира с Германией и возможных совместных действий против СССР для совместного раздела «русского пирога». История их поведения в кризисных ситуациях вполне позволяет предположить и такую возможность — достаточно вспомнить слова и дела министра иностранных дел Эдуарда Грея и Георга V по отношению к немецким дипломатам в канун Первой мировой войны: британцы уверенно говорили о своём нейтралитете как о решённом деле, а затем объявили Германии войну.

Получив, по-видимому, дополнительные гарантии, 18 июня Гитлер приказывает возобновить выдвижение войск на исходные для нападения позиции. В тот же день по результатам, дополнительно к имевшейся разведывательной информации, проведенной воздушной разведки, Сталин санкционировал направление в западные округа директивы о приведении войск первого эшелона в боевую готовность. ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО АГРЕССИИ! Но британцы и тут остались верны себе: дав Гитлеру гарантии и толкнув его на СССР, они, во-первых, поторопились обеспечить себе алиби -16 июня Криппс (ну прямо лучший друг СССР, у которого «об всех об нас душа болит»; как тут не вспомнить слова замечательного русского геополитика Е.А. ЕдрихинаВандама о том, что хуже вражды с англосаксом может быть только одно — дружба с ним) сообщает советскому послу о скором, со дня на день, нападении Германии на СССР. Во-вторых, уже зная о нападении Германии, 12 июня британцы (кому, как не им было знать, что всё уже решено и сроки назначены) чудом удержались от уже почти окончательно санкционированной бомбёжки советского Закавказья. Очевидно, чтобы не оказаться в одной компании с агрессором или, паче того, не дай бог (бог Коварного Альбиона), не спугнуть его.

Здесь не место подробно говорить об одном важном аспекте британо-германской вражды, поэтому вкратце. В 1870-е годы немцы, воспользовавшись помощью британских континентальных масонских лож (немецкие ложи более столетия находились под руководством этих последних) для победы над Францией, после этой победы, по сути, разорвали с ними прежние отношения. Объединив свои ложи в единый всегерманский союз, немцы начали создавать альтернативный не только британским континентальным, но, самое главное, островным масонским ложам комплекс закрытых структур мирового управления. Такое британцы могли простить только американцам, но не немцам, и наказанием могло быть только одно — уничтожение Рейха чужими руками, что и было исполнено со второго раза, хотя сегодня подъём Германии внешне выглядит, как реванш.

Итак, нападение Гитлера на СССР — я согласен с Мартиросяном — могло осуществиться только в результате британско-германского сговора, которым британцы загоняли Гитлера в ловушку. У фюрера не было шанса не попасть в эту ловушку, а единственным шансом выскочить из неё был разгром СССР в течение двух-трёх месяцев, а ещё лучше — нескольких недель. Гитлер полагал, что, заполучив советские ресурсы, можно было бы начать другим язьжом разговаривать с британцами, раздавив совместно с японцами британские владения в Индии. Но сначала нужно было разгромить СССР — молниеносно. И, казалось, так и будет: во-первых, агент стратегического влияния Великобритании руководитель Абвера адмирал Канарис (ломбардские корни) убедил Гитлера, что у русских только один оборонительный эшелон (на самом деле было три) и что вся Красная Армия сконцентрирована у границы, а потому всю её можно уничтожить одним ударом. Во-вторых, британско-немецкому заговору должно было помочь то, что Мартиросян назвал антисталинским заговором генералов, или вторым изданием, вторым эшелоном заговора Тухачевского.

28 мая 1941 г. резидент ГРУ в Румынии сообщил в Центр, что, согласно добытой им у немцев информации, «русская армия поставит себя под удар немецкого наступления в западной части СССР и будет там разбита в кратчайший срок». Так оно и вышло. Кроме того, резидент сообщал: немцы рассчитывают, что после их нападения в Кремле произойдут некие изменения. И это уже было серьёзно…

В своё время многие шестидесятники, а затем и перестроечные и постперестроечные борзописцы пытались и пытаются навязать общественному мнению, что в катастрофических событиях 22 июня и последующих недель виноват Сталин и только Сталин. Якобы доверившись Гитлеру и не доверяя собственной разведке, он не только не готовил страну к войне, но и запретил ответные действия и открытие ответного огня по немцам 21–22 июня 1941 г.

Но первыми смастырили эту схему Хрущёв и ряд советских маршалов и генералов. Можно ли им верить? Ни в коем случае, говорит А.Б. Мартиросян, они лгут — на примере тщательного сопоставления текстов 10 изданий воспоминаний Жукова (вследствие чего Мартиросян называет его «четырежды брехуном Советского Союза»), а также анализа ряда других «мемуаров», он убедительно это доказывает. «Почему нельзя безоглядно верить маршалам?» — целый параграф с таким названием посвятил Мартиросян ответу на этот вопрос в своей книге.

Ложь — это не только искажение, но и сокрытие истины, секрета. Какой секрет скрывали маршалы своими воспоминаниями? Да и было ли что скрывать? По-видимому, было нечто, причём настолько серьёзное, что бросало тень на значительную часть высшего командования страны, его действий в самом начале войны. Это нечто, по мнению Мартиросяна, — отчасти преступно-халатная, отчасти преступно-заговорщическая деятельность генералов в канун войны и сразу после её начала, которая привела к трагедии 22 июня. «Факт предательства части советского генералитета и офицерского корпуса — вот подлинная причина трагедии 22 июня 1941 г.», — пишет Мартиросян. И более развёрнуто: «Основу… трагедии 22 июня 1941 г. составило, увы, именно ПРЕДАТЕЛЬСТВО. Оно выразилось в незаконной, негласной, ни с кем и никак не согласованной с высшим политическим руководством СССР подмене официального плана отражения грядущей агрессии Германии, злоумышленной подставе сосредоточенных в приграничной зоне советских войск под неминуемые поражение, разгром и уничтожение. Командование же на местах также внесло свой преступный вклад в ослабление мобилизационной и боевой готовности вверенных ему войск. Более того. Несмотря на то, что пока ещё трудно категорически утверждать, будто задержка с отправкой директивы № 1 произошла в преступных целях, тем не менее, есть все основания категорически утверждать, что это было сделано умышленно. А на фоне поражения должен был быть осуществлён антигосударственный переворот силами военных, преследовавший цели свержения советской власти, физического уничтожения высшего руководства СССР (включая и убийство Сталина) и сепаратного замирения с нацистской Германией на унизительных для великой державы условиях». Тысяча страниц текста исследования посвящены доказательству этого тезиса. В центре доказательной базы — действия наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генштаба Жукова, или как называет их автор, «дуэта».

Уже в феврале 1941 г. нарком и начгенштаба, не отменяя формально план обороны страны, изменили его фактически. Как пишет Мартиросян, перешагнули через него: принцип активной обороны, реализации которого Красной Армией весьма опасалось немецкое командование, «дуэт» подменил принципом «жёсткой обороны» (в их терминологии — «упорной обороны») на линии государственной границы. Кроме того, генералы предполагали нанесение по вторгшемуся противнику немедленного контрудара, как когда-то планировал М.Н. Тухачевский, что быстро привело бы Красную Армию к сокрушительному поражению, особенно если учесть чудовищную плотность наступления вермахта в начале агрессии. К.К. Рокоссовский в мемуарах напишет, что накануне войны вообще не мог разобраться, в чём суть нашего плана: «если какой-то план и имелся, то он явно не соответствовал сложившейся к началу войны обстановке, что и повлекло за собой тяжёлое поражение наших войск в начальный период войны». По сути, это обвинение в адрес «дуэта», причём если Жуков так свою вину и не признал, то не оставивший мемуаров осторожный Тимошенко, пишет Мартиросян, вынужденно охарактеризовал избранную стратегию войны «безграмотным сценарием».

Не менее жёсткую оценку «творению» двух наших «стратегов» дал и противник. Вот что писал Ф. Гальдер: «Русское военное руководство потерпело крушение со своим принципом жёсткой обороны». Обратим внимание, в отличие от тех, кто взахлёб винит в катастрофе 22 июня Сталина, т. е. государственно-политическое руководство, Гальдер говорит о вине военного руководства. И он прав. Хулители Сталина, вешающие на негр «всех собак» за 22 июня, не понимают элементарной вещи — разницы между государством и вооружёнными силами, исходя из якобы всеохватывающего присутствия Сталина во всех сферах жизни. Как отмечает Мартиросян, главная вина и наркомата обороны, и Генштаба, которые не только «проморгали войну» (выражение Главного маршала авиации А.Е. Голованова), но и своими действиями в июне 1941 г. едва не довели до необратимой катастрофы, заключалась в разработанной ими стратегии вступления советских войск в войну;

Жуков и Тимошенко не отвечали за стратегию вступления государства в войну — это была компетенция советского руководства и лично Сталина, которые с этой задачей справились. А вот за стратегию вступления вооружённых сил в войну отвечали наркомат обороны и Генштаб, т. е. Тимошенко и Жуков, и они со своей задачей не справились. В работе приводится мнение генерал-полковника Н.Ф. Чернова, который упрекает «дуэт» в недооценке существа начального периода войны. Однако, опираясь на доклад Жукова на совещании высшего командного состава РККА (декабрь 1940 г.), Мартиросян настаивает на том, что их действия носили сознательный характер. Ибо они хорошо понимали стратегию и тактику немецкого блицкрига и потому не могли не осознавать, к чему приведёт в конкретных условиях их заимствованная у Тухачевского концепция немедленного встречно-лобового по факту нападения контрблицкрига. Вывод: не руководство страны, а военное руководство поставило страну на грань катастрофы 22 июня 1941 г.

Но вернёмся к событиям февраля 1941 г. Тогда же Тимошенко и Жуков не только изменили принцип обороны, но совершили ещё одну чудовищную по своим последствиям вещь — сместили акцент сосредоточения сил с западного (белорусского) направления на юго-западное, украинское. И это притом, что в феврале — марте 1941 г. советскому командованию уже было достаточно известно и о трёх группах немецких армий, и о направлении ударов, и о том, что главным будет удар именно на белорусском направлении, которое, по приказу наркома обороны и начальника Генштаба, ослаблялось с февраля.

Более того, к 5 июня 1941 г., как отмечал в своих мемуарах бывший начальник штаба 4-й армии ЗапОВО генерал Л.М. Сандалов, стало известно, что на границе с Белоруссией вермахт сосредоточил громадные силы, что подавляющая часть войск ГА «Центр» сосредоточена на брестском направлении, то есть против 4-й армии ЗапОВО. Было ясно, что удар такой силы и плотности сдержать будет невозможно, однако никаких выводов из наличия прямой и столь явной угрозы сделано не было.

Так кто же командовал наркоматом обороны и Генштабом? Уборщицы и водопроводчики? Или предатели и изменники? И как объяснить следующий факт: в самый канун войны ЗапОВО, в отличие от других военных округов, получил такое обилие противоречивших друг другу задач, что оно, в случае их выполнения, вело к быстрому, фактически молниеносному разгрому, под который, выходит, и подставлялся ЗапОВО. Здесь уместно ещё раз напомнить о сообщении от 28 мая 1941 г. резидента ГРУ в Румынии о том, что Красную Армию на западном направлении подставят под разгром.

Ещё один эпизод. Находясь под следствием, бывший командующий ЗапОВО генерал Д.Г. Павлов показал, что даже в 1.00 час ночи 22 июня, когда в другие округа уже передавалась директива № 1, ЗапОВО оповещения не получил. А в 4.00 Павлов получил информацию от Тимошенко, что ожидается переход границы немецкими войсками и что приказано никаких действий не предпринимать, артиллерийский огонь не открывать, но авиаразведку вести на германской территории до 60 км в глубину. Нарком обороны, комментирует автор исследования, не только подталкивал ЗапОВО к нарушению границы, что предоставило бы немцам аргументы в пользу готовности СССР совершить акт агрессии. «Нет, не совсем был прав Сталин, — заключает Мартиросян, — что у Тимошенко голова большая, а мозги куриные. Куриные-то они куриные…. но ещё и подлые. Иначе как назвать все эти приказания, да ещё со ссылкой на Сталина, который вечером 21 июня уже во второй раз санкционировал приведение войск в боевую готовность».

Кто-то скажет: бардак — вот и всё. Да, русский бардак. Достаточно вспомнить степень готовности укреплений Севастополя перед Крымской войной или Порт-Артура перед японской и многое другое. Как гласит один из «принципов Мерфи», не ищи злого умысла там, где достаточно глупости. Ошибочно не учитывать роль ошибки, легкомыслия и просто глупости, — писал недавно ушедший из жизни блестящий советский разведчик Л.В. Шебаршин. Но есть два нюанса. Во-первых, если мы имеем дело с ошибками и глупостью, то их результаты, по идее, должны равномерно распределяться между знаками «плюс» и «минус», т. е. не должны ложиться в одну корзину и работать в одном направлении, иначе, в этом случае, мы имеем дело с умыслом. Во-вторых, именно бардаком легче всего прикрыть управляемый хаос, сознательные действия. Например, недостроенность порт-артуровских укреплений связана с тем, что С.Ю. Витте, одна из наиболее тёмных, если не сказать мерзких фигур российской истории, сознательно сократил расходы на укрепление дальневосточных рубежей.

А вот другой пример: в самый начальный период войны исчезли 6 млн винтовок из 8 млн имевшихся. Кто же был виноват в «винтовочном деле»? С.М. Будённый, которого, как и К.Е. Ворошилова, Жуков в своих мемуарах представил этакими растерявшимися неумёхами, что совершенно не соответствует действительности, в своём дневнике высказался так: «Эту преступную недоработку я отношу всецело к наркому Тимошенко, который имел при себе. такого идиота как Кулик (впоследствии маршал. — А.Ф.), с которым он занимался чёрт-те чем, но не вооружением армии».

Т. е. выходит, что Тимошенко не только самовольно поменял принцип обороны и зону главной концентрации войск, но ещё и не обеспечил вооружение армии. И вот что поразительно: ни Тимошенко, ни Кулик, вообще никто за пропажу 75 % винтовок не был наказан. И нам будут рассказывать о «кровожадном Сталине», которому дай только повод ливануть кровь, и о его «тоталитарном режиме»?! Зато сколько подлых сказок о том, что-де Сталин настолько не готовил страну к войне, что солдаты с палками на перевес отражали атаки немцев!

И ещё один интересный штрих. На предложение Будённого «доложить Сталину о необходимости отвода войск Юго-Западного фронта на новый рубеж… Тимошенко заявил, что будет выполнять решение Ставки (т. е. не будет отводить войска, несмотря на угрозу окружения. — А.Ф.), «ведь всё равно нам придётся бежать до Аляски». Я (Будённый; — А.Ф.) ему сказал, что при таких настроениях, да ещё теряя живую силу, мы можем докатиться до полного поражения» (цит. по: 2, с. 723). Так оно и вышло: Тимошенко сдал Киев, потерял 6 армий, а затем сдал ещё и Харьков с Полтавой. Комментарии излишни. Впрочем, один комментарий возможен — в виде эпизода. Его приводит Мартиросян.

Попавший в плен к немцам один из непосредственных виновников Вяземской катастрофы осени 1941 г. генерал

М.Ф. Лукин на допросе 14 декабря 1941 г. заявил, что гитлеровцы просто обязаны помочь настоящим патриотам свергнуть Сталина (в обмен на расчленение СССР) и создать новую Россию. «Причём Лукин, — пишет Мартиросян, — прямо указал, что аналогичным образом думают ещё и другие советские военачальники. А в числе первых, кто так думает, Лукин назвал Тимошенко, отрекомендовав его как человека и вояку, не очень любящего коммунистические принципы, который может выступить, если увидит альтернативу, которую, в свою очередь, должны предложить гитлеровцы». Мог ли Лукин намеренно лгать?

Наиболее преступным в действиях Тимошенко и Жукова Мартиросян считает то, что они делали 19–22 июня. Особенно манипуляции с директивой № 1.18 июня 1941 г. в войска западных округов ушла инициированная и санкционированная лично Сталиным директива Генштаба и наркомата с предупреждением о нападении Германии в ближайшие дни и о необходимости приведении войск непосредственного прикрытия в боевую готовность. Однако на следующий день, 19 июня, в округа летит телеграмма самого наркома, предписывающая сроки выполнения мероприятий по маскировке (а что ж так поздно спохватились?) 1–5 июля 1941 г. А это уже вовсе не «ближайшие дни». Как это объяснить? Трудно.

Так же труднообъяснима и вся история с директивой № 1, которую Мартиросян проанализировал детально, поставив вопросы: когда на самом деле ее начали передавать в округа, каким было её подлинное содержание? Запрещал ли Сталин в ночь с 21 на 22 июня ответные действия и открытие огня? Ответы на эти вопросы крайне важны, поскольку впоследствии маршалы и генералы вместе с Хрущёвым объясняли причины поражения тем, что Сталин якобы запретил открывать огонь по перешедшим границу немцам. Начать с того, что полный, а самое главное — подлинный текст директивы № 1, пишет Мартиросян, до сих пор не опубликован. Директива № 2 — пожалуйста, а № 1 — нет. Обращает на себя внимание следующий факт. В рукоеё написания и подписания — 7.15. А на публикуемой директиве N91 — нет. В документах вооружённых силах такое исключено априори. В чём же дело?

Ещё информация для размышления. В послевоенный период в целях расследования причин катастрофы 22 июня по инициативе Сталина Генштабом осуществлялся опрос оставшихся в живых генералов и офицеров, встретивших войну на границе. Под № 3 шёл вопрос о том, когда было получено распоряжение о приведении войск в боевую готовность в связи с ожидавшимся нападением Германии с утра 22 июня; какие и когда были отданы указания по выполнению этого распоряжения, и что было сделано войсками?

Мартиросян делает резонный вывод: «Сталин всерьёз и явно обоснованно подозревал именно умышленную задержку передачи директивы N9 1 в войска…Более того. Он уже явно не сомневался в этом, потому как ещё в первую неделю войны устроил тщательную проверку ведения секретного делопроизводства в Генеральном штабе. И уже тогда пришёл к вполне определённым выводам». И выводы эти бросали густую и весьма неприятную тень на значительную часть генералитета, советского военного истеблишмента в целом — да так, что даже по прошествии многих лет тема ответа на вопрос № 3 оставалась табу. В 1989 г. «Военно-исторический журнал» начал печатать ответы советских генералов на вопросы Сталина, но как только Подошли к ответам на вопрос № 3, публикация была прекращена. Кому же захочется признать мегабардак, находившийся на грани предательства, а возможно, и за ней, тем более, как мы теперь знаем из их признаний, «прорабы перестройки» откровенно вели дело к сдаче СССР.

Ясно, что завеса из недомолвок по поводу директивы № 1 может скрывать только одно — преступное промедление с отправкой директивы по халатности или умыслу. Мартиросян вычислил задержку -1 час 50 мин. И дал свой ответ на вопросы о причинах задержки и о том, почему большая часть военачальников упорно настаивала на том, что Сталин-де запретил открывать огонь по немцам, даже если они перейдут границу. Впрочем, настаивали далеко не все. Например, Н.Г. Кузнецов в воспоминаниях пишет о том, что в директиве было разрешено отвечать огнём и применять оружие. Получив директиву, он счёл уточнить у Тимошенко только одно: разрешено ли применять оружие? И получил прямой ответ Тимошенко: РАЗРЕШЕНО. И это серьёзное свидетельство о реальном содержании директивы № 1, фотокопия подлинника которой с правками Сталина, подписями Жукова и Тимошенко с отметкой о времени подписания в кабинете Сталина, так и не опубликована. И этим реальным содержанием мог быть только приказ на уничтожение противника в случае пересечения им государственной границы.

Но, быть может, есть всё-таки хоть какие-нибудь свидетельства, следы? Есть. Следы всегда остаются. Как говорили древние: «Etiam capillus unus habet umbram suum» («И тонкий волос тенью обладает»). В нашем случае «тень» — это дублирующая текст директивы копия для конкретного военного округа — Прибалтийского. В ней говорится: «В случае перехода в наступление крупных сил противника разгромить его». В работе «22 июня» подчёркивается: в ответах некоторых генералов, занимавших накануне войны высокие штабные должности в округах, четко видно, что в директиве было прямое указание на применение всех сил и средств для отражения агрессии. Иными словами, тезис о том, что Сталин запретил открывать огонь, — ложь. «Маршалам и генералам, — пишет Мартиросян, — удавалось дурить советских граждан только потому, что огромные пласты информации были недоступны гражданам великой державы». Автор исследования значительную часть этих пластов поднял, проанализировал и пришёл к выводу: директиву № 1 задержали сознательно, а катастрофические последствия этого списали на якобы имевший место запрет Сталина открывать ответный огонь. Именно поэтому директиву № 1 убрали в тень.

Однако эти манипуляции не удалось скрыть без следа: они вылезают несостыковками в мемуарах того же Жукова, причём разные их издания, как показывает Мартиросян, противоречат друг другу; противоречат друг другу воспоминания различных военачальников; налицо путаница — намеренная и случайная — в датах, последовательности событий. Например, Жуков пишет, что немцы начали боевые действия на всех фронтах в 3.15, в 3.25 он уже будил Сталина, а в 4.30 они с Тимошенко приехали в Кремль. «Это полная чушь, — комментирует Мартиросян, поскольку немцы начали боевые действия в промежутке между 3.00-3.30 по берлинскому времени, что в переводе на московское означает 5.00-5.30. И таких «мелочей» у Жукова и других «вспоминальщиков», вешающих свою вину на Сталина, — вагон и маленькая тележка.

Генералы (впоследствии — маршалы) в катастрофе 22 июня обвинили не только Сталина, но и разведку, которая якобы не информировала руководство страны и военных о готовящемся нападении. А потому оно стало внезапным, ну а те сообщения, подготовке Гитлера к нападению, которые попадали к Сталину, игнорировались им, поскольку он якобы слишком доверял Гитлеру, поверив в договор 1939 г.

И опять нагромождение лжи! Никакого внезапного нападения не было. Его ждали. 24 мая 1941 г. Сталин чётко обозначил близкую вероятность немецкого нападения. В последние 10 дней перед войной разведслужба 47 раз назвала дату нападения и даже время начала боевых действий. 18 июня в округа уходит распоряжение Сталина о приведении в боевую готовность войск первого эшелона. 21 июня Сталин запрещает партработникам выезжать за город: «Возможно нападение немцев». В тот же день ГРУ предупреждает Тимошенко и Жукова о том, что 22-го будет нападение. И это называется «внезапность»?

Кто-то, особенно из записных, так сказать, ковёрных антисталинистов скажет: да, сообщения были, но Сталин («глупец», «доверчивый») не обращал на них внимания.

Опять ложь, причём двойная. Сталин обращал внимание на все сообщения, подготовка государства к войне шла полным ходом, причём настолько хорошо, что даже катастрофа летом 1941 г. не привела к поражению СССР-таков был запас прочности, который перевесил бардак и/или предательство военных чинов.

Другое дело, что в сообщениях разведки о начале войны даты постоянно менялись. Прежде всего, потому что до конца первой декады из-за массированного противодействия спецслужб Третьего рейха постоянно шла дезинформация, хотя сам Гитлер определился с датой нападения еще в конце января 1941 года. 30 апреля он впервые озвучил его военным. Уже в начале мая поступили первые разведданные о том, что нападение состоится в 20-х числах июня. Окончательное же официальное решение в письменном виде было принято только 10 июня, очевидно после получения определённых британских гарантий — именно на него, по сути, и отреагировал Сталин заявлением ТАСС от 13 июня, как, впрочем, и санкцией на выдвижение войск из глубины округов в сторону границы под видом учений. Речь не идёт уже о том, что Сталин опасался провокаций британцев, стремившихся любой ценой втравить Гитлера в войну с СССР и, в конечном счёте, увы, преуспевших 8 этом.

Вопрос, который логически возникает по ходу чтения исследования, прост: «Почему Сталин не расстрелял Тимошенко и Жукова?». Так йазывается последняя часть исследования. К этим восьми страницам я и отсылаю читателя. К тому, что написал Мартиросян по этому поводу, можно добавить следующее. Если заговор существовал, то ни Тимошенко, ни Жуков ни по своим качествам, ни по своему психопрофилю никак не могли быть организаторами или даже игроками — скорее, манипулируемыми исполнителями, которые что-то знали, о чём-то догадывались и на чтото рассчитывали для себя в случае успеха. Скорее всего, если их использовали, то в полутёмную. Ни Тимошенко, ни Жуков на самостоятельных игроков не тянули, их функция, если такая игра действительно была, — фигуры, в лучшем случае, помощники игроков, но никак не самостоятельные игроки и тем более, не хозяева игры, если воспользоваться классификацией О. Маркеева. Возможно, именно этим объяснятся и отсутствие (по крайней мере, на данный момент) прямых улик, и поведение Сталина. Сталин прекрасно знал цену своим воякам, но, как он однажды заметил, у него нет других писателей, как, впрочем, и Гинденбургов. Правда, другие маршалы были — но, как выяснилось в хрущёвские времена, очень немного…

Вступая в область догадок, рискну предположить, что если Сталин и подозревал заговор, то он понимал, что перед ним не очень умные и не очень смелые исполнители. А интересовать его могли, прежде всего, главные организаторы, которые стояли ещё за заговором Тухачевского и которых так и не удалось идентифицировать ни в 1937, ни в 1941 г., ни позже. Как знать, не пытался ли Сталин выйти на организаторов, не трогая исполнителей? И как знать, не эти ли организаторы или их преемники ответственны за его смерть?! Но маршалам, чтобы не забывались и чтобы поняли и помнили, что он знает, чёрную метку Сталин послал. Я имею в виду его фразу, брошенную им маршалам сразу после Победы: «Говорят, что победителей не судят, что их не следует критиковать, не следует проверять (выделено мой. — А.Ф.). Это неверно. Победителей можно и нужно судить, можно и нужно критиковать и проверять». «Даже в Эйфории Величайшей в Истбрии Победы, — замечает по этому поводу Мартиросян, — Сталин не собирался прощать генералам и маршалам трагедии 22 июня», свидетельством чему и стало инициированное им расследование её причин.

…Нет, не тянут Тимошенко и Жуков на организаторов заговора. Здесь должен быть кто-то более масштабный и изощрённый. Причём этот кто-то должен был играть одновременно на двух площадках — советской и зарубежной. И не тянутся ли следы оттуда, куда летал Гесс? Хочу напомнить, что с первых шагов создания советской разведки в этом процессе участвовали британцы, и если у нас была «кембриджская пятёрка», почему не предположить возможность наличия их «пятёрки» или «тройки» у нас. Ничего не слышали? Так это естественно: лучшие агенты — это те, о которых никто не знает и, возможно, не узнает. Правильно говорят: известный агент — это провалившийся агент. Кто знает, на каком уровне с момента революции могли присутствовать те же британские агенты глубокого залегания — от обычных до «генетических закладок»? И как знать, не дотянулся ли в 1953 г. Организатор до Сталина — раньше, чем Сталин дотянулся до него? Впрочем, здесь мы вступаем в зону догадок.

Последнее. Кто-то может сказать: критикуя Жукова, ставя вопрос о возможности его — вкупе с Тимошенко — предательства, Мартиросян становится на одну доску с очернителями советской истории. Кто-то припомнит фразу обер-идеолога перестройки о том, что главное — свалить (т. е. оболгать и т. д.) Жукова, а остальное приложится и пойдёт само собой. Иными словами, не получается ли так, что своим исследованием Мартиросян льёт воду на мельницу наших врагов?

Нет, не получается и получиться не может. Прежде всего, зададимся вопросом: а почему антисоветчики метили в Жукова как в фигуру, крушение которой било по нашей Победе? Почему победа в войне стала отождествляться только с Жуковым? Это — результат сознательной манипуляции: Жуковым вытесняли Сталина в качестве главного организатора Победы — занятие неблагодарное и заведомо проигрышное. Но обер-идеолог в угаре антисоветизма и русофобии этого не понял. Поэтому никакие манипуляции с Жуковым никакого ущерба ни Победе — нашей Победе, ни советскому народу нанести не могут. Жуков — не Сталин. Ну а Сталин и вовсе оказался не по зубам «десталинизаторам».

Подчеркну, хромой бес перестройки (показательно, как перестройка метила своих бесов: Меченый, Хромой, Беспалый — всё-таки коварная дама История) целил в Жукова не в самого по себе, а как в мишень, падение которой наносило удар по нашей коллективной памяти, по нашим ценностям, по тому, что объединяет нас с нашими отцами и дедами — теми, кто строил СССР и защищал его.

Хромой бес ошибочно полагал, что со Сталиным уже покончено, и надо браться за Жукова — сказалась тупость цековского исполнителя. Со Сталиным разделаться не удалось, лучшая «реклама» Сталину — то, что происходило и происходит в РФ в последние 20 лет. А потому с памятью о нём всё вышло, как и предсказывал вождь за десять лет до смерти — то, что на его могилу будет нанесено много мусора, но ветер истории развеет его.

По иронии истории, этот ветер стал усиливаться после разрушения детища Сталина — СССР, красной империи системного антикапитализма. Более того, начатое хрущёвцами и продолженное перестроечной и постперестроечной шантрапой «развенчание» вождя в различной форме — от газетных статей до чернухи ходульных антисоветских сериалов и якобы документальных фильмов на ТВ, выражающих только тупость и необразованность их авторов, — ещё более усилило интерес и к Сталину, и к советскому опыту. Причём, как показывают опросы, со знаком «плюс» — до 90 % опрошенных сожалеют о разрушении СССР. А Сталин-самая популярная историческая фигура! Причём, что очень важйо, у молодых — одно «Послание» Захара Прилепина чего стоит! В немалой степени эти интерес и популярность — заслуга таких авторов, как Мартиросян, цель работы которого прямо противоположна таковой штатноплатных антисоветчиков и антисталинистов и разбивает её в пух и прах.

Вскрывая суть реальности 1941 г., демонстрируя преступные, независимо от того, были ли они результатом заговора или комбинации некомпетентности и шкурничества (Мартиросян аргументированно показывает первое), автор добивается эффекта, прямо противоположного тому, к которому стремились и стремятся хулители и враги советского прошлого — наши враги. Во-первых, своим анализом он развенчивает антисталинские мифы, которые играют огромную роль во всей антисоветской пропаганде и риторике. Во-вторых, его работа демонстрирует всю мощь советской системы, которая была способна противостоять не только вермахту — лучшей армии мира на тот момент, сорвать блицкриг и одержать победу, но и бездарнопреступным действиям военной верхушки, т. е. имела, скажем так, мощную «защиту от дурака». В-третьих, всем своим исследованием Мартиросян показывает мощь СССР, советского народа. В конце работы он пишет, что главная сила, сорвавшая заговор, — это народ, его патриотизм — русский, российский, советский, его вера в свою страну, его мужество.

«22 июня» — это гимн советскому народу и советской системе. Что же касается Тимошенко и Жукова, вопрос таков: что важнее — правда истории, правда народа и системы или репутация отдельных лиц, серьёзные вопросы к которым делают её всё более и более сомнительной?

PostScriptum

В работе Мартиросяна приводится эпизод из воспоминаний М. Джиласа. Беседуя с ним в 1947 г., Сталин провёл рукой по карте мира, на которой СССР был обозначен красным цветом, и сказал: «Никогда они (англичане и американцы. — А.Ф.) не смирятся с тем, чтобы такое пространство было красным — никогда, никогда». Как это часто с ним бывало, вождь оказался провидцем.

Смиримся ли мы с тем, что такое пространство перестало быть красным, — вот в чём вопрос.

«Завтра»,

05.09.2012

«ВАРВАРСКАЯ СТРАНА»

Россия исторически проигрывает информационную войну уже почти два столетия. Нужно сказать, что информационное давление на Россию, именно как на Россию (не просто как на православную страну, а как на Россию), началось в 1820-е годы, после окончания наполеоновских войн. Британцы в то время очень хорошо поняли, что главный их противник на континенте — это Россия. Причём противник более серьёзный, чем Наполеон. Наполеон — это европейская держава, а Россия — это держава евразийская.

И тогда был запущен очень мощный информационный пропагандистский проект — русофобия, т. е. неприязнь к России как стране русских. По сути дела, это была информационная подготовка Крымской войны.

И подготовка, нужно сказать, дала свои результаты, потому что если посмотреть, о чём писали европейцы разных политических взглядов в канун Крымской войны (ну, например, архиепископ парижский — с одной стороны, а с другой — Карл Маркс), то они писали об одном и том же: что Россию нужно сокрушить. Потому что (как пишет Карл Маркс) Россия — это варварская реакционная страна, а архиепископ парижский — что это варварская православная страна.

Т. е. неважно-православная, реакционная… Важно, что это варварская страна. Таков был результат вот этой русофобской кампании. После того как Россия после Крымской войны начала интегрироваться в мировую капиталистическую систему, она стала объектом, точнее, её ресурсы стали объектом вожделения Запада.

И информационная война продолжалась. Россию представляли как страну недемократическую, самодержавную, отсталую. Нужно было просто поставить русские ресурсы под контроль.

В 1884 году на Берлинской конференции была принята резолюция, что страны, которые обладают большими, крупными природными ресурсами, но сами не могут их использовать, должны открыться миру. А если они не открываются, то их нужно открыть силой. Формально было сказано, что речь идёт об Африке, но Африку можно было нагнуть и без этого.

Речь шла о России.

Предполагалось, что молодой царь Александр III сморгнёт, но он не сморгнул. Иными словами, информационное давление на Россию было функцией геоэкономической и геополитической борьбы с Россией.

В XX веке информационная война против России приобрела новое измерение потому, что Россия стала Советским Союзом, антисистемным капитализмом, и этот процесс шёл дальше. И нужно сказать, что за исключением периода 30-х, 40-х, 50-х, (может быть, отчасти) 60-х годов Россия информационные войны не выигрывала, а, как правило, проигрывала.

В чём причина? Я думаю, что причин здесь несколько. Во-первых, нужно понять, кто вёл эту информационную войну против России. Её вели не отдельные государства, скажем, Великобритания, в XX веке — США, её вели наднациональные элиты Запада, которые имели колоссальный опыт ведения информационных войн с XVIII века. Они хорошо владели информационным оружием.

В отличие от этого русские элиты мало того, что плохо владели таким оружием, но дело ещё было и в другом. Дело в том, что после Петровской реформы у нас возникло западническое дворянство, а в XIX веке к нему добавилась западническая интеллигенция, либеральная и социалистическая. Эти люди смотрели на Россию западными глазами.

Т. е., иными словами, по линии государственной российская элита противостояла Западу, а по линии информационной она была частью Запада. И она смотрела на собственный народ западными глазами. Иначе говоря, она была как бы информационно-идеологически взята в плен.

Как говорил Антонио Грамши, «тот, кто хозяин культурного дискурса, тот является господином и в политике». Иными словами, вот эта западная ориентация российской интеллектуальной и политической элиты обезоружила её перед Западом. Потому что линия западной пропаганды: «Вы — отсталая страна, вы — недоделанная, неполноценная Европа». Да, мы согласны, отвечает элита, потому что смотрит на свою страну не собственным, не русским, а чужим взглядом и понимает свою страну чужим умом. Запад говорит: «Проводите реформы — «демократия», «рынок», «права человека» (в виде «прав человека» подсовываются права извращенцев), и тогда вы станете как мы, и мы примем вас. Так говорилось и в самом начале XX века, и в самом его конце. Проводились реформы, которые рушили государство, место прежней элиты занимала новая, на которую Запад продолжал смотреть свысока, предъявляя новые требования и претензии. Порой, когда дело уже было сделано. Запад, не стесняясь, откровенно объяснял суть вещей. Так, в самом начале XXI века высокопоставленный американский чиновник, представитель Буша по конфликтам Стивен Манн сказал очень откровенно, что «стратегия управляемого хаоса США по отношению к России была реализована с помощью двух вещей: подталкивания Советского Союза (речь шла о Советском Союзе) к демократическим реформам в политической сфере и создания рыночной экономики в сфере экономической».

Это и привело к ситуации хаоса в стране. И то, и другое он рассматривал как реализацию стратегии управляемого хаоса. И уж совсем хорошо люди моего возраста и чуть помоложе помнят эпоху перестройки, когда расшатывание советской системы началось с информационных атак. Сначала — на Сталина, потом — на Ленина, потом — на социализм.

Сначала говорили: «Больше демократии, больше социализма!» А потом стали говорить, что демократия несовместима с социализмом. Демократия — это признак цивилизованного общества (не говорилось — буржуазного общества, а говорилось-цивилизованного).

Иными словами, одна из главных причин проигрыша российскими, а затем и советскими элитами информационной войны — это отсутствие своей картины мира. Если ты получаешь чужую картину мира и смотришь на мир чужими глазами, то начинаешь смотреть на мир в чужих интересах.

Исключением из этого периода был период 30-50-х годов, когда советские люди были убеждены (мы сейчас не будем говорить, правы они были или нет), что у них — лучшее общество, у них — лучшие достижения. Они послали человека в космос. Они выиграли самую страшную войну в истории человечества. У них лучший результат смертности в мире — 6 промилле — самая низкая смертность в 60-е годы. И это придавало уверенность. И уверенность ещё и в завтрашнем дне.

А потом в 60-е годы стало выясняться, что и у нас есть неравенство. И уязвимым местом советской системы было то, что идеология говорила, что мы строим общество равных, а реальность-то говорила нам совсем другое. Скажем, в этом отношении нынешняя постсоветская система менее уязвима. Она не говорит, что она строит общество равных. Она говорит совсем другое. И поэтому её с этой точки зрения не зацепишь. Так же, как и западное общество, которое говорит: «Да, люди неравны. У каждого есть шанс. Есть американская мечта». Хотя понятно совершенно, что в нынешней Америке американская мечта… Там, скажем, сын сапожника не может стать миллионером. Это миф.

Если элита, которая должна быть главной ударной силой информационной войны, если она смотрит на мир чужими глазами, это означает, что она поставлена под поток чужой информации. Это означает, что у неё выбито из рук информационное оружие, она информационно безоружна. У неё нет оружия.

Скажем, тебе говорят: «Твоя страна плоха». — Да, моя страна плоха. Вот смотрите: предпринимается попытка навязать России, современной России, тезис о том, что Россия так же виновата в развязывании Второй мировой войны, как Гитлер, как Третий рейх. Начинаются оправдания: «Да нет, мы хорошие».

Вместо этого должен идти другой удар. Мы должны доказывать (и для этого вполне хватает доказательств), что главные виновники Второй мировой войны вместе с Гитлером — это британцы и американцы.

Именно их противоречия породили взрывоопасную ситуацию, которой воспользовался Гитлер. Не надо оправдываться, надо атаковать.

Russia.ru,

24.12.201

СМЕНА МОДЕЛИ РАЗВИТИЯ РОССИИ В МИРОВОЙ СИСТЕМЕ В КОНЦЕ XX ВЕКА И ЕЁ РЕЗУЛЬТАТЫ

В 1980-е годы «горбачёвщина» превратила структурный кризис советского общества в системный. Его источником и одновременно составной частью была смена модели интеграции России/СССР в мировую систему.

В доиндустриальную эпоху Россия (с середины XVI в.) была отдельной мир-системой — как Западная Европа, Китай, аль-Хинд (северное побережье Индийского океана от Восточной Африки до Зондских островов). В этом качестве она успешно противостояла как Османской империи, так и Западу, будь то Швеция Карла XII или наполеоновская Франция. В то же время уже с середины XVIII в. Россия начинает активно втягиваться в мировую экономику (екатерининский заём, торговля зерном), где доминирует Великобритания. До тех пор, пока и Россия и Запад «играли» в одной — доиндустриальной (или раннеиндустриальной) — «лиге», это включение не создавало для России серьёзных внутренних и внешних (политико-экономических и геополитических) проблем. По крайней мере, она их решала, как это показали наполеоновские войны — «постой-ка, брат мусью».

Однако к середине XIX в. ситуация изменилась. В первой половине XIX в. Великобритания создала индустриальную систему производительных сил. В результате западноевропейская (североатлантическая) мир-система отбросила дефис и превратилась в «длинные пятидесятые» (1848–1867 гг.) в подлинно мировую систему производства и обмена, которая была несовместима с другими мирсистемами и должна была включить их в себя в качестве зависимых элементов, периферии, подавить их, поставив под прямой или косвенный контроль, а для этого — уничтожить.

К середине XIX в. таких мир-систем оставалось две — Россия и Китай, и обе стали объектом англо-французской агрессии: Крымская война и Вторая опиумная война начались одновременно. В отличие от Китая, Россию не удалось ни превратить в полуколонию, ни загнать, как планировалось, в границы начала XVII в. (это будет сделано позже — в 1991 г.); более того, Россия нанесла Великобритании ответный асимметричный удар — «Большая игра» в Центральной Азии. И, тем не менее, возможности России после Крымской войны были ограничены, модель Петра I — Николая I, по сути, была предана забвению, началась её интеграция в мировую, контролируемую англосаксами систему в качестве поставщика сырья, сырьевого придатка, а следовательно — финансово зависимого элемента. Эту модель можно условно назвать «моделью Александра II», поскольку именно в его царствование был заложен её фундамент, именно благодаря его политике в 1860-1870-е годы она стала необратимой (при сохранении самодержавного строя), несли Александр III пытался, иногда не без успеха, затормозить её действие, то при Николае II она реализовалась полностью, приведя к революциям 1905 и 1917 гг., к крушению самодержавия и самой модели Александра II.

И это не случайно. Объективно эта модель предполагала нарастающее проникновение иностранного капитала; занятие им важнейших позиций внутри страны; рост финансовой зависимости от западного капитала и, как следствие, — ослабление внешнеполитических позиций и даже ограничение суверенитета, международной субъектности; формирование западоподобных (западоидных) господствующих групп с соответствующим образом жизни; обнищание широких масс — рост социально-экономической поляризации; нарастание социальной напряжённости и политической нестабильности. Всё это Россия и получила в конце XIX — начале XX в. Результат — революция, распад страны, гражданская война. В лице большевиков, интернационал-социалистов русская история подписала приговор «модели Александра II», «модели белой полуимперии».

Вторая, а точнее, альтернативная модель — Россия не элемент мировой системы, а альтернативная мировая система, антисистема по отношению к капиталистической, системный антикапитализм. Эта модель, которую условно можно назвать «сталинской», или моделью «красной империи», возможна только на основе технико-экономической и финансовой независимости от капиталистического мира, а следовательно — на основе создания мощного военнопромышленного комплекса (ВПК), значительной автархии по отношению к внешнему миру, мобилизационной экономики, высокой степени контроля центральной власти над верхами (вплоть до сферы потребления) и населением в целом. Результат реализации этой модели — восстановление великодержавного статуса России в виде СССР, биполярный (ялтинский мир), второе место СССР в мировой экономике, прогресс в науке, технике и структурах повседневности.

По целому ряду причин, которые здесь не место детально разбирать и которые, если говорить вкратце, были связаны с развёртыванием двух первых базовых противоречий советского коммунизма как системы, со второй половины 1950-х годов началась эрозия этой системы, и тип её отношений с мировой капсистемой был интегральным элементом этой эрозии. Советская номенклатура решила интегрировать СССР в мировой рынок. Отчасти это было связано со стремлением включиться в западную систему потребления, отчасти с экономическими успехами 1950-х годов, благодаря которым советская верхушка приобрела уверенность в том, что сможет победить Запад на его поле — на мировом рынке, действующем по законам капитализма. Данную точку зрения разделяли многие западные политики и журналисты, и это ещё более усиливало советское «головокружение от успехов».

С середины 1950-х годов СССР резко активизирует продажу нефти. Сначала — по политическим причинам (удар по «реакционным арабским режимам» по совету Насера Хрущёву), однако довольно скоро главную роль стали играть экономические Интересы, так как технико-экономический прогресс СССР в мирном секторе стал замедляться, и почти единственное, что СССР мог предложить на мировом рынке — это сырьё: нефть и газ. В ещё большей степени этот процесс подстегнули кризис 1973 г. («нефтяной шок») и рост цен на нефть.

В результате в 1980 г. советский топливно-энергетический комплекс (ТЭК) давал 10 % мировой добычи нефти и газа; с 1960 по 1985 г. доля ТЭК в экспорте СССР увеличилась с 16,2 % до 54,4 %, а доля сложной техники упала с 20,7 % до 12,5 %. Страна стала постепенно превращаться в сырьевой придаток Запада, усиливалась финансовая зависимость от него, т. е. СССР «выруливал» к «модели Александра II», что объективно противоречило и состоянию антисистемы, и великодержавному статусу. В реальной истории это противоречие разрешилось крушением ИК (исторического коммунизма), уничтожением СССР и возвращением русского мира на новом витке истории, в условиях глобализации (она же — глобальный кризис Современности) к «модели Александра II».

Модель эта, как показывает история, порочна для России, причём не только во внешнем плане, о чём речь шла выше, но и во внутреннем плане. Дело в том, что общественный продукт, создававшийся в России, будь то в доиндусТриальную, аграрную эпоху или индустриальную, никогда не был значительным, он всегда был ниже — и существенно ниже — западноевропейского. Поэтому в условиях естественного русского развития у нас никогда не могли появиться западоподобные классы и слои — феодалы, буржуазия, а также бюрократия (не путать с чиновничеством). Точнее, так: их появление требует отчуждения верхами (т. е. классами и слоями такого типа) у населения не только прибавочного, но и значительной части необходимого продукта, что ведёт к социальной деградации общества — упадку низов, размыванию середины и, как это ни парадоксально на первый взгляд, разложению верхов, т. е. — к деградации и упадку системы в целом. В связи с этим одна из главных задач центральной власти (центроверха) в русской истории заключалась в том, чтобы по возможности ограничивать аппетиты верхов в эксплуатации населения, контролировать этот процесс. Естественно, не ради этого населения и не в его интересах. И даже не столько в интересах верхов — в лучшем случае, в их долгосрочном и совокупном интересе, совпадавшем с интересами центроверха (как самодержавного, так и коммунистического). Такую позицию центроверха я бы назвал «правилом русской власти № 1», и власть старалась это правило всерьёз не нарушать. Собственно, до плотного включения в мировую экономику в середине XIX в. у неё не было ни резона, ни возможности это делать, к тому же она была сильна; «модель Александра II», напомню, предполагает не просто ослабление центроверха, но его олигархизацию.

Серьёзное нарушение, когда слабеющая, олигархизирующаяся власть в союзе и совместно, «единым блоком» с господствующими классами (западоидного типа) начинала эксплуатировать, а по сути грабить народ — грабить, поскольку отнимала у него значительную часть прибавочного продукта, имело место в русской истории дважды: первый раз в 1861–1917 гг. и второй раз — с конца 1980-х годов и по наши дни. Торжество «модели Александра II», сырьевое и финансово-зависимое включение в мировую систему и не может быть ничем иным как систематическим отчуждением необходимого продукта основной массы населения. Можно смело утверждать, что «модель Александра II» означает для русского мира не прогресс, а регресс и упадок, которые 8 нынешних условиях сопровождаются демографическим кризисом, депопуляцией. Эта модель есть одновременно причина и следствие глубокого кризиса развития России, она несовместима с существованием последней. Неудивительны те результаты, к которым она привела уже в кошмарно-позорные 1990-е годы, т. е. в течение нескольких лет.

Речь идёт прежде всего об общих структурных характеристиках, но именно последние трудно сформулировать для постсоветского общества, поскольку в нём процессы социального распада, социальной дезорганизации доминируют над процессами организации или, по крайней мере, уравновешивают их. Происходит это сразу на нескольких уровнях.

Вся история последних 1990-2000-х гг. — это перманентный передел собственности, т. е. то, что называется первоначальным накоплением капитала, которое доминирует над собственно капиталистическим накоплением, подавляет, блокирует, деформирует на «первоначальный», т. е. внелегальный, криминальный лад. Происходит то, что обычно происходит на периферии капсистемы, когда ранее внешние зоны включаются в него в качестве зависимой или полузависимой периферии. В своё время на Западе собственно капиталистическому накоплению, с которого и начинается капитализм как система, предшествовало первоначальное накопление капитала — внеэкономическое, силовое перераспределение собственности. Если в ядре капсистемы два эти процесса в XVI–XVIII вв. носили диахронный характер, то на полупериферии и периферии капсистемы в XIX–XX вв. они приобрели синхронный характер, причём довольно часто первоначальное накопление душило, забивало или, по крайней мере, блокировало собственно капиталистическое накопление, т. е. развитие капитализма, который в этом случае вырождался в некапиталистические, паракапиталистические, а то и просто криминальные формы. Именно это и произошло в РФ в 1990-е годы.

Господство первоначального накопления над капиталистическим препятствует не только развитию капитализма, но и связанной с ним новой социальной структуры, а в данном случае, следовательно, социальной структуры вообще, общества как такового. На месте разрушившейся социальной организации возникло нечто вроде «социумакаши», в котором относительно оформлены верхние несколько процентов, однако их тесная связь с властью, с одной стороны, и внелегальные аспекты функционирования не позволяют им превратиться в буржуазию как класс. Середина практически отсутствует.

Постсоветский средний класс, о котором так любят писать в журнале «Эксперт», — это в большей степени миф, чем реальность. Размываются нижние этажи социальной пирамиды, русских низов, их место занимают мигранты, нередко связанные с этнокриминалом. В таких условиях место социогенеза (классогенеза) занимают внелегальные формы (само-) организации, занимают коррупция, которая уже приобрела системный характер (типа производственного отношения), — и криминализация, сопровождающиеся морально-психологическим кризисом (верхов и низов). Возникает социум, который кто-то метко окрестил «обществом либер-панка». Последнее характеризуется как воспроизводство социального разложения, т. е. как воспроизводство худших чёрт одновременно позднесоветского и западного (капиталистического) общества.

Важной чертой этого общества является то, что «тень» перестаёт знать своё место: в то время как легальный сектор общества дезорганизуется, внелегальный приобретает всё больше черт организации — экономической, социальной и даже социокультурной. В этом смысле можно сказать, что смена моделей экономического развития России в мировой системе/ которая произошла в конце XX в., для самой России обернулась господством «тени» над хозяином, создававшим материальные блага в течение советского периода, торжеством распада и его персонификаторов над организованными и здоровыми формами.

Русский интеллектуальный клуб

2010

«РЕФОРМА» ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ СКВОЗЬ СОЦИАЛЬНУЮ И ГЕОПОЛИТИЧЕСКУЮ ПРИЗМУ

Сфера образования в последние годы стала полем самого настоящего сражения между сторонниками его реформирования и их противниками. Противники — профессионалы, родители, общественность; сторонники — главным образом, чиновники и обслуживающие их интересы «исследовательские структуры» — продавливают «реформу», несмотря на широкие протесты. Пишу слово «реформа» в кавычках, поскольку реформа — это нечто созидательное. То, что делают с образованием в РФ — это разрушение, сознательное или по глупости, некомпетентности и непрофессионализму, но разрушение. Отсюда — кавычки.

Одной из линий противостояния «реформе» образования была и есть критика закона об образовании, других нормативных актов, выявление их слабых мест, нестыковок и т. д. Здесь уже сделано немало и с большой пользой. В то же время возможен и другой подход: рассмотрение комплекса «реформаторских» схем и документов — ЕГЭ, Федеральный государственный образовательный стандарт (далее — ФГОС), Болонская система (далее — БС) в целом как некоего общественного явления в более широком социальном и геополитическом (геокультурном) контексте, а также в плане информационно-культурной (психоисторической) безопасности страны, которая в современном мире является важнейшей составляющей национальной безопасности. Значение социального контекста понятно: любые реформы, тем более в образовании, всегда связаны с интересами тех или иных групп, учреждений, имеют социальные цели.

«Геополитический контекст образовательной реформы» — такая формулировка на первый взгляд может вызвать удивление. Однако сегодня, когда геополитические противостояния приобретают всё более выраженный информационный характер, когда политическая дестабилизация достигается с помощью сетецентричных войн, т. е. информационно-культурного воздействия на сознание и подсознание групп и индивидов (как это делается, мы могли наблюдать в ходе так называемых «твиттерных революций» в Тунисе и Египте), а результат этого воздействия во многом зависит от уровня образования объекта воздействия (чем выше уровень образования, тем труднее манипулировать человеком), состояние образования становится важнейшим фактором геополитической борьбы. Не менее важным, чем, скажем, уровень социальной поляризации, измеряемый такими показателями, как индекс Джинни и децильный коэффициент.

Я имею ввиду то, что если, например, система образования способствует росту поляризации (вплоть до состояния «двух наций», как это было в Великобритании в середине XIX в. или в России в начале XX в.), то она работает на обострение социальной напряжённости, а следовательно, снижает уровень не только внутренней (социосистемной), но и внешней (геополитической) безопасности общества.

С учётом сказанного, в настоящей статье сначала, так сказать «для затравки», будут кратко охарактеризованы последствия «реформы» образования, проводимой под «мудрым» руководством Андрея Александровича Фурсенко. Затем мы поговорим о социальном аспекте и возможных социальных результатах снижения уровня образования. Далее мы кратко «пробежимся» по структурам, готовившим реформу — этот вопрос почему-то, как правило, остаётся в тени. Следующий пункт: вопрос о том, как «реформа» образования может повлиять на положение РФ в международном разделении труда и как она соотносится с провозглашённым курсом на модернизацию.

Скажу сразу: она противоречит этому курсу и, более того, подрывает его. Неудивительно, что, во-первых, деньги на реформу образования в РФ выделил Всемирный банк, решивший почему-то и зачем-то (действительно, зачем?) облагодетельствовать Россию. Во-вторых, в РФ, словно стервятники на падаль, потянулись представители «хитрых» западных структур, за научным и неправительственным благообразным статусом которых скрываются большие и острые зубы хищников и, перефразируя название книги и род деятельности Энтони Перкинса «Экономический убийца», информационных убийц. Почему-то для проникновения в Россию эта публика избрала именно сферу «реформируемого» образования, те образовательные учреждения, которые «на ура» принимают реформу.

Как заметил в своё время Пётр Васильевич Палиевский, булгаковский Воланд бессилен против здорового, он цепляет только то, что подгнило изнутри. Понятно, что для успеха сетецентричной войны превращение образования в сеть, «населённую» легко манипулируемыми «сетевыми человеками» — это беспроигрышный ход в мировой борьбе за власть, ресурсы и информацию. Поэтому сегодня образование — это намного больше, чем образование, это будущее, битва за которое уже началась, и проигрыш в которой означает стирание из Истории.

Итак — по порядку.

Последствия под следствием

Если говорить о последствиях «реформы», то первое — это значительное падение уровня образования и подготовки учащихся в средней и высшей школе как результат введения ЕГЭ и БС. Как человек, почти 40лет преподающий в высшей школе, свидетельствую: егэизированные студенты — это демонстрация культурно-образовательной варваризации и информационной бедности. Если в последние 25–30 лет культурно-образовательный уровень выпускников школ снижался постепенно, то несколько егэшных лет не просто резко, а катастрофически ускорили этот процесс. Лучшее, чем ЕГЭ, средство перспективной дебилизациии культурно-психологической примитивизации подрастающего поколения придумать трудно.

У снижения уровня интеллекта и эрудиции как результата реформы есть ещё два аспекта, крайне губительные для развития умственно-образовательного потенциала. Речь идёт о дерационализации мысли и сознания и о деформации исторической памяти.

Уменьшение числа учебных часов по таким предметам как математика и физика, фактическое изгнание из школьной программы астрономии — всё это не просто сужает и обедняет картину мира учащегося, но непосредственно ведёт к дерационализации сознания. Сегодня широко распространяется вера в иррациональное, магическое, в волшебство; пышным цветом расцветают астрология, мистика, оккультизм и прочие мракобесные формы, кино (далеко ходить не надо — сага о Гарри Поттере) рекламирует нам возможности магии, чудес. В таких условиях уменьшение часов по естественно-научным дисциплинам работает на триумфальное шествие мракобесия, на то, чтобы астрология в сознании заняла место астрономии, дезориентируя людей и облегчая манипуляцию: человеку, верящему 8 чудеса, легко впарить любую пропаганду, не имеющую рациональной аргументации.

Создаётся впечатление, что все эти манипуляции со школьной программой, помимо прочего, должны подготовить людей к принятию нового типа власти — магической, основанной на претензии на волшебство, на чудо, в реальности оборачивающееся чем-то похожим на пляски на сцене в голом виде героев «Приключений Гекельберри Финна». Но это палка о двух концах.

Не меньший ущерб несёт тот факт, что курсы по истории, по сути, либо устранены из программ всех факультетов, кроме исторических, либо существенно сжаты. Следствие — утрата исторического видения, исторической памяти. Результат — студенты не мог/т назвать даты начала и окончания Великой Отечественной войны, полёта Гагарина в космос, Бородинского сражения. В этом году я впервые столкнулся со студентом, который никогда не слышал о Бородинском сражении; «бородинский» у него ассоциируется только с хлебом. Ясно, что ухудшение (мягко говоря) исторической памяти, особенно в том, что касается русской истории, не способствует формированию патриотизма и гражданственности; деисторизация сознания оборачивается денационализацией.

Там, где заканчивает свою деятельность ЕГЭ, эстафету подхватывает БС. Я неоднократно негативно высказывался по поводу БС (см. Интернет), поэтому не буду повторяться, отмечу главное. Введение четырёхлетнего бакалавриата вместо пяти лет нормального обучения превращает высшую школу в нечто весьма напоминающее ПТУ, приземляет её, и если для институтов эта практика очень плоха, то для университетов — катастрофична, университет уничтожается как общественное и цивилизационное явление. В плане образовательном БС с её «модульно-компетентностным подходом», по сути, уничтожает кафедру как базовую единицу организации вуза/университета; «компетенции» — плохо связанные между собой прикладные информкомплексы или «умелости» — подменяют реальное знание. Объективно БС делит вузы вообще и университеты в частности на привилегированное меньшинство с собственными дипломами, программами и правилами и непривилегированное большинство; образовательные стандарты при этом снижаются в обеих «зонах», но во второй — в значительно большей степени. Привилегированность и престижность оборачиваются более высокой платой за обучение, что ещё более увеличивает социальные различия и разрыв в сфере образования.

Второе. Когда-то нас страстно убеждали, что введение ЕГЭ снизит уровень коррупции в образовательной сфере. В реальности — и об этом сегодня не пишет и не говорит только ленивый — всё вышло с точностью до наоборот. ЕГЭ создал условия и стал толчком для существенного роста коррупции в сфере образования, что опять же не может не сказаться на уровне подготовки школьников и студентов, с одной стороны, и профессионализма преподавателей, с другой. Таким образом, увеличив коррупцию в сфере образования, в общесоциальном плане ЕГЭ привёл к росту уровня коррупции в обществе в целом.

Понятно, что от коррупции вообще и в сфере образования в частности, выигрывают те, у кого административные позиции и деньги; то есть «реформа» и здесь усиливает социальное неравенство и социальную поляризацию, а следовательно — социальную напряжённость. Лучшего средства, чем ЕГЭ, чтобы распространить коррупцию из высшей школы в среднюю, значительно расширить и углубить зону действия коррупции, найти трудно. В этом плане можно сказать, что помимо страшного удара по качеству образования и морали многих занятых в этой сфере, внедрение ЕГЭ стало одним из направлений наступления коррупционеров на общество.

Третье. ЕГЭ и в ещё большей степени БС резко увеличили уровень бюрократизации образовательной сферы. Так, с внедрением БС в вузах появилось большое число «специалистов» по внедрению БС, проверке её реализации как «инновационной формы образования» и т. п. А у преподавателей появилась новая, съедающая много времени, забота: приведение обычной научно-педагогической деятельности в соответствие с формальными требованиями БС, забота, которая носит постоянный характер и практически не имеет отношейия к содержательной стороне дела. Преподаватель должен всё больше и больше беспокоиться о формальной стороне дела, тратить на неё время — тут уже не до содержания. Ясно, что в наибольшей степени готовы зацепиться за формальную сторону и сконцентрироваться на ней далеко не лучшие, не самые профессиональные и творческие преподаватели. Таким образом, БС выгодна откровенной серости. Ну а о том, что БС создаёт райские условия для чиновников от образования, я уже молчу.

Меняя соотношение между формальной и содержательной сторонами образовательного процесса в пользу первой, БС не только способствует ухудшению качества образования, не только оттирает профессионалов дела на второй план, ухудшая их позицию по сравнению с начётчиками и очковтирателями (чего стоит один лишь призыв ежегодно менять читаемые курсы, вводя новые — ведь известно, что новый курс требует 3–4 года обкатки; ясно, что подобного рода призывы — плод игры ума либо профнепригодных, либо просто проходимцев), но и меняет в высшей школе соотношение преподавателя и чиновника в пользу последнего. Здесь — «два шара в лузу»: в профессиональной сфере — снижение уровня образования и усиление позиций персонификаторов некачественного, формального (формализованного) образования; в социальной — усиление позиций чиновника.

Иными словами, БС как союз «серых» в конкретных условиях РФ становится ещё одним средством развития (в данном случае — для сферы образования) общей тенденции увеличения числа чиновников и их власти над профессионалами, что ведёт к депрофессионализации как самих чиновников, так и профессионалов конкретной сферы деятельности.

Четвёртое. Всё это вместе взятое способствует дальнейшему росту некомпетентности и непрофессионализма как социального явления. «Реформа», таким образом, не только гробит образование, т. е. отдельно взятую сферу общества (правда, эта «отдельно взятая сфера» воздействует на все остальные и определяет будущее страны), но и понижает общесоциальный уровень профессионализма, препятствуя профессионализации социума, которая является необходимым условием провозглашённой модернизации. Получается, что как в частном, так и в общем «реформа» образования не просто препятствует модернизации, а блокирует её, лишая будущего — модернизацию и общество. Сохранение курса на проводимую «реформу» образования и одновременно призывы к модернизации есть не что иное, как проявление когнитивного диссонанса.

Пятое. Здесь необходимо выделить в качестве отдельного следствия то, о чём выше говорилось вскользь — усиление социального разрыва между различными слоями и группами как результат «реформ». Точнее будет сказать так: социальный разрыв приобретает мощное культурноинформационное измерение, а поскольку, как нам говорят, мы вступили или вступаем в информационное общество, то именно это измерение становится решающим, главным, системообразующим или даже классообразующим. Если информация становится решающим фактором производства, то доступ к ней (обладание ею, распределение её как фактора производства, играющего системообразующую роль в совокупном процессе общественного производства) становится главным средством и способом формирования социальных групп, их места в общественной «пирамиде». Доступ к этому решающему фактору, точнее — степень доступа, обеспечивается образованием, его качеством и объёмом. Снижение качества образования при уменьшении его объёма (от введения базовых бесплатных и «дополнительных» платных предметов в школе и сокращения часов на целый ряд предметов в школе как избыточных до введения бакалавриата — абортивной формы высшего образования) превращает индивида и целые группы в информационно бедных, в легко манипулируемых, короче — в низы информационного общества, практически лишая их перспектив улучшения своего положения, то есть выталкивая из социального времени.

Хотели как лучше, а получится как?

Вообще нужно сказать, что «производство» низов «пос тиндустриального»/«информационного» общества стартовало на Западе ещё в 1970-е годы, а развернулось в 1980-е одновременно с распространением так называемой «молодёжной культуры» («рок, секс, наркотики»), разработанной в спецучреждениях по заказу верхушек Запада, движением сексменьшинств, экологическим движением (создано на деньги Рокфеллеров), распространением фэнтэзи (и вытеснением научной фантастики, которая сегодня весьма популярна в Китае), ослаблением национального государства, наступлением верхов на средний слой и верхушку рабочего класса (тэтчеризм и рейганомика). То есть это часть пакета неолиберальной контрреволюции, означающей не что иное, как глобальное перераспределение факторов производства и дохода в пользу богатых, то есть поворота вспять тренда «славного тридцатилетия» (Ж. Фурастье) 1945–1975 гг.

Информация — фактор производства, и упрощение, снижение культуры («большой друг» России и особенно русских Збигнев Бжезинский называет этот процесс «титтитейнмент» и рассматривает его в качестве одного из видов психоисторического оружия, позволившего Америке одерживать её победы, в том числе над СССР/Россией) и прежде всего образования есть не что иное, как отчуждение этих факторов в качестве строительства будущего общества, создания его верхов и низов, его «haves» n «havenots». В последние годы мы видим этот процесс и в РФ, однако в русских условиях создание «информационно бедных низов» — штука опасная: у нас не сытая Евроамерика, у нас нет такого нароста социального жирка, который можно какое-то время проедать, как там, у нас другие традиции социальной борьбы, у нас другой народ, другая история.

А ведь в нашей истории уже была однажды сознательная попытка резко снизить образовательные стандарты, оболванить население и таким образом сделать его более внушаемым и послушным. Я имею в виду мероприятия в сфере образования в эпоху Александра III (далеко не худшего русского царя, а вот поди ж ты, купился на глупость), прежде всего — смещение центра тяжести в начальной школе на церковно-приходские школы (дерационализация сознания) и циркуляр от 18 июня 1887 г. (так называемый «указ о кухаркиных детях»). Им министр просвещения Иван

Давыдович Делянов, для своего времени фигура не менее одиозная, чем А.А. Фурсенко для нашего, резко ограничил доступ к образованию представителям низших сословий, т. е. малоимущих групп, при сохранении доступа к образованию для тех, кто, как говорил один из гоголевских геров, «почище-с» (аналог введения в РФ платного образования в высшей школе и плана введения в начальной и средней школе платных дисциплин при обязательном бесплатном минимуме-миниморуме). Делалось это чтобы, повторю, превратить низы в послушное манипулируемое стадо и избежать революции европейского образца. Революции европейского образца счастливо избежали. Не избежали революции русского образца, намного более жестокой и кровавой. Более того, деляновская «реформа» образования сыграла свою роль и в приближении революции, и в её кровавости.

Суть в следующем: «дурилка» в образовании, конечно же, делает людей менее развитыми, они не умеют чётко формулировать свои интересы и требования, их легче дурачить, вешая на уши «лапшу» обещаний. Но это — до поры, пока не клюнет «жареный петух», т. е. пока не возникнет аховая социальная и экономическая ситуация, ведь её образовательной «дурилкой» не разрулишь. А вот когда клюнет, неразвитость масс, их малая образованность или просто необразованность начинает играть роль, противоположную той, на которую рассчитывают авторы схемы «даёшь уровень образования ниже плинтуса».

Во-первых, малообразованными людьми легче манипулировать не только правящей элите, но и контрэлите, особенно, когда она имеет финансовую поддержку из-за рубежа. Именно это и произошло в 1917 г., когда международные банкиры и российские революционеры бросили российскую массу на правящий слой. Во-вторых, чем менее образован человек/тем менее он способен сознательно руководствоваться национально-патриотическими идеалами, а следовательно — защищать родину и верхи от внешнего врага (например, поведение в 1916–1917 гг. на фронте русского крестьянина, одетого в военную шинель). В-третьих, чем менее образован и культурен человек, тем в большей степени он руководствуется инстинктами, нередко зверскими (А. Блок: «развязаны дикие страсти под игом ущербной луны»), тем труднее воздействовать на него словом и тем вероятнее, что в «ущербных» условиях кризисной или просто тяжёлой ситуации на попытку рациональной аргументации власти он ответит дрекольем и вилами. И нельзя сказать, что такой ответ является исторически полностью несправедливым.

Дореволюционные верхи забыли (а может, не знали) строки, написанные Михаилом Юрьевичем Лермонтовым ещё в 1830 г. (опубликованы в 1862 г.):

Настанет год, России чёрный год,

Когда царей корона упадёт;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

…

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь — и поймёшь.

Зачем в руке его булатный нож.

Эти строки имеет смысл учить наизусть всем, кто правит или собирается править в России, которую китайцы не случайно называют «э го» — «государство неожиданностей», «затягивания и мгновенных перемен». Крушения у нас действительно происходят мгновенно. Так, в 1917 г. Россия самодержавная слиняла, как заметил Василий Васильевич Розанов, в два дня, самое большее — в три. И никто не заступился (как в августе 1991 г. за СССР), одним словом, «пропадай, погибай, именинница!» И Дикая дивизия с гор не помогла. Вообще никто не помог.

В сухом остатке: игра на понижение образования в социальных целях, в частности, с целью усиления безопасности верхов и их манипулятивных возможностей, недальновидна, опасна и контрпродуктивна. И чем беднее общество и хуже экономическая ситуация, тем опаснее и контрпродуктивнее — вплоть до социокультурной самоубийственности оборзевших верхов, как это произошло в России начала

XX в., на которую в некоторых отношениях, хотя и далеко не во всех (прежде всего благодаря советскому наследию, а также из-за иной мировой ситуации) похожа РФ начала

XXI в., особенно если взглянуть на разрыв между богатыми и бедными. Неужели грабли — любимый артефакт нашей истории?

Повторю: практически все названные выше последствия «реформы» образования видны уже сегодня, и со временем их пагубное воздействие на образование и общество, на будущее страны будет лишь расти, скорее всего, в геометрической прогрессии. Возникает вопрос: понимают ли те, кто их проталкивает, пагубность того, что сделано и делается ими? Если не понимают, то это законченные идиоты в строгом (греческом) смысле слова: по-гречески «идиот» — это человек, который живёт, не замечая окружающего мира. Если понимают, то тогда нужно называть вещи своими именами: речь должна идти о сознательной широкомасштабной и долгосрочной культурно-психологической, информационной диверсии, а по сути — войне против России, её народа, прежде всего — государствообразующего, русского. И это уже не идиотизм, а виновность в преступлении.

Будучи людьми цивилизованными, мы избираем позицию презумпции невиновности, т. е. в данном контексте исходим из версии «идиотизма»: люди не понимают, что творят, не (пред)видят катастрофических последствий своей деятельности. Правда, если это так, то почему внедрить свою программу в жизнь они стремятся втихаря, без обсуждения, тайком? Чего боятся? Вопрос о том, как готовилась реформа, как шла подготовка, например к «внедрению» закона об образовании или к введению ФГОСа заслуживает особого внимания, поскольку ответ на вопрос «как?» во многом проливает свет на вопросы «почему?», «с какими целями?» и — в конечном счёте — на главный воnpoc: cuibono, т. е. в чьих интересах. Итак, какие же структуры и под чьим руководством готовили «реформу»?

«Реформа» образования — авторы

Вернёмся в конец 2010 — начало 2011 гг., когда шла дискуссия о ФГОСе и о новом федеральном законе «Об образовании в Российской Федерации». Оба документа подверглись критике: юристами — за несоответствие признакам кодифицированного акта, за отсутствие госгарантии права на обязательное образование; педагогами и родителями — за многие и многие сущностные недочёты, рушащие образование. Похвалы ФГОС удостоился только у ректора ГУ-ВШЭ Ярослава Ивановича Кузьминова, ссылавшегося на авторитет Александра Огановича Чубарьяна и Александра Григорьевича Асмолова (выступление на телеканале «Россия-24»).

Разрабатывал ФГОС Институт стратегических исследований в области образования (ИСИО) Российской академии образования (РАО), созданный в 2006 году; директор ИСИО — Пустыльник Михаил Лазаревич, кандидат химических наук; научный руководитель — член-корреспондент РАО Александр Михайлович Кондаков. Этот человек, который во время работы в Министерстве образования и науки вёл блок безопасности жизнедеятельности и гражданской обороны, в 2006 г. был избран член-корреспондентом РАО. Одну из главных задач реформы г-н Кондаков видит в том, чтобы вписать российскую систему образования в общемировую (для этого российскую систему нужно сначала разрушить? — спрошу я). Г-н Кондаков убеждён, что в утечке мозгов ничего плохого нет, а Интернет сам по себе — источник знаний, о чём он открыто говорит.

А вот о том, что на структурную реформу образования РФ Всемирный банк выделил заём, он говорить не хочет. А хочет, естественно, защищать «реформу», что он и сделал на заседании Госдумы 9 февраля в 2011 г. в тандеме с Исааком Давыдовичем Фруминым. Г-н Фрумин — научный руководитель Института развития образования ГУ-ВШЭ и, по совместительству, координатор Международных программ Международного банка реконструкции и развития (МБРР). По-видимому, МБРР очень беспокоится о российском образовании, наверное, у его руководства «об всех об нас душа болит и сердце щемит»). Этот институт тоже занимался разработкой ФГОС. Директор Института — Ирина Всеволодовна Абанкина, известная своими работами (например, «Культура безлюдья»), в которых утверждается необходимость слияния «затратных» сельских школ, библиотек в «интегрированные социальные учреждения» в крупных населённых пунктах. Я называю это просто: ликвидация культуры и образования на селе, а если добавить медицину — то и жизни в целом.

Необходимо также упомянуть ещё одну структуру, подвизающуюся на ниве реформирования нашего образования. Это Федеральный институт развития образования (ФИРО); первый гендиректор — Евгений Шлёмович Гонтмахер (ныне — зам. директора ИМЭМО РАН); зам. директора — Лейбович Александр Наумович, нередко представлявший себя в качестве генерального директора Национального агентства развития квалификаций при Российском союзе промышленников и предпринимателей; научным руководителем ФИРО был назначен экс-председатель Либерального клуба Евгений Фёдорович Сабуров.

Интересна история создания ФИРО. Произошло это 29.06.2005: согласно приказу № 184, на базе пяти центральных научно-исследовательских институтов (высшего образования, общего образования, развития профессионального образования, проблем развития среднего профессионального образования, национальных проблем образования) создавался один — ФИРО. Т. е. у пяти НИИ изымались здания, оборудование, другие материальные ценности и передавались созданному по мановению волшебной палочки новому НИИ.

Недавно ФИРО отметился предложением ещё одного нововведения — замены в младших классах учебников электронными ридерами. Эксперимент пройдёт в нескольких областях РФ. Медики бьют тревогу: неизвестно, как всё это скажется на здоровье (глаза, нервная система) детей. Медики говорят о необходимости проведения предварительных, как минимум полугодовых, исследований. Но «невтонам» из ФИРО всё это не указ; похоже, здоровье детей для них — абстракция; реальность — средства, выделенные для проведения эксперимента.

Список учреждений, готовивших реформу, можно продолжить, но суть уже и так ясна. Кроме того, о том, в каком реально направлении движет наше общество реформа образования можно судить по интервью самого А.А. Фурсенко «Московскому комсомольцу» (2010 г.), точнее даже, по одной фразе, удивительно откровенной.

Чем плоха советская система образования: версия А.А. Фурсенко и её скрытые шифры

Министр заявил: главный порок советской школы заключался в том, что она стремилась воспитать человекатворца, задачей же школы РФ является подготовка квалифицированного потребителя, способного пользоваться тем, что создано другими.

Итак, воспитание творчества, человека-творца — это порок. До такой формулировки ещё никто не додумался, и в этом плане фразу г-на Фурсенко нужно заносить в Книгу Гиннесса. Это одна сторона. Другая сторона: как же хочется облить грязью СССР, перевернуть всё. с ног на голову, найти пороки во всём, даже в творческом характере системы образования. Но в данном контексте не это самое главное и самое важное, а другое. Внимание! Министр говорит: будем готовить потребителей, способных пользоваться результатами деятельности (т. е. творчества, созидания) других. Поскольку школа РФ созидателей-творцов не готовит, значит объекты потребления для квалифицированных потребителей РФ будут создаваться за пределами РФ, за границей, так сказать в «царстве творческого порока». А это значит, что люди в РФ будут иметь то, что им кинут изза рубежа, и вряд ли им кинут лучшее, скорее — «на тебе,

Боже, что нам негоже». Как это происходит со странами Третьего мира, судьбу которых Фурсенко и команда «реформаторов» образования, как это следует из интервью и из всей «реформаторской» деятельности в области образования, готовит для РФ.

Но ведь «за так» из Забугорья не дадут ничего, даже то, что не особо гоже, там даже за «колпачок» сдерут четыре золотых. Значит, надо что-то предложить взамен. А что предложить, если сами ничего не творим, а живём в условиях тотального квалифицированного потреблятства? В таком случае отдавать можно лишь то, что либо создано ещё в советскую эпоху (многое уже отдали), либо вообще то, что не создано трудом, а является даром природы: сырьё, минералы, лес, наконец, пространство, территорию, которую можно использовать всяко-разно — г и в качестве экологической зоны расселения «богатеньких буратин» с их «мальвинами», и в качестве помойки — склада ядерных отходов, на худой и крайний конец — в качестве «геополитической валюты».

Таким образом, А.А. Фурсенко в своём интервью сформулировал программу такого образования (хотел написать: «создания такого образования», но рука не поднялась — для этой цели не надо создавать, достаточно разрушать то, что есть — «до основанья» и без всяких «затем», затем — тишина), которое навечно закрепляет за Россией статус сырьевой державы и резервной зоны «для тех, кто почище-с». Ну а развитые технологии, которые суть продукт творчества, будут потребляться оттуда, где они создаются: из зарубежья, с Запада, который такой подход к образованию РФ, естественно, вполне устраивает, поскольку навсегда вычёркивает Россию и русских из списка потенциальных конкурентов. Потребитель — не конкурент созидателю, у потребителей нет шансов догнать созидателя (тем более что если «не догнать» закрепляется определённой системой образования), у общества потребителей нет будущего.

Собственно, нынешняя «реформа» образования, даже если её «конструкторы» ставили исключительно возвышенные цели (правда, возвышенные цели плохо стыкуются с потребительской установкой), объективно и есть выстрел в наше будущее, в наш суверенитет, в нашу цивилизацию, поскольку рано или поздно потребители, сколь бы высокой ни была их квалификация жрать, сопеть, переваривать и т. д., всё это потеряют, у них всё это отберут.

Стоп! А как же провозглашённый курс на модернизацию? Великое будущее? Здесь что-то не так. Либо своим интервью г-н министр делает добровольное признание в том, что ведёт диверсионно-подрывную работу, направленную на срыв модернизационных «планов партии и правительства»: модернизация — это творческий порыв, и осуществлять его могут только творцы. Либо от «избытка интеллекта» г-н министр выбалтывает реальные цели и планы по сырьевой консервации РФ, но тогда получается, что все разговоры о модернизации, как пел Галич, «это, рыжий, всё на публику», это акция прикрытия некой базовой операции. То есть либо первое, либо второе. Если кто укажет третью возможную интерпретацию фразы г-на Фурсенко, буду премного благодарен, но дано ли третье?

Образование, консервирующее сырьевой («потребленческий» в плане развитых технологий) статус РФ в международном разделении труда, естественно, устраивает Запад — конкуренты никому не нужны, не для того рушили СССР. Таким образом, с интересом определённых групп и ведомств внутри страны произвести на свет некое новое образование (похожее на новообразование) смыкается интерес нынешних хозяев мирового рынка, которые в октябре 1995 г. устами президента Клинтона произнесли знаменитую фразу: «Мы позволим России быть. Но мы не позволим ей быть великой державой». Неужели вновь возникает схема, известная нам по временам горбачёвщины, по перестройке, схема, уничтожившая СССР, а именно — блок интересов части верхушки мирового капиталистического класса и определённых групп внутри СССР? Похоже, в сегодняшней РФ тоже есть группы, которым распад страны позволил бы скрыть следы финансово-экономических преступлений — аналогичным образом руины СССР скрыли следы и улики «приватизации до приватизации». Разумеется, определённые группы на Западе прекрасно это понимают, структуры, реализующие их интересы — как иерархические, так и, ещё чаще, сетевые — стремятся найти уязвимые, гнилые и коррумпированные зоны в ткани постсоветского общества. Особым вниманием пользуются у них СМИ и сфера образования, именно по этим каналам они стремятся проникать в наш социум.

Деятельность этих структур отражает вполне определённые интересы, цели, главная из которых — не допустить восстановления экономической конкурентоспособности России, которая имела место (в лице СССР) даже в перестроечные 1980-е годы, которой так боялись на Западе (это открыто признала Тэтчер в 1991 г.) и из-за которой главным образом и рушили СССР, спасая Запад, США от экономической, а следовательно — и социальной беды.

Когда-то Черчилль сказал о войне с Германией: мы воюем не с Гитлером, а с духом Шиллера — чтобы он никогда не возродился. То же могли и могут сказать «друзья» России — они не борются с конкретным режимом, они борются с духом Александра Сергеевича Пушкина, чтобы он не возродился. Действуют разнообразно и в разных сферах: финансово-экономической, информационной, культурной, превознося и поддерживая то, что нарушает и разрушает традиции национальной культуры, откровенно глумится над ними (примеры последних лет — поставленные в Большом театре «Евгений Онегин» и «Руслан и Людмила»). Нас в данном контексте интересует всё же информационнообразовательная сфера, угрозы её использования определёнными структурами. С одной из них мы и познакомим читателя.

Стервятники блогосферы

В 1997 г. в США при Гарвардском университете был создан Беркмановский центр изучения Интернета и общества (Berkman Centerfor Internetand Society). Основатели -

Чарлз Нессон и Джонатан Цитрейн. Активно работали в Центре или под его эгидой Йохай Бенклер, Урс Гассер, Уильям Фишер, Бенджамин Эдельман, Ребекка Маккиннон, Этан Цукерман. Двое последних заслуживают внимания и как сотрудники Беркмановского центра, и как учредители Globalvoices (2006 г.) — организации, выполняющей весьма специфические задачи и связанной с весьма специфическими структурами. Маккиннон, помимо прочего, учредила «Корпус блоггеров», занималась технической поддержкой тибетских и китайских диссидентских сайтов (чьи уши торчат здесь, объяснять не надо). Этан Цукерман известен и сам по себе, и как муж связанной с Globalvoices Рэйчел Баренблатг — ученицы каббалиста Залмана Шахтер-Шаломи, феминистки, сторонницы однополых браков (интересно, зачем замуж за Цукермана-то выходила?), имеющей сан раввина в Обновленческом движении Шахтер-Шаломи.

Следует обратить внимание на то, что сотрудники Центра вписаны и в другие неправительственные организации. Последние посредством этих связей превращаются в некую мегаструктуру со множеством щупалец, в совокупность совершенно разнородных составляющих, разнородных настолько, что вспоминается из Николая Алексеевича Заболоцкого:

Всё смешалось в общем танце,

И летят во все концы '

Гамадрилы и британцы.

Ведьмы, блохи, мертвецы.

Сотрудники Беркмановского центра занимаются социокультурными проблемами Интернета, социальными сетями, феноменом блогосферы и так называемыми «когнитивными науками». Именно через «реформируемое» образование — образование, из которого убраны «лишние знания», которое способствует дерационализации, деисторизации и примитивизации сознания.

В последние годы Центр работал над двумя проектами: «Гражданское право в области информации» (поддержка тем, кто занимается онлайн-медиа, защита свободы слова в Интернете) и «Интернет и демократия». Главным объектом исследований и практических действий последнего проекта, реализовывавшегося под руководством Брюса Этлинга, был Ближний Восток — арабские страны и Иран. Проект получил полуторамиллионный грант Инициативы ближневосточного партнёрства («Middle East Initiative partnership»).

Вообще-то мы теперь хорошо знаем это партнёрство: Ирак/Саддам Хусейн, Ливия/Каддафи, далее — везде: «мы летим к вам».

Участники проекта изучали воздействие Интернета и особенно блогосферы на общество и государство конкретной страны. «Главное направление удара» Этлинга и К° — консерватизм, который, по мнению «проектантов», нужно втягивать в блогосферу и таким образом заставлять его играть «по правилам прогресса». Блогосфера должна заменить традиционные системы социальных связей и передачи информации (семья, государство) на сетевые и, таким образом, может трансформировать любой режим без революции, особенно если блогосфера развита достаточно широко и включает в себя широкие слои молодёжи, используя систему образования как сеть. Кстати, неудачи переворота, приуроченного к выборам в Иране, Этлинг и К^9 объясняют «недостаточным развитием блогосферы».

Недоработали «тихие американцы». В Иране — не доработали, а вот в арабских странах — в Тунисе и Египте — они преуспели больше, мобилизовав (вспомним стратегию вовлечения в блогосферу консерваторов) блоггеров, ориентирующихся на «Братьев-мусульман». Беркмановцы прямо говорят о том, что блоггеры и цифровые сообщества должны стать коллективными руководствами флэшмобов и смартмобов. Если учеть, что многие события последних лет (в Киргизии, Египте, Израиле, США) стартовали как флэшмобы, то становится ясно: речь идёт об организации подрывной деятельности посредством создаваемых в блогосфере «пятых колонн», попытку подавления которых западные СМИ (точнее говорить не СМИ, а СМРАДсредства массовой рекламы, агитации и дезинформации) истерически объявляют тиранией и пр.

Вот что интересно: от анализа арабои фарсиязычной блогосферы беркмановцы плавно и без излишнего шума перешли к изучению русскоязычной блогосферы и активизировали проникновение в Россию, а сферой проникновения выбрано образование.

13 и 17 мая 2010 г., как сообщил сайт Санкт-Петербургского филиала Государственного Университета — Высшей Школы Экономики (далее — ГУ-ВШЭ), в этом заведении прошли две встречи представителей ГУ-ВШЭ и Беркмановского центра. Одна — в Москве, другая — в петербургском филиале. На встречах «вышки» и «беркманишки» были представлены проекты по блогосфере («Mappingthe Russianblogosphere») и СМИ («Mediacloud»). В октябре 2010 г. в Институте мира при «Рэндкорпорейшн», обслуживающей армию и разведслужбы США, состоялась презентация «Mappingthe Russianblogosphere» — проекта, обсуждавшегося пятью месяцами ранее в Москве. Как сказал бы о такой скорости незабвенный Твардовский, «хорошо работать можешь, очень хорошо, старик».

Кто-то задумается, почему именно на ГУ-ВШЭ пал выбор беркмановцев в развитии их деятельности в РФ? Можно лишь высказать догадки. Беркмановский центр выставляет себя борцом за права человека (в Интернете), выступает с либеральных позиций. ГУ-ВШЭ открыто позиционирует себя как либеральный вуз, от его представителей приходится слышать о том, что гуманитарный образовательный цикл должен способствовать выработке либерального мировоззрения. А ведь как наши «либералы» кляли коммунистов за идеологизированностьобразования. Нуда простим болезным — сами ведь из коммунистов вышли, но не только поэтому слово «либералы» применительно к РФ я беру в кавычки. Главное в том, что постсоветский «либерализм» — это всего лишь идейное прикрытие грабежа, бандитизма и криминального мошенничества, кстати, в том числе и в высшей школе, причём в вузах весьма именитых и престижных. Но, по-видимому, именно «либерализм» позволял жулью уходить от ответственности, меняя один вуз на другой.

Вернёмся, однако, к нашим догадкам по поводу причин выбора беркмановцев. Что может быть кроме идеологии и ценностей? Не знаю. Впрочем, значение этих факторов вообще не стоит переоценивать, прав Иммануил Валлерстайн: «ценности становятся весьма эластичными, когда речь заходит о власти и прибыли». Гораздо более важны причины выбора не конкретного вуза стервятниками блогосферы, а сферы проникновения — образования. Появление в Москве Этлинга и К°, фарсово напоминающее появление Воланда и его компании, указывает, во-первых, направление следующей после Ирана и арабских стран «деятельности» наёмников информационной войны; вовторых, locus standi и fieldofemployment этой «деятельности».

Ясно, чем примитивнее образование, тем легче превратить его в сеть и в таком качестве подключить к одной из глобальных сетей или ко всем сразу (Twitter, Facebook и др.). Ясно также, с какими целями и с каким результатом, ведь все эти сети контролируются американцами и, по сути, являются готовым оружием сетецентричных войн. Только сильное, государственно-патриотически (а не глобальнокосмополитически) ориентированное образование может стать заслоном или даже контроружием в сетецентричных войнах, эффективно подавляющим создаваемые анклавы «пятых колонн» в сфере образования.

Всё сказанное выше особенно важно для России, поскольку наша страна, как следует из заявлений Лиона Панетты, главы Министерства обороны США (ранее — директор ЦРУ), наряду с Ираном, Белоруссией, Китаем, Индией и Бразилией находится в списке «target-nations», т. е. «государств-мишеней». Относительно этих потенциальных государств-мишеней, помимо прочего, планируются «революции» с применением новейших коммуникационных и информационно-психологических (психоисторических) технологий. Т. е. эти страны — объект возможных сетецентричных войн, главные удары в которых наносятся сетями, сетевыми структурами именно по когнитивной (в широком смысле слова) сфере, иначе говоря, по сознанию и подсознанию индивида и групп.

Для успешного использования указанную сферу надо подготовить, прежде всего — упростить сознание, примитивизировать, а по возможности — ликвидировать убеждения, максимально стереть историческую память, релятивизировать ценности, особенно традиционные, национально-исторические. Homo retis(ceTeeoft человек) — должен иметь, как зафиксировано в инструкции образца аж 1994 г. Международного республиканского института (International Republican Institute), мировоззрение, излагаемое всего одной фразой, социальную позицию — излагаемую тремя словами, которые должны действовать ударно, как хэштеги, и выскакивать в сознании автоматически при появлении в сети определённого звукового или визуального сигнала, определённой фразы типа «грабь награбленное», «долой диктатуру» и т. п. Иными словами, мы имеем дело с самым настоящим зомбированием, а сеть структур, стоящая за этим, может квалифицироваться как тоталитарная сектосеть.

Дерационализированное, избавленное от «излишних знаний», деисторизированное сознание кардинально облегчает решение задач сетецентричных войн. Перефразируя фразу «болтун — находка для шпиона», можно сказать: «Homo retis» — находка для «сетевиков» и их хозяев в борьбе с государствами-мишенями. В этом плане можно сказать, что образование, обрезанное по умыслу ли или по простоте, которая, как известно, хуже воровства, ослабляет национальную безопасность России, а заодно — безопасность психоисторическую и цивилизационную.

Эффект бумеранга

Советское образование надо было реформировать. Но реформировать не значит разрушать, снижая образовательные возможности значительной части населения и ослабляя позиции страны в международной конкуренции. Отмечу особо, что нынешняя «реформа» образования бьёт не только по низам, но и по верхам, бумерангом возвращаясь к тем, кто её запустил. Конкурентоспособность страны, а следовательно, безопасность правящего слоя определяется, помимо прочего, уровнем образования населения. Страна с низким уровнем образования, а следовательно, и её верхи, правящий слой, обречены. И хотя Бжезинский заметил, что если ваша элита держит деньги в наших банках, то это уже наша (т. е. западная или западоидная) элита, в реальности не всё так просто, как кажется «Лонг Збигу». Далеко не всем и уж тем более не в их нынешнем качестве найдётся место на Западе, куда безопаснее на Родине. Разумеется, если она безопасна, если есть кому её эффективно защищать и осуществлять эффективную конкуренцию на мировых рынках, а для этого нужно уметь не только и не столько потреблять, сколько созидать.

Получается, разрушение образования — это не только предательство по отношению к будущему страны, её народу, но и по отношению к тем, кто этим народом правит. Я уже не говорю о таком факторе дестабилизации, как социальное недовольство, в том числе и недовольство, вызываемое «реформой» образования и её результатами. Социальная несправедливость нынешней «реформы» образования очевидна, она встроена в эту реформу, является одним из её моторов. И в этом плане «реформа» работает на рост недовольства и социальной напряжённости — в тем большей степени, что власть не реагирует, например, на массовые протесты общественности и профессионалов против ЕГЭ, не реагирует на требования общественности отрешить министра образования от занимаемой должности.

Как избежать эффекта бумеранга? Думаю, для начала в этом плане «реформаторы» образования должны покаяться. Рвануть тельник на груди, поклониться и сказать нечто вроде «Прости, народ русский. Бес попутал. Заморочили нам головы басурмане заморские. Не со зла делали, от помугненья и одуренья». И — повинную голову меч не сечёт. А в качестве конкретного предложения, которое должны сделать сами же реформаторы образования во искупление грехов, должно быть следующее: максимально широкое обсуждение закона об образовании, прежде всего профессионалами, специалистами, а не «манагерами за всё», обсуждение, за которым должна последовать кардинальная переработка закона об образовании в интересах общества в целом, страны, нашего будущего. И это только первый шаг на пути исправления курса на разгром образования.

Ну а если нет, если будет продолжаться начатое, то, значит, движутся наши «реформаторы» образования по опасной дороге. И как пел бард, «а в конце дороги той — плаха с топорами». И хорошо, если в переносном, а не в прямом смысле. Впрочем, как говаривал блаженный Августин, наказания без вины не бывает. И да воздастся упорствующим в неистине — по закону, разумеется. Только по закону.

«Русская линия», 07.11.2011

«КРИЗИС-МАТРЁШКА: ДЕМОНТАЖ КАПИТАЛИЗМА И КОНЕЦ ЭПОХИ ПИРАМИД

ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС, начавшийся в 2007 г. в США и сегодня охвативший, по сути, весь мир, часто сравнивают с кризисом 1929–1933 гг. Последний, в свою очередь, был финальной фазой затяжного кризиса 1873–1933 гг. Кстати, с этим длительным кризисом, эпоху которого голландский историк Я. Ромейн назвал «водоразделом», нередко сравнивают кризисную хронозону, начавшуюся в 1970-е, а ещё точнее — в 1973 г., и продолжающуюся до сих пор. Кризис «водораздела» 1873–1933 гг. был временем «пересдачи карт социальной игры» (Ф. Бродель), «пересдачи Карт Истории», и те, кто ухватил главные козыри, оказались «на коне» вплоть до новой пересдачи, начавшейся в 1970-е годы. Более того, у них неплохие шансы в новую эпоху добавить к старым козырям новые. Так сказать, «деньги к деньгам». Впрочем, может оказаться и «пепел к пеплу» — это как Бог бросит кости.

Значение кризиса 1873–1933 гг. неоспоримо. Именно тогда сформировались основные субъекты (игроки, агенты) XX века: финансовый капитал, его брат-враг — революционное социалистическое движение, спецслужбы, организованная преступность. Именно тогда сформировались основные противоречия, которые пришлось разрубать XX веку: британско-немецкие, американобританские, немецко-русские. Именно тогда была определена философская и научная повестка дня XX в., рухнули последние империи Старого Порядка, который буржуазия ломала с конца XVIII в., оформились государственномонополистический капитализм (ГМК), коммунизм — системный антикапитализм, фашизм, национал-социализм и национально-освободительное движение. И, тем не менее, более правильным представляется сравнивать «водораздельный» кризис конца XX — начала XXI в. не с «ромейновским», а с кризисом 1490-1560-х годов, кризисом намного более масштабным, чем таковой 1870-1930-х годов, а главное — системным.

«Ромейновский» кризис был структурным, то был переход от одной структуры капсистемы к другой, тогда как в конце XV — начале XVI в. рождалась сама капсистема, возникали её базовые институты: рынок, государство, политика и другие. То есть возникало то, что слабеет, тает и отмирает в условиях кризиса конца XX — начала XXI в., одним из эпизодов которого является финансово-экономический кризис, стартовавший в 2007 г. Выходит, «водораздельный» кризис конца XX — начала XXI в. — системный, и знаменует кризис и конец капитализма как системы? Скажу сразу — да, это конец капсистемы, причём процесс этот происходит не только стихийно. Он также является результатом сознательных действий верхушки мирового капиталистического класса, нескольких сот (максимум тысячиполутора) семей, «властелинов колец» капиталистического Мордора, которые демонтируют капитализм в своих собственных интересах — интересах сохранения власти, привилегий и богатств. Но прежде чем разбирать этот вопрос, взглянем на другие системные кризисы — это необходимо для лучшего понимания того кризиса, в котором мы живём, и который, подобно водовороту, способен унести нас в Мальстрим Истории.

ХРОНОЛОГИЧЕСКИ БЛИЖАЙШИЙ к нам системный кризис — кризис феодализма и возникновения капитализма, кризис «длинного XVI века» (1453–1648 гг.), решающая фаза которого пришлась на 1490–1560 годы. Главная загадка этого кризиса — генезис капитализма.

Среди различных концепций генезиса капитализма есть две базовые — Карла Маркса и Макса Вебера. Веберовская концепция возникновения капитализма из духа протестантизма несостоятельна прежде всего эмпирически: она базируется на материале одной из германских земель, хронологически отражающем очень короткий период времени.

В марксовом объяснении проблема заключается в следующем. Согласно общей теории Маркса, переход от одной системы к другой — социальная революция — происходит тогда, когда производительные силы старой системы перерастают её производственные отношения, последние ломаются, и возникает новая система таких отношений, которые адекватны производительным силам-переросткам. Если бы Маркс был прав, то каждая новая социальная система («формация») стартовала бы с уровня производительных сил, более высокого, чем тот, что был характерен для прежней. В исторической реальности всё наоборот. Феодализм достиг уровня производительных сил поздней Античности только в XI–XII вв., т. е. ранний феодализм по уровню развития производительных сил уступал поздней Античности; капитализм достиг уровня развития производительных сил позднего феодализма только в начале XVIII в., т. е. 300–400 лет он догонял прошлое. По-видимому, истоки кризиса, как и корни генезиса капитализма, надо искать — кстати, вполне в марксовом духе — в другом, а именно в классовых интересах основных, системообразующих субъектов/агентов системы. Исследования последних десятилетий показали, что именно классовый интерес феодалов (сеньоров) в сохранении власти и привилегий, борьба за это стали основой генезиса капитализма. Прав Гераклит — «борьба — отец всего». Как же было дело?

В середине XIV в. в Европу пришла эпидемия чумы — Чёрная смерть, выкосившая 20 млн из 60 млн населения, т. е. треть. Крестьянских рук стало не хватать, сделочная социально-экономическая позиция крестьянина (а также арендатора и батрака) по отношению к сеньору улучшилась. Сеньоры попытались изменить ситуацию. Ответом в 1378–1382 гг. стали сразу три восстания («чомпи» во Флоренции, «белых колпаков» во Франции, и под руководством Уота Тайлера в Англии), а по сути — народная антифеодальная революция, надломившая западноевропейскому (собственно, никакого другого в истории и не было) феодализму хребет.

С этого момента, как считают исследователи, наиболее вероятным вектором стало развитие западноевропейского социума в направлении «кулацкого рая» и «бюргерского рая», т. е. такого социального устройства, в котором сеньоры превращались просто в богатых землевладельцев или богатых бюргеров, утрачивая значительную часть привилегий и статуса. Сеньоры оказались перед выбором: утратить привилегии по отношению к массе населения или же поступиться ими по отношению к королевской вла сти. Да, они не любили королей, воевали с ними, но низы припёрли их к стенке, и сеньоры пошли на союз с короной.

Эта схема существенно отличается от либеральномарксистской, согласно которой союз и борьба короны и бюргеров (буржуазии) против сеньоров стали тем фундаментом, на котором «вырос» капитализм. Разумеется, и тот расклад социальных сил, о котором говорили либералы и марксисты, имел место. Но не он был главным, главным был путь превращения феодалов в капиталистов, подключения их к возникавшему в XVI в. мировому рынку. На обширном материале это хорошо показал Р. Лашмэн в работе «Капиталисты против своей воли».

Первым же результатом союза короны и сеньоров стало появление так называемых «новых монархий» (Людовика XI во Франции, Генриха VII в Англии) — структур значительно более институциализированных, чем феодальные, и намного более репрессивных, чем эти последние. Король стал «непосредственным» сувереном по отношению ко всем подданным, а не только по отношению к своим вассалам; обязанности новой, по сути, постфеодальной знати по отношению к короне стали более тяжёлыми, чем таковые вассалов эпохи феодализма. Для «новых монархий» не было термина, и он был изобретён. Это сделал Макиавелли, «запустивший» термин lo stato — государство. Государство стало мощнейшим оружием экс-феодалов против низов. Другим оружием стала армия нового типа.

В1492 г. Колумб открыл Америку, и в XVI в. в Западную Европу хлынуло серебро и золото. Эти средства вкладывались прежде всего в военное дело. Результат — военная революция XVI в., возникновение новой формы военной организации, с которой низам было трудно справиться. Кроме того, открытие Америки, возникновение того, что К. Маркс назвал «мировым рынком», а И. Валлерстайн — «европейской мир-системой» и что, по сути, представляло собой систему нового международного — североатлантического — разделения труда, обеспечило верхам качественно новые возможности. Включившиеся в эту систему экс-феодалы и купцы резко улучшили свою сделочную социально-экономическую позицию по отношению к низам, поскольку теперь оперировали на более высоком, макрорегиональном уровне экономического пространства, чем низы, оставшиеся на локальном уровне, зависимом от макрорегионального.

В результате всех этих изменений к 1648 г. в Западной Европе у власти и на разных уровнях находилось 90 % семей, правивших «полуостровом» в 1453 г. Таким образом, феодалы в своих классовых интересах демонтировали феодализм, чтобы сохранить власть, привилегии и богатство, и в процессе этой борьбы создали новую систему. Капитализм, таким образом, есть побочный продукт борьбы феодалов за трансляцию себя в будущее в новом системном «обличье». Удивительно? Ничуть. Ведь писал же В.В. Крылов о том, что классовая борьба есть развитие производительных сил (прежде всего социальных) за пределами сферы производства.

Следующий кризис, о котором необходимо сказать — кризис поздней Античности, антично-рабовладельческой системы (IV–VI вв. н. э.). От позднефеодального этот кризис отличается многим. Отмечу главное. Во-первых, античное рабовладение было системой экстенсивной (экстенсивноориентированной), ей нужны были экспансия и наличие периферии. Интенсивно-ориентированный феодализм в этом не нуждался. Во-вторых, в ходе кризиса поздней Античности верхушка Западной Римской империи была уничтожена, рассеяна или поглощена верхушкой варварских племён. Между позднеантичными и раннефеодальными верхами отсутствует преемственность, а между концом Античности и началом феодализма — Тёмные века (VIVID вв. н. э.).

Позднеантичный кризис, в отличие от позднефеодального, — пример неудачных действий верхушки и краха системы вместе с этой верхушкой. Показательно также и то, что кризис феодализма, обернувшийся демонтажём, не уничтожил западную цивилизацию — капитализм стал (хотя и с нюансами) следующей стадией её развития, тогда как кризис антично-рабовладельческого общества стал крушением античной цивилизации, т. е. ещё и цивилизационным, в отличие от позднефеодального, кризисом (кризис «длинного XVI века» был внутрицивилизационным).

Третий кризис, о котором пойдёт речь (и третий тип кризиса) — верхнепалеолитический (25 тыс. — 10 тыс. лет до н. э.). Это, пожалуй, самый страшный — ресурсно-демографический (социобиосферный) — кризис. Он длился 15 тыс. лет, подвёл черту под несколькими сотнями тысяч лет палеолита и охватил почти всю планету, точнее, её населённую часть. Его результатом стало сокращение населения планеты на 80 %, упадок и деградация общества и культуры. Выходом из кризиса верхнего палеолита стала так называемая «неолитическая революция» — возникновение земледелия, скотоводства, городов, классов и т. п., одним словом — Цивилизации.

Итак, перед нами три различных кризиса: системный формационный; системный формационноцивилизационный (в узком, конкретном смысле термина «цивилизация») и системный социобиосферный, сменивший один тип «Игры Общества с Природой» (С. Лем) — Палеолит, на другой — Цивилизацию.

Ну, а теперь, познакомившись стремя системными кризисами, посмотрим, что происходит в современном мире, точнее, что происходило с 1970-х годов. По сути, на глазах исчезает, тает тот мир, который возник в 1870–1930 годы и который расцвёл в «славное тридцатилетие» (Ж. Фурастье) 1945–1975 гг.

СЛАБЕЕТ И ПРИХОДИТ в упадок нация-государство; ухудшается положение средних и рабочих слоёв даже ядра капсистемы, не говоря уже о её низах и о её периферии; скукоживается гражданское общество — и по возможности влиять на власть на национальном и тем более на глобальном уровне, и по сути: многие западные социумы из обществ граждан превращаются в общества общин и меньшинств, т. е. становятся постзападными; политика всё больше превращается в комбинацию административной системы и шоу-бизнеса; рынок сменяется монополией. В упадок приходит рациональное знание, будь то прогрессистские идеологии марксизма и либерализма как элементы геокультуры Просвещения, или наука — появляются книги с символическими названиями «Конец прогресса», «Поминки по Просвещению»; стремительно деградируют наука об обществе (детеоретизация, мелкотемье) и образование. Болонская система подрывает университет как феномен эпохи Модерна; налицо упадок христианской морали и нравственности — по сути, мы уже живём в постхристианском обществе. В мире растёт число мусорных/ трущобных людей — «новых отверженных», в среде которых зреют гроздья гнева.

Почему это происходит? Отчасти процессы, о которых идёт речь, носят стихийный характер, отчасти — проектный, т. е. представляют собой результат сознательных действий. Чьих?

В1975 г. увидел свет доклад «Кризис демократии», написанный по заказу Трехсторонней комиссии С. Хантингтоном, М. Крозье и Дз. Ватануки. В докладе чётко фиксируются угрозы положения правящему слою — прежде всего то, что против него начинают работать демократия и welfare state (государство всеобщего социального обеспечения), оформившиеся в послевоенный период. Под кризисом демократии имелся в виду не кризис демократии вообще, а такое развитие демократии, которое невыгодно верхушке.

В докладе утверждалось, что развитие демократии на Западе ведёт к уменьшению власти правительств, что различные группы, пользуясь демократией, начали борьбу за такие права и привилегии, на которые ранее никогда не претендовали, и эти «эксцессы демократии» являются вызовом существующей системе правления. Угроза демократическому правлению в США носит не внешний характер, писали авторы, её источник — «внутренняя динамика самой демократии в высокообразованном, мобильном обществе, характеризующимся высокой степенью (политического. — А.Ф.) участия». Вывод: необходимо способствовать росту невовлечённости (noninvolvement) масс в политику, развитию определённой апатии, умерить демократию, исходя из того, что она лишь способ организации власти, причём вовсе не универсальный: «Во многих случаях необходимость в экспертном знании, превосходстве в положении и ранге (seniority), опыте и особых способностях могут перевешивать притязания демократии как способа конституирования власти». '

Ослабление демократии и среднего слоя предполагало ослабление базовых институтов капиталистического общества, по сути — их демонтаж. Речь идёт о нации-государстве, политике, гражданском обществе, рациональном знании. Иными словами, речь идёт о капитализме. Здесь необходимо отметить, что вопреки представлению многих, капитализм — это не просто торжество капитала, капитал существовал до капитализма и будет существовать после него.

Капитализм есть сложная институциональная система, ограничивающая капитал в его долгосрочных интересах и обеспечивающая (прежде всего, с помощью государства) его экспансию в пространстве. Последнее имеет жизненно важное значение для капитализма в силу его экстенсивной ориентированности. Иным капитализм быть не может, он решает многие свои противоречия, вынося их за собственные рамки и прирастая пространством.

Как только мировая норма прибыли снижается, капитализм выхватывает, вырывает кусок из некапиталистической зоны и превращает его в капиталистическую периферию — источник дешёвой рабочей силы и рынок сбыта. И так до следующего серьёзного снижения прибыли; отсюда — колониализм, колониальная экспансия, которая происходила не постоянно, а рывками. Подчеркнём: для нормального функционирования капитализму необходима некапиталистическая зона, которую он превращает в капиталистическую периферию и без которой он тоже не может существовать — так же. как антично-рабовладельческая система без своей периферии. Помимо прочего, эксплуатация периферии помогает поддерживать социальный мир в центре («ядре»), поддерживать определённый уровень жизни большей части его населения. Ну, а ограничителями капитала в самом ядре являются, как уже говорилось, нация-государство, политика, гражданское общество и ряд других форм и институтов. И, как мы знаем, именно эти институты и связанные с ними социальные группы разрушаются/демонтируются с середины 1970-х годов. Демонтаж этих институтов означает, по сути, демонтаж капитализма как системы, который предпринимается наднациональной (мировой) верхушкой в интересах сохранения ею власти (мирового контроля), привилегий, богатства с 1970-х годов, который ускорился в 1990-е и, по-видимому, ещё более ускорится в 2010-е годы. В чём причины этого процесса?

ПЕРВАЯ ИЗ ПРИЧИН носит откровенно классовый характер. На рубеже 1960-1970-х годов верхушка буржуазии в ядре капсистемы в условиях роста экономического благосостояния и политического влияния среднего и рабочего классов, левых партий, увеличения «размеров» нациигосударства в форме welfare state оказалась в положении, сходном с тем, в котором оказались феодалы в XV в. Ход был сделан аналогичный — демонтаж системы. Только если феодалы не понимали, что делают, а действовали, повинуясь социальному инстинкту, то буржуины, на которых работают тысячи «фабрик мысли» («think tanks») затеяли демонтаж сознательно, хотя вполне возможно, что сначала думалось о демонтаже элементов, а не системы в целом. Однако вскоре системная перспектива стала очевидной.

Выявилось это с глобализацией, особенно после крушения главного бастиона «антисистемного капитализма» — СССР, глобализация (капиталов) — «дочка» НТР и «внучка» холодной войны-стала полной победой капитала, который превращается в электронный сигнал и преодолевает практически все ограничения (пространственные, социальные, политические); реальное не может контролировать виртуальное — разные уровни (а наоборот — возможно). Весь мир стал капиталистически-неолиберальным, включая СССР, Восточную Европу, Китай. Капитал(изм) везде! Победа! Однако как написал по другому поводу Н. Коржавин «Но их бедой была победа — / За ней открылась пустота». Исчезла некапиталистическая зона и теперь капитал(изм) уже не может решать свои проблемы, вынося их вовне — некуда. А войны типа 1914–1918 и 1939–1945 гг. тоже невозможны.

Куда ж бедному капитализму податься? Где искать источники для дальнейшего накопления? Только внутри самого себя. Но всё дело в том, что капитализм — это экстенсивно, а не интенсивно ориентированная система, он институционально «заточен» под экстенсив, и его переориентация, «перезагрузка Матрицы» требует демонтажа системообразующих элементов. То есть самой системы и создания на её месте иной, которая типологически, эквивалентно-нишево будет похожа на феодализм, точнее, станет возвращением к принципам его организации на новом, более высоком витке «спирали развития» — с поправкой на то, что это будет уже не западный, не христианекий и не локальный социум. Исчерпание земного пространства с глобализацией стало ешё одной, помимо классовой, причиной демонтажа капитализма.

Итак, демонтаж капитализма его верхушкой а 1а демонтаж феодализма в 1453–1648 гг. Но всё ли продумали властелины его колец и их интеллектуальная обслуга? У меня плохая новость для «демонтажников-высотников»: с капитализмом не получится так, как вышло с феодализмом — у феодализма не было периферии, наличие которой существенно меняет и суть кризиса, и процесс демонтажа, и вектор их развития. Включив в свои процессы, в мировой рынок огромные массы населения, всю планету, капитализм демографически вырастил свою афро-азиатскую и латино-американскую периферию так, как население самих этих регионов никогда не выросло бы. И теперь эта капиталистическая периферия, по сути, не нужная ядру так, как в «старые добрые капиталистические времена», просто так не отвяжется. Она давит на ядро, Юг проникает на Север, создаёт свои анклавы и подрывает его; то, что А.Дж. Тойнби-младший называл «союзом внутреннего и внешнего пролетариата», способствует периферизации ядра, его захвату периферией с прямой и явной угрозой если не смены, то существенной модификации элит, по крайней мере, значительной их части. Таким образом, попытка демонтировать капитализм а 1а феодализм оборачивается кризисом не позднефеодального, а позднеантичного типа, а ещё точнее — комбинирует черты и качества обоих. Но это не всё. Есть ещё одна плохая новость.

Капитализм — глобальная, планетарная система, основанная на эксплуатации не только человека, но и природы. Включив в свои производственно-экономические процессы биосферу в целом, капитализм привёл её в состояние глобального экологического, а человечество — в состояние ресурсного кризиса. Типологически такого не было со времён верхнепалеолитического кризиса. При этом конечно, нынешний масштаб несопоставим с верхнепалеолитическим. Таким образом, демонтаж капитализма развиваетк его позднефеодальному и позднеантичному кризисным качествам добавляется намного более тяжёлое по своему содержанию и последствиям — верхнепалеолитическое. Мы получаем кризис-матрёшку, кризис-домино, где один кризис влечёт за собой другой, более масштабный и разрушительный.

Чертами трёх кризисов, о которых шла речь, нынешний кризис-демонтаж капитализма не исчерпывается. Его кризис автоматически означает ещё несколько кризисов. Во-первых, это кризис западной цивилизации в том виде, в каком она сформировалась за последние тысячу лет. Вовторых, это кризис христианства в самых разных его аспектах: частном (кризис протестантского отношения к труду на фоне стремительно растущих тенденций к гедонизму, потреблению, более или менее активному ничегонеделанию как верхов, так и низов), общем (кризис христианского типа личности), проектном. О последнем стоит сказать особо, поскольку кризис капитализма конца XX — начала XXI в. — это и кризис библейского проекта.

В течение двух тысячелетий верхушка (сначала средиземноморская, затем европейская, а в XIX–XX вв. — мировая), использовав и приспособив к своим нуждам протестноэмансипаторский проект Иисуса Христа и одновременно приглушив его (идейно — с помощью, прежде всего, Ветхого Завета, организационно — с помощью христианской церкви), превратила его в библейский проект. Библейский проект как средство держать в узде «маленького человека» главным образом изнутри (интериоризация контроля) сменил древнеегипетский проект, последним персонификатором которого была Римская империя, с его акцентом на внешний контроль. Несмотря на то, что библейский проект дал немало сбоев (откол католицизма от православия — ортодоксии в политических целях; возникновение протестантизма как начало иудаизации христианства; возникновение пантеистического и атеистического Просвещения и его «отростков» — либерализма и особенно марксизма как не просто светской, а дехристианизированной версии библейского проекта), в течение почти двух тысяч лет в целом, пусть всё хуже, но он справлялся с задачами, для решения которых его создали. С последней трети XX в. библейский проект не работает. «Демонтажники» капитализма должны будут создать не только новую систему, но и новый проект. Глобофашизм «неоконов» — этих леваков, прошедших «правую школу» Лео Штрауса и начитавшихся Платона, вряд ли пройдёт.

В-третьих, кризис капитализма — это кризис Цивилизации, т. е. земной цивилизации в том виде, в каком она существует последние 10–12 тыс. лет (13653 года — по индийской хронологии; 13542 года — по древнеегипетской и ассирийской; 10498-10499 — по хронологии ольмеков и майя). Эпоху земной цивилизации я называю Эпохой (или Временем) Пирамид и Сфинкса: археологические данные последних десятилетий свидетельствуют, что возраст пирамид и особенно Сфинкса древнее, чем предполагалось, датируются эти сооружения 8-10 тысячелетиями до н. э. и построены, по-видимому, представителями цивилизации, предшествовавшей египетской.

Мир Пирамид подходит к концу вместе с капитализмом. Научно-техническая революция (НТР), благодаря которой информационные (вещественные) факторы начинают господствовать над вещественными («материальными») — это не вторая промышленная революция, а нечто более серьёзное, сопоставимое по масштабу с неолитической.

Мир доживает последние относительно спокойные десятилетия перед кризисом-матрёшкой, аналогов которому не было и который, похоже, сметёт не только капитализм с его сторонниками и противниками, но всю посленеолитическую цивилизацию. И если человечеству удастся, пусть сократившись в численности до 0,5–1,0 млрд, пережить его, то новый социум скорее всего будет отличаться от Цивилизации (Мира Пирамид — в том смысле, что египетские пирамиды — главный символ всей посленеолитической эпохи) не меньше, чем она отличалась от Палеолита.

В-четвёртых, речь должна идти о кризисе белой расы, само существование которой экспансия капитализма, вызвавшая демографический взрыв на Юге и массовую миграцию его жителей на Север, поставила под угрозу — число белых в современном мире стремительно снижается.

В-пятых, на повестку дня может быть поставлен кризис Homo sapiens. Одно дело кризис биосферы 25 тыс. лет назад, и совсем другое — сегодня, на планете, напичканной атомными станциями, бактериологическим и иным оружием, с населением 6,6 млрд человек (к 2030 г. будет 8 млрд). Планетарная катастрофа может либо вообще выкосить население, либо оставить на нём такой отпечаток, что дальнейшее «развитие» окажется возможным лишь в одной форме — деградации.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, демонтаж капитализма открыл невиданный ящик невиданной Пандоры с невиданными последствиями. А ведь мы ничего не сказали ни об усилении в XXI в. (пик — XXII в.) геовулканической активности, ни о неизбежном изменении направления земной оси (происходит раз в 12–15 тыс. лет, последняя произошла 12–13 тыс. лет назад), ни отом, что заканчивается «долгое лето» — тёплый десятитысячный отрезок в каждом стотысячелетии — 90 тыс. лет приходятся на ледниковый период.

Разумеется, от всего этого моЖно отмахнуться как от нагнетания страхов, от «черновидения» (Ст. Лем). Однако лучше жить по принципу «кто предупреждён, тот вооружён», чем стать жертвой «синдрома Сидония Аполлинария», т. е. в упор не видеть уже нависшей над головой угрозы.

Каковы варианты посткризисного развития — разумеется, если удастся выйти из кризиса минимально катастрофичным образом? Теоретически вариантов несколько — от высокотехнологичной цивилизации того типа, что описывал Иван Ефремов в «Туманности Андромеды», до футуроархаических империй того типа, что Лукас изобразил в «Звёздных войнах»: иными словами от Дара Ветера до Дарта Вейдера. Реально новая система, скорее всего, будет футуроархаической — мир сверхновых технологий будет соседствовать с миром неоархаических или даже неоварварских структур.

Как и в XIV–XVI вв., на планёте будет мозаика различных форм социального; властного и экономического устройства. Это будет мир контрастов: рядом со сверхсовременными анклавами «регион-экономик» (Е. Омаэ) будут существовать демодернизирующиеся, архаичные и даже асоциальные зоны. Капиталистическая эпоха, особенно её модерновая фаза, будет казаться фантастическим временем, которое быстро мифологизируют. Темпы развития посткалиталистического, постцивилизационного мира будут заметно ниже, чем капсистемы, а возможно, даже и Эпохи Пирамид в целом. Скорее всего, Цивилизация была краткой экспонентой между двумя асимптотами — Палеолитом, и тем, что идёт на смену Цивилизации. Грустно? Да/Но грустно с точки зрения Просвещения, библейского проекта и христианства, с которыми надо попрощаться, — vixerunt. Будущее — это не линейное продолжение эпохи капитализма и даже Эпохи Пирамид, это нечто другое, более сложное и более простое одновременно.

Развитие новой системы (а как и большинство социальных систем она просуществует 600, самое большее 1000 лет) будет протекать во всё менее благоприятных природных условиях, а потому вполне возможно, если нё неизбежно, дальнейшее нарастание варваризации и архаизации в разных частях планеты. В любом случае одной из важнейших задач людей этого неласкового будущего будет сохранение знаний и подготовка к природным катастрофам, прежде всего — к новому ледниковому периоду. Однако за это неласковое будущее XXII–XXX (?) веков надо ещё будет побороться и в XXI–XXII вв., и сегодня.

Что можно сегодня противопоставить «демонтажникам»? Не так много, но и не так мало — волю и разум. Волю противопоставить их социал-дарвинистскому прогрессу этику брахманов и кшатриев. То есть этике менял с их философией гешефта надо противопоставить этику воинов и жрецов (священников). Разум — это новое рациональное знание о мире. Новая этика и новое знание — вот шит и меч против цивилизации менял. Гарантирует ли это победу? Нет. Победа обретается в борьбе. Но это гарантирует волю к победе и достоинство как состояние ума и души. И надежду на то, что мы пройдём кризис, в который погружаются капитализм и западная цивилизация, что мы останемся на корабле, скользящем по волнам Океана Времени, в который погружается Эпоха Пирамид.

«Завтра»,

11.03.200

САМЫЙ ЗАГАДОЧНЫЙ СТРОЙ

О несущих конструкциях капитализма и их разрушении в современном мире, о феномене СССР, как системного антикапитализма, и о будущем России мы беседуем с Андреем Фурсовым.

— Андрей Ильич, что такое капитализм? Что это за феномен такой в человеческой истории и цивилизации?

Капитализм — одна из самых загадочных, если не самая загадочная система в истории человечества. По-своему значительно более интересная, чем цивилизация Майя, цивилизация Древнего Китая и Египта. Капитализм — это система постоянно меняющаяся, нетождественная самой себе и трудноуловимая. Кроме того, у капитализма есть несколько черт, которые резко отличают его от других социальных систем. Как известно, капитализм возник в Западной Европе (и больше нигде) из разложения феодализма и, по логике развития, он должен был все «докапитализмы» уничтожить. Все вышло с точностью до наоборот. В конце XIX века в мире докапиталистических укладов было больше, чем в XVI веке. Но это были докапиталистические уклады, созданные самим капитализмом. Некоторые из них, правда, к концу XIX века уже ушли, например плантационное рабство в Америке, а некоторые сохранились. Ну и наконец, в XX веке возникает системный антикапитализм, то есть капитализм со знаком минус. Капитализм — очень странная система, которая, с одной стороны, плодит докапитализмы, а с другой стороны, создает свой антиподсистемный антикапитализм.

— А какие формы характерны собственно для капитализма?

— При капитализме появляются феномены, которых раньше не было. Это национальное государство, в смысле state (а точнее lo stato) — принципиально новый инструмент, которого раньше не было. Феодалу государство не нужно. У него внеэкономическое принуждение встроено в производственные отношения. А вот когда возникают экономические отношения, появляется необходимость в Институте, который занимается принуждением. Тогда возникает государство. Да и нация как форма социоэтнической организации возможна только при капитализме.

Появляется политика, которую называют иногда роскошью европейской цивилизации. Неверно полагать, что политика Существовала всегда. Те, кто так считает, часто цитируют Аристотеля, который якобы писал, что человек-«зоон политикой» — существо политическое. Это грубая ошибка. Аристотель говорил о том, что человек существо полисное, и вне полиса существовать не может. Дело в том, что политические отношения возникают между субъектами. А между рабовладельцами и рабами политические отношения невозможны.

Владельцы собственности вступают не только во властные, но и в социальные отношения как между собой, так и с несобственниками. Эти отношения институциализируются в качестве гражданского Общества. Об идеологии, науке как институте и массовом образовании, у нас здесь нет места подробно говорить. Ограничусь констатацией, что это тоже феномены сугубо буржуазной эпохи, которые с этой эпохой и уйдут — уже уходят.

Иными словами, капитализм создает целый принципиально новый ряд феноменов. Вульгарные марксисты и вульгарные либералы полагают, что капитализм — это своеволие капитала. Но это ошибочная точка зрения. Капитал существовал до капитализма. И будет существовать после капитализма. Я бы сказал, что капитализм — это сложная социальная система, институционально ограничивающая капитал (и таким образом продлевающая для него время) в его долгосрочных и целостных интересах и обеспечивающая ему экспансию (пространство). Экспансия для капитализма необходима по очень простой причине. Он сконструирован как экстенсивная система, и всегда, как только мировая норма прибыли падала, капитализм выхватывал из некапиталистической зоны кусок и превращал его в свою периферию. То есть, зону дешевой рабочей силы, зону рынков сбыта и зону, из которой черпали ресурсы. Но глобализация подвела черту под этим процессом. Больше нет некапиталистических зон, которые можно превращать в периферию капитализма.

— И что будет дальше?

— Капитализм должен был бы перейти от экстенсивного развития к интенсивному. Но проблема-то в том, что капитализм заточен под экстенсив. «Интенсивный капитализм» — это исторический нонсенс. Целый ряд институтов капиталистической системы функционируют для того, чтобы эксплуатировалось не собственное население, а внешнее. Свое население при этом выступает в качестве монолита по отношению к эксплуатируемой периферии. Это напоминает ситуацию античных полисов, где граждане сообща выступали, как коллективный рабовладелец.

И на пути к интенсификации капитализма стоят институты капиталистического общества, политико-гражданское общество, национальное государство и система массового образования.

Но если мы посмотрим, что происходит в последние 30 лет, то увидим, что разрушаются именно эти несущие конструкции капитализма. Гражданское общество скукоживается, политика превращается в комбинацию шоубизнеса и административной системы (поэтому появление таких людей, как Шварценеггер в качестве губернатора Калифорнии — вещь не случайная). И что происходит с образованием, мы тоже видим. То, что происходило у нас первые 10 лет XXI века, когда команда Фурсенко под видом реформ разрушала образование, в Соединенных Штатах успешно прошло в 70-90-е годы. Достаточно посмотреть на нынешнее школьное образование США, чтобы понять, что там этот процесс благополучно завершился. Свидетельствую как человек, который читал лекции в престижных американских университетах и у которого сын учился в американской школе. Другое дело, что в американской школе существует очень продуманная система отбора талантливых детишек среднего слоя — им помогают делать карьеру, изымают в качестве потенциальных лидеров протеста, и они попадают в число 8 %, которые обслуживают 2 % верхов (вместе -10 %). Но в любом случае образование разрушается.

— А как у нас происходит это разрушение? Что, министр получает специальный приказ разрушать?

— Не обязательно вызывать Фурсенко на заседание Бильдербергского клуба и говорить: «Ну-ка, Фурсенко, — фас!». Можно сделать значительно проще. Международный валютный фонд выделяет деньги на реформу российского образования в определенном направлении. И чтобы освоить эту морковку, сгрызть ее своими жадными зубами, чиновничество, естественно, разрушит все, что угодно. Не надо отдавать прямые приказания, можно просто бросить горсть золотых монет.

— А зачем все-таки творцам современной системы и тем людям, которые ею управляют, ее демонтировать?

— Капитализм отработал свое. Он уже не может позволить себе сохранить те институты, которые раньше обеспечивали единство капиталистического ядра по отношению к остальному миру. Поэтому их нужно демонтировать. Программным документом дедемократизации стал доклад «Кризис демократии», подготовленный еще в 1975 г. по заказу Трехсторонней комиссии С. Хантингтоном, М. Крозье и Дж. Ватануки. Сегодня Жак Аттали в открытую говорит о демонтаже капитализма и о том, что нужна глобальная распорядительная экономика. С критикой последнего 30-летия выступают Обама, Меркель и другие. На последнем Давосе председатель форума профессор Клаус Шваб сказал, что «капитализм в своем нынешнем виде уже не соответствует миру вокруг нас», и он не может решать проблемы. Они говорят обычно: «проблемы человечества», но всем этим людям на человечество плевать. Речь идет об одном проценте мирового населения, который выковывал свою власть с рубежа XVI–XVII веков, с так называемой протестантской революции и переселения венецианцев в Англию, и формировании хищного исторического субъекта, который и создавал капитализм. Они демонтируют систему, которая их больше не устраивает, и создают на ее месте совершенно другую систему.

— А что это за система?

Если феодализм — это контроль над землей, а капитализм — это контроль над овеществленным трудом — капиталом, то уже позднее капиталистическое общество демонстрирует ситуацию, когда решающую роль играет контроль над духовными факторами производства или, грубо говоря, над информационными потоками. Для этого нужно разрушить образование, то есть низвести всех на очень низкий информационный уровень. А второе — сконцентрировать реальные знания в очень узких кругах, как это было в жреческих системах Древней Индии или Древнего Египта. И то, что мы видим в последние 30 лет, — одна из составных частей неолиберальной революции. Неолиберальная революцияэто хаотизация экономических процессов. Но параллельно идет процесс хаотизации человеческого сознания. И последние 30 лет вообще можно назвать тридцатилетием хаоса. Мы видим, как управление социальной психологией происходит посредством массовой культуры. А сейчас — и управление на уровне психических процессов. Ведь что показала так называемая арабская весна? Что заинтересованные лица на Западе наконец нашли средство не пробивать, а обходить защиту, которую ставят на их пути незападные культуры: ислам, конфуцианство, индуизм.

— Что значит обходить защиту?

— Последние 20-30лет западные спецы бились над тем, как пробить эту стену. Но оказывается, ее можно обойти, воздействуя не на социальную психологию, которая завязана на культурные коды, а непосредственно на психику. Флэши смартмобы, воздействие через блогосферу — все эти приемы мы и увидели во время «арабской весны». По-видимому, контроль над психосферой будет одной из характерных черт нового посткапиталистического общества. Разумеется, если этот проект глобальной верхушки реализуется. Но что-то мне подсказывает, что далеко не все пойдет так, как они задумали. И хотя Североатлантические элиты в послевоенный период сделали все, чтобы фигуры типа Сталина и Гитлера, которые соскочили с крючка, не появились, тем не менее, процесс все равно выходит из-под контроля, и на периферии появляются люди вроде Саддама Хусейна или Каддафи.

При этом можно сказать, что на самом Западе эта проблема решена. Если мы посмотрим на три поколения послевоенных политических лидеров, то увидим, как проседает их интеллектуально-волевая планка, что каждое следующее поколение более серое, чем предыдущее.

— Вы имеете в виду публичных политиков, а не реальных…

— Да, я имею в виду публичных политиков, а не тех, кто стоит на заднем плане. Хотя и последние, похоже, переживают не лучшие времена. И, кстати, само появление этих серых людей свидетельствует о том, что система настолько хорошо саморегулируется, что даже такие люди как Картер или Обама ничего не могут изменить, они действуют в узком коридоре возможностей. Такие картонные солдатики, которых просто переставляют, и говорят, что делать. А если картонный солдатик ведет себя не так, то ему очень изящно намекают, что его может ждать. Ну, например, президент Картер (1976–1980 гг.) решил, что он должен изменить Америку. И начал говорить об этом во время предвыборной кампании в 1979 г. Ему объясняли, что делать этого не надо, но он проигнорировал «мягкие и добрые советы». И в Калифорнии, во время его поездки произошла такая история. Полиция арестовала в зале двух людей, которые, как полиция заявила, собирались на него покушаться. И были объявлены имена этих якобы покушавшихся — Раймонд Ли Харви и Освальдо Ортис. И если сложить имена, то получается Ли Харви Освальд[6]. И самое интересное, что Картер все понял. Вернувшись в свою резиденцию, он заявил, что утратил контроль над правительством, реформ проводить не будет.

Официально было объявлено, что Освальдо Ортиса и Раймонда Ли Харви осудили и посадили. Через год журналисты стали искать их в тюрьмах, и выяснилось, что в общей электронной картотеке тюрем США такие люди никогда не значились.

— Вернемся на несколько десятилетий назад. Что за феномен Советский Союз в рамках капиталистической системы?

— СССР, системный антикапитализм, нужно рассматривать, как систему, возникшую на пересечении векторов развития двух больших систем — капитализма и России, двух линий. С одной стороны — это, безусловно, левый якобинский проект модерна. СССР возник как революционное отрицание в России капитализма, причем не только российского, но и мирового, поскольку большая часть проблем России в начале XX в. была связана с ее местом и функцией в международном разделении труда, в мировой капсистеме.

А с другой стороны, возникшая система оформилась как отрицание частной собственности и классов. И это логическое развитие русской истории с середины XVI века, со времен Ивана Грозного. Дело в том, что логика истории русской власти последние 400 лет заключается в следующем. Власть охватывает всё большие слои населения, то есть разбухает. Функциональные органы власти, и все наши господствующие группы — бояре, дворяне, пореформенные чиновники — становятся по численности все больше: дворян было больше, чем бояр, пореформенных чиновников больше, чем дворян. А с точки зрения обладания собственностью — всё с точностью до наоборот. Дворяне были беднее боярства, пореформенные чиновники вообще сидели на зарплате. И в этом плане советская номенклатура, то есть огромный слой людей, плюс слои обслуживающих прилипал — это господствующая группа без собственности вообще. И в этом плане можно сказать, что советская номенклатура — это финал некой тенденции. Отчасти это было такое воспоминание в будущем о XVI веке, когда монах Ермолай-Еразм подал Ивану IV, тогда еще не Грозному, сказку. Сказка — это теоретическая записка на языке XVI века. В этой сказке он говорил, что поскольку земли мало, то детям боярским, то есть дворянам, не надо ее давать. Нужно посадить их на продовольственный паёк. Ивану Грозному идея понравилась, но реализовать её он не осмелился. Номенклатура, созданная большевиками и усовершенствованная Сталиным — это и есть реализация плана Ермолая Еразма.

Так вот. Советский Союз был отрицанием и самодержавия (оно не смогло окончательно рассечь власть и собственность), и капитализма.

И, наконец, в-третьих, СССР — это отрицание мировой революции Ленина и Троцкого. И это последнее отрицание снимает противоречие между двумя первыми. Это нарушение планов тех, кто собирался превратить Россию в сырьевую базу мировой революции.

С точки зрения населения России, СССР был средством выживания русского народа и других коренных народов России в условиях капитализма. И нужно сказать, что слом троцкизма в конце 20-х годов обеспечил 60 нормальных лет жизни, победу над Гитлером и запуск Гагарина в космос. По крайней мере, до 1991 года мы жили за счет того, что был сломлен проект мировой революции, и удалось, использовав противоречия империалистических держав, выскочить из исторической ловушки.

— А что, собственно, произошло в1991-м году?

— В 1991 году Россия по многим параметрам вернулась к тому положению в международном разделении труда, которое она занимала в конце XIX — начале XX веков. Огромный разрыв между богатыми и бедными — почти до состояния «двух наций», сырьевая специализация в международном разделении труда, финансовая зависимость от Запада и фактическая выплата ему дани, моральное разложение верхов и низов, угроза утраты суверенитета и распада страны.

— То есть оказалась отброшенной на 100 лет назад, да еще и на периферию капиталистического мира?

— Экономически мы отброшены в полупериферию, а не в периферию. Но до тех пор, пока у нас есть ядерное оружие и мы можем нанести неприемлемый ущерб США, мы остаемся великой державой. Но это реальное противоречие, такое же, как было в конце XIX века между великодержавным статусом и сырьевой ориентацией. И такое же, как то, которое возникло на рубеже 60–70 годов, когда Советский Союз стал превращаться в нефтяного донора мировой экономики, и в то же время оставался великой державой. В таких ситуациях противоречие решается в пользу одного или другого. Либо великая держава, и тогда не сырьевой статус. Либо сырьевой статус, но тогда уже не великая держава. Я думаю, что в ближайшие десятилетия это противоречие так или иначе в России будет разрешено. Либо мы свернем на рельсы создания новой исторической России — третьей структуры после самодержавия и коммунизма, — либо Россия превратится в сырьевой придаток и распадется на части. И тогда, возможно, крушение русского мира как культурно-исторического типа, как матрицы архетипов и смыслов.

— Сейчас достаточно часто говорят о новом левом проекте, СССР-2. Скажите, насколько возможно возвращение к тем формам, которые существовали в СССР до 91-гО года?

— В истории вообще ничего нельзя реставрировать. К тому же у СССР были серьезные противоречия, которые «разрешились» его гибелью или, если угодно, убийством. Крушение СССР не было необходимым, но оно было закономерным.

Выход из нынешней ситуации возможен только путем решения двойной задачи — изменения положения РФ в международном разделении труда и подавлении всех слоев, заинтересованных в консервации РФ в качестве сырьевого придатка и финансового данника. Как и в начале XX века, нужно двойное отрицание. Это выглядит как «левый» и державный поворот. Но в кавычки я беру слово «левый» не случайно: в период системного кризиса капитализма многие противоречия между «левым» и «правым» краями идейно-политического спектра стираются, а сам кризис может оказаться для России шансом выскочить из исторической ловушки. Так уже не раз бывало в истории — в начале XVII в., второй четверти XVIII в. и в 19201930-е годы. России удавалось вырваться из ловушки и, искупавшись в кипятке и ледяной воде, обернуться добрым молодцем именно тогда, когда «хищникам» и «чужим» было не до России — они рвали друг друга. Но для того, чтобы воспользоваться ситуацией кризиса, нужны две вещи — воля и разум. Воля, чтобы победить врага. Разум, чтобы понять, как это сделать, а еще раньше — осознать, что другого выхода нет, надо сражаться.

— И последний вопрос. В каком направлении стоит двигаться молодому человеку, который сейчас оканчивает школу или учится в университете, чтобы быть адекватным современному миру и, самое главное, чтобы послужить России?

— Мой ответ будет банальным: сопротивляться хаосу, распаду, энтропии; стараться даже в нынешних трудных и сложных обстоятельствах делать нравственный выбор. Понимаю, что это сложно, особенно в условиях большого количества соблазнов, в условиях морального кризиса. Но единственный способ достойной жизни — это жить в соответствии с принципами социальной справедливости. В России может быть среднедостаточная жизнь, и есть некий уровень социального достатка, выше которого подняться, сохранив честность, практически невозможно.

Поэтому молодому человеку я бы посоветовал получить образование, профессионализм и мастеровитость — залог свободы и независимости, беречься от соблазнов и любить свою Родину. Родина — это не только то, что существует сейчас. Жизнь не начинается с нашей личной истории. Наша Родина — это наша тысячелетняя (а скорее всего, и больше) история. Это наши победы, это наши достижения и наши поражения (за одного битого двух небитых дают).

Поэтому единственное, что можно посоветовать — это воля и разум. Воля — это готовность защищать свою страну и свои идеалы. Разум — это хорошее образование. Я понимаю, что это сказать значительно легче, чем сделать. Но кто сказал, что наша жизнь — легкая штука? Жизнь — это бремя ответственности, свобода выбора которой, наверное, и есть счастье.

Беседовал протоиерей Максим Первозванский Журнал «Наследник» N91,2013

БОРЬБА ПРОЕКТОВ[7]

Сергей Правосудов: — Расскажите о сути вашей теории «Кризис-матрёшка».

Андрей Фурсов: — Мир, а точнее — капиталистическая система переживает многослойный и многосоставный кризис. Он обусловлен тем, что с конца 1970-х годов верхушка мирового капиталистического класса, организованная в закрытые наднациональные структуры (клубы, ложи, комиссии, общества и т. п.) демонтирует капитализм, поскольку эта система своё отработала. К сожалению, у нас до сих пор бытует упрощённое представление о капитализме, где всё сводится к сиюминутной прибыли, к торжеству капитала здесь и сейчас. На самом деле это не так. Капитал существовал до капитализма и будет существовать после него.

Другое дело, что до и после он не был и не будет системообразующим элементом. А в качестве системообразующего элемента он требует наличия неких условий, которые, как это ни парадоксально, тормозят его самореализацию.

Капитализм — сложная институциональная система, ограничивающая капитал в его целостных и долгосрочных (время) интересах и обеспечивающая экспансию (пространство). Без первого ограничения капитал сожрёт общество, природу и самого себя. Ограничителями капитала со второй половины XIX в. выступали национальное государство и политика, в конце XIX в. к ним добавились гражданское общество и массовое образование. Без второго он не сможет развиваться: внутренние противоречия разрешаются здесь выносом за рамки системы, её увеличением, разбуханием. Как только мировая норма прибыли в капсистеме снижалась, капитал (в лице господствующих классов системы) вырывал из некапиталистической части мира кусок и превращал его в капиталистическую периферию — источник дешёвой рабочей силы и новый рынок сбыта.

Глобализация исчерпала планету для капитала. С разрушением СССР и «капитализацией» Китая некапиталистических зон в мире не осталось, некуда «экспансировдть». А следовательно, эта важнейшая функция, которую выполнял для капитала капитализм не нужна — место экстенсивного развития должно занять интенсивное. Проблема, однако, в том, что капитализм институционально «заточен» на экстенсив. В этом Ън похож на античнорабовладельческую систему и этим он отличается от феодализма: именно внешние источники эксплуатации позволяли капиталу ограничивать свою эксплуататорскую суть в ядре капсистемы, ну а государство, политика и гражданское общество заставляли его это делать в его же долгосрочных и целостных интересах.

Однако на рубеже 1960-1970-х годов функционирование этих институтов пришло в противоречие с интересами верхушки мирового капкласса: именно эти институты позволили среднему слою и верхней части рабочего класса не только существенно улучшить в 1945–1975 гг. («славное тридцатилетие» — Ж. Фурастье) своё материальное положение, но укрепить социальные и политические позиции. А это уже напрямую угрожало властным позициям и привилегиям верхушки, и та не могла не отреагировать. С конца 1970-х годов начинается её контрнаступление на позиции среднего слоя и рабочего класса — именно оно было главной социальной задачей тэтчеризма и рейганомики.

Идеология и стратегия этого контрнаступления были сформулированы в документе «Кризис демократии», написанном в 1975 г. по заданию Трёхсторонней комиссии тремя видными социологами — С. Хантингтоном, М. Крозье и Дз. Ватануки. Ну, а конкретной формой наступления стала неолиберальная контрреволюция, которая за 30 неславных лет (1980–2010) серьёзно потрепала средний слой и рабочий класс как на Западе, так и в мировом масштабе, а также существенно ослабила институциональный каркас капитализма, т. е. саму капиталистическую систему, в значительной степени демонтировав её. Политика стала превращаться в комбинацию административной системы и шоубизнеса, а некоторые исследователи вообще констатируют её смерть — её и «публично-политического человека». Об «ослаблении», «проржавении» и «таянии» национального государства не пишет только ленивый; гражданское общество даже в ядре капсистемы постепенно скукоживается; массовое образование — начальное, среднее, высшее — ломают, выделяя элитарный сегмент для верхушки и резко опуская средний уровень для всех остальных.

Впрочем, полного размаха наступление верхов на «середняков» и «работяг» посредством демонтажа институциональной системы капитализма не могло достичь до тех пор, во-первых, пока существовал СССР — системноантикапиталистическая альтернатива капитализма, способный использовать социальные проблемы капсистемы в своих интересах; во-вторых, пока капитал в его промышленно-вещественной форме был подвержен пространственным и институциональным ограничениям. Всё это изменилось на рубеже 1980-1990-х годов.

Научно-техническая (коммуникационно-информационная) революция резко изменила соотношение и субординацию вещественных и информационных факторов в материальном производстве — вторые вышли на первый план. Капитал превратился в электронный сигнал. И в таком виде, как заметил один из крупнейших социологов конца XX в. 3. Бауман, он более не зависит от пространственных и институциональных ограничений страны, из которой он послан, страны, через которую он проходит, и страны-адресата.

В то же время в 1991 г. совместными усилиями части советской номенклатуры, спецслужб и теневиков, с одной стороны, и западного капитала в лице ряда государств, спецслужб и, самое главное, закрытых наднациональных структур управления был разрушен СССР. И если революция в области информационных и коммуникационных технологий (выбор в пользу которой как альтернативы промышленному развитию, освоению космосу и т. п. был сознательно сделан в 1960-1970-е годы верхушкой мировой системы по классовым причинам) создала материальнотехнические условия для освобождения капитала от институциональных ограничений (т. е., по сути, от капитализма), то уничтожение СССР/системного антикапитализма обеспечило социально-политические и геополитические условия для этого.

Но вот парадокс: появление этих условий делает ненужным сам капитализм; капитал должен превратиться в иную форму — например, чистую власть, монополию на распределение ресурсов. Последнее в условиях нехватки ресурсов в планетарном масштабе приобретает решающую роль — сохранение власти и привилегий мирового правящего класса требует от них демонтажа капитализма и создания новой социальной системы, основанной на внеэкономическом (нерыночном) контроле' над ресурсами и контроле над информпотоками (включая науку и образование). В их планах — новый социум, где главное богатство — это время (в том числе биологическое* речь идёт о «практическом бессмертии» для верхушки) и информация, и где власть носит не демократический и даже не авторитарный, а магический характер. Психоисторическая подготовка к принятию людьми такой власти уже ведётся, эту задачу решают жанр фэнтэзи, фильмы типа «Гарри Поттер» и т. п.

С.П.: — Поскольку мы коснулись проблемы ресурсов, то вспоминается, что Бжезинский призывает США показать пример самоограничения, так как ресурсов планеты не хватит для обеспечения такого уровня потребления, как в США, бурно развивающимся Китаю, Индии да и ряду других стран.

А.Ф.: — Призывать можно к чему угодно. Как любил говорить Сталин, есть логика намерений и логика обстоятельств, и логика обстоятельств сильнее логики намерений. По доброй воле американцы никогда не пойдут на ограничение потребления — плевать они хотели на весь остальной мир, о котором они вообще мало что знают.

Население США составляет 4 % мирового, их доля в мировом производстве -10-12 %, а не 20 %, как они утверждают (25 % было в середине 1970-х годов, с тех пор произошло существенное уменьшение), а потребляют американцы 40 % мирового продукта. В основе этого сверхпотребления — паразитирование Америки на мировой экономике с помощью доллара, военной мощи и контроля над вкладами в американских банках правящих групп других стран, с последних США фактически взимают дань, гарантией выплаты которой и служат вклады верхов. Как говаривал помощник президента Никсона Чак Колсон: «Если вы взяли кого-то за гениталии, остальные части тела придут сами». Вот они и приходят в виде дани и геополитических уступок.

Однако, как говорили древние, nihil dat Fortuna mancipio — судьба ничего не даёт навечно: крах системы, основанной на бесконечном печатании фантиковдолларов, неограниченном кредите и ссудном проценте неизбежен, и он не за горами. Именно поэтому часть англо-американской верхушки и связанный с этой частью международный еврейский капитал демонтируют капитализм, однако времени до краха остаётся мало, и они всеми силами оттягивают наступление этого момента.

С.П.: — Каким образом?

А.Ф.: — Оттянуть можно двумя способами. Первый — действительно сократить потребление населения как минимум в два раза. Ясно, что это может вызвать массовый социальный взрыв, и на такой риск американская верхушка не пойдёт, достаточно вспомнить конец 1930-х годов, когда столкнувшись с выбором между серьёзными социальными реформами или мировой войной, американский правящий класс выбрал войну. Второй способ — стратегия непрямых действия, которая позволит выиграть время.

Здесь несколько вариантов, назову два.

Первый вариант — хаотизация мира посредством серии локальных и региональных войн, США — зона стабильности в бушующем мире. В крайнем аховом случае региональные войны можно превратить в мировую, но не тотально-мировую, как войны XX в., а суммарно-мозаичномировую — а 1а Тридцатилетняя (1618–1646) и Семилетняя (1756–1763) мировые войны. Кстати, мировая война автоматически решает проблему сокращения потребления населения и создания системы жёсткого контроля над ним и над ресурсами — вплоть до насильственного перераспределения. Прежде всего именно под этим углом зрения следует рассматривать исполнительный указ президента США от 16 марта 2012 г. («National Defense Resources Preparedness».

Второй вариант — широкомасштабное изъятие активов у отдельных лиц, не являющихся гражданами США, но, благодаря «системе» «American person», оказывающихся в зоне действия американского законодательства, групп и целых стран. Изъятие активов у стран предполагает передел старых рынков и включение непосредственно в сферу американской власти/мировой торговли тех стран, которые в значительной степени остаются за её пределами.

Это Ливия (до натовской агрессии), Сирия, Иран, Алжир, Сербия, а также Россия («Северная Евразия») — именно она представляет собой одну из последних мало освоенных зон. В этом плане битва за Старый Свет, за Ойкумену до её краёв и прежде всего за Северную Евразию становится для капверхушки conditio sine qua поп оттягивания кризиса на несколько десятилетий, необходимых для демонтажа старой и монтажа новой системы.

С.П.: — А не может ли капитализм сохраниться благодаря новым технологиям, способным увеличить «глобальный пирог»?

А.Ф.: — Техника и технология — элементы целого, развитие которых определяется этим целым и его персонификаторами. Капверхушка в 1960-1970-е годы не случайно сделала выбор в пользу торможения промышленного и научно-технического прогресса в целом, сделав исключение для информационно-коммуникационной сферы. Вопервых, в силу её наукоёмкости — не нужны значительные по численности рабочий класс и средний слой. Во-вторых, информационные технологии можно использовать для установления жёсткого контроля над людьми, их сознанием, психикой. Выбор, повторю, был не случайным, его диктовали классовые интересы.

Весьма показательно, что повороту в сторону от научнотехнического и промышленного развития предшествовала мощная идейно-организационная подготовка: создание идеологии экологизма и экологического движения; создание молодёжной субкультуры («рок, секс, наркотики»), в которой регулирующую роль играет воздействие на инстинкты и подсознание (плюс культ неоидолопоклонства, где роль идолов-шаманов выполняют поп-звёзды и> в меньшей степени, звёзды кино и спорта); создание движений секс-меньшинств; возрождение мальтузианства и социал-дарвинизма, нашедших отражение в псевдонаучных «докладах Римскому клубу» и концепциях «пределов роста», «нулевого роста» и т. п. (в 1980-е годы ко всему этому добавился жанр фэнтэзи, ориентированный на вытеснение научной фантастики).

Во-вторых, ухудшение положения 70 % населения ядра капсистемы в 1980–2010 гг. обусловлено не технологическими сдвигами, а сознательной неолиберальной политикой, и трудно представить, что капверхушка решит облагодетельствовать тех, кого обирала в течение 30 лет.

Если бы она заботилась о благе большинства, то в 19601970-е годы сделала бы иной выбор. Кроме того, перенос индустриального производства в Восточную Азию, прежде всего в Китай, и превращение его в «мастерскую мира» делает ненужной заботу о массовых технологических прорывах в ядре капсистемы — аналогичным образом рабство и наличие источников рабства на периферии античного мира в определённый момент истории последнего начисто заблокировало развитие техники. Именно Китай и Индия с 2000-х годов создают огромную массу мирового валового продукта (МВП). По подсчётам специалистов, если из МВП 2010 г. вычесть долю Китая и Индии, то это будет аккурат МВП 1980 г.! И ведь эта доля создаётся не только машинным, но в значительной степени ручным трудом, что полностью опровергает лживую концепцию «постиндустриального общества», насквозь пропитанную идеологией сохранения власти и привилегий мировой верхушки.

Подобная структура МВП — прямое следствие и индикатор кризиса, связанного с демонтажем капитализма, который, кстати, идеологи мондиализма, например Ж. Аттали, а также некоторые государственные и политические деятели на Западе не считают нужным скрывать.

Однако для «демонтажников-высотников» капитализма из числа капверхушки есть две новости: одна плохая, а другая очень плохая.

С.П.: — Я так понимаю, что здесь мы возвращаемся непосредственно к проблеме «кризиса-матрёшки»?

А.Ф.: — Да. Дело в том, что феодалам (сеньорам) удалось в своё время, пусть ценой мощнейших социальных потрясений «длинного XVI века» (1453–1648 гг.), демонтировать феодализм (так называемые «буржуазные революции», в которых буржуазия якобы крушит феодалов — один из мифов либеральной исторической науки, по ряду причин подхваченный марксистской наукой) только потому, что это было внутриевропейское, внутризападное дело. В этом кризисе не участвовала периферия, поскольку её не было — феодализм, в отличие от античного рабства и капитализма, не предполагает производственной обязательности периферии, это интенсивно, а не экстенсивно ориентированная система. Поэтому никто извне не помешал сеньорам превратиться в капиталистов, оперирующих на мировом рынке, откуда их стала выбивать буржуазия, прежде всего финансовая, стремившаяся стать главным капиталистом.

А вот господствующие группы позднеантичного общества, позднеримской империи не устояли перед варварской периферией, и она их сокрушила. Показательно, что варварская периферия демографически была выращена Римом в своих социально-экономических интересах: селясь в римском пограничье (около 200 км вглубь Барбарикума), переходя на римскую систему земледелия и седлая торговлю Рима с глубоким (или глубинным) Барбарикумом, варвары за несколько столетий настолько увеличили свою численность, что смогли демографически подавить Рим, а их правящая верхушка («элита») сменить римскую, как это и произошло в конце V–VI вв. н. э. в так называемых варварских королевствах, возникших из плоти и крови Римской империи на костях позднеантичного общества.

Аналогичным образом капитализм за последние полтора столетия на своей периферии «вырастил» в своих интересах огромную массу населения. И если для трудои капиталоёмкого производства индустриальной эпохи это было экономически как-то оправдано, то для наукоёмкого производства деиндустриализированного мира это население — лишние едоки. Более того, в борьбе за места «там, где чисто и светло» «лишние едоки» способны сформировать свою правящую верхушку, способную в условиях глобального кризиса бросить вызов западной верхушке так, как это сделали вожди варваров в условиях кризиса античного общества и повести их на штурм бастионов Запада. Если учесть, что большая часть населения крупнейших городов Запада («Империи») — это выходцы из «варварского» Юга, что в основном это молодые, активные, а то и агрессивные люди, не принимающие западную культуру, нормы, ценности и не желающие вписываться в них (кризис мультикультурализма), то внешняя демографическая угроза Юга капсистемы на глазах превращается во внутреннюю социальную угрозу Севера. Это — вторая «матрёшка», демографическая. Не случайно для мировой верхушки сегодня сокращение населения самыми разными способами (голод, болезни, война, гомосексуальные браки и т. п.) — задача № 1. Не случайно экологические организации и организации дикоприродозащитного типа говорят о необходимости сокращения населения планеты на 80–90 %. Эти «терминаторы человечества» к тому же прекрасно понимают, что несколько миллиардов людей контролировать очень трудно.

Третья «матрёшка» связана с Биосферой. Самым страшным кризисом в истории человечества был кризис верхнего палеолита (25 тыс. лет до н. э. -10-12 тыс. лет до н. э.). Этот кризис, растянувшийся на 15 тысячелетий, был ресурсным. Он уничтожил социумы, основанные на высоко специализированной охоте на крупного зверя, привёл к деградации культуры и сократил численность населения планеты на 80 %. Выходом из этого кризиса стало возникновение земледелия, совпавшее с началом потепления климата и наступлением «долгого лета» (на целых 1012 тыс. лет), которое вот-вот закончится.

Поскольку капитализм это, во-первых, глобальная система; во-вторых, система, основанная на необратимой эксплуатации не только человека, но и природы, Биосферы, его кризис — это ресурсный кризис в масштабах планеты Земля. Ресурсный кризис усугубляется геоклиматическими и геофизическими изменениями: затухание Гольфстрима; снижение активности Солнца (25-й цикл, который наступит в 2020-е годы, будет, по мнению специалистов, очень похож на 23-й, следствием какого стал малый ледниковый период XVII — первой половины XIX в.); планетарная перестройка, происходящая раз в 12,5-13 тыс. лет и стартовавшая в начале XX в. (окончится, если не произойдёт глобальной катастрофы в 30-е годы XXII в.).

Ресурсный кризис — это, пожалуй, самая плохая новость.

Согласно прогнозам, наиболее стабильной и ресурсообеспечпенной зоной в период возможной катастрофы и в послекатастрофическом мире в течение нескольких сотен лет будет Северная Евразия, т. е. территория нынешней РФ. И об этом хорошо знают наши так называемые «партнёры» на Западе. Думаю, грядёт битва за Евразию — эта последняя Большая Охота эпохи капитализма, в которой Запад скорее всего попытается окончательно решить русский вопрос — по крайней мере, такой соблазн у него будет (причём касается это не только народа, но и господствующих слоёв, которые Запад никогда не примет как своих, для него они — объект будущего финансового раскурочивания); пролог этой битвы — так называемая «арабская весна», бикфордов шнур которой атлантисты протянули по исламской дуге от Магриба до Кашмира и Киргизии, к подбрюшью РФ и КНР. Поэтому мы не можем позволить себе роскошь быть слабыми — в сегодняшнем мире слабых не просто бьют, а стирают Ластиком Истории. Навсегда.

Помимо социально-экономического, демографического и ресурсного («биосферного») кризисов («матрёшек») кризис капитализма означает также кризис европейской цивилизации, кризис христианства, а точнее библейского проекта контроля над массами, наконец, кризис белой расы — и всё в одном флаконе или, точнее, в одной «матрёшке». При этом надо помнить, что исходно кризис, о котором идёт речь, — рукотворный. В качестве процесса, геоисторической операции, он задуман довольно узким кругом лиц из числа «хозяев мировой игры» и реализуется некими игроками с помощью фигур, обслуги и т. п.

При этом реальная цель — создание новой социальноэкономической системы, основанной на контроле над ресурсами, информацией и поведением и предполагающей сокращение численности населения планеты Земля на 8090 % — скрывается.

С.П.: — В связи с тем, что Вы сказали, хочу спросить: как Вы относитесь к конспирологии, к конспирологическим теориям, в частности, к тому, что миром правят Бильдербергский клуб и Трёхстороняя комиссия.

А.Ф.: — Как заметил в одном из своих романов Т. Клэнси, мир слишком велик и сложен, чтобы им управлять из одного центра. Хотя попытки создать систему такого управления делались неоднократно и продолжают делаться в настоящее время. Что касается Бильдерберского клуба, Трёхсторонней комиссии и подобного рода структур, то это прежде всего структуры выработки и согласования решений, которые принимаются «Хозяевами Мировой Игры» (О. Маркеев) или «хозяевами истории» (Б. Дизраели) и их тайными, а не просто закрытыми организациями. Я имею в виду несколько десятков королевско-аристократических и финансовых семейств, многие из которых, в той или иной степени перероднившись между собой, контролируют основные глобальные финансовые потоки, средства массовой рекламы, агитации и дезинформации (СМРАД) и закрытую, т. е. обслуживающую только «хозяев истории» науку — естественную, социальную и техническую. Но прежде чем продолжить, давайте последуем декартовскому «II faut defi nir le sens des mots» («определяйте значение слов»): что такое конспирология..

Обычно под конспирологией понимают примитивные (или сознательно примитивизируемые) схемы, которые объясняют исторические события не историческими закономерностями и массовыми тенденциями развития, а тайной и, как правило, злонамеренной деятельностью неких сил (на выбор — масоны, ордены, спецслужбы и т. п.). Часто такие схемы воспринимаются как несерьёзные. И действительно, немало работ, именуемых конспирологическими, написаны недобросовестными авторами в погоне за сенсацией и заработком. Конечно, многие так называемые конспирологические работы — это своеобразные акции прикрытия: они пишутся специально для того, чтобы скомпрометировать серьёзные попытки глубоко разобраться в тайных механизмах истории, политики и экономики или нейтрализовать эффект таких попыток.

В то же время вряд ли кто-то сможет оспорить тот факт, что далеко не все причины и мотивы происходящего в мире лежат на виду — наоборот, они скрываются; далеко не все цели декларируются открыто. Это естественно. Мы прекрасно знаем, что большая политика делается тайно, реальная власть — это тайная власть, зона функционирования «высоких финансов» — тайна. Поэтому нередко поставить под сомнение реальный анализ скрытых механизмов истории пытаются либо люди недалёкие, профаны, либо, напротив, те, кто слишком хорошо знает о существовании тайных сил, структур и т. п. и старается отвести от них внимание, сбить со следа, высмеивая серьёзный поиск как конспирологию. Давайте посмотрим, например, на Коминтерн, т. е. Ill Интернационал, который два десятилетия втайне планировал и проводил перевороты, восстания, революции, у которого были гигантские скрытые финансы и т. п. — это конспирологическая структура, а его влияние на ход истории — это конспирологическое влияние по типу? Почему же аналогичные структуры буржуазии, действующие в закрытом режиме, обладающие намного большим политическим и финансовым потенциалом — не конспирологические? Напомню слова Троцкого о том, что настоящие революционеры сидят на Уолл-стрите.

Разумеется, в основе кризисов и революций лежат объективные, а точнее — системные и субъектные причины. Никто не отменял массовые процессы. Но мир — понятие не количественное, а качественное, как любил говорить Эйнштейн. В мире небольшая, но хорошо организованная группа, в руках которой огромные средства (собственность, финансы), власть и контроль над знанием и его структурами, а также над СМИ, весит намного больше, чем масса людей или даже целая страна — достаточно почитать «Исповедь экономического убийцы» Дж. Перкинса. Как заметил вовсе не конспиролог, а нобелевский лауреат по экономике Пол Кругман, «современная политическая экономия учит нас, что маленькие, хорошо организованные группы зачастую превалируют над интересами более широкой публики».

О конспирологии можно говорить двояко — как о подходе и как о дисциплине или, как минимум, научноисследовательской программе. В первом случае — это преимущественно дедуктивно-аналитический подход (хотя и индукцией не стоит пренебрегать), ориентированный на поиск неочевидного в очевидном, на выявление причин, не лежащих на поверхности, а если и проявляющихся, то в виде странностей, случайностей и отклонений, которые так не любят стандартные исследователи — они им жить мешают, смущают и тревожат.

Во втором случае, конспирология — это особая сфера исследований того, как функционирует реальная власть — скрытая, тайная по своей природе. И чем внешне демократичнее, прозрачнее становилась с середины XIX в. сфера политики и национально-государственной власти, тем глубже в тень и тем выше в наднациональное, сокрытое от глаз большинства, уходила власть. Собственно, политологи и историки и занимаются этим внешним, поверхностным, сочиняя историю для профанов. Непрофанное знание мира — привилегия и почти монополия закрытых структур, которую, конечно же, надо ломать.

В этом нет ничего необычного и мистического, напротив — проза жизни, в основе которой лежит двойное несовпадение: сущности и явления, истины и интереса. Поэтому не надо бояться ни слова «конспирология», ни слова «заговор». «Никому не хочется выглядеть сумасшедшим теоретиком заговоров, — писал всё тот же Кругман. — Однако нет ничего безумного в том, чтобы раскапывать истинные намерения правых (у Кругмана конкретно речь идёт об американских неоконах. — А.Ф.). Наоборот, неразумно притворяться, что здесь нет никакого заговора».

У современного обществоведения нет ни понятийного аппарата, ни возможности, а часто-и желания заниматься скрытыми механизмами социальных процессов, тем, что лежит не на поверхности, теневой стороной реальности. В этом плане современное обществоведение является ущербным, половинчатым: в основном оно занимается явлениями, а не сущностью, функциями, а не субстанцией, таким образом, упуская главное. В этом плане конспирология оказывается мерой половинчатости, неполноценности науки об обществе. Когда будет создана полноценная, «свето-теневая» наука об обществе, нужда в конспирологии отпадёт — это будет просто анализ закрытых сторон реальности, вскрывающих секреты властей предержащих.

С.П.: — А что Вы скажете о закрытых наднациональных структурах?

А.Ф.: — В них нет ничего неестественного, они порождаются самой логикой развития капитализма. В экономическом плане капитализм — это система без границ, мировой рынок. А вот в политическом плане капиталистическая система — это совокупность, мозаика государств. Но экономические интересы буржуазии, особенно крупной и тем более финансовой, выходят далеко за рамки одного (её) государства. И часто эти интересы невозможно реализовать, не нарушая границы государств — своего и чужих. Поэтому мировому капиталистическому классу объективно нужны надгосударственные, наднациональные структуры, и они должны быть если не тайными, то, по крайней мере, закрытыми от широкой публики. Таким образом снимается противоречие между экономической целостностью и политической фрагментарностью капиталистической системы. Отсюда — упорное стремление верхушки мирового капиталистического класса к созданию чего-то вроде мирового правительства, впервые возникшее в начале XIX в. и поставленное в качестве неотложной задачи в конце XIX в. Кстати, каждый раз на пути решения этой задачи вставала Россия; в этом — дна из причин горячей «любви» к ней и к нам, русским, хозяев капиталистической системы — англосаксов, особенно британцев.

Чтобы снять базовое политико-экономическое противоречие капиталистической системы, нужны были наднациональные, экстрагосударственные структуры. Но готовых естественных организаций такого типа у буржуазии не было и не могло быть — она ещё только формировалась как класс, была эдаким социальным эмбрионом или, в лучшем случае (в Великобритании) — подростком. Хорошо евреям, которые жили в «порах современного мира», как финикийцы — в порах древнего, и могли в своих интересах использовать родственную, семейную систему. Классический пример — Ротшильды. А что делать неевреям, гоям? Это в конце XIX в. они создали закрытые наднациональные структуры, структуры мирового согласования, управления и влияния на собственно капиталистической основе, причём уже с активным участием международного еврейского капитала. А в XVIII в., в эпоху Старого Порядка, когда вся сила была у государства и аристократии, нужно было пользоваться тем, что есть. Например, масонскими организациями. В XVIII в. (официально — с 1717 п) начинается бурный рост масонских организаций. Конечно же, они возникли раньше, в XVI — начале XVII в., представляя собою эволюционировавшую форму тамплиерских структур, покинувших в XIV в. Францию, но реальную жизнь в них вдохнула именно буржуазная эпоха — её запросы и интересы, самые разнообразные. В том числе не только новые, но и старые, династические — борьба Стюартов и Ганноверской династии за Великобританию в первой половине XVIII в. Реальное переплетение старого и нового затеняет ту роль, которую она играла не только для аристократии, но и для буржуазии и её интеллектуального авангарда, ещё не успевшего превратиться в обслугу.

В конце жизни Маркс сказал, что если бы он писал «Капитал» заново, то начал бы не с собственно «Капитала», а с государства. Если писать «Капитал» сегодня, когда капитал, отвешивая прощальный поклон, корчась, уходит в прошлое, начинать работу о капитализме надо с закрытых наднациональных структур управления: именно они придают капсистеме целостный и завершённый характер, а её истории — проектно-конструкторский характер.

С.П.: — Поясните, что Вы имеете а виду?

А.Ф.: — В середине XVIII в. в Европе произошёл великий эволюционный перелом: история из преимущественно стихийной стала преимущественно проектноконструктируемой.

Это не значит, что до середины XVIII в. не было групп и сил, пытавшихся, причём нередко успешно, направлять её ход. Однако в середине XVIII в. появились три фактора, которые внесли качественное изменение в исторический процесс. Это начало формирования массового общества, небывалое усиление финансового капитала и резкое усиление общественной роли информационных потоков. Попробуйте управлять общиной, кастой или полисом — структурами, укоренёнными в традиции и ведущими себя как коллективный социальный индивид. Другое дело — массы, т. е. атомизированно-аггрегированный человеческий материал, массовый индивид, которым легко манипулировать: выход масс на сцену истории предоставил огромные возможности манипуляторам. Это первое. Второе: резко усилившаяся борьба за гегемонию в мировой капиталистической системе между Великобританией и Францией, военные нужды других государств, а также начавшаяся индустриализация колоссальным образом стимулировали развитие в XVIII в. финансового капитала, подготовленное

XVII веком (от создания в его начале Standard Chartered Bank Барухов до создания в его конце английского Центрального банка). XVIII век — это такой рывок в развитии финансового капитала, который не снился ни Барди, ни Перуцци, не говоря уже о Фуггерах и Медичи. Третье: информационный бум XVIII в., который позволил «паковать» информацию и использовать её для воздействия, прежде всего, на элитарные группы. Классический пример — «Энциклопедия», с помощью которой в течение нескольких десятилетий французская элита морально была подготовлена к принятию революции. Иными словами, в середине

XVIII в. произошло соединение Вещества (массы), Энергии (денег) и Информации (идей). Сплетённые в тугой узел, эти субстанции оказались под контролем определённых групп, которые в течение нескольких десятилетий подготовили ситуацию и человеческий материал для эпохи революций (1789–1848).

Однако не надо думать, что проектно-конструкторская эпоха истории — это всегда триумф конструкторов-проектировщиков. Есть ещё такая штука, которую Гегель называл «коварством истории». Например, те силы, которые планировали свержение самодержавия, уничтожение России и использование революции в России для сокрушения всех преград на пути капитала, вряд ли могли предположить, что команда Сталина поломает проект «мировая революция», спутает карты левым (Коминтерн) и правым (Фининтерн) глобалистам, реализовав проект «социализм в одной, отдельно взятой стране», восстановит империю в виде мировой системы социализма и оттянет глобализацию («венециизацию») мира почти на сто лет. Другое дело, что действия Сталина со товарищи были выражением законов и логики развития большой системы «Россия», которую на тот исторический момент глобалисты, по ряду причин, не смогли пересилить. Вывод: конструирование истории-это схватка проектов, систем и элит, которую советская элита сталинского образца выиграла, а послевоенного — проиграла. Проиграла, потому что, по мере интеграции с середины 1950-х годов в мировой рынок, утрачивала глобальное видение. И с тех пор ситуация у нас развивалась по логике сужения видения и измельчания интересов. На Западе и с Запада же, напротив, хотя и с немалыми изъянами, шагает проектно-конструкторский подход. Пора и унять молодца. Последняя Большая Охота капитализма — это, во многом, проект. И надо сделать всё, чтобы не просто поломать его, а развернуть против проектантов, да так, чтобы эта охота стала последней именно для них. Как говаривал Гамлет, «Ступай, отравленная сталь, по назначенью».

КОНЕЦ ПОСТСОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

В оценке уходящего года принято фиксировать наиболее важные события. Однако, как писал историк Фернан Бродель, событие — это пыль, имея в виду, что смысл события проявляется только в более широком временном (и пространственном — добавлю я) контексте, в единстве с породившими его причинами и, что ещё важнее, последствиями — состоявшимися или прогнозируемыми, т. е. в комплексе тенденций. Иначе трудно понять суть. Не случайно Аллен Даллес заметил: человек не всегда может правильно оценить событийную информацию, но может уловить тенденции и сделать правильные выводы. Поэтому речь у нас пойдёт о таких событиях, в которых со всей очевидностью воплощаются определённые тенденции. Это крупные — каскадные — события, т. е. которые обусловлены целой совокупностью причин и обстоятельств и которые в свою очередь порождают целый комплекс (каскад) долгосрочных последствий.

2011 год был богат на события. Это арест и политикопсихологическое уничтожение Стросс-Кана, в котором нашла своё выражение схватка группировок за мировые финансы и Францию; визит Ху Цзиньтао в США, имевший далеко идущие последствия; появление в США новых способов конфискации «молодых денег»; новые разоблачения Ассанжа; судебный иск Березовского к Абрамовичу — великолепная иллюстрация природы и нравов российских «олигархов» и российской власти 1990-х годов; публикация в New Scientist 19 октября исследования Энди Коглана и Деборы МакКинзи глобальной корпоративной системы — штуки не менее сильной, чем откровения WikiLeaks. И многое другое.

Я, однако, выбираю следующие события: так называемая «арабская весна» на севере Африки, плавно перетёкшая в «сирийскую осень»; норвежский инцидент и кризис еврозоны. У каждого из этих событий — своё продолжение и свой антипод (действие рождает противодействие) и, что самое главное, несколько слоёв и скрытых шифров. Кроме того, по этим трём событиям разлиты и звучат рефреном ещё два макрособытия, становящиеся очевидными по мере того, как оседает пыль Истории. Это конец неолиберальной революции Хаоса, которая пожирает своих детей, а в конечном счёте себя, и конец постсоветской эпохи в РФ и мире. Начнём с Ближнего Востока.

Вёсны и осени Ближнего Востока

Ясно, что на голом месте волнения не возникают, — из ничего ничего не бывает. Однако безнадёги хватает везде, и если бы это было достаточным условием революций, то полыхал бы весь мир. Столь масштабное макрорегиональное явление, как «арабская весна», требует серьёзной и длительной предварительной работы — организационной, финансовой и информационно-пропагандистской. Эта работа и была проведена и обеспечена силами извне арабского мира — можно назвать «имена, адреса, явки» (главным образом в США), причём подготовка велась несколько лет. И, кстати, особо не скрывалась. Результат мы видим.

У операции «арабская весна» несколько целей и уровней. Первый — очевидный, но далеко не самый главный, — углеводороды. Второй серьёзнее: перенапрягшись и оказавшись в мире и на Ближнем Востоке в положении Римской империи времён Траяна, США уходят из региона в их прежнем качестве, меняя модель управления. Однако пересменка требует хаоса — и как средства переформатирования региона, и как средства минимального допущения в него конкурентов на время смены стратегии управления. Лучшего кандидата на роль «господина хаосогена», чем исламисты, эти «цепные псы глобализации поамерикански» (Р. Лабевьер), нет. Следовательно, их нужно привести к власти в том или ином качестве — самих по себе или в компромиссном варианте с иными силами, например, с военными — по «турецкой модели».

Камнем преткновения оказались страны, в которых исламисты либо подавлены, либо неактивны. Такие страны (Ливия и Сирия), точнее режимы, правящие верхушки и конкретные лидеры, подлежали разгрому и уничтожению, а в случае с Каддафи — показательной казни, причём акция прикрытия, а точнее — выманивания, была обеспечена X. Клинтон; не случайно именно ей первой сообщили «ваушную новость» о поимке, а по сути — убийстве Каддафи; ну что же: «предписано вам возмездие за убитых» (Коран, 2:178). Впрочем, зачистили и вполне лояльных США, Западу лидеров — бен Али, Мубарака. Но это уже по другим причинам: во-первых, оба «хлопца» ориентировались на республиканцев, на Бушей и их структуры, а валили их кланы, руководящие Обамой; во-вторых, это часть зачистки всех верхов, пришедших в мире к власти в эпоху «неолиберальной революции» 1980-2000-х годов в качестве агентов этого проекта. Проект сворачивается, «мавры» сделали своё дело (управляемый хаос — это, помимо прочего, время и средство создания новых правящих элит — на следующее постлиберальное/антилиберальное тридцатилетие), и лучшее, чем мавры себя могут утешить, — это строки восточного поэта: "

Мир я сравнил бы с шахматной доской:

То шах, то мат, а пешки мы с тобой.

Подвинут, притиснут — и побили,

И в тёмный ящик сунут на покой.

Наконец, третий уровень, ещё более серьёзный. В условиях системного кризиса капитализма, его демонтажа, к тому же выходящего из-под контроля и происходящего на фоне серьёзных геоклиматических изменений (по

Е.Г. Смотрину, 1999 — первая треть XXI в. — это фаза интенсивного периода трансформации планетарной системы в XX — первой трети XXII вв.), североатлантические элиты (прежде всего их англосаксонское ядро) должны из «морского» состояния перейти в «континентальное» (или дополнить «морское» «континентальным»), а следовательно, реализовать мечту Макиндера — обеспечить контроль над Евразией, устранив при этом геополитических (Китай, Россия) и цивилизационных, психоисторических (ислам) конкурентов, используя их друг против друга.

Большой Ближний Восток, от Мавритании до Киргизии и Кашмира, и ислам в этой ситуации приобретают первостепенное значение. Во-первых, в силу своего географического положения, выводящего ислам полумесяцем-клинком в сердце Евразии, в зону, откуда можно «грозить» России, Китаю и даже Индии, создавая им трудноразрешимые проблемы, нанося удары под дых и в пах. Во-вторых, именно ислам, его силы могут быть по задумке североатлантистов использованы против России и Китая в качестве средства если не окончательного, последнего, то, как минимум, предпоследнего решения русского и китайского вопросов. Отсюда — курс на союз с исламом (союз, который, по сути, ставит крест на государстве Израиль, но, естественно, не на еврействе как системе диаспор).

Реализация такого курса, однако, затрудняется рядом факторов, главный из которых — сам ислам, его природа. Следовательно, североатлантистам необходимо провести цивилизационную психоисторическую перекодировку ислама. Это — третий и, пожалуй, главный, базовый уровень геоисторической операции «арабская весна». Здесь политическая фрагментация и экономическая дестабилизация создаются как условия цивилизационной перекодировки ислама, хотя бы частичной.

Разумеется, задача эта сложная, но теоретически вполне представимая. Этот код китайской цивилизации переформатировать практически невозможно, ислам же — авраамическая религия, и хотя он значительно менее уязвим со стороны, например, иудаизма или протестантизма как иудаизированной формы христианства, чем христианство, окно уязвимости по отношению к западным (иудеохристианским) психоисторическим формам у него есть. Именно в это окно пытаются сегодня пролезть бойцы психоисторического фронта, все эти стервятники блогосферы из Беркмановского и подобных ему центров — имя им легион. Контригра — превратить перекодировку в рикошет, в бумеранг, который вернётся к «тому, кто эту кашу заварил вполне серьёзно» (В. Высоцкий) и — «ступай, отравленная сталь, по назначенью» (У. Шекспир).

Таким образом, «арабская весна» — это активная фаза как минимум трёхуровневой геоисторической операции (я оставляю в стороне геооккультную сферу, связанную с противоборством на магическом уровне, которое в большей или меньшей степени присутствует на других уровнях и ведётся соответствующими структурами); эта фаза указывает на то, что борьба за Ближний Восток и его переформатирование в качестве средства борьбы за Евразию (за евразийское будущее англо-американских правящих элит), за создание посткапиталистического мира («глобальная распределительная экономика» Ж. Аттали) прошла точку невозврата.

Однако действие равно противодействию. В своём Drang nach Osten североатлантические элиты столкнулись с глобальной же силой, в экономическом и даже военном плане сопоставимой с ними, но цивилизационно иной. Речь идёт о Китае и его Drang nach Westen. По сути, в зоне китайского влияния уже находится Пакистан; в той степени, в какой «кладбище империй» Афганистан вообще может быть зоной чьего-то влияния, эта страна тоже уходит под Китай. Иран, играющий всё более важную роль в мировой теневой политике, оттесняя Израиль, — союзник Китая и Сирии. Уход американцев из Ирака превращает юг этой страны в шиитский коридор между Ираном и Сирией. Таким образом, геостратегически Китай выходит не только в акваторию Индийского океана (Аравийское море и Персидский залив), но и Атлантики (Средиземное море — сирийское побережье).

Следовательно, объективно в Сирии североатлантисты сталкиваются не только с Ираном, но и с Китаем. Впервые англо-американо-еврейская элита, формировавшаяся на Западе в течение последних столетий и представляющая собой организационно-историческое достижение Запада, столкнулась с глобальным противником незападного типа (советская верхушка и СССР были реализацией западного же левого проекта, якобинского Модерна). К тому же, еврейскому сегменту западной элиты, обеспечивающему ей исторические древность и опыт, противостоит не менее, а возможно, и более древний китайский сегмент. Происходит это столкновение аккурат в год столетия Синъхайской революции. В начале XX в., отвечая высокомерным «заморским чертям», которые решили учить «отсталый Китай», китайские шэньши предложили вернуться к этому вопросу через сто лет. Вот и вернулись, и, похоже, мало не кажется.

Наконец, последнее по счёту, но не по значению: золотовалютные запасы — мощнейшее финансовое оружие Китая именно против США. Это вообще. А в частности, китайские деньги могут весьма выручить Обаму в момент его сложностей со своими банкирами. Но это — a propos. В сухом остатке: на ближневосточном пятачке мы имеем конфликт расово-этнический и цивилизационный по форме и вполне классовый по содержанию. Руководство КНР прекрасно понимает, что Сирия — это лишь пункт в направлении главного удара североатлантистов, цель которых — «уронить» Китай — тоже особо не скрывается, а поэтому потенциального агрессора логично встретить на дальних рубежах и на дальних берегах. Даже пассивное противостояние приведёт его к потере темпа, времени. А временито как раз у североатлантических элит и нет, оно работает против них.

Аналогичная ситуация сложилась для западных верхушек во второй половине 1980-х годов, когда аховая экономическая ситуация угрожала их позициям на мировом рынке — Тэтчер открыто сказала об этом в конце 1991 г., выступая в Институте нефти (Хьюстон, США), подчеркнув экономическую конкурентную угрозу со стороны СССР в 1980-е годы (а нам тогда перестроечная шпана врала о системном кризисе советской экономики). Этот исторический цейтнот заставил «атлантистов» и их подельников в СССР резко ускорить процесс разрушения Советского Союза. Сегодня история повторяется (вплоть до фарсовых попыток перестройки-2 и реанимации политического трупа Горбачёва, который вдруг решил начать кому-то что-то советовать — как говорят персы, кричала ворона, что хирург, а у самой брюхо распорото), только в ситуации значительно более тяжёлой и сложной (кризис, внутриэлитные противоречия) для западных верхушек. Нынешний цейтнот раскалывает западную верхушку, завязывает устойчивые конфликтные «узлы», которые всё труднее развязать мирным путём и наличие которых ведёт к «гражданской войне» внутри западной элиты и поражает кризисом целые зоны. И здесь мы переходим ко второму каскадному событию 2011 г. — кризису еврозоны, у которого тоже несколько слоёв и «хвостов».

Кризис глобализации, конец Резолюции Хаоса и нелинейный реванш

Кризис еврозоны — это одно из проявлений исчерпанности, кризиса неолиберальной системы, кризиса одного из блоков («кирпичей») — европейского — глобальной системы, а следовательно — глобализации в целом. Искусственность Евросоюза в том виде, в каком он конструировался, стала проявляться уже в конце 1990-х годов; кризис 2008 г. сделал её более чем очевидной. Сегодня трещит по швам именно неолиберальная, мультикультурная Европа, и в ней явно выделяется постнеолиберальный лидер — Германия как центр «каролингского ядра» (Германия, Франция, Северная Италия).

Подъём Германии, в котором заинтересованы столь разные силы, как «Чёрный интернационал» и Китай, — одно из важнейших событий 2011 г., «встроенное» в каскадное событие «Закат Евросоюза»; каким будет закат — юридическим или фактическим, уже неважно; ясно, что в 2012–2013 гг. та Европа, оформившаяся после разрушения Советского Союза, уйдёт в прошлое. И ещё этот подъём, в намного большей степени проектно-конструкторский, чем стихийный, символизирует со стеклянной ясностью: «предел роста» глобализации, а по сути — её финиш. Будучи глобальным переделом в пользу богатых, неолиберальная глобализация исчерпала экономические ресурсы капиталистической системы (а вместе с ней, похоже, и земной цивилизации), выпустив из бутылок Истории и Биосферы таких джиннов, с которыми не способна справиться.

Неолиберальная глобализация достигла своей цели — она победила. И тем самым исчерпала существующую систему и её формы организации, подорвав, например, национальное государство. Нужны другие формы — хотя бы для того, чтобы пережить кризис и унять разгулявшуюся за тридцать лет финансово-рыночную и, что не менее важно, социально-психологическую, если не психическую стихию, хаос — глобализация обернулась глобальным хаосом, космос 1950-1970-х — хаосмосом 1980-2000-х годов.

Хаос в 1980–2000 годы охватил не только словно взбесившуюся финансовую сферу, круша реальную экономику, национальное государство и политику, но и сферу сознания. Неолиберальная революция разбалансировала не только экономику, но и сознание людей, хаотизировала коллективное сознательное и бессознательное как прямым воздействием (индустрия досуга, музьжа, кино, клипы и т. п.), так и косвенным (рост неуверенности и социального страха под воздействием экономических изменений). Иными словами, неолиберальная революция — это не только экономика, это не частичное, а тотальное явление. Речь должна идти о Революции Хаоса, творцы которой достигли своих пределов, дальше — пустота, ничто. Как сказал по поводу других деятелей Н. Коржавин: «Но их бедой была победа, /За ней открылась пустота».

Революции Хаоса может быть противопоставлена только Реставрация Порядка, а она в нынешних условиях может быть только революционной, потребовав возникновения новых форм.

Альтернативой и противодействием глобальному хаосмосу могут стать (отчасти уже становятся) центры постглобальной кристаллизации власти и богатства («вещества, энергии, информации»), не являющиеся глобальными по масштабу, и в то же время, территориально и демографически превосходящие уходящее в прошлое национальное государство. В 2011 г. эти становящиеся формы стали приобретать различимые очертания. Внешне это выглядит как распад глобальной системы на блоки, напоминающие имперские образования, — и обозреватели даже заговорили о возрождении империй — Османской, Британской, Германской. И всё это на фоне разговоров и работ о конце Американской империи и наступлении новых Тёмных веков, средством противостояния которым могут быть новые империи. Германия — кандидат номер один на роль создателя такой «империи». Собственно, об этом уже пишут даже в газетах. Например, 17 августа 2011 г. Daily Mail опубликовала статью «Возрождение Четвёртого рейха, или как Германия использует финансовый кризис для завоевания Европы» (автор — Саймон Хеффед). В статье говорится о том, что Германия создаёт Соединённые Штаты Европы, которые вовсе не будут демократическими, напротив.

Разумеется, отчасти в этом видны традиционные (с 1871 г., с рассказа полковника Чесни «Битва под Доркингом» — о высадке немцев в Англии) британские страхи перед немцами. Но только очень отчасти. В условиях, когда трещат швы еврозоны, выходит, что только Германия может организовать здоровую часть Европы, а следовательно — реконструировать её по образу и подобию германского духа. В 1940 г. Черчилль заметил, что британцы воюют не против Гитлера, а против духа Шиллера — чтобы он никогда не возродился. Похоже, один из главных русофобов и германофобов XX в. ошибся: о духе сказать ещё трудно, а вот Германия уже возродилась. Именно немцы с их историей неприятия универсализма/глобализма, будь то католический или просвещенческий, с их опытом гитлеровского Евросоюза и мощнейшего картеля «ИГ Фарбениндустри», традиционной склонностью к «орднунгу» и антилиберализму, лишь придавленной, но не уничтоженной американской оккупацией и состоянием де-факто американского протектората, идут в авангарде возрождения Европы, по крайней мере, её центральной части — этого вполне хватит для создания жизнеспособной антилиберальной импероподобной Европы. Речь должна идти именно об импероподобных образованиях, о возникновении нового, а не о возрождении старого.

Некогда в статье «Холодный восточный ветер» («Однако», 2010, № 1) я писал о том, что наиболее вероятной властной формой преодоления кризиса глобализации, выхода из него будут импероподобные образования (НПО) — наднациональные политико-экономические структуры, фасадом которых будут госбюрократии, а реальным управляющим — сетевые и/или неоорденские структуры либо их союз (комбинация). НПО — это наднациональная власть, суперконцерн и орден одновременно, комбинирующее институционально-иерархический и сетевой принципы. Импероподобнбе, а не имперское образование — потому что время империй прошло. Но также прошло время и сменивших их национальных государств, и подорвавшей эти последние глобализации. Место последней должны занять более или менее органичные наднациональные блоки с населением не менее 300–350 млн. человек. Повторю, внешним контуром субъекта управления НПО должны стать госбюрократии (со значительным удельным весом военных и спецслужб). Роль спецслужб в кризисных условиях возрастает, они с необходимость противостоят финансовому капиталу, объявившему им войну в 2008 г.

компромиссного типа.

На поверхности формирование НПО может принять форму правой националистической (по крайней мере, антимультикультурной) политической революции. Будучи отрицанием неолиберальной глобализации, ИПО могут быть только антилиберальными (степень — это вопрос конкретно-исторических обстоятельств). А это означает, по крайней мере для Европы, выход на первый план в условиях кризиса правых партий нового типа, которые в своём отрицании неолиберализма могут активно использовать и левое наследие — импер-социализм; как говаривал Сталин, пойдёшь направо, придёшь налево. Похоже, история повторяется: из мирового кризиса 1929–1933 годов Германия вышла, как Третий рейх, из мирового кризиса 2010-х годов, который, как уже предупредила К. Лагард, будет круче 1929 г., Германия может выйти Пятым рейхом (Четвёртым рейхом была сетевая структура, созданная бывшими нацистами во второй половине 1940-х — 1950-е годы).

Возникновение ИПО «Европа» с германским ядром решит одни проблемы и создаст другие — как для соседей, так и для России, и нам едва ли стоит испытывать восторг по этому поводу. Реваншизма как исторического явления никто не отменял. Однако в краткосрочной, а возможно, и в среднесрочной перспективе, подъём Германии является положительным фактором для РФ. В любом случае нам надо создавать своё ИПО, как бы оно ни называлось: историческая Россия или Евразийский союз — это наш единственный, хотя далеко не беспроблемный шанс, но это отдельная тема. Отмечу лишь, что курс на антилиберальное переустройство мировой системы как финальная фаза демонтажа капитализма (первой объективно была неолиберальная хаотизация институциональных и психологических основ капитализма в 1980–2000 годы) становится реальностью. В него вписываются не только Китай и та часть Европы, которая стремится преодолеть кризис, счистив с себя налипшие в 1990-е годы новообразования, но отчасти даже обамовская Америка.

Всё это, однако, не означает антилиберальному курсу автоматической победы, ИПО — зелёной улицы, а Германии — беспроблемного превращения в новый рейх. Логика европейского равновесия потребует создания контрбаланса Германии, которым может стать англо-французский союз, менее вероятно — франко-русский (из-за связей Германии и РФ), ещё менее вероятно — англо-франкорусский — из-за традиционного исторического противостояния британцев и русских в Евразии, в частности, на Кавказе и в Центральной Азии — Большая Игра. А поскольку в этих регионах сегодня разворачивается Большая Игра-2, в которой британские и российские интересы сталкиваются заново, то Антанта-2 едва ли возможна, в лучшем случае — британско-французский союз в духе того, что имел место в посленаполеоновскую эпоху, когда британский коренник манипулировал французским пристяжным (собственно, манипуляция началась ещё в конце XVIII в.). Здесь, однако, две проблемы — политическая (британско-американские отношения) и экономическая (финансовые ресурсы).

Активизация британцев в Евразии и мире потребует изменения отношений с американскими «кузенами», а именно — серьёзного ослабления курса «англо-американского истеблишмента», англо-американского единства, провозглашённого в 1890-е годы Сесилом Родсом и с тех пор активно развивавшегося. И тенденция к такому «разводу» налицо: в феврале 2005 г. в Палате лордов прозвучал призыв к «бостонскому чаепитию» наоборот. А на другом берегу Атлантики Обама — также не большой сторонник англоамериканского единства в духе Родса. По иронии истории, именно созданная Родсом организация («Группа» или «Мы») выступает сегодня закопёрщиком обособления британцев и американцев, конфликтуя при этом с американской ветвью иллюминатов из Йеля (так называемый «Орден», возглавляемый семьями Бушей и др.), которые, в свою очередь, не любят Обаму — змея заглатывает свой хвост?

Свободное плавание Великобритании как национального государства невозможно — у неё нет ни демографического, ни финансово-экономического потенциала. Единственный вариант — возрождение в виде ИПО Британской империи, но для этого, опять же, нет достаточной финансовой базы, а в традиционных для деятельности британцев зонах они натьжаются на Россию и на Турцию, которая сама стремится превратиться в ИПО. Объективно союзником британцев могут стать еврейский капитал и государство Израиль. Возможны игры на юге Африки. Однако на пути «ипоизации» Великобритании — серьёзнейшее препятствие. Этот процесс требует отречения от неолиберального курса, главным адептом которого выступает королевская семья Великобритании. Последний оплот, место, где спрятана «игла кощеевой смерти» неолиберальной глобализации, — Букингемский дворец. На том Виндзоры стоят и не могут иначе. Стоят — несмотря на серьёзнейшие предупреждения, которые эта династия летом 2011 г. получила сразу в двух странах — в Норвегии и в самой Великобритании.

Выстрелы и трупы, или из Норвегии с ненавистелюбовью

Здесь мы подходим к третьему важнейшему событию 2011 г. — норвежскому расстрелу, осуществлённому Брейвиком (и как минимум ещё тремя лщдьми, оставшимися «за кадром»). Было выдвинуто несколько версий этих событий и их причин. Представлю и я свою — версию человека, разбирающегося в династических схемах и геральдике и пытающегося связать их с политэкономией современного умирающего капитализма. То, что Брейвик — не одиночка, как и Бут, Богров или Освальд, — ясно. Чтобы понять скрытые шифры события, а не то, что подсовывают нам средства массовой рекламы, агитации и дезинформации (СМРАД), надо задаться вопросом: кто правит Норвегией? Династия Глюксбургов, которая в 1935 г. королевской прокламацией была объявлена Виндзорами (формальным поводом была женитьба Хакона VII на Мод, внучке королевы Виктории, но главным было то, что Норвегия для королевского дома Великобритании была чем-то вроде запасного склада валюты). А кто правит в Великобритании? Виндзоры, точнее, Саксен-Кобурги, которые во время Первой мировой войны поменяли таким образом фамилию: неловко править Великобританией, которая воюет с немцами, династии с немецким звучанием (кстати, тогда же Баттенберги стали Маунтбэтгенами).

А не произошло ли чего-нибудь летом 2011 г. эдакого и в Великобритании? Ещё как произошло: волна погромов, по сути — уличных боёв цветного населения, странным образом совпавшая с норвежским инцидентом, хотя, конечно же, она не достигла его уровня жестокости (я не единственный, кто связал события в Великобритании и Норвегии с династией Саксен-Кобургов и противостоянием в мировой верхушке — это отметили и другие аналитики). Норвежское массовое убийство, жертвой которого стали юноши и девушки вовсе не из простонародья, так же, как и серьёзные волнения в английских городах, являются, на мой взгляд, посланием (или последним предупреждением, «чёрной меткой», если угодно) одной части мировой верхушки — другой, являющейся лидером неолиберального курса. Послание исключительно жестокое, его смысл прост: «Возьмём и детей». Это означает, что конфликт в мировой верхушке достиг такой степени остроты, что не щадят даже детей — такого раньше не было. Сигнал принят — проведены беспрецедентные меры усиления безопасности и охраны королевской семьи. Нанесёт ли «империя», то бишь, династия, ответный удар под торжественнозловещий марш Джона Уильямса? История с Дианой, да и вся история Виндзоров показывает, что эти ребята способны на многое. Посмотрим.

«Траву ел жук, жука клевала птица,

хорёк пил мозг из птичьей головы…»

Три события, которые представляются мне главными в 2011 г., «арабская весна», кризис еврозоны (с подъёмом Германии, кстати, традиционным врагом британцев, несмотря на атлантизм Гитлера) и норвежский расстрел — события разномасштабные, но у них один знаменатель — резко обострившаяся после 2008 г. борьба внутри мировой верхушки за будущее, борьба, которую подхлёстывает нехватка исторического времени — почти по Марселю Прусту и Джеку Лондону одновременно.

Таким образом, мы имеем клубок всё более острых противоречий разного уровня и масштаба. Это противоречия между:

антилиберальной и неолиберальной стратегиями развития мировой верхушки и, соответственно, антилиберальным и неолиберальным кластерами;

тенденциями глобализации 1980–2000 годов и пробивающими себе путь импероподобными образованиями как форме преодоления глобального кризиса;

госбюрократиями и финансовым капиталом и, соответственно, сетевыми и орденскими структурами, стоящими за первыми и вторым;

США и Китаем;

«закулисами» США и Великобритании (условно: Орден и Группа, поскольку реальная ситуация сложнее);

внутри истеблишмента самих США как по тактическим (очередные выборы), так и по стратегическим вопросам.

К этому следует добавить обострившуюся сегодня в мировом масштабе вековую борьбу орденских структур, принявших новые формы (только один пример: Тевтонский орден, распродавший в XIX в. большую часть своих земель и вложивший полученные средства в военную, химическую и другие отрасли промышленности; сегодня орден существует в виде корпораций, а точнее, корпорации — это неоорден) или неоорденских, парамасонских (типа Le Siecle во Франции).

Все эти противоречия усиливаются и ускоряются нарастающим системным кризисом вкупе с ухудшением геоклиматической и геофизической ситуациями (речь идёт о реальных процессах, а не о мифическом глобальном потеплении, используемом как аргумент в пользу создания «мирового правительства», «глобальной Венеции» как мечты глобофинансистов в течение последних 200 лет); причём, земные и космические угрозы работают как раз на государственно-имперский (импероподобный), антилиберальный вектор развития. Проблема к тому же заключается в том, что в один клубок переплелись противоречия и конфликты уходящей эпохи, её тенденций, и противоречия новой эпохи — её сил и агентов не только со старым, но и между собой — битва различных сил и форм Будущего, которое нередко выглядит как Прошлое и скрывается за фасадом Настоящего.

Все эти кризисы проецируются на РФ, существенно модифицируя внутренние противоречия и ситуации, которые так же, как и мировая, развиваются в кризисном направлении — «двойная масса» кризиса. Здесь 2011 г. был также крайне важным. Во-первых, обострились все мыслимые противоречия: между властью и обществом; внутри власти — между верхними и нижними сегментами, внутри верхнего сегмента — между различными группами («силовики» — «гражданские»), а внутри групп — между кланами. При этом, похоже, внутренние властные (административные) ресурсы всех групп практически исчерпаны — последние выборы это ясно продемонстрировали. Указанная исчерпанность усиливается фактом проедания советского материального наследия — к середине «десятых» оно будет проедено совсем.

В любом случае мировая ситуация резко усиливает остроту внутренних российских конфликтов и не менее остро ставит вопрос о внешнем союзнике — государства в целом и различных властных кланов. В условиях кризиса, фрагментации, раздробления мировой верхушки это исключительно сложный и трудный вопрос (в 1990-е и даже в начале 2000 годов ситуация была намного проще). В результате налицо риск дальнейшего дробления, фрагментации и так весьма далёкой от единства и целостности российской верхушки и превращение русской территории в поле битв держав, корпораций, орденов и сетевых структур за будущее (в ущерб коренному населению), в резервную территорию и, полигон психобиологических и иных экспериментов. Слабым утешением является морально-волевая деградация западных верхушек как игроков, и это одна из причин, хотя и не единственная, по которой Хозяева Мировой Игры решились на зачистку сытой неолиберальной элиты Запада (умеющей только делить и отнимать — с такими в будущее не прорваться). Это значит, что меняются правила, и Игра начинается если не с чистого листа, — в истории так не бывает, — то без зачёта многих полученных в предыдущую эпоху очков. И это шанс. Самое главное — не жить иллюзиями и образами прошлого и готовность играть не по правилам, ломать их.

2011 год подвёл черту под постсоветской эпохой и в РФ, и это, пожалуй, весьма важная черта ушедшего года: постсоветская эпоха в России и в мире закончилась безвозвратно. Мы вступаем в иную, очень опасную эпоху, для жизни в которой нужны воля и разум, т. е. прежде всего принципиально новая наука — наука об обществе и человеке, предполагающая создание новых дисциплин, нового понятийного аппарата, новых форм работы со значительными по объёму информпотоками и, естественно, новых форм организации рационального знания. Это — необходимое условие, чтобы как минимум сгруппироваться и уцелеть во время последней Большой (дикой) Охоты капиталистической эпохи, а там — дадут дух, опыт и случай — и победить.

«Завтра»,

25.01.2012

ГЛОБАЛЬНЫЕ ИГРОКИ НОВОГО ХАОСОПОРЯДКА

— Уважаемый Андрей Ильич, считаете ли вы, что нынешние события на Ближнем Востоке означают какойто важный эпизод в развитии Мировой системы? Как можно охарактеризовать, что происходит сейчас в Турции, Сирии, Израиле, Ливии и так далее?

— То, что происходит в этом году на Ближнем Востоке — важный момент в перестройке мировой системы в интересах верхушки мирового капиталистического класса, locus standi, портом приписки которого являются США.

Пытаться представлять эти события как «демократический сдвиг» или «борьбу против диктаторов и тиранов» могут либо идиоты, либо злонамеренные лжецы. Вне контекста глобальной перестройки, вне борьбы различных группировок Запада между собой, и их вместе — с Китаем объяснить происходящее на Ближнем Востоке трудно, если не невозможно.

Разворачивающийся Мировой кризис, который при некатастрофическом развитии событий, скорее всего, растянется на весь XXI век, потребует от США максимального напряжения сил для того, чтобы сохраниться в качестве Мирового Хозяина, коллективного Генерального секретаря Капиталистического порядка современной системы. А сил уже не хватает. США перенапряглись: агрессии против Югославии, Ирака, Афганистана, Ливии — затратные мероприятия. Если добавить к этому огромный, пухнущий долг, нарастающие экономические проблемы и неудачливые президентства Буша и Обамы, то картина становится довольно мрачной.

Америка не может больше доминировать в мире таким образом и в тех формах, в которых это имело место в последнее двадцатилетие — слишком широко шагала, вот и «порвала штаны». Поэтому сегодня американские аналитики в раздумьях: одни, как Чарльз Капчан и Адам Маунт предлагают некое «автономное управление» — передачу Америкой части полицейско-карательных функций, обеспечивающих глобальное накопление капитала, «государствам-преторианцам». Другие, такие как Найл Фергюсон, вообще предупреждают о том, что крушение американской империи может произойти очень быстро — обвально.

Сегодня США напоминают Римскую империю эпохи Траяна и Адриана. В первой половине II в. н. э. Римская империя достигла огромных размеров и вынуждена была не только прекратить экспансию, но сначала перейти к стратегической обороне и активизировать строительство защитных валов, а затем начать оставлять завоеванные территории. Прошло сто лет, и рванул кризис III в. н. э., после которого Рим и римляне уже никогда не стали прежними — vixerunt; в XXI веке все процессы идут намного быстрее — сто лет вполне могут уложиться в 10–20.

На рубеже XX–XXI веков информированный и проницательный американский аналитик Чалмерс Джонсон в трилогии «Отдача» («Blowback»), «Печали империи» («The sorrows of Empire») и «Немезида: последние дни американской республики» («Nemesis: The last days of American Empire») предсказал: в XXI веке Америка получит отдачу, прежде всего в Азии и Африке, на то, что она делала во второй половине XX века (начиная с бомбардировок Хиросимы и Нагасаки), и ей, Америке, придется уходить. И вот теперь США действительно уходят (не случайно в Голливуде начали снимать фильмы о забытых на периферии Римской империи легионах), в том числе с Ближнего Востока (то есть из Северной Африки и Юго-Западной Азии). Но уходят не вообще, а стараясь сменить форму присутствия с пря-

Геополитика и геоэкономика, как и природа, не терпят пустоты. На место американцев могут прийти конкуренты — китайцы, западноевропейцы. Как сделать так, чтобы Ближний Восток не достался заклятым друзьям? Возможно ли это? Возможно. В начале было слово. И слово было — «хаос»-управляемый, разумеется (приветразработчикам из Института Санта-Фе и аналогичных структур). Похоже, стратегию именно управляемого хаоса избрали американцы в качестве решения ближневосточного вопроса. А что? Они ведь уже применяли эту стратегию, и успешно. Стивен Манн, высокопоставленный американский чиновник, несколько лет назад откровенно признал, что в 1980-е годы США применили против СССР стратегию управляемого хаоса, а средствами ее реализации стали рыночные реформы и «демократия» как форма политической модернизации.

Логика американцев, скрывающаяся за событиями на Ближнем Востоке, такова: если не можешь непосредственно удержать некие зоны и уходишь, то, во-первых, надо создать в них хаос, раздробив крупные властные образования по возможности на более мелкие; во-вторых, организовать нестабильность. Кто лучше всего подходит для организации нестабильности на Ближнем Востоке? Конечно же, исламисты. Тем более они и созданы американскими спецслужбами — об этом много написано (например, «Доллары террора: США и исламисты» Р. Лабевьера, «Исламизм и США: Союз против Европы и др.). Кроме того, у исламистов и транснациональных корпораций, кластером которых являются США, объективно общий враг — национальное государство. И ТНК, и исламские террористические (по сути — политико-экономические) корпорации носят наднациональный характер и сообща работают на свое «светлое будущее».

Зачистке подверглись даже те люди и режимы, которые были более чем лояльны по отношению к США, например, режим Хосни Мубарака. Их время прошло, они больше не нужны, и их «сливают». На Ближнем Востоке, однако, есть две страны, в которых исламисты относительно слабы, и хаотизация а 1а Тунис и Египет здесь не проходит. Эти две страны — Ливия и Сирия. Их правящие режимы отличаются не только тем, что исключили исламистов из игры, но вообще хорошо контролируют ситуацию, а значиточень мешают, например, наркотрафику и связанным с ним финансово-политическим и криминальным кругам (кланам) Запада. В этом контексте журналисты часто называют троицу: Ахмад Вали Карзай — главный наркобарон Афганистана, недавно убитый младший брат президента Афганистана (его смерть, кстати, странным образом совпала со смертью еще одного персонажа, чье имя журналисты активно связывают с наркотрафиком — Холбрука), бывший министр иностранных дел Франции, связанный с Збигневом Бжезинским Бернар Кушнер, и не нуждающийся в представлении Хашим Тачи. Помимо экономических интересов, троицу связывают и определенные пристрастия — нетрадиционные. Разумеется, этой несвятой троицей дело не ограничивается, но она очень на виду.

В Средиземноморье наркотрафик идет через тунисский порт, а сам порт контролирует одна из пяти крупнейших нью-йоркских гангстерских семей — Бонанно (другие семьи — Гамбино, Дженовезе, Коломбо, Декавальканте). Я присоединяюсь к мнению тех аналитиков, которые считают, что дестабилизацию Туниса и Магриба в целом невозможно рассматривать в отрыве от передела контроля над наркотрафиком. Аналитики также указывают, во-первых, на ту роль, которую портовые профсоюзы сыграли в «народном восстании» в Тунисе — то есть в падении первой «косточки» домино в так называемых «революциях арабской весны»; во-вторых, на тесные связи семейства Бонанно с ЦРУ и семейством Куомо (Эндрю, а затем его сын Марио Куомо — губернаторы штата Нью-Йорк; в промежутке между их губернаторством эту должность занимал Руди Джулиани, имя которого журналисты связывают с семейством Гамбино).

Ситуация с Тунисом заставляет нас вспомнить ту роль, которую американская и сицилийская мафии сыграли во время Второй мировой войны в высадке союзников на Сицилии, обеспечив начало этого процесса. С этого момента, кстати, началась активизация связей мафии с американскими спецслужбами. Итак, в Ливии и Сирии американцы (и евроатлантические элиты в целом) могут создать хаос только путем разрушения этих государств извне, путем агрессии. Что и происходит. При этом надо помнить, что Ближний Восток — лишь одна, хотя и очень важная «площадка» мировой кризисной перестройки. Перестройка носит глобальный характер и игроки у нее — глобальные. И ставки глобальные — власть и привилегии в посткризисном (возможно, посткапиталистическом) мире.

— Как вы думаете, какие мировые силы, кроме Америки, пытаются играть в эту игру? Кто-то еще замешан?

— Несколько лет назад журналисты запустили словосочетание «глобальные племена» («global tribes»), к которым отнесли англосаксов (англичан и американцев), евреев (Израиль и мировая еврейская диаспора), китайцев и арабов. По поводу арабов у меня есть сомнения, а вот три первые племени названы верно; я бы только сократил их число до двух, поскольку два первых «племени» за последние два столетия тесно переплелись друг с другом. Однако «племя» — «племенем», а реальных группировок, структур/ ведущих мировую борьбу за власть, информацию и ресурсы больше: примерно 10–15, по числу глобальных финансовых потоков и их коллективных контролеров.

Глобальные игроки — это, за исключением (возможно, пока за исключением) Китая — не государства, а устойчивые кластеры, сетевые структуры, организации орденского (а также нео-и квазиорденского)типа. Поэтому когда я говорю «США», я имею в виду не столько государство США, сколько США как кластер ТНК и финансово-информационных структур, как зону деятельности таких структур — прежде всего Федеральной Резервной Системы. Полагаю, что национальное государство США не дожило двух лет до 200-летнего юбилея: в результате ползучего переворота 1963–1974 гг., начавшегося убийством Кеннеди (замахнулся на ФРС) и окончившегося импичментом Никсона, США превратились, прежде всего, в кластер ТНК, финансовых олигархий и их наднациональных структур (например, Трехсторонней комиссии). Показательно, что, начиная с 1976 года, ни один президент США не был выходцем с восточного побережья, все президенты были либо с юга, либо с запада, причем все были теснейшим образом связаны с ТНК. Победа кластера ТНК над национальным государством — это поражение восточного (атлантического) истеблишмента США.

Современный мир так устроен, что одна структура в качестве мирового игрока может представлять несколько государств (или вообще, как Ватикан, не представлять никакие конкретные государства), а одно и то же государство может быть представлено несколькими игроками, входящими к тому же в различные наднациональные кластеры или ордены.

Отсюда — развитие, во-первых, принципиально новых форм тайной внешней политики, существенно отличающихся от тайной политики прошлого; во-вторых, развитие тайных «внешних политик» — именно так, во множественном числе. Субъектами тайных внешних политик выступают интегрированные кластеры ТНК, спецслужб, финансовых, религиозных, информационных и академических структур различных стран. Корпоратократия, в отличие от государственно-монополитической буржуазии носит характер одновременно супра(над-) национальный и инфра-национальный.

Игроки мировой площадки представляют самые разные силы: это американский, англо-голландский и еврейский международный капитал, это Ватикан, старые и новые структуры орденского типа, орденско-сетевые организации (например, так называемая «Группа», фундамент которой заложил сторонник идеи англо-американского истеблишмента Родс; то, что окрестили «Черным Интернационалом», который, похоже, становится все более активным).

Их экономическим интегратором выступают офшорные зоны, начиная с лондонского Сити и заканчивая Багамами, а политическим — клубы и комиссии (Бильдербергский, Трехсторонняя и те, о которых мы до сих пор не знаем или только догадываемся, вычисляя, как Урбан Леверье «вычислил» Нептун).

Интеграция различных мировых (с 1980-х годов — глобальных) игроков не исключает противоречий и острых конфликтов между ними. Так, в 1929–1931 гг. директор Центрального Банка Англии Монтэгю Норман «закрыл» Британскую империю (25 % мирового рынка) от остального мира, нанося тем самым сознательный и мощный удар по США. Именно это противоречие сыграло огромную роль в возникновении Второй мировой войны и заставило значительную часть американской элиты поставить задачу подрыва разрушения Британской империи в качестве первоочередной. (В том числе и во время Второй мировой войны, не говоря уже о послевоенном периоде — Аллен Даллес прямо говорил об этом, и далеко не он один).

— Даллес — это 1940-1950-е годы. А сегодня?

То же происходит и сегодня. Приведу один пример как раз из событий вокруг Египта. 30 января 2011 г. Обама отправил в Каир в качестве спецпосланника Фрэнка Визнера. Об этой фигуре стоит сказать подробнее — я благодарен своим коллегам, которые обратили мое внимание на Визнера и публикации Мейсана о нем. Сначала посол в Египте в 1986–1991 годах, затем на Филиппинах и в Индии. После ухода с дипломатической службы этот «тихий американец» работал в печальной памяти корпорации «Enron», в ряде неправительственных организаций, впоследствии — сопредседатель рабочей группы по Ираку и — внимание! — спецпредставитель США в составе «тройки» по определению будущего статуса Косово, этого криминального наркоисламского анклава, управляемого ЦРУ и мафией по поручению наднациональных структур. Короче, как говорят в народе, Фрэнк — «не хрен собачий». Отец Визнера, тоже Фрэнк — один из организаторов ЦРУ, отметившийся участием по линии ЦРУ в подготовке антисоветского мятежа в Венгрии. Фрэнк-младший женат на мачехе Николя Саркози, то есть второй жене отца «Сарко-американца» и имеет от нее четырех детей. Именно он, как утверждает известный французский журналист — разгребатель грязи Тьери Мейсан, сыграл огромную роль в карьере Саркози, в привязке его к США (отсюда прозвище: «Сарко-американец»). По данным Мейсана, один из сыновей Визнера был пресссекретарем президентской кампании Саркози для англосаксонских СМИ, а другой — одно из главных лиц в Carlyle Group; этот фонд управляет активами семейного тандема «Буши — бин Ладины»; в этот же фонд Визнер пристроил брата Саркози — Оливье.

Визнер, по задумке Обамы, должен был убедить Мубарака уйти по-тихому. Однако не тут-то было. Сначала в Каире, а затем 5 февраля в Мюнхене на конференции по безопасности Визнер заявляет, что США и Европа должны поддержать Мубарака, и он не должен уходить. Хиллари Клинтон в ответ делает вполне обамовское по духу заявление о необходимости поддержать «демократические силы», однако Визнер, по сути, дезавуирует это заявление. И тогда Обама прекращает его миссию. Я примерно представляю себе как человек уровня, карьеры и семейных традиций типа Визнера должен воспринимать чету Клинтонов, Обаму и им подобных. Но дело, разумеется, не в личных пристрастиях. Налицо схватка двух кланов, которые по-разному смотрят на будущее мира и Ближнего Востока — кланов, за которыми стоят разные наднациональные группировки. При этом семьи из различных кланов могут иметь общий бизнес. Жизнь меняется. Например, когда-то Ротшильды поддержали де Голля (одним из первых о связях генерала с банкирами написал Анри Костон в книге «Onzans de malheur»), а сегодня они с помощью таких, как Саркози, ломают то, что осталось от голлистского движения — и это тоже часть глобальной кризисной перестройки, кризисного менеджмента.

— Есть что-то, что как-то регулирует эту борьбу группировок за будущее?

— Структуры, группировки, в которые организованы хозяева мировой игры, ведут между собой острейшую борьбу, но борьбу по определенным правилам. По крайней мере, так было до сих пор. Сохранятся ли эти правила по мере неминуемого обострения борьбы за будущее в условиях кризиса? Есть сомнения. За последние несколько месяцев произошли события, которые эти сомнения подпитывают. Речь идет о демонстративно брутальном и унизительном, организованном как личностное размазывание по стенке аресте Стросс-Кана, теракте в Норвегии и, отчасти, волнениях цветного дна в Лондоне. То, что Брейвик — не одиночка (точнее, такой же «одиночка» как Освальд, Сирхан Бишара Сирхан или Карл Вайс — убийца самого опасного соперника Франклина Рузвельта Хью Лонга, прототипа губернатора Вилли Старка — главного героя «Всей королевской рати» Роберта Пенна Уоррена), а «элемент» международной сети — не вызывает сомнений.

То, что убийство нескольких десятков детей (причем детей вовсе не пролетариев) — это сигнал, который определенные группировки мировой элиты посылают другим, сомнения тоже не вызывает. А вот то, что жертвами стали дети, свидетельствует: мировая борьба в условиях кризиса приобретает столь ожесточенный характер, что подан сигнал: если что, не пощадим и детей. Интересно, будет ли ответ, и если да, то какой и где, но ясно, что в любом случае он усилит нестабильность.

— И какая глобальная цель вот этого всего разжигания нестабильности?

— Главная цель — создание нового мирового порядка, в котором нынешние «властелины финансовых колец» сохранят свои власть и привилегии, сократят население планеты и попытаются установить над оставшимися жесткий контроль квазикастового типа с помощью банковских карт, встроенных биочипов, возможно, превратившись при этом в существ иного социобиологического типа. Это — долгосрочная перспектива. В среднесрочной перспективе события зимы — лета 2011 года, будь то Ближний Восток, Норвегия или Лондон, работают на усиление правых, а в перспективе — праворадикальных сил в Европе. Хаос на Ближнем Востоке уже выбросил в Европу дополнительные волны мигрантов, а ведь Меркель, Саркози и Кэмерон уже говорят о том, что стратегия мультикультурализма провалилась, и с ней надо заканчивать. В этом контексте ясно, что появление в Германии книги автора с весьма говорящей фамилией Сарацин было не случайностью, а запланированной подготовкой общественного мнения.

Но что значит покончить с мультикультурализмом? Куда деть живущих в Европе турок, курдов, арабов, африканцев? Депортировать? Как? Куда? Огромную массу выходцев из «третьего мира» вряд ли получится куда-то «деть». Их можно разве что попытаться поставить в жестко подчиненное положение, ограничив права и поместив в гетто. Но ясно, что, во-первых, попытаться сделать это могут только правоавторитарные националистические режимы, наплевавшие на «мультур-культур» и ряд либеральных ценностей. Случайно ли на Западе начинается нечто, похожее на реабилитацию^ национал-социализма, проявляющуюся пока только робко? Речь идет, например, о выставке в Германии, посвященной Гитлеру (впервые), о трактовке национал-социализма как меньшего зла по сравнению со «сталинским тоталитаризмом». Во-вторых, попытка жестким образом изменить положение во многом привыкших к халявной жизни выходцев из Азии и Африки вызовет их сопротивление.

Сегодня в попытках правой радикализации Европы заинтересованы, с одной стороны, те, кто стремится к усилению Европы путем установления в ней праворадикальных порядков, что автоматически потребует превращения Западной Европы в импероподобное образование, жесткую иерархизацию Евросоюза на «тех, кто почище-с» (германофранцузское ядро), и на тех, «кто погулять вышел»; жесткую социально-политическую иерархизацию внутри обществ с превращением цветных низов в неполноправный сегмент социума; охлаждение отношений с США, а следовательно — вытеснение евроатлантического сегмента элит национальным/имперским и, естественно, более или менее тесный союз романо-германской Европы (Европы Каролингов) с Россией.

С другой стороны, в попытке создать в Европе праворадикальные режимы заинтересованы и те, кто стремится ослабить Европу, полагая, что попытки западноевропейцев решить свои проблемы путем праворадикальной квазиимперскости приведут к взрыву на социально-расовоэтническо-религиозной основе — к взрыву, который подорвет Европу и станет средством, технологией управляемого (ею) извне хаоса. Противоположные по направленности силы делают одно дело — с разными целями. Отсюда — возможность тактического (при этом бесконтактного или через посредников) союза. В истории примеров тому хватает. Так, в конце 1916 — начале 1917 г. совпали интересы Германии, с одной стороны, и Великобритании и США, с другой, в свержении русского царя и дестабилизации ситуации в России.

— Андрей Ильич, а какие мотивы у Китая включиться в эту глобальную игру? Только ли борьба за какие-то источники энергии или что-то еще?

— Я не специалист по Китаю, Китай меня интересует с точки зрения моих профессиональных интересов — анализа мировой борьбы за власть, информацию и ресурсы. Вынужденный быть державой с глобальными амбициями, Китай должен присутствовать на максимальном числе мировых и региональных площадок, захватывая максимум пространства. Это принцип китайской игры «вей ци», которая известна в мире как японская игра «го»: задача — расположить свои «камни» в разных частях доски, соединить их в «цепи» и окружить противника. Поднебесная «выставила» много своих «камней» в Африке, на Ближнем и Среднем Востоке, в Латинской Америке. Правда, в последние месяцы Китай пропустил два удара — Ливия и Судан, который американцам удалось разделить на две части. Но, во-первых, эти удары, несмотря на их чувствительность, с точки зрения мировой игры являются тактическим успехом, во-вторых, убежден, китайцы найдут асимметричный ответ.

Сегодня китайская элита играет в очень сложную игру. С одной стороны, объективно она ведет политикоэкономическое и финансовое наступление на позиции США в мире, при этом ее экономические успехи создают серьезнейшие социальные проблемы, связанные с хрупкой социальной структурой, демографией и экологией. С другой стороны, китайская элита делает все, чтобы избежать военного столкновения с США, однако целый ряд возникающих проблем все более трудно и сложно будет решать невоенным путем. Такая ситуация потребует от китайской правящей элиты верха мастерства и виртуозности.

Вообще нужно сказать, что нынешнее противостояние элиты китайской (восточно-азиатской) и западной, организованной в клубы, ложи и сетевые структуры (прежде всего ее англо-американо-еврейского ядра) — интереснейший и доселе невиданный процесс. Западная верхушка впервые столкнулась с противником, который хотя и представляет незападную цивилизацию, является глобальным игроком; до сих пор глобальным был только капиталистический Запад, опиравшийся в своей экспансии на геокультуру Просвещения.

Противостояние Запада и СССР и, соответственно, западной и советской элит были противостоянием персонификаторов двух версий геокультуры Просвещения: советский проект был вариантом Большого левого проекта Модерна — якобинского; борьба стартовала в рамках европейско-христианского ареала.

Я уже не говорю о том, что контрэлиты, совершавшие революцию в России и персонифицировавшие первую, «интернациональную» фазу (1917–1927/29 гг.) революции в России, а также игравшие активную роль во второй, «национальной» (1927/29-1939 гг.) фазе, либо непосредственно создавались Западом, либо прошли хорошую западную выучку. Они в значительной степени были связаны с западной элитой (финансы, политика, спецслужбы), ассоциировали себя, прежде всего, с мировыми, а не с русскими процессами. Здесь также уместно вспомнить и фразу Троцкого о том, что настоящие революционеры сидят на Уоллстрит, и ту роль, которую Уолл-стрит сыграла в революции и гражданской войне в России.

Устранение «западоидного» лево-глобалистского сегмента советской элиты было необходимым условием для ликвидации возможности превращения России в «хворост для мировой революции» и/или в сырьевой придаток Запада, необходимым условием перехода от стратегии «мировая революция» к стратегии «красная империя» и, в конечном счете, для превращения России/СССР в сверхдержаву. В то же время, как говорят англосаксы, every acquisition is a loss and every loss is an acquisition. Смена элит во время национальной фазы революции, приход во власть представителей широких слоев населения, низов, стал одним из факторов, обусловивших снижение уровня советской правящей элиты (отсутствие связи как с дореволюционной традицией, так и с таковой 1920-х годов), что дало о себе знать после смерти Сталина, особенно в брежневский период, который внешне (а во многом и по сути) был пиком развития СССР.

Собственно, СССР проиграл в схватке элит: часть его правящего слоя перешла на сторону главного противника, а другая — оппоненты — оказались неадекватны и несостоятельны.

Совершенно иная ситуация в Китае.

Во-первых, несмотря на революцию, которая по китайской традиции есть элемент династического разрыва, каких было немало в китайской имперской истории (между Хань и Тан, между Тан и Сун; победа коммунистов в 1949 г. лишь увенчала и завершила столетний очередной период хаоса), китайская элита опирается на трехтысячелетние властные технологии и стратагемы. Прежде всего, существуют отлаженные механизмы взаимодействия между центром и регионами, а также механизмы передачи власти. Кстати, ни тем, ни другим российская и особенно советская правящая элита похвастать никогда не могла.

Во-вторых, за последнюю четверть века китайская элита, особенно ее среднее и младшее поколения, приобрели немаловажный опыт игры на мировой площадке. Достаточно ли этого для успеха — время покажет.

Хотя по такому параметру, как опыт мировой борьбы, китайская элита уступает современной западной, которая начала свое формирование 300–400 лет назад как мировая — в связи с формированием мирового рынка, который, как заметил Маркс, был в той же мере создан капитализмом, в какой создал его. По своей исторической сложности, западная правящая элита не имеет аналогов, и эта многокомпонентность, образующая, однако, единое целое, сама по себе — мощное геоисторическое оружие.

Исторически западная элита вобрала в себя много традиций, причем победоносных: римскую, романогерманскую, англосаксонскую, еврейскую, венецианскую, традиции, связанные с Католической церковью и, в то же время, с разнообразными ересями и протестантизмом.

Каждая традиция обладала своими формами организации-тайными и явными, часто — орденскими структурами. В XVIII–XIX вв. к этому добавились масонские и парамасонские формы, в XIX–XX вв. — клубные (от обществ Родса и Милнера до Бильдербергеров и Трехсторонней комиссии) или даже нео-орденские. Большинство этих организаций исходно носило наднациональный характер или приобретало его. В XX в. они оказались тесно связанными со спецслужбами и академическим сообществом.

Циркуляция элит в «пентаграмме» «наднациональные структуры — бизнес — госструктуры — спецслужбы — академическое сообщество» выращивала умелую, я бы даже сказал, изощренную элиту. Я не идеализирую и не переоцениваю людей типа Арнольда Тойнби-младшего, братьев Даллес, Киссинджера и Бжезинского, но представить аналогичные им фигуры в российской или советской реальности, не говоря уже о постсоветской, невозможно.

За несколько столетий капиталистической эпохи западная элита выработала много эффективных властных, информационных и финансовых технологий, усвоила социально-стратегический опыт венецианцев и еврейских общин, интегрировала его и его носителей. Сложность — сила западной элиты. Впрочем, она же может оказаться и слабостью. Западная элита не является непобедимой. Нужно учиться тактические победы превращать в стратегические. Но это отдельный разговор.

У китайской элиты такой внутренней сложности нет.

Она, в отличие от западной, формировавшейся в постоянно меняющейся среде революций и межгосударственных войн, развивалась в относительно однородной, одноплоскостной имперской среде. Китай — империя, а не система государств, и не случайно с китайской точки зрения вся история Запада — это сплошной хаос. Нр именно такая сложная история кует победителей. Сложность и изощренность китайской правящей элиты — в другом, прежде всего — в умении ставить себе на службу как достижения, так и слабости противника (35-я стратагема — «цепи»).

Несмотря на постоянную внутреннюю борьбу, национальные противоречия и так далее, западная элита шла по пути усиления внутренней сплоченности и организации, причем происходило это, опять же, на наднациональном уровне. Достигалось это двояким образом.

Первый путь — использование старых наднациональных форм (масоны, иллюминаты и др.) и наполнение их новым содержанием; а также проникновение в старые формы (Ватикан) плюс создание новых наднациональных форм, активизировавшееся после окончания Первой мировой войны и особенно — после Второй, в условиях Холодной войны.

Второй путь — установление родственных связей между элитарными семьями. Важный рубеж здесь — смерть королевы Виктории, ярой противницы браков между аристократами и «лавочниками» (то есть финансистами, промышленниками и т. д.). Через год после смерти королевы европейская аристократия собралась и решила, что браки между аристократами и представителями «финансовопромышленного сектора», причем независимо от национальности последних, вполне допустимы. На этом же «съезде» было де-факто принято решение о своеобразном «разделении труда» в новом аристократическофинансовом классе. В перспективе, например, для Габсбургов это означало одно, для каких-нибудь Гримальди — другое, менее почетное, но необходимое для западной верхушки, стремительно превращавшейся в мировую.

Весь XX век — это дальнейшая консолидация западной элиты, несмотря, а порой вопреки национальным и корпоративным конфликтам, активное использование ею «выскочек», характерных для эпохи массового общества (так называемой «демократии»), примеры тут-Троцкий, Муссолини, Гитлер. Западная элита — стратегическая по своей сути, планирующая на многие десятилетия (it is aristocracy which thinks in terms of line, как точно заметил американский социолог Эдвард Бэнфилд), одно из ярких подтверждений — программа «Лиотэ». В 1949 году была принята бессрочная программа борьбы с СССР, первые промежуточные итоги предполагалось подвести через 50 лет. По иронии истории, они оказались окончательными: 2–3 декабря 1989 г. Горбачев оформил сдачу СССР западной верхушке во время встречи на Мальте (символичное место, есть все-таки геоисторический вкус и юмор у западных элитариев).

В отличие от западной, у российской («в русской политике последнего полстолетия ни плана, ни последовательности не было» — Врангель-старший о России второй половины XIX — начале XX в.) и советской (за исключением периода с середины 1920-х по середину 1950-х годов) элиты стратегии не было. А вот у китайских товарищей она есть, вопрос в том, сколь быстро и успешно они переведут ее на глобальный уровень.

Но есть свои серьезные проблемы и у западной элиты. Она сформирована капиталистическим строем, капиталистической эпохой, христианством и европейской цивилизацией.

Однако капиталистическая эпоха заканчивается, идет демонтаж капитализма; европейская цивилизация, похоже, свое отжила; белый человек, ее носитель, не воспроизводит себе подобных; католицизм превратился в религиозно-финансовое ЗАО «Ватикан»; библейский проект как средство контроля над массами практически не работает.

Западная элита начинает демонстрировать признаки неадекватности и даже вырождения а 1а Будденброки, только вместо четырех поколений здесь четыре столетия. Иными словами, в условиях кризиса игра как бы начинается заново. Сможет ли западная элита воссоздать себя в соответствии с новыми условиями, обновиться и создать новые формы (само)организации? Новое знание о мире и человеке в качестве психоисторического оружия? Это один вопрос.

Еще один вопрос: смогут ли использовать противостояние Запада и Китая иные субъекты стратегического действия, решая свои проблемы, и используя — по принципу дзюдо — силу противника? К сожалению, похоже, РФ к таким субъектам на данный момент не относится. Она слишком слаба после Третьей смуты, она во многом — вне игры. О том, насколько вне игры, свидетельствует следующий пример.

17 февраля 2011 г. президент Медведев подписывает с президентом Италии Берлускони соглашение, по которому итальянская корпорация ENI переуступает Газпрому 33,3 % своей доли в нефтедобывающем проекте «Elephant» в Ливии. На 28 февраля было запланировано утверждение соглашения ливийцами, но «гладко было на бумаге»: 21 февраля итальянцы и русские бегут из Ливии — начались военные действия, и Берлускони не мог не знать, что они начнутся. Как говаривал в таких случаях Дон Корлеоне, «он не проявил уважение». Не проявил. Поскольку знал, что ничего не будет.

Правящий слой РФ, тесно связанный с Западом, ориентирован на чужое и не уверен в своем, а значит и в себе — это характерное мутное послесмутное состояние.

Это уже было в нашей истории. Во время Смоленской войны (1632–1633 гг.) один из воевод русской армии Василий Измайлов во время встреч с литовскими «коллегами» хвалил польско-литовского короля, принижая своего государя: «Как против такого великого государя нашему московскому плюгавству биться?». Неужели история повторяется? Если да, то плохо: плюгавства, действительно, никогда ничего не выигрывают, они не победители, а ничтожества, лузеры. Будем надеяться, что все же нет, и у нас появится субъект стратегического действия (подробнее см. мою статью об этом в журнале «Однако» 2011, № 1).

Разворачивающееся противостояние западной элиты, прежде всего ее англосаксонско-еврейского ядра, и китайской элиты — небывалое в истории мировой борьбы явление, это захватывающая картина, где нас ждет немало сюрпризов. Во многом именно эта борьба определит будущее — послекапиталистическое и вообще. Надо постараться, чтобы эта борьба не превратилась в Большую Охоту, о которой киплинговский удав Каа сказал, что «после этой охоты не будет больше ни человечка, ни волчонка, останутся одни голые кости». Это — программа-минимум. Программа-максимум: по принципу обезьяны, наблюдающей схватку тигров, или в полном соответствии с китайскими стратагемами, например, 5-й или 14-й — извлечь из противостояния Льва и Дракона максимум выгоды.

— Андрей Ильич, а верите ли Вы в возможность возникновения в ближайшие годы центрально-азиатского и тихоокеанского очагов нестабильности, раз уж у нас с Вами зашел столь подробный и насыщенный разговор о Китае?

— Что касается тихоокеанского или азиатско-тихоокеанского очага, то такового нет, поскольку нет никакого азиатско-тихоокеанского региона (АТР). Я согласен с теми исследователями (например, с Олегом Ариным), которые в принципе отрицают существование такого региона, считают его фикцией. Говорить нужно о Восточной Пацифике. Она пока что очагом нестабильности не является. Но может стать таковым, во-первых, в случае резкого ухудшения природно-геологической ситуации в Японии; во-вторых, если в Китае начнутся дезинтеграционные процессы или какие-либо иные социальные катаклизмы.

А вот в Центральной Азии очаг нестабильности уже создан. Я имею в виду Центральную Азию в узком смысле слова, т. е. пять постсоветских «станов» — пять бывших республик СССР плюс север Афганистана и Пакистана, Кашмир.

В 2003 г., когда действия определенных сил по созданию очага нестабильности в Центральной Азии только начинались, в работе, написанной по-русски и по-английски, я назвал эту новую роль региона «центральность Центральной Азии-2».

Под «центральностью-1» я имел в виду эпоху с середины II тысячелетия до н. э. (появление индоевропейцев на их колесницах в Северном Причерноморье, вызвавшее кризис XII в. до н. э. и перевернувшее Средиземноморье), до XIII–XIV вв. н. э., когда монгольские завоевания перевернули весь Старый Свет. В течение трех этих тысячелетий серьезные изменения в Центральной Азии, возникновение в ней кочевых и полукочевых держав, миграции с востока на запад, в конечном счете, приводили к перестройке всей ойкумены.

В XVII–XVIII вв. Россия и Цинский Китай сдавили Центральную Азию в тиски, резко ограничив возможности влиять на мир или хотя бы иметь сколько-нибудь серьезное значение в нем.

Россия смогла удержать свою часть Центральной Азии до конца XX века, однако после распада СССР Центральная Азия вновь стала играть серьезную роль в мировой геополитике и геоэкономике («центральность-2»), но уже не в качестве источника изменений, а в качестве зоны: 1) минеральных ресурсов; 2) транспортного транзита; 3) производства наркотиков и наркотрафика; 4) геополитической площадки для создания проблем Ирану, России, Индии и Китаю.

На Центральную Азию сегодня вполне можно распространить слова, сказанные когда-то об Афганистане поэтом Икбалом («сердце Азии») и лордом Керзоном («капитанский мостик Азии»). Поэтому натовское (по сути, американское) вторжение в Афганистан — не случайность. Другое дело, что американцы, как и русские, не выучили британский урок истории и сунулись в страну, которую не случайно именуют «кладбищем империй».

В связи с новой центральностью Центральной Азии заинтересованные силы и структуры сделают все, чтобы, во-первых, распространить очаг нестабильности с «узкой», «малой» Центральной Азии на Большую (Большая Центральная Азия включает в себя, помимо названных, иранскую провинцию Хорасан, индийский Кашмир, Монголию, в Китае — Тибет, Цинхай, Синьцзян-Уйгурский округ и Внутреннюю Монголию), создавая проблемы прежде всего Китаю; во-вторых, чтобы соединить ближневосточный очаг нестабильности с центральноазиатским, создав огромную полосу, дугу, воронку или, если угодно, черную дыру хаоса в Старом Свете, в Евразии, применив к Хартленду стратегию организованного хаоса.

Перефразируя Макиндера, можно сказать: сегодня тот, кто хаотизирует Хартленд, хаотизирует весь мир и, таким образом, манипулирует им. Другой вопрос, согласится ли весь мир, чтобы его хаотизировали? Разумеется, гроссмейстеров игры в мировые шахматы очень трудно переиграть.

Но ведь можно — вполне в духе «бокового мышления» (lateral thinking) Де Боно — пойти другим путем, а именно — смести фигуры с шахматной доски, а самой доской врезать, как следует, хитромудрому гроссмейстеру. Адекватный ответ любителя профессионалу!

Я уже не говорю о том, что, во-первых, хаос выпускает из бутылки таких джиннов, которые могут уничтожить хозяина-чародея. Во-вторых, ни один гроссмейстер не может просчитать все варианты. Поэтому окончу нашу беседу примером из истории государства, с которого мы начали беседуРимской империи.

451 год. Римляне под руководством последнего своего великого полководца Аэция и их союзники визиготы под предводводительством Теодориха (прототип толкиновского короля Теодена) сошлись в битве с гуннами на Каталаунских полях (прототип битвы на Пелинорских полях из «Властелина колец»). После лютой сечи под дождем Аттила отступил, но на следующий день Аэций не стал продолжать сражение. Он просчитал перспективу: Теодорих — союзник ненадежный, и в будущих раскладах, в том числе внутриримских, Аттила может пригодиться.

Аэций, казалось, просчитал все — кроме одного: он не знал, что император Валентиниан III уже приказал убить его по возвращении в Рим.

Просчитывают ли Властелины Мирового Хаоса то, что во чреве их общества, подобно «чужим», «aliens» в человеческом организме, уже вызревают грядущие аттилы? И как знать, не взорвут ли они изнутри творимый глобалами Новый Мировой Хаосопорядок именно в тот момент, когда будет казаться, что Новый Мировой Хаосопорядок становится реальностью?

Беседовала Наталья Демченко

Terra America 09.09.2011

ХОЛОДНЫЙ ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР

«— Скоро подует восточный ветер, Уотсон.

— Не думаю Холмс. Очень тепло.

— Эх, старина Уотсон! В этом переменчивом веке вы один не меняетесь. Да, скоро поднимется такой восточный ветер, который ещё не дул […].

Холодный, колючий ветер, Уотсон, и, может, многие из нас погибнут от его ледяного дыхания.

Но […] когда буря утихнет, страна под солнечным небом станет чище, лучше, сильнее».

А. Конан-Дойл

Конец эпохи

«Мир меняется. Это чувствуется в воздухе. Это чувствуется в воде. Это чувствуется на земле», — звучащая в самом начале «Властелина колец» фраза задает тон всему фильму, окрашивает его в определенные эмоциональные цвета: мир меняется, и он изменится независимо от того, какая из сторон противостояния, какой субъект победит, — мир уже никогда не будет прежним. Эта фраза как нельзя лучше характеризует нынешнюю ситуацию в мире и в РФ — как самой по себе, так и в качестве части мировой системы. Заканчивается эпоха, которая стартовала в 1970-е и переломом которой стал рубеж 1980-1990-х годов, а центральным событием — крушение системного антикапитализма (советского коммунизма) и распад СССР, отворившие «кладезь бездны» глобализации. Сегодня эта эпоха окончательно изживает себя: система неолиберального капитализма, слабым элементом которой является РФ, рушится, а, как известно, первыми вылетают именно слабые звенья.

Может ли это слабое звено выскочить из геоисторической ловушки, есть ли для этого план игры, средства и, самое главное, тот субъект, который раззудит плечо? Прежде чем рассуждать на эту тему, надо хотя бы вкратце, несколькими мазками, с неизбежным упрощением обрисовать мировую ситуацию и корни того положения, в котором оказалась РФ на рубеже двух веков и тысячелетий.

Глобальный неолиберальный капитализм исчерпал возможности своего развития. В этом плане водораздельная эпоха 1970-2000-х годов была в такой же степени мощной вспышкой в развитии капитализма, его буйством, в какой его агонией или как минимум предагональной стадией. Ситуация напоминает самцов некоторых видов паука, которые испытывают оргазм и безумно буйствуют в нем только после того, как паучиха откусывает им голову; в известном смысле неолиберальный капитализм — это ацефальный капитализм, капитализм с откушенной головой. Ну а его периферийные версии еще безголовее, достаточно посмотреть на РФ, особенно в 1990-е годы.

Впрочем, у РФ есть собственное измерение исчерпанности эпохи, лишь опосредованно связанное с мировым и коренящееся в глубинной логике русского прошлого, в его «исторических часах», пробивающих 24-й час эпохи тогда, когда проедается ее вещественное наследие, историческая субстанция. По сути, уже сегодня почти проедено советское наследие, прежде всего материально-техническое, инфраструктурное; процессы социальной дезорганизации господствуют над таковыми социальной организации; криминализация становится формой социальной организации жизни низов, коррупция — верхов, между верхами и низами болтается полудохлый средний слой — бессмысленный и бесперспективный.

Перестроечная пятилетка и послеперестроечное двадцатилетие подвели РФ к черте, за которой лишь две альтернативы: либо усиление государства, декриминализация общества (она же — денеолиберализация во всех смыслах), изменение положения в мировом разделении труда в качестве сырьевого придатка Запада, либо распад страны, оформление колониально-оккупационного криминальнополицейского строя и окончательное сползание в «четвертый мир». Эта российская альтернатива отчасти кореллирует с той, что стоит перед Западом: либо усиление государства перед лицом финансовой, социально-экономической, расово-политической и геоклиматической катастроф, демонтаж капитализма и создание новой системы, либо крушение государства и общества в условиях катастрофы и наступление новых (четвертых) темных веков (предыдущие: XIII–IX вв. до н. э.; V–VIII вв. н. э.; сер. XIV — сер. XVII вв. н. э.) с неясными перспективами для цивилизации, белой расы, а возможно, и Homo sapiens.

Иными словами, мировые и российские альтернативы во многом совпадают.

В условиях этого волнового резонанса персонификаторы противостоящих друг другу в РФ и в мире вариантов могут, по крайней мере, на определенном, скорее всего, коротком историческом отрезке, выступать союзниками (причем далеко не всегда в конечном счете для блага России и русских, здесь другие расчеты, а потому надо держать ухо востро) — у власти в РФ может появиться внешний (западный) союзник в деле укрепления государственности, как на государственном, так и на наднациональном уровне. Еще десяток лет назад это было невозможно — заинтересованных в сильной РФ на тот момент не было или же они сидели тихо; интерес представляли ослабление и распад, и поддерживались силы распада. А вот сегодня мировая ситуация изменилась, и силам, персонифицировавшим и осуществлявшим распад, скорее всего, придется либо уйти с арены, либо уйти в тень, надев иные маски. Борьба мировых элит, их кланов, «номенклатур» проецируется на эрэфскую реальность.

Впрочем, у усиления РФ и тем более изменения ее положения в мировом разделении труда, а следовательно, в сохранении слабости, в «развитии слаборазвитости» количественно противников больше, чем союзников, — выше речь шла о мировой тенденции, набирающей силу, но победа ее отнюдь не гарантирована. Слишком многое и многие против нее и против нормализации ситуации в РФ, превращения РФ в новую историческую Россию. Что же представляют собой эти «многое и многие»? Ответ прост: значительная часть господствующего слоя мировой капиталистической системы — корпоратократия (К).

Хищники и чужие

К — хищная и активная фракция мирового капиталистического класса, оформившаяся после Второй мировой войны и заявившая о себе в 1950-е годы свержением правительств Мосаддыка в Иране (1953), Хакобо Арбенса Гусмана в Гватемале (1953), созданием Бильдербергского клуба (1954) и попыткой переворота в Венгрии (1956). Если государственно-монополистическая буржуазия могла худо-бедно сосуществовать с зоной антисистемного капитализма, то для К это было неприемлемо, и уже в 19481949 годах ее интеллектуально-военно-разведывательный авангард принял программу «Лиотэ» — бессрочной борьбы с коммунизмом; первый срок ориентировочно устанавливался в 50 лет, в него и уложились.

На К, на этот перспективный слой, в начале 1950-х годов сделали ставки Хозяева Мировой Игры, объединенные в клубы, ложи и иные структуры. В свою очередь, К активнейшим образом стала влиять на все эти организации, не только встраиваясь в их логику развития, но и встраивая их в свою логику — логику развития новейшей формы капитализма, создавая уже свои клубы и «ложи» на базе старых — Римский клуб, Трехсторонняя комиссия. Именно К «сломала» СССР.

Пять десятилетий ушли у К на борьбу с СССР не только из-за силы СССР, но и потому, что К вела социальную войну на два фронта: внутри Запада она боролась за пальму первенства с гээмковской буржуазией и пока не одержала верх (в США — в результате ползучего переворота 1963–1974 годов, то есть от убийства Кеннеди до импичмента Никсона оба президента выражали интересы США как в большей степени ГМК-системы, чем кластера ТНК), не могла полностью развернуться против СССР, работала по принципу «душить в объятьях». Разумеется, социосистемно это была не борьба насмерть — верхушки, как всегда, договорились, достигли компромисса; физическая смерть пришла к тем, кто не шел на компромисс (например, клан Кеннеди). Да и общая ситуация на Западе и в мире подталкивала старых и новых хищников договориться.

После окончательной компромиссной победы, прихода к власти в англосаксонском ядре капсистемы прямых ставленников К — Тэтчер и Рейгана, — она пошла в «последний и решительный бой» против СССР, тем более решительный, что экономическое положение Запада на рубеже 1970-1980-х годов было аховым, он балансировал на краю пропасти. Этот бой — так называемая Вторая холодная война 1981–1985 годов, которая плавно перешла в «теплый» демонтаж СССР — горбачевщину, превратившую структурный кризис СССР в системно-летальный. Дело, однако, не обстоит так, что СССР разрушили просто некие внешние силы. Непонятая до сих пор природа плохо исследованного слоя К заключается в том, что в отличие от связанной с государством монополистической буржуазии, К не знает границ. Причем, самое главное, это касается границ не только внутрикапиталистических, но мира в целом, включая мировую социалистическую систему. И если в довоенный период и в 1950-е годы проникновение Запада в СССР шло главным образом по линии традиционной закулисы, то с 1960-х годов к нему добавилось проникновение, в соответствии с логикой политэкономии, нового слоя и новой структуры капмира.

К — глобальный слой по определению, ее глобализация предшествовала собственно глобализации (как глобализация клубов и лож конца XIX — первой половины XX в. предшествовала оформлению К), стартовавшей в 1980-е годы после победы этого слоя. Будучи транснациональной, а в перспективе — глобальной, К в своей экспансии легко пересекала государственные границы. Реагируя на кризис Запада (и прежде всего США), на рубеже I960-1970-х годов она начала интеграцию в себя части советской номенклатуры, которая с рубежа 1950-1960-х годов начала искать свой путь к интеграции в мировой рынок.

На рубеже 1960-1970-х годов К начинает формировать свои сегменты «по ту сторону» «железного занавеса», который на самом деле никогда не был железным (миф, запущенный на Западе и подхваченный шестидесятниками и диссидой), начинает вполне по-сталински бить противника на его собственной территории, используя процесс разложения самой номенклатуры и наиболее тесно связанных с ней секторов советского общества. Уже в 1970-е годы К, членство в ней (главным образом, косвенное, но все чаще — прямое, хотя и тайное), стали формой существования части господствующих групп советского общества. Части небольшой, но весьма влиятельной и активной — определенные сегменты номенклатуры и КГБ, связанные с явной и тайной зонами мирового рынка (торговля сырьем, драгметаллами, оружием), а также с тайными операциями (золотовалютные операции, контроль над наркопотоком и т. п.), — и занимающей важные позиции, что в централизованной системе играет решающую роль.

Именно с 1970-х годов начинается формирование того кластера (часть номенклатуры, КГБ, научного «истеблишмента», «теневиков», «воров в законе»), в интересах которого было разрушение СССР, экспроприация общей властно-экономической системы («коммунизма») в групповых/частных целях. Так в советском теле появились чужие — часть глобальной слизи, прораставшей сквозь мировую систему. Планировалось и делалось это советскозападным кластером совместно с определенными игроками на Западе. Помимо прочего, в течение 1970-х годов они совместно подбирали и готовили кадры для того, что стало «перестройкой», в том числе и в Венском институте системных прикладных исследований. Делалось это все под взмахи дирижерской палочки Хозяев Мировой Игры.

Особенно ускорился этот процесс в результате и после рукотворного, запланированного в начале 1970-х годов нефтяного кризиса 1973 года, чудесным образом обогатившего не столько шейхов, сколько Запад, и сделавшего ненужными в глазах советской верхушки какие-либо реформы и наступательные действия против Запада именно тогда, когда Запад, прежде всего США, испытывали серьезнейшие трудности, и объективно СССР мог их «уронить», полоснув лезвием геоисторической бритвы, и совершить рывок в будущее, в Полдень XXII века. Вместо этого тупая советская верхушка проедала нефтедоллары и будущее страны, готовясь к «пикнику на обочине» исторического процесса, а К готовила свою неолиберальную перестройку и собирала силы для «окончательного решения» советского вопроса с помощью советского же сегмента К.

Будучи «пятой колонной» внутри СССР, в мировом масштабе этот кластер в то же время функционировал в качестве элемента К. Именно этот слой руками своей агентуры как коллективного экономического (системного) убийцы разрушил СССР одновременно изнутри и извне, превратив часть антикапиталистической системы в зону интересов капиталистической К, уже к середине 1980-х годов став для нее скрытым внутренним контуром внешнего управления. Собственно, горбачевщина и есть этот контур, ельцинщина лишь окончательно институциализировала и оформила его, в результате чего российская К заняла отведенное ей место в глобальной корпоратократической иерархии — несовпадение явного и скрытого, внутреннего и внешнего, государственного и глобального контуров.

Пессимизм ситуации и оптимизм законов эволюции

Нормализация страны, превращение РФ в новую историческую Россию требует изменения ее положения в мировой системе. Попытка сделать это затрагивает интересы огромного геоисторического кластера — глобальной К и ее местной агентуры, Матрицы и ее местных «агентов Смитов». Можно ли теоретически победить такого монстра, Горыныча о трех головах (военно-промышленноинтеллектуальный комплекс)? Победить в мире, в котором РФ далека от субъектности, а в самой ней хватает нечисти, играющей за мировых Хозяев Игры, вынесенных далеко за пределы РФ — не достать — и владеющих финансовыми, информационными и материальными «гиперболоидами» и прочими «кольцами всевластия». Это — с одной стороны. С другой — РФ в нынешнем ее состоянии, представляющая не столько систему, сколько объединение, если пользоваться кибернетическими терминами.

Так можно ли справиться с таким гигантом, порвать его сеть или встроить в нее разрушительный для нее вирус? Можно. Кто это может сделать? Гигант сопоставимых размеров? Нет. История эволюции дает отрицательный ответ на этот вопрос.

В Большой Эволюционной Игре, как правило, побеждают «малыши», за которыми преимущество в интеллекте (информация) и организации (энергия). Динозавров «сделали» мелкие млекопитающие, чье преимущество заключалось в обладании лимбическим мозгом, теплой кровью и коротким сном — мощнейшим информационноэнергетическим оружием. Homo sapiens переиграл Parantrop robustus («синеволосые люди» Рони-старшего) за счет социальной организации (то есть «коллективного интеллекта»). Мелкие христианские общины подточили Римскую империю, а затем протестанты сыграли в аналогичную «игру» с гигантской католической машиной.

Разумеется, «малыши» побеждают, как правило, в условиях кризиса — и чем он крупнее и тотальнее, тем больше шансов у «Давидов» против «голиафов». Тем более что, поскольку кризисные ситуации суть системные переходы, точки бифуркации, в них важна не сила (воздействие), мощь и масса, а направление, для движения в котором достаточно небольшого, но выверенного толчка, осуществляемого невеликим по мощи, но обладающим интеллектуальным и целевым преимуществом субъектом, знающим, куда двигаться. В точке бифуркации, когда «и даже тоненькую нить не в состояньи разрубить стальной клинок», небольшая группа людей, точно знающая адрес «кощеевой смерти» и безошибочно определяющая направление толчка-удара, уравнивается с гигантской машиной. Здесь не нужен рычаг — достаточно изменить направление удара, причем нередко чужого: «Ступай, отравленная сталь, по назначенью» (Шекспир).

В сухом остатке: побеждают не числом и массой, а умением и информационно-энергетическим потенциалом, используя состояние точки бифуркации и силу противника против него же («принцип дзюдо») и «съедая» его пространство с его же помощью («принцип го»). Впрочем, это уже конкретика и практика. Именно таким умением должен обладать субъект стратегического действия (ССД), то есть в нашем случае такой субъект, который способен ставить и решать задачи системного и исторического масштаба в интересах русского народа и других коренных народов России, опираясь на традиционные ценности нашей цивилизации, придавая им динамичный, наступательный характер и используя для этой цели и в своих интересах информационно-энергетический (организационный) потенциал, накопленный другими ССД> включая враждебные России и русским, в ходе истории.

Цель (смысл, императив) любого социального организма — развитие в соответствии со своей природой, своими ценностями, на основе собственного целеполагания. Речь идет об увеличении информационно-энергетического потенциала организма и роста его независимости от внешней среды. Перенося эти параметры на нынешнюю ситуацию в РФ, можно сказать, что целью ССД является сохранение России и русскости как единства населения (с его ценностями, исторической традицией/памятью, культурой, оргтипами) и его территории; сильная, мощная, процветающая Россия, державо-(системо-)образующим элементом которой выступает русская нация, живущая осмысленно, в соответствии со своими ценностями (главная из которых — социальная справедливость), в достатке и безопасности. Только наличие русского национального стержня гарантирует нормальную национальную жизнь другим коренным народам России; без этого стержня они становятся легкой добычей внешнего хищника — впрочем, как и русские без сильной организации имперского масштаба и качества.

О пользе и вреде национализма

На бумаге все или почти все кажется правильным и выполнимым. В реальности — иное. Мир не таков, каким нам хотелось бы его видеть. За каждой задачей скрывается на самом деле несколько задач, каждая из которых упрятана в другую, но вырастает до гигантских размеров, как только добираешься до нее. Причем решение этой задачи гарантирует лишь одно — возможность решать следующую. А вот неудача означает очень неприятную вещь — конец игры.

Итак, проблемы.

Начать с того, что русские до сих пор не являются нацией в строгом смысле этого слова. Или являются не полностью: процесс формирования русской нации не завершен, более того, он деформирован. Нация в строгом смысле слова есть такая форма социо-этнической организации, базовой единицей («кирпичиком») которой является индивид: нация не может состоять из племен, кланов, каст, полисов, общин — эти коллективные формы, охватывая индивида, не позволяют сформироваться нации. Не случайно нации начинают возникать в Западной Европе в XVII–XIX веках по мере разложения «первичных коллективностей». В Российской империи, где община просуществовала до начала XX века, условий для появления целостной русской нации не было; к тому же фокус групповой идентичности носил не этнический, а религиозный (православие) или монархический (самодержавие) характер. В таких условиях естественное состояние основной массы населения — народ(ность), тогда как небольшая часть — дворянство — превращается в квазинацию. Отмечу, что православие и монархический строй не способствуют, по крайней мере в русских условиях, развитию нации. Поэтому нынешние призывы к возрождению православия и восстановлению монархии в России бессмысленны. И дело не только в том, что обе эти формы, особенно монархия, изжили себя еще в начале XX века. Дело и в другом — они не способствуют, если не блокируют развитие нации. Показательно: те, кто ратует за православизацию и монархизацию России, чаще всего помалкивают по вопросу о развитии русской нации и смотрят не в будущее, а в прошлое, обрекая себя тем самым на поражение.

В СССР русская нация тоже не сложилась: во-первых, формировалась общность нового типа — советский народ; во-вторых, русско-национальное, за исключением периода конца 1930-х — начала 1950-х годов, мягко говоря, не поощрялось — по контрасту с курсом на развитие «национального сознания» во всех республиках, кроме РСФСР.

Таким образом, на данный момент русская нация как таковая до конца не сформировалась. Более того, за период с 1980-х годов в значительной степени произошел — отчасти стихийно, но в еще большей степени целенаправленно — демонтаж и народа, прежде всего советского; впрочем, психоинформационные удары наносились по советским и русским архетипам сознания одновременно. В связи с этим возникает задача, теснейшим образом связанная с созданием сильной, процветающей и независимой России и предваряющая ее. Речь идет о воссоздании жизнеспособной, полноценной русской нации и соответствующих ей форм властной, социальной, экономической и духовной организации вкупе с обеспечением ее психоисторической (смыслы и ценности), геополитической (хозяйство) безопасности в условиях надвигающегося мирового системного кризиса, который, если не случится тотальной катастрофы, может продлиться 100–150 лет (то есть охватит XXI, а возможно, и XXII век).

Однако на пути достижения поставленной цели имеются серьезнейшие препятствия. Во-первых, это как нынешняя внутренняя среда, причем речь идет о состоянии не только власти, но и населения в целом, так и внешняя среда, враждебно настроенная к России и русским. Во-вторых, количественный аспект: невозможно создать нацию сразу из 130 млн человек — сначала должно быть создано ядро («модальный тип личности» — 7–8 % населения), что отчасти затрудняет и осложняет, а отчасти облегчает и упрощает решение задачи. В-третьих, возникает вопрос о том, кто будет создателем нации. Им-то как раз и может быть только принципиально новый, отвечающий современным русским и мировым условиям ССД, который, комбинируя сетевые, институционально-иерархические и территориальные принципы организации, способен решать стратегические задачи геополитического, системно-геоисторического и цивилизационного характера. На данный момент такой субъект в РФ не просматривается. О том, как он может появиться, мы поговорим позже. Здесь и сейчас скажем о тех задачах, которые объективно стоят перед ССД, и о тех железных требованиях исторического процесса, которым он должен соответствовать, чтобы состояться, чтобы вступить в Игру, в которой можно победить. Соответствие этим задачам и требованиям и формирует ССД, определяет, оконтуривает его.

Нация и империя

Одну задачу мы зафиксировали: окончательное оформление русской нации, без этого трудно представить себе новую историческую Россию. Нации, как показывает история, создаются посредством национализма, главные орудия которого — школа и армия (именно эти институты целенаправленно разрушались в РФ).

Вопрос, однако, в том, какой национализм и что его уравновешивает, поскольку у национализма есть свои плюсы и свои минусы. Плюсы очевидны: история западных стран, где национализм трактуется весьма положительно (достаточно посмотреть английские, немецкие, французские, испанские словари), показывает, что национализм — мощнейшее орудие внутренней интеграции и внешних побед. Национальная разобщенность и слабое чувство коллективной идентичности — две серьезнейшие наши проблемы как в исторической, так и в повседневной жизни, из-за этого русские часто проигрывают внешне намного более слабым, но обладающим национальной сплоченностью этнорелигиозным, а то и этномафиозным группам, которые мощное чувство именно национальной идентичности, растворяющей все остальное, даже религию, превращает, по сути, в особые корпорации.

Однако, как говорят наши заклятые друзья англосаксы, every acquisition is a loss, and every loss is an acquisition (каждое приобретение есть потеря и каждая потеря — приобретение). Завершенный национализм часто приводит к окостенению, приближая финал развития того или иного народа. Нация завершается — оканчивает свое развитие, останавливается. Не это ли произошло с главными националистами Европы — французами, немцами и поляками? А вот у британцев нашлось нечто существенно ограничивающее национализм, компенсирующее его узкие места, выводящее за его рамки при сохранении национальной идентичности как высшей ценности (Right or wrong, my country — «Права она или нет, но это моя страна»: этот принцип — залог побед англосаксов). Это нечто — имперскость, одно из лучших средств против жесткости и крайностей национализма, не позволяющее ему превратиться в этноцентризм. Разумеется, «ненационализм» англосаксов не стоит преувеличивать, и, тем не менее, разница в этом плане между ними, с одной стороны, и французами, поляками и немцами — с другой, очевидна. Эта разница — в отличии имперского национализма от узкоэтнического.

Существует определенная корреляция между незавершенностью русских как нации, с одной стороны, и имперскостью дореволюционной России и квазиимперскостью (протоглобальностью) СССР. И самодержавие, и советский строй тормозили и даже деформировали развитие русской нации. Однако они же не позволяли русским закостенеть в узконациональном восприятии реальности, делали их открытыми миру; правда, часто слишком открытыми. Другое дело, что последние три сотни лет русские, неся основное бремя имперскости, непропорционально их доле в населении страны, были представлены во многих решающих сферах общества.

Действительно, русские тащили на себе основное бремя и Российской империи, и СССР, как правило, не получая за это достойного вознаграждения («победитель не получает ничего»); в верхушке был непропорционально высокий процент нерусских. Однако трагическая ирония истории заключается в том, что вне и без империи русские вообще лишаются исторических шансов. В отличие от Запада, где империя — политическая форма и не более того, в России империя есть социальная форма, и ее крушение приводит к разрыву социальной ткани и катастрофе прежде всего для русских. В связи с этим любые попытки квалифицировать имперскость как бремя, которое необходимо сбросить, создав узконациональное русское государство, следует рассматривать либо как глупость, либо как сознательное участие в одной из западных (англосаксонских, ватиканских и иных) схем, общий знаменатель которых — «ударим русским национализмом по России».

С учетом всего этого ССД должен строить новую историческую Россию как импероподобное образование, границы которого могут существенно отличаться как от царской России, так и от СССР. Кроме того, у новой исторической России должно быть не только физическое измерение, но и метафизическое — виртуальное. Речь идет о сетевом русском мире как реализации русского проекта глобализации — единство материального и виртуального. Сетевые формы, великолепно дополняя территориальные, способны развиваться и сами по себе (см. две «академии» из знаменитого пятикнижия А. Азимова). Как знать, возможно Четвертый Рим как диалектическое единство сетевого глобального русского мира и новой исторической России как макрорегиональной территории начнет строиться в виртуальной сфере, прорастая из нее как из будущего в материальное настоящее.

По форме новая историческая Россия может быть разной: имперская федерация, империя-паутина, комбинация неоорденских, неоимперских и корпоративных структур — все это уже историческая конкретика реального властного строительства, реализующегося в виде социальной (классовой, психоисторической, международной и т. п.) борьбы.

Русские, безусловно, должны превратиться в нацию, но нацию — ядро не столько национального государства (нации-государства), сколько ядро импероподобного образования. Ядровость, разумеется, должна иметь достойное вознаграждение — этносоциальное, геоисторическое, материальное: прежде всего, это пропорциональная доле русских в населении представленность в решающих сферах общества (управление, экономика, финансы, духовная сфера и др.). Только так можно исправить ошибки прошлого, связанные с «бременем русского человека».

При соблюдении принципа пропорциональности имперскость не будет угнетать нацию, не позволит здоровому национализму превратиться в этнйзм, удержит от крайностей. Собственно, интернационализм есть не что иное, как диалог-союз национализмов, противостоящий как космополитизму, выдающего себя за универсализм, так и различным формам этно-религиозного партикуляризма.

Наконец, имперскость может на наднациональном уровне эффективно ограничивать избыточный русский провинциальный универсализм — избыточную «всечеловечность» русских, нередко забывающих о своих интересах и жертвующих собой в пользу «человечества», которое представляет собой не что иное, как идеологический конструкт мировых Хозяев Игры, рассчитанный на простаков и действующий как психоисторическое оружие. Впрочем, конструкт этот можно и нужно обратить и против самих конструкторов, наполнив новым содержанием, но это отдельный вопрос.

Империя и свобода: «продлись, продлись очарованье»

Имперскость, однако, решая одни проблемы, создает другие. Главная из них, представляется, следующая: империи творят только свободные люди, субъекты стратегического действия. Однако, будучи созданными, империи начинают подавлять свободу и свободных (сочетание свободы и империи длится весьма недолго). Что может уравновесить, ограничить имперскость в этом плане? Определенный социально-экономический строй, доминирующая система распределения факторов производства. На что в историческом опыте может в этом плане опереться новая Россия? Здесь мы сталкиваемся с интереснейшим аспектом русской истории.

У нас не было ни феодализма, ни капитализма в строгом смысле слова, а то, что напоминало эти последние, как правило, представляло собой внешние, заимствованные формы. Последние, во-первых, из-за низкого уровня совокупного общественного, а следовательно, и прибавочного продукта требовали отчуждения у населения не только прибавочного, но часто и необходимого продукта. Результат-западнизация верхов = регресс системы в целом; классика «жанра» — пореформенная Россия и постсоветская РФ. Во-вторых, эти формы так и не смогли пустить прочные корни в русской реальности, прорасти в нее. Недаром в учебниках по поводу как феодализма, так и капитализма в России писалось: «развивался в большей степени вширь, чем вглубь». Иными словами, и тот и другой наслаивались на нечто. Это нечто было, по сути, поздневарварской/раннеклассовой основой, которая в хозяйственном, а в значительной части и в социальном плане сохранилась до конца XIX в., отторгая как дворянско-петербургский, так и буржуазный строй, и в то же время разлагаясь под их воздействием и — внимание! — разлагая их. В этом плане советский коммунизм, «Красный проект» с его отрицанием частной собственности, классовости (то есть «питерской системы» в ее самодержавно-дворянском, а затем квазибуржуазном, по сути, антинародном варианте) негативнодиалектически стал современным (modern) выражением поздневарварской/раннеклассовой сути русской жизни в том виде, в котором она существовала в течение последнего тысячелетия. Эта классовая неоформленность, кстати, соответствует национальной неоформленности — и наоборот.

Коммунизм, советский строй как антикапитализм был негативным по принципу конструкции строем, двойным отрицанием — самодержавия и капитализма. Социальный строй новой России должен создаваться по позитивному принципу: не антикапитализм (над ним уже и так работают Хозяева Мировой Игры, сбрасывая капитализм в качестве социальных отходов в Россию, Китай, Индию и другие страны) и даже не некапитализм («-анти» и «-не» надо отбросить), а некое положительное начало, возникающее на стыке русской традиции и мировой истории.

Туманно? Да. Но развеять туман может только историческая практика, реализующаяся в виде социальной борьбы. Конкретный результат последней и определяет форму будущего общественно-политического устройства. Из кризиса «длинного XVI века» (1453–1648) Запад вышел тремя путями: французским, немецким и английским, — каждый из которых определялся борьбой крестьян и сеньоров (победа, поражение, ничья) при участии короны. Конкретная форма будущего устройства России и других стран мира, да и мира в целом, будет решаться в социальных битвах XXI века.

В самом общем плане в России с ее невысоким уровнем создаваемого совокупного общественного продукта нужно общество с минимально выраженными классовыми различиями («нация-корпорация»), характеризующееся приматом общественной (государственно-корпоративной) собственности, слабо выраженной поляризацией (децильный коэффициент не более 5:1). Такой социальноэкономический строй способен ограничить наступление империи на свободу индивидов, которые, кстати, могут противопоставить империи такую форму социальной организации, как корпорацию, разумеется, не в капиталистическом смысле слова.

Конечно же, «гладко было на бумаге», но это судьба всех проектов и идеалов. Совет один — киплинговский: «Умей мечтать, не став рабом мечтанья, и мыслить, мысли не обожествив». К тому же, перефразируя Ленина, писавшего о том, что не надо становиться идиотами демократии, замечу: не надо становиться идиотами имперскости, а также свободы и равенства, не говоря уже о братстве, которыми столь умело пользуются различные «братья», «дети» и прочие «родственники».

Внешним мир: диалектика дьяволектики

Отдельно среди условий деятельности русского ССД (русского — не значит, что там только русские: там может быть представлен человек любой национальности, исходящий из того, что только русские могут удержать свою естественно-историческую территорию, защитить ее от любого хищника и стать державообразующим народом на благо всех коренных народов России, или, перефразируя евразийцев, русосферы) стоит вопрос о создании благоприятной внешней среды. Кто может быть союзником ССД на мировой арене? Ответ на этот вопрос всегда был труден для России, вдвойне — для РФ, многократно — в условиях мирового кризиса, когда идет острейшая борьба всех против всех за место под солнцем послекапиталистического мира, даже если это солнце будет темным, как в некоторых версиях игры Dungeons and dragons — «Солнце лучше, чем ничто».

В самом общем плане союзником русского ССД могут быть государства, народы и группы, над которыми вот-вот должны сомкнуться волны «прогресса», запланированного Хозяевами Игры, демонтирующими капитализм в своих интересах; группы, заинтересованные в относительно эгаянтарном посткапитализме, в сохранении гуманитарных и демократических достижений буржуазного общества, в продолжении существования прежде всего европейской цивилизации и белой расы, тающей буквально на глазах. Этот интерес может материализоваться в надыдеологическом союзе консерваторов и марксистов, которые в условиях кризиса обретают одного и того же противника, если не врага, и, по сути, одни и те же задачи. Консерватизм в условиях кризиса может обернуться динамичной левой стратегией, а марксизм — консервирующим наиболее демократические достижения курсом. Иными словами, IV Риму, чтобы он состоялся, нужен V Интернационал, но не только он.

В конкретном плане, в условиях разворачивающейся мировой борьбы (упрощенно) между госбюрократиями и финансовым капиталом и представляющими их наднациональными структурами (реально-между наднациональногосударственными кластерами неоорденского и клубного типа и старыми структурами типа Ватикана), союзником русского ССД могут неожиданно (на первый взгляд) оказаться те Силы (тоже ССД), которые так или иначе заинтересованы в нынешних условиях в сильной России (союзник, противовес, нельзя исключить — контробъект нового сплочения, впоследствии подлежащий уничтожению-см. игру западных держав В 1930-е годы по накачиванию Третьего рейха). Я уже не говорю о скрытых ССД и ССД-реликтах прошлого, которые в условиях кризиса вынуждены будут выбраться на поверхность, выйти из тени И искать себе тактических союзников. Разумеется, все это похоже на союз с дьяволом, но такова диалектика.

«Однако», № 1. 08 февраля 2011

ИЗБОРСКИЙ КЛУБ

Изборский клуб экспертов — создан н <иимбре 2012 года в городе Изборск Псковской облепи. Инн циаторами клуба выступили известные политики, мыслители и общественные деятели государственно патриотической направленности Председателем клуба был избран А.А. Проханов, а исполнительными секретарями — В.В. Аверьянов и А.А. Нагорный.

Идеологическое направление Изборского клуба можно обозначить как социальный консерватизм, синтез в единую идейную платформу различных взглядов русских государственников (от социалистов и советских патриотов до монархистов и православных консерваторов). Изборский клуб нередко рассматривается как альтернатива многочисленным клубам и площадкам либеральной направленности, долгое время претендовавшим на выражение и интеллектуальное обслуживание официальной политики РФ. В то же время необходимо видеть, что Изборский клуб отражает не новоявленный, а зрелый и давно сложившийся политико-идеологический полюс, который долгое время не удавалось институционализировать в силу различных субъективных факторов и целенаправленного регулирования экспертного поля со стороны властей, курирующих внутреннюю политику. О зрелости и укорененности в российской почве данного направления свидетельствуют дела, труды и биографии основных участников Изборского клуба.

www.dynacon.ru

club@izborsk-club.ru

redaction@izborsk-club.ru

Коллекция

Изборского

клуба

Андрей Фурсов

ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ!

Русский успех в ретроспективе и перспективе

Знак информационной продукции согласно Федеральному закону от 29.12.2010 г. № 436-Ф3

Формат 84x1081/32. Печать офсетная.

Бумага офсетная. Усл. печ.л. 10. Тираж 2000 кз. Заказ Т-746.

ЗАО «Книжный мир». 129085, г. Москва, а/я 26 Тел.: (495) 720-62-02 www.kmbook.ru

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного электронного оригинал-макета в типографии филиала ОАО «ТАТМЕДИА» «ПИК «Идел-Пресс». 420066, г. Казань, ул. Декабристов, 2.

E-mail: idelpress@mail.ru

Примечания

1

Подробнее см.: Фурсов А.И. Русская власть, Россия и Евразия: Великая монгольская держава, самодержавие и коммунизм в больших циклах истории. М., 2001. Т. IV, № 1–4, с. 45–52.

2

Подробнее см.: Фурсов А.И. Колокола Истории. М., 1996, с. 358–402; Фурсов А.И. Европейская система государств, англосаксы и Россия // Дехийо Л. Хрупкий баланс. Четыре столетия борьбы за господство в Европе. М., 2005, с. 2748; Фурсов А.И Мировые геополитические шахматы: чемпионы и претенденты // Дехийо Л. Хрупкий баланс. Четыре столетия борьбы за господство в Европе. М., 2005, с. 244–313; Фурсов А.И. Третий Рим против Третьего Рейха: третья схватка (советско-германский покер в американском преферансе) // «Политический класс», 2006, №№ 6–7.

3

Только в начале 1930-х на Западе появился руководитель, адекватный своему времени, один из величайших политиков XX в., человек, который спровоцировал и выиграл последнюю мировую войну, — Франклин Рузвельт.

4

Опубликовано в журнале: Сверхновая реальность. М., 2013. № 6. По материалам интернет-ресурса «DEHb TV» http://www.dentv.ru/content/view/chtotakoe-sssr-chast-1.

5

Накануне. ги, 21.12.2012.

6

Ли Харви ОСВАЛЬД (18.10.1939 — 24.11.1963), официальный убийца президента КЕННЕДИ

7

Интервью главному редактору журнала «Газпром» Сергею Правосудову. Опубликовано в: Газпром. М., 2012. № 6.

Content

ВПЕРЕД, К ПОБЕДЕ!
РУССКИЙ УСПЕХ в ретроспективе и перспективе

ПРЕДИСЛОВИЕ

Андрей Фурсов. ОПРИЧНИНА В РУССКОЙ ИСТОРИИ — ВОСПОМИНАНИЕ О БУДУЩЕМ

Истоки опричнины — издалека-долго

Опричнина — как много в этом слове…

1572 год-куда подевался «гиперболоид инженера Грозного»?

Опричнина: цели и результаты

Опричный принцип власти

Много опричнин, хороших и разных?

Питерская версия опричнины versus грозненские, или погоня за убегающим пространством

Завтра была опричнина?

На пороге нового мира: русская неоопричиииа против мировой «чрезвычайки»?

Новое знание для Пятого Рима

РУССКИЙ УСПЕХ В РЕТРОСПЕКТИВЕ И ПЕРСПЕКТИВЕ: «ДОБРЫМ МОЛОДЦАМ УРОК»

СССР: ЧТО ТАКОЕ СОВЕТСКИЙ ПРОЕКТ?

ЗАЩИТИТЬ ПРАВДУ ОБ СССР

ДЕСТАЛИНИЗАЦИЯ: ТАЙНЫЕ КОДЫ

«Новые» песни е егерем

Вопросы и противоречия, или критика чистого диссонанса (когнитивного)

О пользе знания статистики и истории

Финал десталинизации: 1960–1970-е годы

Метили в коммунизм, а попали в Россию?

Десталинизация — классово-цивилизованное орудие борьбы против России и русских

Матчбол

СТАЛИН ДВАЖДЫ СОРВАЛ ПЛАНЫ ГЛОБАЛИСТОВ

СТАЛИН И ВЕТЕР ИСТОРИИ

РАЗВЕНЧАНИЕ МИФА

«ВАРВАРСКАЯ СТРАНА»

СМЕНА МОДЕЛИ РАЗВИТИЯ РОССИИ В МИРОВОЙ СИСТЕМЕ В КОНЦЕ XX ВЕКА И ЕЁ РЕЗУЛЬТАТЫ

«РЕФОРМА» ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ СКВОЗЬ СОЦИАЛЬНУЮ И ГЕОПОЛИТИЧЕСКУЮ ПРИЗМУ

Последствия под следствием

Хотели как лучше, а получится как?

«Реформа» образования — авторы

Чем плоха советская система образования: версия А.А. Фурсенко и её скрытые шифры

Стервятники блогосферы

Эффект бумеранга

«КРИЗИС-МАТРЁШКА: ДЕМОНТАЖ КАПИТАЛИЗМА И КОНЕЦ ЭПОХИ ПИРАМИД

САМЫЙ ЗАГАДОЧНЫЙ СТРОЙ

БОРЬБА ПРОЕКТОВ

КОНЕЦ ПОСТСОВЕТСКОЙ ЭПОХИ

Вёсны и осени Ближнего Востока

Кризис глобализации, конец Резолюции Хаоса и нелинейный реванш

Выстрелы и трупы, или из Норвегии с ненавистелюбовью

ГЛОБАЛЬНЫЕ ИГРОКИ НОВОГО ХАОСОПОРЯДКА

ХОЛОДНЫЙ ВОСТОЧНЫЙ ВЕТЕР

Конец эпохи

Хищники и чужие

Пессимизм ситуации и оптимизм законов эволюции

О пользе и вреде национализма

Нация и империя

Империя и свобода: «продлись, продлись очарованье»

Внешним мир: диалектика дьяволектики

ИЗБОРСКИЙ КЛУБ

Примечания